Энн Перри 
Предательство по любви

Уильям Монк – 3

Энн Перри
Предательство по любви
  
     Если вы купили очередную историю от Энн Перри, вы можете смело рассчитывать на то, что она будет превосходна.
   The San Diego Union Tribune
  
         Глава 1
   
   Эстер Лэттерли выбралась из кеба. Хорошая выдумка эти наемные двуколки – вполне удобный экипаж и обходится куда дешевле, чем если нанимать на весь день большую карету. Порывшись в ридикюле, она извлекла монету и отдала ее вознице. Затем повернулась и быстрым шагом направилась по Брансвик-плейс в направлении Риджентс-парк, где золотистыми рядами на фоне темной земли вовсю уже цвели желтые нарциссы. Вполне естественно, ибо дело происходило 21 апреля, в самый разгар весны 1857 года.
   Эстер поискала глазами высокую, несколько угловатую фигуру Эдит Собелл, но не нашла ее среди гуляющих пар. Широкие кринолины дам почти касались гравия дорожек, рядом с ними с небрежным изяществом выступали мужчины. Оркестр в отдалении играл нечто бравурное, и звуки труб разносились по округе в потоках легкого ветерка.
   Мисс Лэттерли надеялась, что ее подруга не станет опаздывать. В конце концов, Эдит сама назначила эту встречу, сказав, что гораздо приятнее пройтись на свежем воздухе, чем сидеть в кондитерской или бродить по музею, где вечно рискуешь столкнуться с кем-нибудь из знакомых и, поневоле прервав разговор, обмениваться чепуховыми любезностями.
   В распоряжении миссис Собелл был целый день, и она просто не знала, как убить время. Но Эстер приходилось еще и зарабатывать себе на жизнь. Не так давно она нанялась сиделкой к отставному военному, сломавшему при падении бедро. Из лечебницы, где для нее по возвращении из Крыма нашлось было местечко, мисс Лэттерли уволили – чтобы не перечила сплошь и рядом врачу, – вот и пришлось предлагать свои услуги частным лицам. А предложить она могла лишь свой опыт, приобретенный год назад с помощью Флоренс Найтингейл.
   Майор Типлейди быстро шел на поправку и был настолько любезен, что отпустил сиделку сразу после полудня. Однако Эстер не хотелось бы потратить все это время, ожидая в Риджентс-парк (пусть даже и в такой славный денек) особу, забывшую о назначенной встрече. Слишком часто во время войны ей приходилось видеть, как путаница и неразбериха влекли за собой сотни смертей. Необязательность раздражала мисс Лэттерли, заставляя ее подчас выражаться весьма резко. Слишком живое для женщины мышление, да и сами ее взгляды, наконец, – все это не приветствовалось в обществе, а то и осуждалось.
   Следующие пятнадцать минут Эстер прогуливалась в ожидании подруги по обсаженной нарциссами дорожке, чувствуя, как в ней нарастают раздражение и неприязнь. Это было просто возмутительно, особенно если учесть, что место встречи они выбрали именно для удобства Эдит! Она жила в Кларенс-Гарденс, то есть всего в полумиле отсюда. Мисс Лэттерли уже злилась не на шутку, что, увы, не преминуло отразиться на ее поведении: затянутые в перчатки руки стиснулись в кулачки, шаг ускорился.
   Она уже собиралась покинуть место несостоявшейся встречи, когда заметила наконец чуть нескладную фигуру Эдит. Та еще носила траур по мужу, хотя со времени его кончины прошло почти два года. Миссис Собелл спешила: тревожно плескались ее юбки, сбившийся на затылок капор рисковал свалиться на гравий.
   Эстер двинулась навстречу, чувствуя невольное облегчение, однако упреки насчет потерянного времени и, в конце концов, просто неуважения к ней все же следовало высказать. Однако тут она увидела лицо подруги и поняла: что-то случилось.
   – В чем дело? – спросила мисс Лэттерли, стоило им подойти достаточно близко друг к другу.
   Нежные губы и гордый нос с горбинкой придавали умному лицу Эдит странную привлекательность. Но сейчас лицо ее было бледным, а выбившиеся из-под капора белокурые волосы, даже если учесть спешку и ветерок, были слишком уж растрепаны.
   – Что случилось? – встревоженно повторила Эстер. – Ты больна?
   – Нет… – выдохнула миссис Собелл и, не останавливаясь, подхватила собеседницу под руку, увлекая ее за собой. – Думаю, я вполне здорова, просто совершенно потеряла голову.
   Мисс Лэттерли остановилась, но руку не высвободила.
   – Почему? Скажи мне, что случилось. – Раздражение ее прошло бесследно. – Могу я чем-либо помочь?
   – Нет, – Эдит ответила ей жалобной улыбкой. – Разве что дружеским участием.
   – Я была и остаюсь твоей подругой, – заверила ее Эстер. – Так что произошло?
   – С моим братом Таддеушем… генералом Карлайоном… случилось несчастье. Во время обеда у Фэрнивелов.
   – Надеюсь, ничего серьезного? Что с ним?
   На лице миссис Собелл боролись недоверчивость и смущение. Черты его трудно было назвать прекрасными, но исполненные живости карие глаза и чувственный рот делали ее несколько асимметричное лицо необычным и обаятельным.
   – Он умер, – сказала она и замолчала, словно пораженная собственными словами.
   Эстер как раз собиралась двинуться дальше, но теперь и сама оцепенела.
   – О господи! Это ужасно! – воскликнула она. – Как такое могло случиться?
   Эдит нахмурилась.
   – Он упал с лестницы, – медленно проговорила она. – Точнее, опрокинулся через перила, а внизу стояли рыцарские доспехи. Острие алебарды проткнуло ему грудь…
   Мисс Лэттерли в ответ на это могла только выразить соболезнование.
   В молчании подруги взялись за руки и пошли по дорожке среди цветочных клумб.
   – Говорят, он умер мгновенно, – сказала миссис Собелл. – Невероятно – упасть и угодить прямо на эту штуку… – Она слегка покачала головой. – Кто угодно скажет, что можно свалиться оттуда тысячу раз, наставить себе синяков, переломать кости… Но напороться на алебарду!..
   Они прошли мимо джентльмена в военной форме – красный мундир, бледно-золотые галуны и пуговицы сияли на солнце. Он поклонился им, и дамы ответили вежливой улыбкой.
   – Конечно, сама я не бывала в доме Фэрнивелов, – продолжала Эдит, – и понятия не имею, насколько высок там балкон в холле. Полагаю, пятнадцать или двадцать футов.
   – Как правило, несчастные случаи происходят с людьми именно на лестницах, – согласилась Эстер, надеясь, что ее замечание прозвучит не слишком нравоучительно. – И очень часто заканчиваются трагически. Вы были близки с ним? – Говоря это, она подумала о своих братьях: о Джеймсе, младшем, погибшем в Крыму, и о Чарльзе, ставшем теперь главой семейства, – серьезном, тихом и несколько напыщенном.
   – Не очень, – ответила ее спутница, и крохотная морщинка залегла у нее меж бровями. – Таддеуш был старше меня на пятнадцать лет. Он покинул дом и ушел в армию еще до моего рождения. Мне было восемь, когда он женился. Дамарис знала его лучше.
   – Твоя старшая сестра?
   – Да, она лишь на шесть лет моложе, чем он… – Эдит запнулась и добавила: – Был.
   Эстер быстро подсчитала в уме. Получалось, что Таддеушу Карлайону было сорок восемь лет. Еще бы жить да жить!
   Она сочувственно сжала руку подруги:
   – Очень хорошо, что ты пришла. Но если б ты прислала посыльного с запиской, право, я бы и так все поняла!
   – Мне проще было прийти самой, – откликнулась миссис Собелл, слегка пожав плечами. – Помочь все равно ничем нельзя, поэтому я даже рада, что сбежала из дома под удачным предлогом. Мама, естественно, потрясена. Обычно она скрывает от других свои переживания. Ты ее не знаешь, но поверь – мне иногда кажется, что мама была бы лучшим солдатом, чем папа или Таддеуш. – Она улыбнулась, давая понять, что ее последняя фраза – не более чем попытка образно высказать то, что она не в силах выразить иначе. – Она очень сильна духом. Но кто знает, какие чувства таятся под оболочкой внешнего достоинства…
   – А твой отец? – спросила мисс Лэттерли. – Уверена, что он постарался ее утешить.
   Пригревало яркое солнце, и слабый ветерок качал головки цветов. Маленький песик, возбужденно рыча, тащил волоком по дорожке трость – к великому неудовольствию хозяина.
   Эдит открыла было рот, чтобы дать ясный и недвусмысленный ответ на последний вопрос, но затем передумала.
   – Скорее наоборот, – печально сказала она. – Его очень рассердила нелепость случившегося. Это ведь совсем не то, что пасть в бою, верно? – Ее губы скривились в грустной усмешке. – Никакого героизма!
   Об этом Эстер как-то не подумала. Она слишком хорошо была знакома со смертью и потерями: внезапная и трагическая гибель младшего брата, а потом и обоих родителей – и все в течение одного года. Однако теперь она поняла, что имеет в виду миссис Собелл. Перевалиться через перила во время званого обеда и попасть на алебарду в руке пустого рыцарского доспеха – все это трудно было назвать славной смертью воина. Можно представить, какую горечь чувствовал отец ее подруги, полковник Карлайон, и сколь глубоко была уязвлена его фамильная гордость. Конечно, Эдит не высказала вслух напрашивающейся мысли, что генерал в тот день вряд ли был трезв.
   – Представляю, как потрясена его жена, – сказала она. – А дети у них есть?
   – О да, две дочери и сын. Дочери уже, правда, взрослые и замужем. Кстати, младшая присутствовала на том обеде и теперь в ужасном состоянии. – Миссис Собелл шмыгнула носом, и Эстер не могла бы сказать с уверенностью, что было этому причиной: гнев, горе или же просто ветер, ставший на открытом месте весьма прохладным и резким.
   – Они поссорились, – продолжала Эдит. – Если верить Певереллу, мужу Дамарис, это был во всех отношениях неприятный вечер. И Александра, жена Таддеуша, и Сабелла, его дочь, бранились с ним и до обеда, и за столом. Да и с Луизой Фэрнивел, хозяйкой дома.
   – Весьма печально, – заметила мисс Лэттерли. – Но иногда семейные размолвки выглядят куда серьезнее, чем на самом деле. Теперь, я думаю, все испытывают вину и раскаяние. Однако душа покойного знает, что обидные и необдуманные слова были сказаны в запальчивости людьми, которые, тем не менее, любили его.
   Эдит с благодарностью пожала руку подруги.
   – Я знаю, что ты пытаешься сказать, дорогая, и я ценю это. Я должна познакомить тебя с Александрой. Уверена, она тебе понравится, да и ты ей. Она вышла замуж совсем молоденькой и вскоре родила ребенка, так что, в отличие от тебя, у нее не было возможности пережить какие-либо приключения. Но у нее самостоятельное, насколько позволяют условия, мышление. Хватает и воображения, и смелости.
   – С радостью, как только представится возможность, – согласилась Эстер, хотя, по правде, ей не очень хотелось проводить свое драгоценное свободное время в обществе почтенной вдовы, пусть даже наделенной смелостью. В силу своей профессии мисс Лэттерли видела предостаточно горя и боли. Но сказать так напрямую было бы просто невежливо, да и, кроме того, она нежно любила свою подругу и рада была сделать ей приятное.
   – Спасибо. – Эдит искоса взглянула на нее. – Но ты не сочтешь меня непростительно черствой, если я сменю тему?
   – Конечно, нет! У тебя что-то на уме?
   – Потому я и не пригласила тебя домой, а попросила прийти сюда, – объяснила миссис Собелл. – Ты – единственная, кто меня поймет или даже поможет. Конечно, сейчас я не могу покинуть дом, коль скоро произошло такое страшное событие. Но потом…
   – Да?
   – Эстер, Освальд умер вот уже два года назад. Детей у меня нет. – Душевная боль, отразившаяся на лице вдовы, сделала его беззащитным и неожиданно молодым. Затем это выражение исчезло, уступив место решимости. – Я скучаю до безумия, – сказала она весьма твердо, незаметно для самой себя прибавляя шаг. Они уже шли по дорожке, ведущей к мостику через декоративный пруд, в направлении Ботанического сада. Маленькая девочка на берегу бросала уткам кусочки хлеба.
   – Собственных денег у меня немного, – продолжала Эдит. – Освальд почти ничего не оставил. Во всяком случае, я уже не могла себе позволить вести прежний образ жизни. Только поэтому я до сих пор живу у родителей в Карлайон-хаус.
   – Полагаю, ты не собираешься выйти замуж во второй раз?
   Миссис Собелл бросила на подругу взгляд, исполненный мрачного юмора.
   – Это вряд ли, – просто сказала она. – Рынок невест наводнен девушками куда более молодыми и привлекательными, чем я, да и с хорошим приданым. Мои родители вполне довольны тем, что я живу у них – этакой компаньонкой матери. Они уже выполнили свой долг, подыскав мне одного мужа. Что его убили в Крыму – мое несчастье. Они не обязаны искать мне второго. Кроме того, это была бы весьма трудная и неблагодарная задача. Да и я не собираюсь снова выходить замуж, разве что если проникнусь к кому-либо глубоким чувством.
   Рука об руку женщины перешли мостик. Внизу текла холодная мутно-зеленая вода.
   – Ты имеешь в виду, по любви? – уточнила мисс Лэттерли.
   Эдит рассмеялась:
   – Какие у тебя романтические мысли! Никогда не подозревала.
   Эстер пропустила эту реплику мимо ушей.
   – Слава богу, – сказала она. – А то я уж боялась, что ты попросишь познакомить тебя с кем-нибудь.
   – Ну нет! Я полагаю, если ты найдешь достойного человека, то выйдешь за него замуж сама.
   – В самом деле? – несколько резко переспросила мисс Лэттерли.
   Ее спутница улыбнулась:
   – А почему нет? Если он достаточно хорош для меня, то, думаю, и тебе подойдет.
   Осознав, что насмешка была вполне безобидной, Эстер смягчилась.
   – Если я найду двух таких джентльменов, то дам тебе знать, – благосклонно сообщила она.
   – Я в восторге.
   – Так в чем все-таки твоя просьба?
   Они поднялись на пологий бережок.
   – Мне хотелось бы подыскать занятие по душе, которое еще и приносило бы небольшой доход. Надоело зависеть от родителей. Я понимаю, – быстро добавила Эдит, – что полностью обеспечить себя не смогу, но даже небольшой заработок даст мне гораздо больше свободы, чем теперь. Главная причина, конечно, в том, что у меня нет сил больше сидеть дома, плести никому не нужные кружева или рисовать картинки, которые некуда повесить – и слава богу, что некуда! Или, хуже того, вести дурацкие разговоры с мамиными гостями… Я растрачиваю жизнь попусту.
   Эстер ответила не сразу. Она прекрасно понимала положение подруги и ее чувства. Когда-то она сама отправилась в Крым, желая помочь солдатам, умирающим в Севастополе от холода, голода, ран и болезней. Домой ее заставило вернуться известие о трагической гибели родителей. Вскоре выяснилось, что денег они ей не оставили, и какое-то время Эстер пользовалась гостеприимством брата и его жены. Но бесконечно это продолжаться не могло. Мисс Лэттерли должна была найти свой собственный путь, а не сидеть на шее у родственников.
   Домой она вернулась, горя желанием полностью преобразовать уход за больными в Англии, как это сделала мисс Найтингейл в Крыму. Почти все женщины, служившие с нею, горели этой идеей.
   Однако первый и единственный опыт работы Эстер в лечебнице окончился неудачей. Медицинский корпус вовсе не жаждал каких-либо перемен, тем более учиняемых молодой самоуверенной женщиной, да и просто женщиной, наконец. Да о чем говорить, если там вообще не было ни одной женщины, разбирающейся в медицине! Нянечки и сиделки выполняли лишь самые простые обязанности: смотать бинты, принести-унести что-нибудь, вытереть пыль, прибрать палату, разжечь огонь, проследить за дисциплиной среди больных…
   – Ну? – прервала Эдит ее размышления. – Уверена, что это не такое уж безнадежное дело!
   Она сказала это беззаботно, почти весело, но глаза ее были серьезными и полными надежды и страха.
   – Да, разумеется, – рассудительно отозвалась Эстер. – Но и не легкое. Многие женские профессии связаны с постоянным унижением и жесткими правилами. Вряд ли это тебе понравится.
   – Но ты же справилась, – заметила миссис Собелл.
   – Не до конца, – уточнила мисс Лэттерли. – То, что ты можешь прожить и без работы, не научит тебя придерживать язык.
   – Что же делать?
   Они стояли на гравийной дорожке среди цветов. Слева в дюжине ярдов от них гонял обруч мальчик, справа гуляли две девочки в белых передниках.
   – Я не уверена в успехе, но попробую что-нибудь для тебя подыскать, – пообещала Эстер. Она вгляделась внимательней в бледное лицо и тревожные глаза подруги. – Кое-что можно придумать. У тебя умелые руки, и ты владеешь французским. Да, я это помню. Если найду что-нибудь, дам тебе знать. Скажем, в течение недели. Нет, попозже… Тогда у меня будет более полный ответ.
   – В следующую субботу? – предположила Эдит. – Это получится второе мая. Приглашаю тебя на чай.
   – Но будет ли это удобно?
   – Да, конечно. Мы, разумеется, не устраиваем званых обедов, но друзей принимаем.
   – Тогда приду. Спасибо.
   Лицо миссис Собелл просветлело. Она порывисто пожала руку Эстер, резко повернулась и, не оглядываясь, заторопилась к выходу из парка.
   Наслаждаясь весенним воздухом, Эстер погуляла еще с полчаса, а затем снова вышла на улицу и кликнула кеб. Пора было возвращаться к майору Типлейди и своим обязанностям.
   Майор сидел в шезлонге, против которого когда-то весьма упорно протестовал, считая его исключительно дамской мебелью. Примирило его с этим предметом обстановки лишь то, что, сидя в нем, он мог наблюдать из окна за прохожими, не беспокоя при этом свою больную ногу.
   – Ну? – спросил он, стоило Эстер войти. – Приятная была прогулка? Как там ваша подружка?
   Чисто автоматически она поправила одеяло, прикрывавшее его ноги.
   – Да не суетитесь вы! – резко сказал ее подопечный. – Вы мне не ответили. Как поживает ваша подруга? Вы ведь ходили на встречу с ней, не так ли?
   – Да.
   Одним движением сиделка взбила подушку, избегая вопросительного взгляда Типлейди. Он постоянно поддразнивал Эстер, которая, впрочем, не имела ничего против. Для майора это занятие было главным развлечением с тех пор, как он оказался прикован к кровати либо к шезлонгу. В присутствии женщин Типлейди обычно нервничал, поскольку провел всю жизнь исключительно в мужском обществе и привык к мысли, что слабый пол – это нечто загадочное во всех отношениях и для нормального человека непостижимое. Он был рад найти в мисс Лэттерли разумное существо без потребности в комплиментах, без жеманного хихиканья, зато с интересом к вопросам военной тактики. Поначалу военный даже сам не верил такой удаче.
   – Ну и как она? – спросил он, косясь на Эстер бледно-голубым блестящим глазом и топорща жесткие белые усы.
   – Потрясена, – ответила она. – Не желаете ли чаю?
   – Почему?
   – Потому что время пить чай. И как насчет сдобных пышек?
   – С удовольствием. И чем же она потрясена? Что такого вы ей сказали?
   – Что искренне соболезную. – Сиделка улыбнулась, пользуясь тем, что как раз повернулась к майору спиной – позвонить в колокольчик. К счастью, стряпня не входила в ее обязанности – готовить еду мисс Лэттерли просто не умела.
   – Не увиливайте! – нетерпеливо вскричал Типлейди.
   Позвонив, Эстер снова повернулась к нему, и лицо ее уже было серьезным.
   – С ее братом случилось несчастье, – сказала она. – Он упал с лестницы и тут же на месте скончался.
   – Боже правый! – Лицо майора стало скорбным. Его бело-розовые, младенчески невинные щеки были, как всегда, чисто выбриты. – Вы уверены?
   – Абсолютно.
   – Он что, так много пил?
   – Не думаю. Во всяком случае, не до такой степени.
   Явилась горничная, и мисс Лэттерли заказала чай и горячие пышки с маслом. Когда девушка вышла, она продолжила:
   – Он упал прямо на рыцарский доспех и, к несчастью, напоролся грудью на алебарду.
   Майор уставился на сиделку, явно заподозрив, что это – очередное проявление загадочного женского чувства юмора. Но затем понял, что с ним не шутят, и лицо его вновь омрачилось.
   – О боже! Извините. – Он нахмурился. – Не судите строго, что я не сразу в это поверил. Какой-то совершенно нелепый случай. – Типлейди чуть приподнялся в шезлонге. – Вы вообще представляете, насколько это трудно – проткнуть человека алебардой насквозь? Он, должно быть, упал с большой высоты. Ее брат грузный мужчина?
   – Не имею представления. – Раньше ей это как-то не приходило в голову, но теперь Эстер понимала недоумение своего собеседника. Упасть с такой силой и точностью на острие алебарды в руке полого железного истукана, да еще так, чтобы лезвие прошло между ребер, – это было поистине поразительно. Угол падения должен был быть почти прямым, а древко – намертво закреплено в железной перчатке. – Возможно, и грузный. Я никогда не встречалась с ним, но сестра его высокого роста, хотя и несколько худощава. Вероятно, он отличался более крепким сложением. Он ведь был солдатом.
   Майор Типлейди приподнял брови:
   – В самом деле?
   – Да. Генералом, кажется.
   Майор не смог скрыть своего радостного изумления, хотя и понимал, что это выглядит не совсем прилично. В последнее время он увлекся разными абсурдными явлениями, что с некоторой тревогой расценил как следствие малоподвижного образа жизни, то есть вынужденного прозябания дома с книгой или общения со слабым полом.
   – Да, не повезло, – сказал он, глядя в потолок. – Надеюсь, в эпитафии не будет указано, что его лишило жизни оружие в руках пустого рыцарского доспеха. Это нанесет ущерб чести мундира и вызовет насмешки. Вдобавок генерал, подумать только!..
   – И с генералами всякое бывает, – кисло заметила Эстер, припоминая поражения времен Крымской войны. Например, битву на Альме, когда людям приказывали то одно, то другое и в конце концов загнали их прямо в речку, погубив бесцельно тысячи солдат. Это не говоря уже о Балаклаве, где Легкая бригада, краса и гордость британской кавалерии, была брошена прямо на жерла русских пушек и выкошена под корень. Невозможно было забыть этот кровавый кошмар, равно как и бесконечные дни и ночи, полные труда, беспомощности и боли.
   Внезапно смерть генерала Карлайона стала для молодой женщины реальностью – печальной и в то же время не такой уж и значительной.
   Эстер повернулась к майору Типлейди и поправила его одеяло в изножье. Он было запротестовал, но, почувствовав, как изменилось ее настроение, молча подчинился. Из приятной молодой женщины она на его глазах превратилась в строгую сестру милосердия, каждый день видевшую смерть во всей ее неприглядности и бессмысленности.
   – Так вы говорите, генерал… – Мужчина посмотрел на сиделку, сведя брови. – А как его звали?
   – Карлайон, – ответила она, подоткнув конец одеяла. – Таддеуш Карлайон.
   – Индийская армия, – кивнул ее подопечный. – Слышал о таком. Суров был, но солдаты его любили. Прекрасная репутация, никогда не показывал врагу тыл. Не то чтобы я испытываю особую нежность к генералам, но, право, жаль, что ему выпала такая нелепая смерть.
   – Зато мгновенная, – ответила мисс Лэттерли с легкой гримасой.
   Она прошла по комнате, машинально наводя порядок, но движения ее были чисто автоматическими.
   Наконец накрыли на стол. Кусая горячую пышку с хрустящей корочкой и следя, чтобы растопленное масло не потекло по подбородку, Эстер слегка расслабилась и вернулась к действительности.
   – Не желаете ли партию в шахматы? – с улыбкой предложила она майору. Молодая женщина была достаточно искусна в этой игре, чтобы доставить ему радость трудной победы.
   – О, конечно! – с готовностью согласился больной. – Конечно, желаю.
   Следующие несколько дней Эстер, как и было обещано, потратила все свободное время на поиски подходящего места работы для Эдит Собелл. В сиделки та явно не годилась. Кроме того, это было скорее временное занятие, чем постоянная профессия, да и нанимались в сиделки в основном женщины из низших классов с соответствующим образованием или вовсе без оного. Другое дело – те, кто был в Крыму с мисс Найтингейл, ныне национальной героиней, почитаемой чуть ли не наравне с королевой; но миссис Собелл, увы, в их число не входила. Даже самой Эстер стоило больших трудов подыскать себе работу.
   Правда, для Эдит, получившей хорошее образование, знающей литературу и владеющей французским, были открыты иные возможности. Вероятно, найдется джентльмен, которому требуется библиотекарь или помощник в его литературных трудах. Люди иногда садятся за трактаты и монографии и, как правило, нуждаются в человеке, способном изложить их идеи литературным языком.
   Есть еще женщины, подыскивающие себе компаньонку. Обычно это особы с несносным характером, которым необходима наперсница, ни в чем не смеющая им перечить. Однако бывают и исключения – в основном дамы, любящие путешествия, но не терпящие одиночества.
   А еще можно наняться гувернанткой – при условии, что ученики достаточно сообразительны и в самом деле хотят учиться.
   Эстер, конечно же, изучила все эти возможности, чтобы второго мая у нее было с чем явиться на чаепитие к Эдит в Карлайон-хаус.
   Майор Типлейди жил в южном конце Грейт-Титчфилд-стрит и, стало быть, в изрядном отдалении от Кларенс-Гарденс, где обосновались Карлайоны. Идти туда пешком означало потратить почти полчаса и явиться на чаепитие утомленной и растрепанной. С невеселой усмешкой Эстер отметила, что испытывает легкую нервную дрожь перед встречей со старой миссис Карлайон. Не будь Эдит ее хорошей подругой, она бы не волновалась вовсе. Теперь же ей казалось, что лучше вынести ночь в военном лагере под Севастополем, чем вести светские беседы в Карлайон-хаус.
   Однако деваться было некуда. Мисс Лэттерли надела свое лучшее муслиновое платье – не шикарное, конечно, но хорошего покроя, приталенное и с легкой плиссировкой на лифе. Оно немного отстало от моды, хотя заметить это могли лишь великосветские львицы. Отделка, правда, была бедновата, однако сестры милосердия не могли позволить себе роскошь. Когда Эстер зашла попрощаться с майором Типлейди, тот нашел ее весьма привлекательной. О модах он, естественно, не имел ни малейшего понятия, а хорошенькие женщины его просто пугали. В душе майор одобрял и резковатые черты лица своей сиделки, и ее излишне худощавую фигуру. В ней отсутствовала агрессивная женственность, зато чувствовался интеллект, сравнимый с мужским. Разве мог больной предполагать раньше, что найдет в женщине друга? Теперь он с тщательно скрываемым удовольствием мысленно признавал свою ошибку.
   – Вы выглядите так… аккуратненько, – пробормотал майор, слегка при этом порозовев.
   Скажи это кто-то другой, Эстер не удержалась бы от вспышки раздражения. «Аккуратненько» пусть выглядят служанки – из тех, что помоложе. Горничным уже полагается быть «хорошенькими». А сама бы она предпочла стать «изысканной» или «привлекательной». Но не «прекрасной» – это было бы уже слишком. Вот ее невестка Имогена – та была действительно и прекрасна, и привлекательна. Мисс Лэттерли открыла это для себя с предельной ясностью, когда в прошлом году Имогеной увлекся тот горе-полицейский Монк, расследовавший дело на Мекленбург-сквер. Впрочем, Монк был здесь совершенно ни при чем и отношения к предстоящему чаепитию не имел.
   – Благодарю вас, майор, – сказала молодая женщина со всей вежливостью, на какую была способна. – И, пожалуйста, в мое отсутствие будьте осторожнее. Если вам что-нибудь понадобится, то лучше позвонить. Не вздумайте вставать без помощи Молли! Если вы, не дай бог, опять упадете, – добавила она весьма жестко, – то уложите себя в постель еще недель на шесть!
   Такая угроза была для ее подопечного страшнее и боли, и всего остального, и Эстер это знала.
   Типлейди содрогнулся.
   – Ладно уж, – сказал он с видом оскорбленного достоинства.
   – Вот и хорошо! – И с этими словами сестра милосердия оставила майора в одиночестве.
   На улице она кликнула кеб и покатила вдоль всей Грейт-Титчфилд-стрит, затем велела повернуть на Болсовер-стрит – и ехать через Ознабург-стрит прямиком к Кларенс-Гарденс. Эстер чувствовала себя довольно странно – как перед первым боем. Нелепость! Надо взять себя в руки. Худшее, что с ней может случиться, – это какая-нибудь оплошность. Ну так надо быть к этому готовой!
   Расправив плечи, она взошла по ступенькам парадного входа и с излишней резкостью дернула за шнур звонка. Затем отступила на шаг, чтобы не столкнуться со служанкой, когда дверь откроется.
   Это случилось почти мгновенно, и хорошенькая девушка вопросительно взглянула на пришедшую:
   – Да, мэм?
   – Мое имя мисс Лэттерли, – объяснила та. – Если не ошибаюсь, миссис Собелл меня ожидает.
   – Да, конечно, мисс Лэттерли. Пожалуйста, проходите. – Девушка отступила, пропуская гостью, а затем приняла у нее накидку и капор.
   Прихожая не обманула ожиданий Эстер: стены были обшиты дубом, панели достигали чуть ли не восьми футов высоты, а золоченые узорные рамы потемневших портретов мерцали в свете горевшего, несмотря на ранний час, канделябра. Слишком уж темна была дубовая обшивка.
   – Если вам угодно, пройдите вон туда, – попросила служанка, ведя гостью по паркетному полу. – Мисс Эдит сейчас у себя в будуаре. Чай будет сервирован через полчаса.
   Они поднялись по широкой лестнице, пересекли первую площадку и оказались перед дверью в гостиную, предоставленную исключительно к услугам леди и, видимо, поэтому именуемую будуаром. Служанка отворила дверь и объявила имя гостьи.
   Эдит стояла перед окном, выходившим на площадь. Услышав имя Эстер, она тут же обернулась, и лицо ее озарилось радостью. Сегодня на ней был костюм в пурпурно-лиловых тонах, отделанный черным. Кринолин был как раз такой ширины, чтобы иметь право называться кринолином. Саму комнату мисс Лэттерли еще не успела хорошенько разглядеть – в глаза ей бросились лишь розовые с золотом оттенки обстановки да секретер палисандрового дерева.
   – Рада тебя видеть! – воскликнула Эдит. – Какие бы новости ты мне ни принесла, мне крайне нужно поговорить с кем-нибудь не из моих родственников.
   – Почему? Что опять случилось? – Эстер уже и сама видела, что со времени их последней встречи произошло что-то еще. В движениях ее подруги чувствовалась некая напряженность, они были порывисты и более неуклюжи, чем обычно. Но главное – на лице ее читалась усталость, а из глаз исчезло обычное лукавство.
   Миссис Собелл на секунду смежила веки.
   – Смерть Таддеуша оказалась худшим бедствием, чем мы думали поначалу, – негромко сказала она.
   – О! – Ее гостья была в замешательстве. Что может оказаться хуже самой смерти?
   – Ты не понимаешь. – Эдит говорила очень тихо. – Конечно, ты не понимаешь. Я сама еще до конца не поняла. – Она порывисто вздохнула. – Они говорят, что это не был несчастный случай.
   – Они? – Эстер опешила. – Кто они?
   – Полиция, конечно. – Миссис Собелл моргнула, и ее гостья заметила, что лицо ее было очень бледным. – Они говорят, что Таддеуша убили!
   Мисс Лэттерли почувствовала на миг легкое головокружение. Комната словно отодвинулась далеко-далеко и стала смутной, нечеткой. Четким осталось лишь лицо ее подруги.
   – О боже, какой ужас! – воскликнула Эстер. – Они уже подозревают кого-нибудь?
   – Вот это-то и хуже всего, – призналась Эдит и, отойдя, опустилась на мягкое розовое канапе.
   Гостья села в кресло напротив.
   – В доме было всего несколько человек, и ни одного постороннего, – объяснила миссис Собелл. – Стало быть, это кто-то из них. Если не считать мистера и миссис Фэрнивел, хозяев дома, и доктора Харгрейва с супругой, все остальные – члены нашей семьи. – Она сглотнула с трудом и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла жалкая. – Сам Таддеуш, его жена Александра, их дочь Сабелла с мужем, Фентоном Поулом, моя сестра Дамарис и ее муж Певерелл Эрскин. А больше – никого.
   – А как насчет слуг? – в отчаянии спросила Эстер. – Неужели это не мог сделать кто-нибудь из них?
   – С какой целью? Зачем кому-либо из слуг убивать Таддеуша?
   Мисс Лэттерли задумалась:
   – Может быть, генерал поймал слугу на воровстве?
   – На лестничной площадке? Он же упал с первого балкона лестницы! В это время все слуги были внизу, кроме разве что горничной.
   – Слуга мог украсть, например, драгоценности…
   – Но как бы брат узнал, что происходит кража? Если вор орудовал в спальне, генерал бы его не увидел. А если он увидел слугу, выходящего из спальни, то решил бы, что тот выполняет свои обязанности.
   Все это было логично. Аргументы у Эстер кончились. Она лихорадочно искала, чем успокоить подругу, и ничего не могла придумать.
   – А доктор? – сделала она еще одну попытку отвести подозрения от семьи Эдит.
   Та вздохнула со слабой улыбкой:
   – Доктор Харгрейв? Не знаю, возможно ли такое… Дамарис рассказала мне о событиях того вечера, но не слишком ясно. Она была в смятении и едва ли запомнила все в точности.
   – Хорошо, а где они все находились?
   Эстер уже два раза впутывалась в дело об убийстве. Первый раз – в связи со смертью родителей. Второй – благодаря знакомству с полицейским Уильямом Монком, который занимался теперь частными расследованиями. Обращались к нему те, кто по каким-либо причинам боялся огласки и не хотел вмешивать в свои дела полицию. Ум и логическое мышление мисс Лэттерли могли теперь прийтись весьма кстати.
   – Сначала они решили, что это несчастный случай, – произнесла она вслух. – Значит, генерал был на лестнице один. А куда подевались остальные? На званых обедах гости не бродят поодиночке…
   – Видимо, на этот раз так оно и было, – сказала Эдит с несчастным видом. – Дамарис не сообщила ничего вразумительного. Я никогда не видела ее такой… Даже Певерелл не смог ее успокоить, она его просто не слушает.
   – Может, они… – Эстер поискала слова повежливее. – Не сошлись во взглядах по какому-то вопросу? Не поняли друг друга?..
   Миссис Собелл поморщилась.
   – Ты имеешь в виду, не поссорились ли они? Сомневаюсь. Певерелл – не тот человек. Он очень вежлив и действительно нежно любит мою сестру. – Молодая женщина печально улыбнулась, словно о чем-то вспомнив. – И при всем при том он – сильная личность, – продолжала она. – Я привыкла именно так о нем думать. Обычно он умеет ее успокоить. Возможно, Певерелл не способен испытывать сильные чувства, но он мне нравится. В сущности, чем больше я его знаю, тем больше он мне симпатичен. Полагаю, Дамарис относится к нему точно так же. – Она покачала головой. – Нет, я помню, какой она вернулась с того обеда. Не думаю, чтобы дело было в ее муже…
   – Ты так и не сказала, где в это время находились остальные. Таддеуш… прошу прощения, генерал Карлайон… упал или был сброшен через перила первой площадки. А где были остальные?
   – Где-то слонялись, – безнадежно отозвалась Эдит. – Я так и не смогла разобраться. Может, тебе это удастся? Я попросила сестру прийти сюда, но она, видимо, забыла. Она сама не своя с того самого вечера.
   Эстер еще не встречалась с сестрой миссис Собелл, хотя часто о ней слышала. Эта особа была то ли излишне чувствительна, то ли просто распущенна. Отзывались о ней порою весьма нелестно.
   В этот момент, как бы упрекая ее в несправедливости подобных суждений, дверь открылась, и в проеме возникла самая привлекательная женщина из всех, каких только приходилось видеть мисс Лэттерли. В первое мгновение вновь прибывшая показалась ей просто эпически прекрасной: высокая, выше Эдит, и очень стройная. Ее темные мягкие волосы вились от природы, совершенно не соответствуя строгой современной моде, заставляющей женщин туго зачесывать волосы, оставляя лишь по одному локону над ушами. Одета она была в весьма практичную юбку без каких-либо намеков на обручи кринолина, зато блузка ее была причудливо отделана белыми лентами и вышивками. Наряд несколько вызывающий, но чувствовалось, что леди оделась так не ради кокетства и не из ложной скромности – просто ей так нравилось. Тонкое лицо поражало живостью мимики.
   Дамарис вошла, прикрыла дверь и, замерев на секунду с заведенными за спину руками, с интересом посмотрела на подругу своей сестры.
   – Вы Эстер Лэттерли? – спросила она, но этот вопрос прозвучал почти риторически. – Эдит говорила, что вы к нам сегодня придете. Я так рада! Как только мне сказали, что вы были в Крыму вместе с мисс Найтингейл, я с нетерпением ждала случая, чтобы с вами познакомиться. Вы должны обязательно прийти еще раз, когда мы все будем в сборе, и рассказать нам о Крыме и о сестрах милосердия. – Лицо ее озарилось внезапной улыбкой. – Или хотя бы мне. Я вовсе не уверена, что папа это одобрит, и абсолютно уверена, что это не одобрит мама. Слишком уж много независимости в ваших приключениях. Когда женщина забывает свое место, то, сами понимаете, расшатываются устои общества, то есть рушится семейный очаг.
   Она подошла к диванчику в стиле рококо и небрежно присела.
   – Мы приучены каждый день чистить зубы, – продолжала она, – есть рисовый пудинг, правильно говорить, носить перчатки в подобающей обстановке и не пускать слезу, каким бы превратностям нас ни подвергла судьба. Считается, что таким образом мы подаем хороший пример низшим классам, которые подражают нам во всем. – Любая женщина, устроившаяся на диванчике боком, выглядела бы в такой позе неуклюже, но только не миссис Эрскин. Ей было все равно, что о ней подумают другие. Однако в небрежности ее движений чувствовалась некая болезненная натянутость.
   Внезапно лицо Дамарис потемнело, и она пристально взглянула на гостью.
   – Полагаю, Эдит уже рассказала вам о нашей трагедии: о смерти Таддеуша и о том, что говорит полиция? – Она сдвинула брови. – Хотя я не представляю, кому было нужно его убивать. – Она повернулась к сестре. – А ты? Я сознаю, временами он был жутко утомителен, но ведь все люди таковы! Они придают огромное значение всякому вздору… О, прошу прощения, я не имела в виду всех – большинство людей! – Миссис Эрскин внезапно поняла, что могла нечаянно обидеть Эстер, и поэтому ее последнее восклицание было вполне искренним.
   – Все в порядке. – Мисс Лэттерли улыбнулась. – Я согласна с вами. Но осмелюсь предположить, что они говорят то же самое о нас.
   Дамарис поморщилась:
   – Туше€. Так Эдит рассказала вам?
   – О званом обеде? Нет… Она сказала, что будет лучше, если я услышу об этом от вас, поскольку вы там были. – Эстер надеялась, что это прозвучит участливо и без назойливого любопытства.
   Старшая сестра Эдит прикрыла глаза и села чуть поглубже.
   – Это было ужасно. Фиаско почти с самого начала. – Она посмотрела на новую знакомую. – Вы действительно хотите это знать?
   – Если это не причинит вам боли. – Эстер лукавила. Она хотела знать все о том роковом вечере, и лишь чувство приличия не позволяло ей проявить настойчивость.
   Дамарис пожала плечами и отвела глаза:
   – Я не против поговорить. Так или иначе, я все время об этом думаю. Вспоминаю снова и снова… Кое-что из случившегося уже кажется мне нереальным.
   – Начни с самого начала, – попросила ее миссис Собелл. – Это единственный способ уловить хоть какой-то смысл в том, что произошло. Ясно, что кто-то убил Таддеуша, и мы все равно не успокоимся, пока не узнаем, кто именно.
   Миссис Эрскин вздрогнула и бросила на нее быстрый взгляд, а затем повернулась к Эстер:
   – Певерелл и я прибыли первыми. Вы еще не знакомы с ним, но уверена, что он вам понравится. – Она произнесла это очень просто, как нечто само собой разумеющееся. – Мы оба были в добром расположении духа и не ждали ничего дурного от этого вечера. – Она возвела глаза к потолку. – Как бы вам это все представить… Вы знаете Максима и Луизу Фэрнивел? Нет, я полагаю, не знаете. Эдит говорила, что вы не склонны попусту терять время в обществе.
   Мисс Лэттерли улыбнулась и, чтобы не встречаться взглядом с Дамарис, посмотрела на свои руки, сложенные на коленях. Эвфемизм был поистине очарователен. Эстер миновала двадцатипятилетний рубеж, но даже в двадцать пять шансов выйти замуж у нее было маловато. Отец ее перед смертью разорился, и она осталась бесприданницей без крепких связей в обществе. Однако самой большой проблемой были ее прямолинейность и неумение вовремя придержать язык.
   – У меня просто нет времени, чтобы его терять, – ответила она.
   – А у меня его слишком много, – ввернула Эдит.
   Эстер вернула разговор в прежнее русло:
   – Расскажите мне, пожалуйста, о Фэрнивелах.
   Лицо Дамарис мгновенно утратило живость.
   – Максим достаточно мил, задумчив, весь в себе. Устрашающе приличен, но без чванства. Я иногда чувствую, что он гораздо интереснее, чем старается казаться. Легко могу себе представить, как бы я могла в него влюбиться, если бы на свете не было Певерелла. Но что он представляет из себя при близком знакомстве – не имею понятия. – Она взглянула на гостью, словно для того, чтобы удостовериться, все ли той понятно, и продолжила, глядя в расписанный потолок: – Луиза – совсем другое дело. Она красива, причем необычной, вызывающей красотой, и всегда напоминала мне большую кошку – дикую, не домашнюю. Хозяев у нее быть не может. Иногда я даже ей завидую. – Дамарис сопроводила эти слова грустной улыбкой. – Она очень маленькая, и это позволяет ей быть весьма женственной: смотреть на мужчин снизу вверх там, где мне приходится смотреть на них сверху вниз. У нее очаровательные высокие скулы, но губы ее мне не нравятся.
   – Ты так и не сказала, что она из себя представляет, – напомнила Эдит.
   – Кошка, – повторила миссис Эрскин. – Чуткая хищная кошка, думающая только о себе, но очаровывающая всех, кого захочет.
   Миссис Собелл взглянула на подругу:
   – Из чего следует, что Дамарис не очень-то ее любит. Или завидует ей куда больше, чем признается в этом.
   – А ты любишь перебивать, – несколько свысока заметила ее старшая сестра. – Затем приехали Таддеуш и Александра. Он был, как всегда, вежлив, надменен и немного рассеян. Зато жена его выглядела ужасно бледной и не столько рассеянной, сколько расстроенной. Думаю, они успели о чем-то поспорить, и Алекс, конечно, пришлось уступить.
   Эстер чуть не спросила, почему «конечно», но сообразила, что такой вопрос прозвучит глуповато. Ведь жена обязана уступать мужу во всем.
   – Потом явились Сабелла и Фентон, – продолжала Дамарис. – Младшая дочь Таддеуша с мужем. Все мы притворялись, что ничего не замечаем, как это обычно делается, если супруги ссорятся на людях. Но Алекс была такой… – она поискала подходящее слово, – …нервной и подавленной, что, казалось, совершенно не может держать себя в руках. – Лицо миссис Эрскин омрачилось. – И последними прибыли доктор Харгрейв с супругой. – Она чуть изменила позу, отвернув лицо от Эстер. – Все были вежливы, банальны и фальшивы.
   – Ты говорила, что вечер прошел ужасно. – Эдит приподняла брови. – Не хочешь же ты теперь сказать, что вы все время вели холодные светские беседы! Ты упомянула, что Таддеуш и Сабелла поссорились и что Сабелла вела себя отвратительно, что Алекс сидела бледная, как полотно, а Таддеуш делал вид, будто не замечает этого. Максим же суетился вокруг Алекс – к явному неудовольствию Луизы.
   Дамарис нахмурилась:
   – Да, я так полагала. Но, в конце концов, дело происходило в доме Фэрнивелов, и Максим, как хозяин, должен был как-то спасать положение. Естественно, он пытался успокоить Алекс, а Луиза просто неправильно все истолковала. – Красавица бросила очередной взгляд на мисс Лэттерли. – Луиза любит быть в центре внимания и терпеть не может, когда ее вытесняют с этого места. Она дулась на Алекс весь вечер.
   – И вы все пошли к столу? – спросила Эстер, пытаясь понять мотивы преступления, если, конечно, полиция была права в своем предположении.
   – Что? – Дамарис свела брови. Взгляд ее был устремлен куда-то за окно. – О… да, рука об руку, всё по этикету. Знаете, я даже не могу вспомнить, что мы тогда ели. – Она чуть пожала плечами, обтянутыми яркой материей блузки. – Вроде бы я ела хлебный пудинг. После десерта мы ушли в гостиную и говорили о пустяках, а мужчины курили сигары и угощались портвейном, или чем там они еще занимаются в обеденной зале, когда дамы уходят? Я часто задаюсь вопросом, могут ли они вообще сказать друг другу что-либо стоящее… – Она опять быстро взглянула на Эстер. – А вы?
   Та улыбнулась:
   – Я тоже. Но, полагаю, ответ нас разочаровал бы. Боюсь, это как раз тот случай, когда тайна гораздо интереснее, чем ее разгадка… Но потом мужчины к вам присоединились?
   Рассказчица состроила ироническую гримаску.
   – Вы имеете в виду, был ли еще жив Таддеуш? Да, был. Сабелла поднялась наверх, чтобы уединиться, а точнее, подуться на всех в одиночестве, но когда именно – сказать не могу. Во всяком случае, до того, как вернулись мужчины. Думаю, она просто не хотела встречаться с отцом.
   – То есть Сабеллы с вами в гостиной не было? – уточнила мисс Лэттерли.
   – Да. Беседа шла весьма фальшивая. Я имею в виду, более фальшивая, чем это бывает обычно. Луиза все время пыталась уязвить Алекс, но, разумеется, с неизменной улыбкой. Потом она поднялась и пригласила Таддеуша наверх – навестить Валентайна… – Дамарис резко вдохнула, словно внезапно почувствовав удушье, и закашлялась. – Алекс была в бешенстве. Я как сейчас вижу ее лицо.
   Эстер поняла, что миссис Эрскин подошла к какому-то волнующему ее моменту повествования, но что именно это было, она могла только догадываться. Допытываться же пока не стоило – Дамарис просто могла прервать беседу.
   – А кто это – Валентайн? – спросила мисс Лэттерли вместо этого.
   Голос ее новой знакомой сделался несколько хрипловатым:
   – Сын Фэрнивелов. Ему тринадцать лет… почти четырнадцать.
   – И Таддеуш нежно любил его? – негромко спросила Эстер.
   – Да… любил. – Лицо Дамарис омрачилось настолько, что ее собеседница решила сменить тему. Она знала от Эдит, что у самой миссис Эрскин детей не было.
   – И надолго он вас покинул? – спросила она.
   Дамарис ответила странной болезненнойулыбкой:
   – Навсегда…
   – О! – Эстер так растерялась, что даже не смогла подыскать подобающих случаю слов.
   – Извините, – быстро сказала Дамарис, вернувшись к реальности и устремив на гостью взгляд своих больших темных глаз. – Я просто не знаю, сколько времени его не было. Я была тогда погружена в собственные мысли. Люди слонялись туда-сюда. – Она виновато улыбнулась, как если бы в ее словах было нечто постыдное. – Максим зачем-то вышел, Луиза вернулась одна. Алекс тоже вышла – полагаю, за Таддеушем – и через некоторое время появилась. Потом Максим вышел снова – на этот раз в передний холл. Я забыла сказать, что прежде все поднимались по черной лестнице – это кратчайший путь в то крыло, где на третьем этаже располагается комната Валентайна.
   – Вы тоже поднимались туда?
   Дамарис отвела глаза:
   – Да.
   – А Максим на этот раз направился в холл? – уточнила мисс Лэттерли.
   – О… да. Вскоре он вернулся в ужасном состоянии и сказал, что случилось несчастье: Таддеуш опрокинулся через перила, расшибся и лежит без сознания. Теперь-то мы, конечно, знаем, что он уже был мертв. – Миссис Эрскин снова всмотрелась в лицо Эстер, а затем отвела взгляд. – Чарльз Харгрейв немедленно поспешил туда. Остальные точно оцепенели. Алекс сидела белая, как привидение, но она была такой весь вечер. Луиза притихла и встала, сказав, что приведет Сабеллу – необходимо было сообщить ей, что отец расшибся. Потом вернулся Чарльз… доктор Харгрейв и сказал, что Таддеуш мертв. Конечно, мы тут же вызвали полицию, и никто ничего не трогал.
   – Вы так его и оставили? – недоверчиво спросила Эдит. – Лежащим на полу в холле среди разбросанных доспехов?
   – Да…
   – На то была серьезная причина. – Эстер поочередно посмотрела на обеих собеседниц. – К тому же, если он скончался, ему уже было все равно…
   Ее подруга поджала губы, но ничего не сказала.
   – Все так нелепо, не правда ли? – тихо проговорила Дамарис. – Генерал от кавалерии, сражавшийся в Индии, расстается с жизнью, упав с лестницы на алебарду в перчатке пустого рыцарского доспеха… Бедный Таддеуш, ему никогда не было свойственно чувство юмора! Сомневаюсь, что сам он нашел бы во всем этом забавную сторону.
   – Конечно, нет. – Голос Эдит прервался, и она глубоко вздохнула. – Как, впрочем, и папа. На твоем месте я бы не повторяла больше этих слов.
   – Ради всего святого! – вскричала ее сестра. – Я не настолько глупа, чтобы сказать при нем нечто подобное! Но в таких случаях надо либо смеяться, либо плакать. Смерть часто нелепа. Люди – нелепы. Я сама – тоже нелепа.
   Она выпрямилась на диванчике, повернула лицо к Эстер и продолжила:
   – Кто-то убил Таддеуша, причем кто-то из нас – присутствовавших на этом обеде. В этом весь ужас. Полиция говорит, что он не мог упасть с такой точностью на острие алебарды. И она никогда бы не пронзила его насквозь. Он мог разбиться насмерть, сломать шею или спину, но то, что случилось, просто невозможно. Он, правда, повредил при падении голову, но причиной смерти стала именно алебарда. Причем удар был нанесен, когда он уже лежал на полу.
   Дамарис содрогнулась и замолчала.
   – Это поистине ужасно… и глупо, – заговорила она снова после паузы. – Полиция задавала такие странные вопросы… И все так нереально, будто это случилось не с тобой, а просто ты увидела все в волшебном фонаре… Если бы в волшебном фонаре показывали такие истории.
   – И они не пришли ни к какому заключению? – продолжала допытываться мисс Лэттерли. Это было довольно безжалостно, но как еще можно было помочь сестрам? Да и в жалости они обе явно не нуждались.
   – Нет. – Взгляд миссис Эрскин был угрюм. – В тот вечер возможность убить его имели многие, а Сабелла и Алекс вдобавок с ним поссорились… Не знаю.
   Потом она вдруг встала и через силу улыбнулась:
   – Пойдемте к столу. Мама ужасно сердится, если кто-нибудь опаздывает.
   Гостья охотно подчинилась. Конечно, ей бы хотелось узнать побольше о трагическом обеде, но встреча с родителями Эдит теперь интересовала ее не меньше. Да и чашка чая ей совсем не помешала бы.
   Эстер оправила юбки и последовала за сестрами через большой холл в главную гостиную, где уже накрыли на стол. Комната была великолепна. Правда, мисс Лэттерли не рассматривала ее в подробностях, поскольку все свое внимание сразу же сосредоточила на присутствующих. Она заметила лишь парчовую обивку стен, картины в золотых рамах, богато украшенный потолок, роскошные шторы красного бархата и темный узорчатый ковер. Краем глаза молодая женщина уловила также две бронзовые фигуры в стиле Ренессанса и терракотовые украшения у камина.
   Полковник Рэндольф Карлайон сидел, развалившись, в большом кресле и производил впечатление спящего. Это был крупный, обрюзгший с возрастом мужчина. На красном лице резко выделялись белые усы и бакенбарды. Бледно-голубые глаза глядели утомленно. При виде вошедших он сделал движение, словно собираясь встать навстречу, но не встал и ограничился легким кивком.
   Фелиция Карлайон являла собой полную противоположность мужу. Ей было лет на десять меньше супруга: она явно еще не достигла шестидесяти пяти. У нее были властно сжатые губы и тени вокруг темных, глубоко посаженных глаз. Фелиция стояла перед ореховым столом, на котором все уже было готово к чаепитию, и ее осанке могли позавидовать куда более юные особы. Естественно, она была в трауре, но черное, прекрасно скроенное и богато отделанное платье сидело на ней безупречно. То же самое можно было сказать и о черном кружевном чепце.
   Она не двинулась навстречу вошедшим, но взгляд ее устремился к Эстер, и та немедленно ощутила всю властность нрава хозяйки этого дома.
   – Добрый день, мисс Лэттерли, – вежливо, но без особой теплоты сказала Фелиция. Она не привыкла судить о людях с первого взгляда. Ее расположение еще следовало заслужить. – Приятно познакомиться. Эдит очень хорошо отзывалась о вас.
   – Добрый день, миссис Карлайон, – столь же церемонно ответила Эстер. – С вашей стороны было так любезно принять меня! Позвольте выразить вам искренние соболезнования по поводу вашей утраты.
   – Благодарю вас. – Полное самообладание этой старой леди и лаконичность ее ответа делали бестактным любое дальнейшее проявление сочувствия со стороны гостьи. Очевидно, она просто не желала развивать эту тему. – Рада, что вы примете участие в нашем чаепитии. Располагайтесь, пожалуйста.
   Приглашающего жеста, однако, не последовало.
   Эстер еще раз поблагодарила хозяйку и опустилась на темно-красную софу, наиболее удаленную от камина. Эдит и Дамарис тоже сели. Полковник Карлайон произнес несколько подобающих случаю фраз – и знакомство состоялось.
   Они успели поговорить о всяких пустяках, а затем горничная внесла последние блюда, на которых были разложены тонюсенькие сандвичи с огурцом, кресс-салатом, сливочным сыром и мелко покрошенными яйцами. Были на столе также французские пирожные и пирог со сливками и вареньем. Эстер с уважением окинула взглядом все это великолепие и искренне пожалела, что приличия не позволяют наедаться в гостях до отвала.
   Когда чай был разлит и разнесен, Фелиция с вежливым любопытством обратилась к гостье:
   – Эдит рассказывала, что вы путешествовали, мисс Лэттерли. Доводилось ли вам бывать в Италии? Это страна, которую мне очень хотелось посетить. К несчастью, в то время, когда возраст позволял мне совершить такое путешествие, мы воевали. Надеюсь, ваш вояж был удачен?
   Эстер подивилась про себя, зачем Эдит вообще упоминала дома о ее приключениях, но уклониться от ответа теперь было бы невежливо. Оставалось лишь постараться не поставить подругу в неловкое положение.
   – Вероятно, я неточно выразилась, говоря об этом с Эдит. – Мисс Лэттерли заставила себя улыбнуться и чуть не добавила «мэм», что прозвучало бы весьма нелепо, поскольку они с миссис Карлайон, если учитывать положение покойных родителей Эстер, находились на одной ступени общественной лестницы. – К сожалению, меня толкнула в путь именно война, и я не имела удовольствия ознакомиться с великими произведениями искусства Италии, хотя действительно была проездом в одном из итальянских портов.
   – В самом деле? – Фелиция приподняла брови, впрочем, вполне благопристойно. – Война вынудила вас покинуть дом, мисс Лэттерли? Прискорбно, но во многих землях империи сейчас неспокойно. Говорят о каких-то волнениях в Индии, хотя трудно сказать, насколько все это серьезно…
   Гостья замешкалась, не зная, стоит ли говорить правду, и решила, что это будет лучшим вариантом. Фелиция Карлайон легко поймала бы ее на лжи.
   – Нет, я была в Крыму с мисс Найтингейл. – Это громкое имя обычно магически действовало на людей, и Эстер очень на него сейчас рассчитывала.
   – Боже правый! – изумилась хозяйка, деликатно прихлебывая чай.
   – Оригинально! – выдохнул Рэндольф, встопорщив бакенбарды.
   – Думаю, это восхитительно, – сказала молчавшая до сей поры Эдит. – Избрать такое дело жизни!..
   – Путешествие с мисс Найтингейл вряд ли можно назвать делом всей жизни, – холодно заметила ее мать. – Приключение – да, но довольно короткое.
   – Вызванное, без сомнения, самым благородным порывом, – добавил полковник. – Но… ор-ригинально и не совсем подобает э… – Он замолчал.
   Эстер знала, что он хотел сказать. Она и раньше не раз слышала это суждение, особенно от старых солдат. Занятие, не подобающее леди. Женщины, которые сопровождают армию, – это либо солдатские жены, либо служанки, либо проститутки. Жены старших офицеров, конечно, составляют исключение, но Эстер-то не была замужем!
   – Уход за ранеными и больными сильно изменился за последние годы, – сказала она с улыбкой. – Теперь это профессия.
   – Но не для женщины, – сухо заметила Фелиция. – Хотя уверена, что своим поступком вы явили благородство духа и вся Англия оценила это по достоинству. А чем вы занялись, вернувшись домой?
   Мисс Лэттерли услышала быстрый вздох Эдит и заметила, что Дамарис потупилась и смотрит в тарелку.
   – Сейчас мой пациент – отставной офицер со сложным переломом ноги, – ответила Эстер, стараясь принимать во внимание лишь юмор создавшейся ситуации и по возможности не раздражаться. – Он нуждается именно в медицинском уходе, о чем служанки, как правило, не имеют понятия.
   – Весьма похвально, – сказала миссис Карлайон с легким кивком и снова изящно прикоснулась губами к чашке.
   Но Эстер прекрасно видела, что хозяйка считает такое занятие приемлемым лишь для женщин, которые вынуждены сами себя обеспечивать и потеряли надежду выйти замуж. Сама она никогда бы не допустила, чтобы ее дочери пошли по этой стезе, коль скоро у них есть крыша над головой.
   Мисс Лэттерли заставила себя улыбнуться:
   – Благодарю вас, миссис Карлайон. Наивысшее удовольствие мы черпаем в возможности помогать ближним, а майор Типлейди – джентльмен из порядочной семьи и с безупречной репутацией.
   – Типлейди… – Рэндольф нахмурился. – Не могу сказать, чтобы я когда-нибудь о нем слышал. Где он служил?
   – В Индии.
   – Забавно! Таддеуш, мой сын, как вы знаете, долгие годы служил в Индии. Выдающийся человек – генерал, как вам известно. Сикхские войны – с сорок пятого по сорок шестой, и потом еще в сорок девятом. Кроме того, Опиумные войны в Китае в тридцать девятом. Превосходный человек! Так вам скажет каждый. Просто превосходный, если я могу так выразиться. Любой отец гордился бы таким сыном. Но я никогда не слышал от него о ком-либо по фамилии Типлейди.
   – На самом деле майор Типлейди служил в Афганистане, – пояснила гостья. – Афганские войны тридцать девятого и сорок второго. Иногда он рассказывал об этом. Так увлекательно!
   Полковник поглядел на нее с легким неодобрением, как на упрямого ребенка:
   – Вздор, моя дорогая мисс Лэттерли. Нет нужды изображать из вежливости интерес к военным делам. Мой сын умер совсем недавно… – Лицо его омрачилось. – Трагически погиб. Без сомнения, Эдит рассказывала вам об этой утрате, но мы приучены нести свое горе с достоинством. И вам не стоит проявлять сочувствие таким вот образом.
   Эстер чуть было не выпалила, что интерес к военному делу возник у нее еще задолго до того, как она услыхала о Таддеуше Карлайоне, но сообразила, что ей не поверят, а то и сочтут такой ответ оскорбительным.
   Она решила пойти на компромисс.
   – Рассказы о воинской доблести всегда увлекательны, полковник Карлайон, – сказала женщина, глядя ему в глаза. – Я искренне огорчена вашей утратой, но, поверьте, я никогда не изображаю интерес к безразличным мне темам.
   Это, похоже, вывело хозяина дома из равновесия. Он покраснел и шумно выдохнул. Краем глаза Эстер заметила, как на лице Фелиции мелькнуло одобрение. Впрочем, это ей вполне могло показаться.
   Однако прежде чем кто-либо успел вымолвить хоть слово, дверь открылась и в гостиную вошел мужчина. Держался он почтительно, но создавалось впечатление, что мнение окружающих его не слишком интересует. Просто в нем не было ни капли надменности. Мисс Лэттерли он показался чуть выше Дамарис – вполне приличный для мужчины рост. И сложен неплохо, разве что плечи излишне покаты. Правильные черты лица, темные глаза, линия рта скрыта усами… Но общее выражение лица свидетельствовало о его добром нраве и жизнерадостности.
   Старшая дочь Карлайонов взглянула на вошедшего, и лицо ее просветлело.
   – Привет, Пев, – поздоровалась она. – Ты, наверное, продрог – выпей чаю.
   Мужчина подошел, мягко коснулся ее плеча и сел рядом.
   – Мой супруг, – быстро сказала Дамарис. – Певерелл Эрскин. Пев, это Эстер Лэттерли, подруга Эдит, та, что была сестрой милосердия в Крыму вместе с Флоренс Найтингейл.
   – Здравствуйте, мисс Лэттерли! – Эрскин поклонился, и лицо его выразило интерес. – Надеюсь, вас еще не слишком утомили расспросами о ваших приключениях. Однако мы были бы весьма рады вас послушать.
   Фелиция налила чашку чаю и подала ее зятю.
   – Попозже, может быть, если мисс Лэттерли согласится навестить нас еще раз, – сказала она. – Ты доволен сегодняшним днем, Певерелл?
   Муж Дамарис принял отказ без малейшего раздражения, словно и не заметив. Эстер бы на его месте вспылила. Перед тем как ответить, Певерелл взял сандвич с огурцом и с удовольствием надкусил его.
   – Да, благодарю вас, матушка, – сказал он затем. – Я встретил интереснейшего человека, участвовавшего в Маорийских войнах лет десять назад. – Он взглянул на Эстер. – Это в Новой Зеландии, как вам, наверное, известно… Да, конечно, известно! У них там такие удивительные птицы! Совершенно уникальные и очень красивые. – Лицо его неожиданно стало вдохновенным. – Птицы – моя страсть, мисс Лэттерли. Такое разнообразие видов! От крошечных колибри, питающихся нектаром, до альбатросов, парящих над морями земными и обладающих размахом крыльев в два человеческих роста.
   Глядя на его открытое лицо, Эстер уже начинала понимать, почему Дамарис до сих пор без ума от своего мужа.
   Она улыбнулась в ответ.
   – Я согласна на обмен, мистер Эрскин, – предложила она. – Я вам расскажу все, что знаю о Крыме и мисс Найтингейл, а вы поделитесь своими познаниями о птицах.
   Ее новый знакомый весело рассмеялся:
   – Прекрасная идея! Но предупреждаю вас, я всего лишь любитель.
   – Вот и отлично. Значит, будете рассказывать о птицах с любовью, а не с ученым апломбом.
   – Мистер Эрскин – юрист, мисс Лэттерли, – с холодком сообщила миссис Карлайон. Затем она повернулась к зятю: – Ты виделся с Александрой?
   Тот продолжал улыбаться, и Эстер захотелось узнать, не в отместку ли теще, все время его перебивающей, он это делает? Что ж, мягкий и ненавязчивый способ обороны…
   – Да, виделся, – ответил он, ни к кому конкретно не обращаясь, и отхлебнул чаю. – Сегодня утром. Конечно, она потрясена, но держится с мужеством и достоинством.
   – Как и любой в семье Карлайонов, – резко сказала Фелиция. – Ты мог бы об этом и не упоминать… Прошу прощения, мисс Лэттерли, но это чисто семейное дело, которое вряд ли вас интересует. Я хочу знать, Певерелл, все ли у нее в порядке? Она ни в чем не нуждается? Насколько я понимаю, Таддеуш был рачительным хозяином.
   – В общем, да… – уклончиво ответил Эрскин.
   Его теща приподняла брови:
   – В общем? Что ты имеешь в виду?
   – Я имею в виду, что дела обстоят вполне удовлетворительно, матушка.
   – Я хочу знать подробнее.
   – Тогда вам лучше спросить у самой Александры. Я не могу обсуждать эти вопросы, – сказал Певерелл, рассеянно улыбаясь.
   – Что за нелепость! Как это не можешь? – Большие голубые глаза хозяйки дома смотрели твердо. – Ты ее адвокат и должен все это знать.
   – Разумеется, я знаю. – Эрскин поставил чашку и наконец взглянул на тещу. – Но обсуждать детали не имею права.
   – Это был мой сын, Певерелл. Ты что, забыл?
   – Каждый на этом свете чей-нибудь сын, матушка, – мягко произнес он. – Но это не отменяет ни его прав, ни прав его вдовы.
   Фелиция побледнела. Рэндольф откинулся на спинку кресла, точно и не слышал последней реплики. Дамарис сидела неподвижно, а Эдит украдкой всех разглядывала.
   Однако Певерелл нисколько не смутился. Он явно предвидел и этот вопрос, и свой неизбежный ответ. Так что реакция тещи его не удивила.
   – Я уверен, Александра обсудит с вами все, что представляет интерес для семьи, – продолжил он как ни в чем не бывало.
   – Для семьи все представляет интерес, Певерелл! – резко сказала Фелиция. – Теперь вот вмешалась полиция… И какой бы нелепостью это ни казалось, но кто-то убил Таддеуша в этом злосчастном доме. Вот увидите, в конце концов окажется, что это был Максим Фэрнивел. Он никогда мне не нравился. Совершенно не умеет держать себя в руках. Максим оказывал знаки внимания Александре, а та не нашла в себе твердости поставить его на место. Порой я думала, что он мнит себя влюбленным, если только любовь что-то значит для такого рода мужчин.
   – Никогда не замечала, чтобы он вел себя неподобающе, – тихо произнесла миссис Эрскин. – Он просто был обходителен с нею.
   – Молчи, Дамарис, – приказала ей мать. – Ты сама не знаешь, о чем говоришь. Я имею в виду не его поступки, а его натуру!
   – У нас нет оснований обвинять его в чем-то, – благоразумно возразила Эдит.
   – Он женился на этой женщине, что уже говорит об отсутствии вкуса и здравого смысла! Эмоциональная, неконтролируемая…
   – Луиза? – спросила миссис Собелл, обращаясь к Дамарис. Та кивнула.
   – Ну! – Фелиция повернулась к Певереллу. – И чем же занимается полиция? Когда они намерены его арестовать?
   – Не имею ни малейшего понятия, – отозвался ее зять.
   Дверь открылась, и вошел суровый и несколько озадаченный дворецкий с серебряным подносом, на котором лежала записка. Он подал ее не Рэндольфу, а Фелиции. Неужели зрение полковника настолько ослабло?
   – Это принес лакей мисс Александры, мэм, – тихо сообщил он.
   – В самом деле? – Хозяйка развернула записку и прочла ее про себя. Краска тут же сбежала с ее лица, сделав его бледно-восковым.
   – Ответа не будет, – сипло сказала она. – Можете идти.
   – Слушаюсь, мэм. – Дворецкий ретировался.
   – Полиция арестовала Александру за убийство Таддеуша, – ровным ледяным голосом сообщила миссис Карлайон, как только дверь за ним закрылась. – Очевидно, она призналась.
   Дамарис хотела что-то сказать, но задохнулась. Певерелл немедленно положил ей руку на плечо и крепко сжал.
   Рэндольф непонимающе смотрел на всех присутствующих. Глаза его были широко раскрыты.
   – Нет! – воскликнула миссис Собелл. – Это… Это невозможно! Кто угодно, только не Алекс!
   Фелиция встала.
   – Что толку отрицать случившееся, Эдит? Конечно, она призналась. – Пожилая леди расправила плечи. – Певерелл, ты обязан этим заняться. Видимо, Алекс лишилась рассудка и совершила убийство в исступлении. Может, удастся решить это дело, не предавая его огласке. – Она слегка понизила голос. – Нужно поместить ее в приличный приют для душевнобольных. Кассиана мы, разумеется, заберем к себе, бедняжку. Я лично съезжу за ним. Думаю, это нужно сделать прямо сегодня. – Фелиция протянула руку к колокольчику, а затем повернулась к Эстер. – Мисс Лэттерли, вы оказались свидетельницей нашей семейной трагедии. Уверена, вы поймете, что нам сейчас не до друзей и сочувствующих. Спасибо, что приняли приглашение. Эдит проводит вас и пожелает доброго пути.
   Гостья встала:
   – Конечно. Примите мои глубочайшие соболезнования.
   Миссис Карлайон ответила ей лишь взглядом. Добавить тут было нечего. Оставалось извиниться перед Рэндольфом, Певереллом и Дамарис – и покинуть дом.
   Стоило им с Эдит оказаться в холле, как та схватила ее за руку:
   – Боже, это ужасно! Мы должны что-нибудь предпринять!
   Эстер остановилась и повернулась к ней:
   – Что? Я думаю, твоя мать права. Если Александра утратила рассудок и…
   – Чепуха! – взорвалась миссис Собелл. – Алекс не сумасшедшая! Если кто и мог убить Таддеуша, так это его дочь, Сабелла. Вот она-то в самом деле… очень странная. После рождения ребенка она угрожала покончить с собой… О… сейчас не время об этом говорить, и это долгая история. Сабелла ненавидела Таддеуша. – Эдит вцепилась в подругу мертвой хваткой. – Не хотела выходить замуж, собиралась уйти в монастырь. Но Таддеуш и слушать ее не желал. Она ненавидела его за это, и сейчас ненавидит. Бедная Алекс, наверное, взяла вину на себя, чтобы спасти дочь… Мы как-то должны ей помочь. Придумай что-нибудь!
   – Ну… – Эстер поразмыслила. – Я знаю одного частного детектива… хотя если она призналась в убийстве, то суда уже не избежать. Еще я знакома с одним поистине блестящим адвокатом. Но Певерелл…
   – Нет, – быстро перебила ее миссис Собелл. – Он личный адвокат, но не защитник, он не выступает в судах. Клянусь, он не будет против! Он желает добра Алекс. Иногда кажется, что Певерелл во всем подчиняется маме, но это не так. Он ей всегда любезно улыбается, однако делает все по-своему. Пожалуйста, Эстер, если ты можешь что-то предпринять…
   – Хорошо, – пообещала мисс Лэттерли, стискивая руку подруги. – Я попробую.
   – Спасибо. А теперь – иди, пока никто не вышел и не увидел нас здесь вместе. Пожалуйста…
   – Конечно. А ты держись.
   – Я держусь. И… спасибо тебе еще раз!
   Эстер стремительно повернулась и, приняв из рук ожидающей служанки накидку, вышла на улицу. Разум ее был в смятении, и мысленно она уже видела перед собой лицо Оливера Рэтбоуна.
  
         Глава 2
   
   Стоило Эстер появиться на пороге, майор Типлейди, которому в ее отсутствие не оставалось ничего другого, кроме как сидеть и смотреть в окно, сразу понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Эта история так или иначе попала бы в газеты, поэтому сиделка сочла за лучшее удовлетворить любопытство больного, тем более что ей все равно пришлось бы скоро просить его еще об одной отлучке.
   – О боже! – воскликнул ее подопечный, выслушав новость; теперь он сидел в своем шезлонге, напряженно выпрямившись. – Поистине ужасно! Так вы полагаете, несчастная лишилась рассудка?
   – Вы о ком? – Женщина собрала чайный сервиз на поднос и поставила его на маленький столик. – О вдове или о дочери генерала?
   – Что?.. – не сразу понял майор, но затем до него дошла суть ее вопроса. – Право, не знаю. Либо та, либо другая, как мне кажется… Или даже обе. Бедняжки. – Он тревожно взглянул на Эстер. – Что вы собираетесь делать? По-моему, вы что-то задумали.
   Мисс Лэттерли ответила ему быстрой рассеянной улыбкой.
   – Не уверена, что это поможет… – Она закрыла книгу, которую читал Типлейди, и отложила ее в сторону. – Как минимум я могу предложить лучшего из известных мне адвокатов, что, кстати, Александре вполне по карману.
   Взяв башмаки майора, Эстер аккуратно поставила их под шезлонг.
   – Разве ее семейство не сделает это в любом случае? – спросил он. – Да сядьте же вы, ради бога! Мне трудно сосредоточиться, когда вы все время мелькаете перед глазами!
   Эстер остановилась и повернулась к нему. Военный хмурил брови.
   – Вам незачем постоянно суетиться и доказывать свою добросовестность, – заявил он. – Вы меня и так уже достаточно ублажили. А теперь я прошу постоять минуту на месте и внятно ответить на мой вопрос, если это, конечно, вас не затруднит.
   – Семейство Александры хотело бы по возможности избежать огласки, убрав ее с глаз долой, – ответила Эстер. Скрестив руки на груди, она теперь неподвижно стояла перед майором. – Лишь бы замять скандал.
   – Я так понимаю, что они предпочли бы обвинить кого-нибудь другого, – задумчиво сказал он. – Но она все испортила своим признанием. И все-таки я не вижу, что вы тут сможете сделать, моя милая.
   – Я знакома с адвокатом, который буквально творит чудеса в самых безнадежных делах.
   – Вот как? – Типлейди по-прежнему сидел в шезлонге очень прямо и глядел на нее с сомнением. – И вы полагаете, он и тут сотворит чудо?
   – Не знаю, но я попрошу его заняться этим делом, – сказала мисс Лэттерли, а потом вдруг смолкла и покраснела. – Если вы позволите мне отлучиться, чтобы встретиться с ним.
   – Конечно, позволю. Но… – Больной взглянул на нее несколько смущенно. – Я буду вам весьма обязан, если вы дадите мне знать, чем все это обернется.
   Эстер ослепительно улыбнулась:
   – Естественно. Ведь мы займемся этим делом сообща!
   – Действительно… – Майор был несколько удивлен таким ответом, но, в общем, доволен. – Действительно, займемся.
   Уладив таким образом свои служебные дела, Эстер уже на следующий день наняла кеб и направилась к адвокатской конторе мистера Оливера Рэтбоуна. Судьба сводила их дважды: первый раз в связи с убийством Грея, а несколько месяцев спустя – на процессе по делу Мюидоров. Предварительно мисс Лэттерли послала ему письмо (вернее, это сделал майор Типлейди, поскольку заплатил посыльному он), в котором сообщала, что ей необходимо встретиться с ним по весьма важному делу, и получила ответ, что адвокат будет в конторе завтра в одиннадцать часов и готов принять ее.
   Теперь с бьющимся сердцем Эстер сидела в наемной двуколке, и ее внутренняя дрожь перекликалась с содроганиями тряского экипажа. Она прекрасно сознавала, что бесцеремонно вторгается в дела не только Александры Карлайон, которую даже в глаза не видела, но и самого Оливера Рэтбоуна. Их отношения были весьма странными. В каком-то смысле даже профессиональными, поскольку Эстер уже дважды выступала свидетельницей защиты в суде. Причем второе дело Уильям Монк расследовал после того, как оно было закрыто полицией.
   Временами Эстер и Рэтбоун чувствовали глубочайшее взаимопонимание. Возникало оно, как правило, в те моменты, когда они вместе пытались защитить человека, в чью невиновность верили всей душой. В остальном же их встречи были исполнены неловкости, проистекающей именно из неопределенности отношений: не адвокат и клиент, не работник и работодатель, не друзья и уж точно не влюбленная пара.
   И тем не менее женщина чувствовала, что между нею и Оливером существует некая загадочная духовная связь, крепче обычных человеческих привязанностей, крепче той, что возникала у нее с военными хирургами во время ночных бдений в полевых госпиталях под Севастополем. И еще, пожалуй, с Монком – в промежутках между яростными ссорами. Что же касается Рэтбоуна, то Эстер, дрожа то ли от удовольствия, то ли от горького чувства одиночества, часто вспоминала тот их единственный, пугающий и сладкий поцелуй.
   Кеб застревал и снова приходил в движение в сутолоке Хай-Холборн, сдавленный двуколками, телегами и прочим колесным транспортом.
   Дай бог, Рэтбоун поймет, что она к нему по делу! Было бы ужасно, если бы он решил, что мисс Лэттери его преследует. Тем не менее щеки ее горели. Нужно вести себя сдержанно, иначе юрист заподозрит, что она с ним кокетничает. Впрочем, здесь Эстер могла быть спокойна: о том, как именно надлежит флиртовать с мужчиной, она и понятия не имела, несмотря на многократные уроки ее невестки Имогены. Жаль, что она не Имогена! Как бы ей хотелось лишь одним своим хрупким и беззащитным видом заставлять мужчин бросаться ей на помощь…
   Оборвав ее мысли, кеб остановился напротив конторы Оливера Рэтбоуна. Пришлось вылезти и расплатиться с возницей. До назначенного времени оставалось пять минут. Эстер поднялась по ступеням и представилась клерку.
   Вскоре внутренняя дверь приемной отворилась и вошел Рэтбоун. Со времени их последней встречи он совсем не изменился. Адвокат был чуть выше среднего роста, его белокурые волосы были тронуты сединой на висках, а темные глаза, как всегда, были готовы остро подметить смешные и нелепые стороны происходящего и так же внезапно наполниться участием и теплотой.
   – Рад видеть вас снова, мисс Лэттерли, – проговорил он с улыбкой. – Будьте любезны пройти в кабинет, где мы могли бы поговорить о том деле, которое вас сюда привело.
   Он отступил, пропуская посетительницу, вошел следом за ней и прикрыл дверь. Эстер опустилась в одно из предложенных ей больших удобных кресел. В кабинете тоже почти ничего не изменилось: это была просторная, без гнетущей атмосферы, создаваемой чрезмерным количеством книг, купающаяся в свете, беспрепятственно проникавшем сквозь большие окна, комната.
   – Благодарю, – сказала женщина, оправляя юбки.
   Рэтбоун сел за стол и взглянул на гостью с интересом.
   – Очередная чудовищная несправедливость? – спросил он, и глаза его просветлели.
   Внезапно Эстер почувствовала необходимость защищаться; подчас ее пугала манера Оливера вести разговор. Впрочем, такова уж его профессия: ставить вопросы так, чтобы, отвечая, люди невольно выдавали себя.
   – Было бы глупо судить об этом заранее, мистер Рэтбоун, – ответила она с очаровательной улыбкой. – Если бы вы были больны и, обратившись ко мне за помощью, стали объяснять, как мне надлежит за вами ухаживать, я бы рассердилась.
   Такой ответ весьма позабавил адвоката.
   – Я это учту, мисс Лэттерли, – усмехнулся он. – Но вряд ли я когда-нибудь стану оспаривать ваши суждения в области ухода за больными. Когда мне нездоровится, я жалкое создание, уверяю вас.
   – Люди становятся жалкими созданиями и когда их обвиняют в преступлении, а рядом нет никого, кто бы сумел им помочь.
   – Насколько я понимаю, вы намекаете, что в данном случае помочь могу лишь я, – сказал юрист. – Что ж, я польщен!
   – Не исключено, что сможете, если, конечно, соизволите ознакомиться с делом, – съязвила Эстер.
   Ее собеседник широко улыбнулся. Зубы у него были великолепные.
   – Браво, мисс Лэттерли! – воскликнул он. – Вижу, что иного выхода у меня нет. Будьте добры, расскажите, что это за дело.
   – Вы читали о недавней смерти генерала Таддеуша Карлайона? – спросила женщина, чтобы не тратить время на изложение информации, которая и так была ему известна.
   – Видел некролог. Кажется, несчастный случай, не так ли? Упал, будучи у кого-то в гостях… Выходит, это не несчастный случай?
   – Нет. Судя по всему, причиной смерти было не падение.
   – В некрологе не сообщались подробности.
   В памяти Эстер возникло лицо Дамарис и эхом прозвучала отпущенная ею мрачная шутка.
   – Нет… Подробности слишком уж нелепы, – вздохнула она. – Он опрокинулся через перила прямо на пустые рыцарские доспехи.
   – И свернул себе шею?
   – Нет. Пожалуйста, не перебивайте меня, мистер Рэтбоун, – все равно вы не угадаете. – Эстер сделала вид, что не замечает его удивления. – Все вышло очень странно. Он напоролся на алебарду, вставленную в перчатку рыцарских доспехов. Вот только полиция считает, что это невозможно. Следовательно, удар алебардой был нанесен, когда Карлайон уже лежал на полу без сознания.
   – Понимаю, – с напускной скорбью сказал Оливер. – Итак, это было убийство. Я прав в своих умозаключениях?
   – Да. Полиция вела расследование несколько дней, вернее, почти две недели. Генерал скончался вечером двадцатого апреля. А теперь его вдова Александра Карлайон созналась в преступлении.
   – Чего и следовало ожидать, мисс Лэттерли. К сожалению, в описанных вами событиях нет ничего невероятного или нелепого. В той же степени нелепо все, что связано с человеческими отношениями. – Рэтбоун так и не задал вопрос о цели ее визита, но ни на секунду не ослаблял своего внимания.
   – Возможно, она виновата, – ровным голосом продолжала Эстер. – Но дело в том, что сестра покойного Эдит Собелл уверена в обратном. Она убеждена, что Александра взяла на себя вину, чтобы уберечь свою дочь Сабеллу Поул, особу легко возбудимую и вдобавок ненавидевшую отца.
   – И затесавшуюся среди гостей?
   – Да… Если верить другой сестре генерала, Дамарис Эрскин, которая тоже присутствовала на том злополучном вечере, возможность столкнуть бедолагу с лестницы имели сразу несколько человек.
   – Но я не могу защищать миссис Карлайон против ее желания, – напомнил Рэтбоун. – Без сомнения, у семейства Карлайонов есть свой собственный адвокат.
   – Да, это Певерелл Эрскин, супруг Дамарис. Но Эдит заверила меня, что он с готовностью передаст это дело более искусному коллеге.
   Губы Оливера скривились в улыбке:
   – Благодарю за комплимент.
   Но Эстер решила не отвечать на эту фразу.
   – Пожалуйста, повидайтесь с Александрой и хотя бы ознакомьтесь с ее делом, – со всей серьезностью попросила она. – Боюсь, в противном случае они отправят ее на всю жизнь в приют для душевнобольных преступников, только чтобы уберечь семейство от скандала. – Мисс Лэттерли чуть подалась вперед. – Подобные заведения мало чем отличаются от ада… А для здорового человека, просто пытавшегося защитить свою дочь, они будут хуже смерти.
   Насмешка исчезла с лица юриста, а в глазах у него появилась тревога.
   – Я озабочусь этим делом, – проговорил он. – Если вы попросите мистера Эрскина принять мои услуги. Тогда я смогу обещать вам это твердо. Хотя еще неизвестно, удастся ли мне убедить миссис Карлайон открыть всю правду.
   – Может, вам нанять мистера Монка, чтобы он провел для вас расследование… – начала было женщина, но запнулась.
   – Я это обдумаю. Вы, кстати, не сказали, каковы были мотивы преступления. Что говорит сама миссис Карлайон?
   Эстер поняла, что допустила промах. О мотивах-то она сестер Таддеуша и не спросила!
   – Понятия не имею, – проговорила она, сама себе удивляясь.
   – Едва ли это была самооборона. – Рэтбоун критически поджал губы. – Хуже всего, если причиной преступления явилась страсть. Когда в этом обвиняется женщина, суд первым делом посчитает ее поступок неприличным. – И адвокат иронически усмехнулся, как бы оценивая черный юмор собственного высказывания.
   – Кажется, весь тот вечер проходил ужасно, – продолжила его собеседница, глядя ему в глаза. – Александра была явно вне себя, причем еще до прибытия, как будто они с мужем поссорились по дороге. И я слышала от Дамарис, что миссис Фэрнивел, хозяйка дома, открыто флиртовала с генералом. Но ведь такое происходит довольно часто, и вряд ли этот обед был исключением. – Она видела, как губы Оливера невольно складываются в улыбку, но притворилась, что не замечает этого.
   – Я дождусь, когда ко мне обратится мистер Эрскин, – сказал он, снова становясь серьезным. – Тогда я смогу поговорить с миссис Карлайон. Обещаю, что я это сделаю.
   – Спасибо. Весьма вам обязана.
   Эстер поднялась, Рэтбоун – тоже. Внезапно ей пришло в голову, что он потратил на нее полчаса своего драгоценного времени, а ей нечем с ним расплатиться. Видимо, мысль эта невольно отразилась в ее глазах. Дурацкая и непростительная ошибка!
   – Я пришлю вам счет после того, как дело будет закрыто, – сказал юрист, словно не замечая ее смущения. – И постарайтесь понять, что если миссис Карлайон наймет меня, то все, что она мне сообщит, – сведения конфиденциальные и вам их не узнать. А вот буду ли я ее защищать – это я вам скажу обязательно. – Он вышел из-за стола и двинулся к двери.
   – Разумеется, – с облегчением сказала Эстер. Ей все-таки не пришлось выставлять себя на посмешище. – Буду счастлива, если вам удастся чем-то помочь. Лично я сейчас же отправлюсь к миссис Собелл… и, конечно, к мистеру Эрскину. Всего доброго, мистер Рэтбоун, благодарю вас!
   – Рад был видеть вас, мисс Лэттерли. – Он открыл перед ней дверь и, когда она вышла, еще несколько секунд смотрел ей вслед.
   Не теряя времени, Эстер отправилась в Карлайон-хаус. Дверь открыла уже знакомая ей служанка, и она спросила у нее, дома ли миссис Собелл.
   – Да, мисс Лэттерли, – немедленно ответила девушка, и по выражению ее лица Эстер поняла, что Эдит ждет ее с нетерпением.
   – Не угодно ли вам будет пройти в комнату миссис Собелл, мэм? – предложила служанка. Она вздернула подбородок и двинулась вверх по лестнице, уверенная, что гостья следует за ней.
   Когда они оказались в восточном крыле, служанка открыла дверь в маленькую светлую комнату, где стояли обитые простой материей кресла и софа, а на стенах висели акварельные рисунки.
   – Мисс Лэттерли, мэм, – тихо сообщила девушка и удалилась.
   Эдит взволнованно встала навстречу гостье:
   – Эстер! Ты его видела? Что он сказал? Он возьмется?
   Ее подруга улыбнулась, хотя в том, что она собиралась сказать, смешного было мало.
   – Да, я видела его, но, конечно, он не возьмется за это дело, пока не получит приглашение от личного адвоката обвиняемой. Ты уверена, что Певерелл согласится доверить мистеру Рэтбоуну защиту Александры?
   – О да! Правда, здесь тоже есть свои сложности. Певерелл, похоже, единственный, кто готов защищать интересы Алекс. Примет ли мистер Рэтбоун его предложение? Ты ведь сказала ему о том, что она созналась, не так ли?
   – Конечно, сказала.
   – Слава богу! Эстер, ты знаешь, как я тебе благодарна… Проходи, садись. – Эдит пододвинула к ней одно из кресел, а сама села рядом. – Что теперь? Рэтбоун увидится с Алекс, но вдруг она повторит только то, что уже говорила?
   – Он наймет сыщика, который докопается до правды, – сказала мисс Лэттерли, вкладывая в ответ куда больше уверенности, чем у нее было на самом деле.
   – Что он сможет сделать, если она не захочет говорить?
   – Не знаю, но этот сыщик работает куда лучше, чем полиция. Зачем она так сделала, Эдит? Я имею в виду, как она сама объясняет свой поступок?
   Миссис Собелл закусила губу:
   – В том-то весь и ужас. Алекс говорит, что приревновала Таддеуша к Луизе.
   – О… – Эстер пришла в замешательство.
   – Я знаю, – с несчастным видом подтвердила ее подруга. – Самое низкое побуждение, не так ли? И что хуже всего, этому могут поверить. Алекс и впрямь бывала подчас сумасбродна. Хотя я сама в это ни за что не поверю – она не настолько любила Таддеуша, чтобы так ревновать.
   На лице ее отразилось недоумение, а потом оно снова стало скорбным.
   – Пожалуйста, Эстер, как бы ни было велико твое отвращение к такому омерзительному поступку, постарайся помочь ей, – попросила она. – Я не верю, что Алекс убийца. Скорее всего, это сделала Сабелла, прости ее Господь… Вернее, помоги ей Господь. Полагаю, она не ведала, что творит. – Лицо Эдит застыло. – И Алекс, беря ее грех на душу, никому не поможет. Они повесят невинную женщину, а Сабелла в минуты ясного сознания будет страдать из-за этого вплоть до самой смерти, неужели ты не понимаешь?
   – Конечно, понимаю, – согласилась Эстер, допуская, впрочем, что признание миссис Карлайон могло быть вполне чистосердечным. Однако было бы жестоко поделиться такой мыслью с Эдит, уверенной в ее невиновности. – А что, Александра имела повод ревновать генерала к миссис Фэрнивел?
   Глаза миссис Собелл были полны иронии и боли.
   – Ты просто не встречалась еще с Луизой Фэрнивел, иначе бы не спрашивала. Она из тех женщин, к которым всегда ревнуют. – На лице молодой женщины смешались неприязнь и восхищение. – Глядя, как она ходит, вздыхает, улыбается, можно подумать, что в ней есть что-то такое, чего нет в тебе. Она ведет себя так, что даже если мужчина к ней равнодушен, все равно кажется, будто он от нее без ума.
   – Звучит не слишком обнадеживающе.
   – Правда, я не уверена, удостаивал ли ее брат своим вниманием. Он действительно ни с кем не флиртовал, даже с Луизой. Он… – Эдит беспомощно приподняла плечи. – Он был солдатом до мозга костей. С женщинами Таддеуш вел себя вежливо, но чувствовалось, что дамское общество его тяготит. Он не знал, о чем с ними говорить. И вежливость его была заученной, надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. – Она испытующе взглянула на Эстер. – В деле он был великолепен: храбрый, решительный, умеющий поддержать и зажечь людей! Я до сих пор помню его глаза, когда он беседовал с юными офицерами. – Миссис Собелл вздохнула. – Таддеуш всегда считал, что женщинам его темы не интересны. Он ошибался. Мне, например, было интересно, но теперь, наверное, это уже не имеет значения. Просто я пытаюсь тебе втолковать, что человек не станет флиртовать, рассказывая о военной стратегии или сравнивая качества пушек разных калибров. Тем более с Луизой… Да если даже и так, ведь за это не убивают! – Ее лицо выразило смущение, и мисс Лэттерли невольно подумала, что брак ее подруги, при всей его скоротечности, вероятно, не был таким уж лучезарным, раз она с уверенностью толкует о подобных вещах. Однако мысли ее быстро вернулись к Александре.
   – Полагаю, самое лучшее – выяснить правду, какой бы она ни была, – сказала Эстер. – Вполне возможно, что это и не Сабелла, и не Александра, а кто-то другой. Ведь если Луиза пыталась флиртовать с генералом, это неправильно мог истолковать и ее собственный муж…
   Эдит в отчаянии закрыла лицо руками.
   – Ужасно! – выдохнула она. – Кого ни заподозри – все или родственники, или друзья семьи. И ведь наверняка это кто-то из них.
   – Да, ужасно, – согласилась мисс Лэттерли. – Я видела, как расследуются преступления, и вывела для себя одну закономерность: ты постепенно узнаешь людей – их мечты, их печали, их раны – и в конце концов начинаешь чувствовать их настолько остро, что уже не можешь отделить «их» от «нас».
   Миссис Собелл отняла от лица руки и непонимающе уставилась на подругу. Наконец она убедилась, что не ослышалась.
   – Как это – не можешь? – медленно переспросила она. – Я почему-то всегда была уверена, что между мной и людьми, творящими подобные вещи, обязательно останется некий барьер. Есть целый класс людей, которым я могла бы отказать в своем участии…
   – И покривила бы душой. – Эстер встала и, подойдя к высокому подъемному окну, полностью открытому в тот момент, оглядела сад – из проема тянуло свежестью и ароматом цветов. – В прошлый раз из-за этой трагедии я забыла сказать, что подумала насчет твоей работы и пришла к выводу, что самое для тебя разумное и интересное – это наняться библиотекарем. – Из окна она видела, как внизу расхаживает садовник с подносом семян. – Либо помощницей к кому-нибудь, кто пишет трактат или монографию. Это не принесет тебе много денег, но, по крайней мере, ты не будешь целыми днями просиживать в Карлайон-хаус.
   – А уход за больными? – В голосе Эдит прозвучала нотка разочарования, и ее гостья вдруг поняла, насколько подруга уважает ее и желает быть хоть в чем-то на нее похожей.
   Чувствуя, что краснеет, мисс Лэттерли поискала честный ответ, который не показался бы обидным.
   – Место частной сиделки найти довольно трудно даже для тех, кто хорошо знаком с этим делом. Разумнее подобрать занятие, где ты могла бы проявить свои таланты, – заговорила она, глядя в окно, чтобы не смущать Эдит. – Есть люди, которым требуется библиотекарь или помощник, способный изложить их мысли литературным языком. Да и сам предмет исследования может показаться тебе увлекательным.
   – Например? – Оживления в голосе миссис Собелл не чувствовалось.
   – Да все, что угодно! – Эстер наконец повернулась к ней лицом, стараясь говорить самым бодрым тоном. – Археология… история… путешествия… – Тут она заметила промелькнувшую в глазах подруги искорку и улыбнулась с облегчением. – А почему нет? Женщины часто мечтают о дальних чудесных странах. Египет, Магриб… Африка!
   – Африка… Да… – еле слышно выдохнула Эдит с надеждой. – Да. Это именно то, чего бы мне хотелось. Спасибо, Эстер, большое тебе спасибо!
   Продолжить она не успела, потому что дверь отворилась и вошла Дамарис. Сегодня она выглядела совсем иначе. На ней был костюм для верховой езды, а в ее манере держаться проступало нечто дерзкое и мальчишеское.
   Эстер улыбнулась. Сама она куда глубже любой другой женщины вторглась в суровый мир мужской жизни, где прежде всего ценились верная дружба, храбрость и профессионализм и куда меньше внимания уделялось светским условностям. Так что невинное бунтарство Дамарис ни в каком случае не могло потрясти ее.
   – Добрый день, миссис Эрскин, – бодро сказала мисс Лэттерли. – Рада вас видеть. Вы прекрасно сегодня выглядите.
   Красавица усмехнулась, закрыла за собой дверь и застыла на месте.
   – Эдит сказала, что вы собираетесь поговорить с вашим знакомым, поистине блестящим адвокатом, – это так?
   Эстер была захвачена врасплох. Она и не предполагала, что Дамарис тоже обо всем знает.
   – Э… да. – Запираться не имело смысла. – Думаете, мистер Эрскин воспротивится этому?
   – О, вовсе нет! Но за маму не ручаюсь. Лучше будет, если вы позавтракаете с нами и заодно обо всем расскажете.
   Гостья в отчаянии взглянула на Эдит, надеясь, что та придет ей на выручку. Она-то рассчитывала ограничиться приватным разговором с подругой, а теперь была обречена на застольную беседу сразу со всем семейством!
   Но миссис Собелл, казалось, не замечала, какое волнение испытывает ее подруга.
   – Конечно, – кивнула она старшей сестре. – Пев уже пришел?
   – Да. Так что самое время. – Дамарис повернулась и распахнула дверь. – Действовать нужно как можно быстрее. – Она ослепительно улыбнулась Эстер. – С вашей стороны это так любезно!
   Столовая была обильно и богато обставлена, а на столе располагался полный обеденный сервиз – бирюзовый, в узорах и позолоте. Фелиция была уже на месте. Во главе стола восседал Рэндольф, выглядевший теперь куда солиднее и словно увеличившийся в размерах. Его тяжелое, в упрямых морщинах лицо хранило неподвижность. Гостья попыталась представить, каков он был в юности и как можно было влюбиться в такого мужчину. Или все дело в мундире? На его лице не было ни тени юмора и ни тени мысли. Хотя с годами люди меняются, а она застала его в самый трудный момент жизни… Единственный сын убит, причем явно кем-то из его же семьи!
   – Добрый день, миссис Карлайон, добрый день, полковник Карлайон, – сдержанно поздоровалась Эстер и попыталась подготовиться к возражениям, которые неминуемо последуют, как только разговор зайдет об Оливере Рэтбоуне.
   – Добрый день, мисс Лэттерли, – сказала Фелиция, с вежливым удивлением приподнимая брови. – Рада вас видеть. Что привело вас сюда на этот раз?
   Рэндольф пробормотал нечто невразумительное. Скорее всего, он просто забыл, как зовут их новую знакомую.
   Певерелл выглядел точно так же, как и в прошлый раз: вежливый и со всем согласный. Он молча улыбнулся Эстер.
   А хозяйка ждала, что скажет гостья. Ее вопрос явно не был риторическим.
   Дамарис прошла к своему месту за столом и села с весьма развязным видом, как бы не замечая, что мать хмурится.
   – Мисс Лэттерли пришла повидать Певерелла, – сообщила она с легкой усмешкой.
   Теперь Фелиция уже откровенно нервничала.
   – За завтраком? – В голосе ее прозвучало холодное недоверие. – Уверена, что Певерелл, скорее, назначил бы встречу в конторе. Вряд ли мисс Лэттерли пожелает обсуждать свои частные дела в нашей компании, да еще за столом. Ты, должно быть, ошиблась, Дамарис. Или ты шутишь? В таком случае я требую, чтобы ты немедленно извинилась и никогда больше этого не повторяла.
   – Это не шутка, мама, – сказала миссис Эрскин, внезапно нахмурившись. – Речь идет о том, как помочь Алекс. В конце концов, это касается интересов всей нашей семьи.
   – В самом деле? – Пожилая леди в упор смотрела на дочь. – И каким же образом мисс Лэттерли может помочь Александре? Это наша, и только наша трагедия, что Александра лишилась рассудка. – Кожа на ее скулах натянулась. – Даже лучшие доктора здесь бессильны, а того, что случилось, не поправить и Всевышнему.
   – Но мы не знаем, что именно случилось, мама, – заметила Дамарис.
   – Мы знаем, что Александра призналась в убийстве Таддеуша, – скрывая душевную боль, холодно произнесла миссис Карлайон. – Вам не следовало просить мисс Лэттерли о помощи, поскольку ни она, ни кто-либо другой помочь уже не сумеет. Мы имеем возможность нанять собственных докторов, которые присмотрят за Александрой, когда она будет изолирована для блага общества и для своего собственного блага. – Наконец она повернулась к Эстер. – Не желаете ли супу, мисс Лэттерли?
   – Благодарю вас. – Это было все, что она смогла ответить.
   Дело обернулось куда хуже, чем ей представлялось. Надо было отклонить приглашение Дамарис, ограничиться разговором с Эдит, а все остальное предоставить Певереллу. Но теперь было уже поздно.
   Фелиция кивнула горничной, и в торжественной тишине внесли супницу.
   Несколько раз зачерпнув ложкой суп, Рэндольф повернулся к Эстер:
   – Если речь идет не о докторе, мисс Лэттерли, нам лучше вас выслушать.
   Хозяйка сердито посмотрела на мужа, но тот предпочел проигнорировать ее взгляд.
   Гостья хотела объяснить, что она собиралась поговорить не с ним, а с Певереллом, но, конечно, не решилась этого сделать. За столом стало тихо. Никто не торопился прийти ей на помощь.
   – Я… – Она вздохнула, решаясь. – Я знакома с одним весьма выдающимся адвокатом, выигравшим несколько совершенно безнадежных процессов. Мне подумалось… что мистер Эрскин согласится воспользоваться его услугами при защите миссис Карлайон.
   Ноздри Фелиции гневно затрепетали, а лицо вспыхнуло:
   – Благодарю вас, мисс Лэттерли, но, как я уже упомянула, у нас нет никакой нужды в адвокате. Моя невестка призналась в содеянном, и спорить тут не о чем. Единственное, что можно сделать, – это поскорее поместить ее в соответствующее приличное заведение.
   – А если она не виновата, мама? – осторожно спросила Эдит. Надежда и энтузиазм исчезли из ее голоса бесследно.
   – Тогда почему она взяла вину на себя? – отозвалась миссис Карлайон, не потрудившись даже взглянуть на дочь.
   Лицо миссис Собелл застыло.
   – Чтобы защитить Сабеллу, – сказал она. – Алекс – не сумасшедшая, мы все это знаем. А вот Сабелла вполне могла…
   – Чепуха! – резко возразила Фелиция. – Она просто легко возбудима и стала такой сразу после рождения ребенка. Это случается. И это проходит. – Она переломила пальцами маленький хлебец. – Женщины иногда убивают своего ребенка в приступах такой меланхолии, но я никогда не слышала, чтобы они убивали своих отцов. Поэтому не ссылайся на то, чего не знаешь.
   – Она ненавидела Таддеуша, – настаивала Эдит. На щеках ее выступили пятна, и Эстер подумалось, что такой упрек в адрес ее бездетной подруги был по меньшей мере жестоким.
   – Не будь смешной! – оборвала дочь пожилая леди. – Она своевольна и не умеет держать себя в руках. Александра ее распустила. Но Сабелла никогда не помышляла об убийстве.
   Эрскин очаровательно улыбнулся.
   – Это, право, не имеет значения, матушка, потому что Александра выскажет мне свои пожелания, и я должен буду следовать им неукоснительно. Она уже все обдумала и, возможно уяснив, что ей грозит не просто заключение под присмотром врачей, а казнь через повешение, переменила свое решение и согласна на защиту. – Словно не заметив, как вздрогнула его теща от этих страшных слов, он поднес ложку ко рту. – И, конечно, я предоставлю ей для этого все возможности.
   Фелиция помрачнела.
   – Ради всего святого, Певерелл, разве ты не в состоянии придать этому делу надлежащее направление? – презрительно спросила она. – Бедная Александра лишилась рассудка. Она утратила контроль над собой и позволила болезненным фантазиям взять верх. Да это самое нелепое из преступлений! Что случится, если каждая женщина, заподозрившая своего мужа в неверности – а таких половина Лондона! – прибегнет к убийству? Общество просто расшатается и рухнет. – Она перевела дух и заговорила более спокойно. – Можешь ты внушить ей, когда вы снова увидитесь, что если она не желает думать о себе, то пусть подумает хотя бы о своей семье, особенно о сыне, который еще совсем дитя? Пусть представит, что будет с ним после публичного скандала! Объясни ей все это – если, конечно, ее бедный рассудок способен еще что-то воспринять.
   Юрист выслушал ее, согласно кивая.
   – Я объясню ей все, матушка. – Он промокнул губы салфеткой, и, глядя на его лицо, можно было подумать, что этот человек обсуждал какое-нибудь незначительное дело – например, о передаче новому владельцу нескольких акров земли.
   Дамарис смотрела на него, широко раскрыв глаза. Эдит молчала. Рэндольф продолжал есть суп.
   Фелиция была разгневана, и пальцы ее непроизвольно комкали салфетку. Однако она и виду не подала, что на этот раз потерпела поражение.
   Наконец ее муж отложил ложку.
   – Полагаю, ты знаешь, что следует делать, – проворчал он, глядя на зятя. – Но что-то мне все это не нравится.
   – Армия и правосудие – не совсем одно и то же, – любезно ответил Эрскин. Терпение его было поистине несокрушимым. – У нас тоже идет своего рода война, но другим оружием и по другим правилам. – Он улыбнулся куда-то в сторону. – Мы тоже решаем вопросы жизни и смерти, сражаемся за земли и богатство, но оружие наше – слова, а поле боя – разум.
   Полковник пробормотал что-то себе под нос. Лицо его по-прежнему выражало неодобрение.
   – Временами ты слишком важничаешь, Певерелл, – кисло заметила Фелиция.
   – Да, – согласился юрист и улыбнулся, глядя в потолок. – Дамарис говорит, что я чванлив. – Он повернулся и посмотрел на Эстер. – Кто ваш адвокат, мисс Лэттерли?
   – Оливер Рэтбоун, – немедленно отозвалась женщина.
   – В самом деле? – Глаза Эрскина широко раскрылись. – Это поистине блестящий адвокат! Я помню, как он провел дело Грея. Какой был тогда вынесен небывалый вердикт! И вы всерьез полагаете, что он согласится защищать Александру?
   – Если она того пожелает. – Эстер чувствовала себя неловко. Она уже не могла бестрепетно смотреть кому-либо в глаза, даже Певереллу.
   – Замечательно! – негромко произнес он. – Ах, как все замечательно складывается! Это весьма любезно с вашей стороны, мисс Лэттерли. Репутация мистера Рэтбоуна мне хорошо известна. Я сообщу об этом миссис Карлайон.
   – Но, надеюсь, ты не позволишь ей предпринять никаких неверных шагов, – угрюмо сказала Фелиция. – Сколь бы ни был блестящ… – Она выговорила это слово, как-то по-особенному изогнув губы, отчего оно прозвучало чуть ли не уничтожающе. – … этот ваш мистер Рэтбоун, он не может ни отменить, ни уничтожить законы. – Пожилая леди глубоко вздохнула, и рот ее болезненно сжался. – Таддеуш мертв, а закон требует, чтобы кто-то за это ответил.
   – Каждый имеет право защищать себя, матушка, – отчетливо промолвил Эрскин.
   – Возможно, но общество тоже имеет право себя защищать. – Миссис Карлайон смотрела на него с вызовом. – Оно обязано защищаться! Сумасбродству, ведущему к преступлению, никогда не победить здравомыслия. – Она повернулась к Эстер. – Может быть, вы расскажете нам, мисс Лэттерли, что-нибудь о ваших путешествиях с мисс Найтингейл? Это поистине замечательная женщина.
   Гостья онемела от удивления, а кроме того, ее поразило достойное зависти самообладание Фелиции.
   – Да… Да, конечно… – И она принялась рассказывать, выбирая из воспоминаний самые приемлемые: долгие госпитальные ночи, усталость, терпение, отвага… И ни слова о грязи, крысах и огромных потерях, которых вполне можно было избежать, позаботься командование о транспорте, провизии и медикаментах.
   После полудня Певерелл повидался с Александрой Карлайон, после чего переговорил с Оливером Рэтбоуном. Уже на следующий день, 6 мая, Рэтбоун явился в тюрьму и, отрекомендовавшись адвокатом миссис Карлайон, потребовал свидания с ней. Он знал, что отказать ему не посмеют.
   Глупо заранее представлять себе клиента, его внешность и характер, и все же, следуя за надзирательницей серыми тюремными коридорами, Оливер невольно рисовал мысленный образ Александры Карлайон: черноволосая, с пышной фигурой, эмоциональная… Как-никак, она убила своего мужа в припадке ревности. Или, если верить Эдит Собелл, взяла вину на себя, чтобы спасти дочь.
   Но когда надзирательница, крупная женщина с серо-стальными волосами, собранными на затылке, отомкнула дверь и адвокат ступил в камеру, глазам его предстала женщина чуть выше среднего роста, весьма стройная, если не сказать – худощавая, с вьющимися от природы светлыми волосами и умным лицом. Скулы у нее были широкими, нос – коротким с горбинкой, рот – великоват, но прекрасно очерчен. Александру Карлайон трудно было назвать красивой в обычном смысле слова, но в ней было что-то странно притягательное, несмотря на страх, усталость и серую тюремную одежду.
   На вошедших она взглянула без интереса и без надежды – по всей видимости, заключенная уже смирилась со своей судьбой.
   – Добрый день, миссис Карлайон, – официально начал юрист. – Я – Оливер Рэтбоун. Ваш родственник, мистер Эрскин, должен был сказать вам, что я намерен защищать ваши интересы, если вы, конечно, не будете против.
   Женщина улыбнулась, но улыбка эта вышла вымученной – дань хорошим манерам:
   – Здравствуйте, мистер Рэтбоун. Да, Певерелл говорил мне о вас, но, боюсь, вы проделали свой путь напрасно. Помочь вы мне не сможете.
   Оливер взглянул на надзирательницу:
   – Спасибо, вы можете нас оставить. Я позову вас, когда разговор закончится.
   – Хорошо, – бросила та и вышла. Лязгнул, возвращаясь на место, засов.
   Александра так и не поднялась, и Рэтбоун тоже присел на дальний край койки. Если бы он продолжил стоять, могло создаться впечатление, что он вот-вот уйдет. А адвокат не собирался уходить без боя.
   – Возможно, вы правы, миссис Карлайон, но, прошу вас, дайте мне шанс хотя бы попытаться помочь. Я отношусь к вам без предубеждения. – Он улыбнулся, рассчитывая на свое обаяние, так как это тоже было составной частью его ремесла. – Отнеситесь без предубеждения и вы ко мне.
   Ответная улыбка была грустной и несколько насмешливой:
   – Конечно, я выслушаю вас, мистер Рэтбоун, хотя бы ради Певерелла и просто из вежливости. Но правда остается правдой: вы ничем не сможете мне помочь. – Узница помолчала немного, а затем продолжила: – Я убила своего мужа. По закону меня должны наказать.
   Александра не сказала «повесить», и Оливер понял, что она боится этого слова. Может быть, даже в мыслях не осмеливается его произнести. Он почувствовал жалость к этой женщине, но постарался отогнать это чувство. Жалость – еще не фундамент, на котором можно построить защиту. Сейчас ему требовались не эмоции, а здравые мысли.
   – Расскажите мне о случившемся, миссис Карлайон, – попросил он. – Все, что, по вашему мнению, имеет отношение к смерти вашего мужа.
   Заключенная смотрела в сторону. Голос ее был невыразителен:
   – Что тут рассказывать… Мой муж уделял слишком много внимания Луизе Фэрнивел. Она красива, все мужчины от нее без ума. Таддеуш не оказался исключением. Я ревновала. Вот, собственно, и всё…
   – Ваш муж флиртовал во время званого обеда с миссис Фэрнивел, поэтому вы покинули залу, последовали за ним по лестнице и толкнули его через перила, – бесстрастно сказал Рэтбоун. – А когда он упал и потерял сознание, сошли вниз, взяли алебарду и вогнали ему в грудь. Полагаю, он впервые повел себя столь оскорбительно за двадцать три года вашей совместной жизни?
   Александра обернулась и гневно посмотрела на адвоката – первая искренняя вспышка эмоций. Стало быть, все не так уж и безнадежно!
   – Разумеется, нет, – холодно сказала она. – Дело не ограничивалось одним флиртом. Они состояли в любовной связи, и все происходило у меня на глазах… На глазах моей дочери и ее мужа. Ни одна женщина не смогла бы такого вынести.
   Оливер внимательно всмотрелся в лицо своей подзащитной, осунувшееся от бессонницы, потрясения и страха. Он увидел в ее глазах гнев, но какой-то неглубокий, мимолетный. То ли она была слишком измотана, то ли просто лгала. И про флирт, и про любовную связь. Тот, кому была адресована ее ярость, умер, а самой ей грозила петля.
   – Тем не менее многие женщины терпят и не такое, – заметил юрист, все еще изучая заключенную.
   Александра слегка пожала плечами, и Рэтбоун вновь обратил внимание, насколько она худощава. В белой блузке и серой юбке без кринолина она походила на бродяжку – вернее, ее можно было бы принять за нищенку, если бы не сильное, надменное лицо.
   – Расскажите мне, миссис Карлайон, как все случилось, – снова попросил Оливер. – Начните с того самого вечера. О любовной связи вашего мужа с миссис Фэрнивел мы поговорим позже. Кстати, когда вы впервые заметили, что они неравнодушны друг к другу?
   – Я не помню. – Женщина так и не посмотрела на адвоката, и настойчивости в ее голосе не чувствовалось. Ей было все равно, поверит он ей или нет. – Несколько недель назад, я полагаю. Мы стараемся не замечать того, что нам неприятно. – Внезапно в голосе ее прозвучала настоящая страсть. Несомненно, она вспомнила нечто причинившее ей сильную боль.
   Рэтбоун был в замешательстве. Мимолетный всплеск эмоций – и вот собеседница уже снова сидит онемевшая, опустошенная, усталая.
   – И последней каплей был именно тот званый обед? – мягко спросил он.
   – Да… – хрипловатым, еле слышным шепотом подтвердила узница.
   – Вы должны описать мне все события того вечера, миссис Карлайон, чтобы я мог… понять. – Оливер хотел сказать «помочь», но, глядя на ее усталое равнодушное лицо, еще раз убедился, что ни на какую помощь она уже не надеется. Переубеждать ее сейчас не имело смысла.
   Александра сидела полуотвернувшись, но в ее словах снова зазвучала горечь:
   – Ваше понимание ничего не изменит, мистер Рэтбоун. Я его убила. Остальное закон не интересует. И толковать тут не о чем.
   Юрист криво усмехнулся.
   – Толковать законы, миссис Карлайон, – мое ремесло. И поверьте, что делаю я это неплохо. Я не всегда побеждал в суде, но, во всяком случае, проигрывал весьма редко.
   Александра обернулась, в глазах ее впервые промелькнула ирония, и Рэтбоун понял, насколько обворожительна была эта женщина в лучшие свои времена.
   – Слышу слова истинного адвоката, – тихо заметила она. – Однако боюсь, что именно здесь вы проиграете.
   – О, пожалуйста, не хороните меня раньше времени! – Оливер позволил себе немного беспечности. – Лучше быть побитым, чем отступить без боя.
   – Это не ваша битва, мистер Рэтбоун. Это моя битва.
   – Я бы предпочел, чтобы она стала моей. Кроме того, вы в любом случае нуждаетесь в адвокате. Вы не можете защищать себя сами.
   – Все, что вам остается, это повторить на суде мое признание.
   – Миссис Карлайон, я ненавижу жестокость, даже в тех случаях, когда она необходима, но я должен сказать вам правду. Если вас признают виновной без смягчающих обстоятельств, вы будете повешены.
   Женщина медленно прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Лицо ее стало пепельным. Как он и подозревал, Александра готовилась к худшему, и все же в ее душе еще теплилась какая-то надежда. Да, Рэтбоун был жесток, но позволить ей сейчас питать иллюзии было бы еще более жестоко.
   Он должен любой ценой вывести ее из этого пугающего равнодушия и досконально выяснить мотивы преступления, о которых пока мог только догадываться. Общественное мнение беспощадно к женщинам, убивающим мужей из ревности. Как, впрочем, и ко всем женщинам, убивающим мужей. Считается, что их долг – безропотно сносить грубость и жестокость. Извращенные поползновения некоторых мужей, конечно, отвратительны и непереносимы, но об этом предпочитают молчать. Одному богу известно, какие кошмары творятся порой в спальнях и хранятся втайне, поскольку упоминать о таком неприлично!
   – Миссис Карлайон…
   – Я знаю, – прошептала заключенная. – Буду… – Она так и не смогла произнести страшное слово, а адвокат не настаивал. Он знал, что мысленно она его уже произнесла.
   – Мне удастся сделать куда больше, чем повторить на суде ваше признание, если вы расскажете мне всю правду, – продолжал он. – Сомневаюсь, что вы столкнули вашего мужа с лестницы и затем нанесли ему удар алебардой только потому, что он был излишне фамильярен с миссис Фэрнивел. Вы с ним говорили об этом? Ссорились с ним?
   – Нет.
   – Почему?
   Александра повернулась и взглянула на него непонимающе:
   – Что?
   – Почему вы с ним не поговорили? – терпеливо повторил юрист. – Вы неминуемо должны были однажды сказать мужу, что вам отвратительно его поведение.
   – О да… Я… – Теперь женщина выглядела удивленной. – Конечно… Я просила его быть… благоразумным…
   – И это все? Вы так его любили, что предпочли заколоть насмерть, но не отдавать другой женщине, и в то же время…
   Рэтбоун умолк, поскольку понял по выражению лица собеседницы, что о такой любви здесь не могло быть и речи. Сама идея, будто она, Александра Карлайон, могла воспылать к мужу безумной страстью, приведшей к убийству, явно не приходила этой даме в голову. Похоже, она имела в виду что-то другое.
   Взгляды их встретились, и Александра поняла, что дальше притворяться не имеет смысла.
   – Нет. – Она отвела глаза, и голос ее вновь изменился. – Я просто сочла эту измену предательством. Я не могу сказать, что страстно любила мужа. – Невеселая улыбка тронула уголки ее рта. – Мы были женаты двадцать три года, мистер Рэтбоун. За такое время страсти обычно угасают.
   – Что же тогда явилось причиной? – настаивал адвокат. – Почему вы убили его, когда он лежал перед вами без сознания? И не говорите мне, будто вы боялись, что, очнувшись, муж расправится с вами – физически или морально. Да он бы скорее покончил с собой, чем позволил гостям узнать, что жена столкнула его с лестницы! Что стало бы с его достоинством!
   Миссис Карлайон вздохнула, но так ничего и не сказала.
   – Он поднимал на вас когда-нибудь руку? – спросил Оливер.
   – Нет, – тихо ответила узница, снова глядя в сторону. – Видимо, вам это очень помогло бы, не так ли? Я могла бы ответить «да»…
   – Не стоит, поскольку это неправда. Да и вряд ли это поможет. Многие мужья бьют своих жен. Но нужна серьезная угроза для жизни, чтобы признать убийство результатом самообороны. В этом случае вам пришлось бы представить неопровержимые доказательства.
   – Он не бил меня. Он был… очень цивилизованным человеком, героем. – Губы женщины скривились в усмешке, словно в ее словах таилась какая-то мрачная шутка.
   Рэтбоун понимал, что она вряд ли поделится сейчас с ним своими мыслями, и продолжил разговор:
   – Тогда почему вы убили мужа, миссис Карлайон? Вы не были патологически ревнивы. Он вам не угрожал. В чем же дело?
   – Он вступил в связь с Луизой Фэрнивел публично – на глазах у друзей и семьи, – глухо произнесла Александра.
   Они вернулись к тому, с чего начали. Юрист ей не верил – во всяком случае, верил не до конца. Она явно что-то скрывала.
   – А как насчет вашей дочери? – спросил он.
   Заключенная нахмурилась:
   – Моей дочери?
   – Да, Сабеллы. Она ладила с отцом?
   Тень улыбки вновь коснулась губ узницы:
   – Вы уже слышали, что они тогда поссорились? Это так, к сожалению. Сабелла не очень хорошо к нему относилась. Она хотела постричься в монахини, а Таддеуш считал, будто лучше знает, что ей нужно. Он нашел ей мужа – Фентона Поула, приличного молодого человека, который, кстати, хорошо с ней обращается.
   – Но она так и не простила этого отцу?
   – Нет.
   – Почему нет? Прошло столько времени…
   – Она… Она очень болела, – как бы защищаясь, сказала Александра. – Лишилась душевного равновесия… в связи с рождением ребенка. Это бывает. – Она посмотрела на адвоката, вскинув голову. – Тогда к ней и вернулось раздражение на отца. Но теперь оно почти прошло.
   – Миссис Карлайон… Может быть, это не вы, а ваша дочь убила вашего мужа?
   Женщина вздрогнула, широко раскрыв ярко-голубые глаза. Лицо ее выражало страх, гнев, решимость.
   – Нет… Сабелла не имеет к этому никакого отношения! – воскликнула она. – Я уже сказала вам, мистер Рэтбоун, что это я убила его. Я категорически запрещаю вам впутывать ее в это дело, вы меня понимаете? Я откажусь от ваших услуг, если вы еще раз предположите что-то подобное!
   И это было все, чего достиг Оливер. Александра явно больше ничего не скажет. Рэтбоун поднялся.
   – Мы еще увидимся, миссис Карлайон. Но до того времени ни с кем не говорите о вашем деле, разве что с моего разрешения. Вы понимаете меня?
   Он и сам не знал, зачем так сказал. Все его инстинкты утверждали, что браться за это дело не стоит. Вряд ли он поможет женщине, беспричинно убившей мужа, потому что назвать причиной флирт на званом обеде было трудно. Даже застань она его с кем-то в постели (лучше, если в собственном доме и с близкой подругой), это вряд бы что-либо изменило. Многие женщины застают своих мужей с кем-нибудь в постели – и тем не менее хранят молчание, позволяя себе разве что презрительную улыбку.
   – Как вам угодно, – равнодушно ответила Александра. – Спасибо за визит, мистер Рэтбоун.
   Она даже не спросила, кто его прислал.
   – Мне угодно именно так, – ответил юрист. – Всего вам доброго, миссис Карлайон.
   Какая нелепость! Что еще доброго может произойти в ее жизни?
   Рэтбоун покинул тюрьму в смятенных чувствах. Каждая клеточка его мозга умоляла бросить это дело. Тем не менее он кликнул кеб и приказал вознице ехать на Графтон-стрит, где снимал комнаты Уильям Монк, а вовсе не в контору Певерелла Эрскина на Хай-Холборн, где он мог бы со всей вежливостью объяснить, что помочь Александре Карлайон просто не в силах.
   Всю дорогу, трясясь в двуколке по булыжникам мостовой, Оливер мысленно находил все новые причины своего отказа. Любому мало-мальски сведущему адвокату хватило бы и половины их. Самое большее, что можно было сделать, – это оттянуть приговор, то есть продлить страдания несчастной.
   И все-таки юрист не постучал в окошечко и не приказал вознице повернуть. Он так и сидел неподвижно, пока они не достигли Графтон-стрит. Там Рэтбоун выбрался из экипажа и расплатился с кебменом, но остался стоять посреди мостовой, глядя, как удаляется двуколка. Ее еще можно было окликнуть.
   В нескольких ярдах от него уличный краснобай, тощий долговязый человек с падающими на лоб белокурыми волосами, читал нараспев рифмованную драму собственного сочинения – что-то о предательстве и убийстве. Прохожие останавливались послушать, и некоторые бросали ему мелкую монету.
   Навстречу, расхваливая свой товар, прокатил тележку торговец, вверх по Уитфилд-стрит проковылял калека с подносом спичек.
   Стоять посреди мостовой можно было долго. Рэтбоун поднялся на крыльцо и постучал. В доме сдавались меблированные комнаты – достойное и удобное жилище для мелких дельцов и профессионалов средней руки. Монк не нуждался в собственном доме. Насколько Оливер его помнил (а помнил он его весьма хорошо), этот человек предпочитал тратить деньги в основном на портных. Был он самолюбив и высокого мнения о себе как в профессиональном, так и в социальном смысле – по крайней мере, до несчастного случая, лишившего его памяти. Поначалу Уильям даже не мог вспомнить, как его зовут, и не узнавал свое отражение в зеркале. Но мало-помалу, с помощью старых писем, полицейских отчетов и свидетельств знакомых, он постепенно восстанавливал свои воспоминания. И несмотря ни на что, это был один из самых выдающихся детективов Лондона.
   Потом, после дела Мюидора, ему пришлось уйти в отставку по причине излишней принципиальности и строптивого характера. Теперь он пытался заработать на жизнь частным сыском, занимаясь делами, которые клиенты, по тем или иным соображениям, не решались доверить полиции.
   Дверь открыла пышущая здоровьем хозяйка. Стоило ей увидеть Рэтбоуна, как глаза ее удивленно округлились. Некое глубинное чутье позволяло ей мгновенно отличать, скажем, солидного коммерсанта от мелкого торговца, а уж адвокатов с их серыми одеяниями свободного покроя и тросточками с серебряным набалдашником она угадывала безошибочно.
   – Да, сэр? – промолвила она.
   – Мистер Монк дома?
   – Да, сэр. Могу я доложить, кто его спрашивает?
   – Оливер Рэтбоун.
   – Входите, мистер Рэтбоун. Я сейчас позову его.
   – Благодарю вас. – Гость проследовал за хозяйкой.
   Ждать ему пришлось несколько минут. Затем дверь отворилась, и появился Уильям. Стоило ему войти, как все старые чувства всколыхнулись в душе Рэтбоуна: странная смесь симпатии и неприязни. Но, с другой стороны, и Монк был сложным человеком – бесцеремонным, непредсказуемым, умным, обладающим странным чувством юмора, вспыльчивым и безжалостно честным во вред себе и другим. Красавцем его назвать было трудно: хорошо сложен и крепок в кости, широкий нос с горбинкой, настороженные глаза, большой тонкогубый рот, на нижней губе – шрам.
   – Приветствую вас, Монк, – сухо сказал Рэтбоун. – У меня безнадежное дело, требующее некоторого расследования.
   Детектив резко приподнял брови:
   – И, естественно, вы обратились ко мне. Весьма обязан. – В его глазах промелькнула и исчезла насмешка. – Но дело, полагаю, не безнадежное? Вы ведь редко работаете ради любви к искусству!
   Произношение Монка поражало своей безупречностью. Долгие годы он старательно искоренял из своей речи певучий нортумберлендский акцент, и теперь его идеальный английский блистал чистотой.
   – Совершенно верно. – Оливеру стоило больших усилий взять себя в руки. Уильям иногда безумно раздражал, но, видит бог, адвокат не позволит ему разговоривать с собой в подобном тоне! – Семейство имеет деньги, которыми я намерен воспользоваться для блага клиента. Скажем, нанять вас… Хотя боюсь, что никакое расследование несчастной уже не поможет.
   – Действительно, – согласился Монк. – Звучит абсолютно безнадежно. Но раз уж вы здесь, то все-таки меня нанимаете. – Это было скорее утверждением, чем вопросом. – Лучше расскажите, что это за дело.
   Рэтбоун с трудом вернул себе душевное равновесие и натянуто улыбнулся:
   – Вы читали о недавней смерти генерала Таддеуша Карлайона?
   – Естественно.
   – Его жена созналась в убийстве.
   Лицо сыщика приняло саркастическое выражение, но он промолчал.
   – Она явно сказала мне не всю правду. – Юрист постарался, чтобы его голос звучал ровно. – И мне нужно знать, о чем она умолчала, прежде чем я отправлюсь выступать в суде.
   – Как она объясняет свой поступок? – Монк сел верхом на один из деревянных стульев и, взявшись за спинку, посмотрел на адвоката. – Утверждает, что муж ее спровоцировал?
   – Ссылается на его флирт с хозяйкой дома на званом обеде. – Теперь мрачный юмор прозвучал уже в голосе Рэтбоуна.
   Уильям заметил это, и глаза его сверкнули.
   – Преступление в порыве страсти, – констатировал он.
   – Не думаю, – ответил его гость. – Но истинная причина мне неизвестна.
   – А у нее самой не могло быть любовника? – спросил Монк.
   – Возможно. – Это предположение претило Оливеру, но отмахиваться от него он не имел права. – А мне нужно знать наверняка.
   – Но это точно сделала она?
   – Не знаю. Ее золовка убеждена, что убийца – младшая дочь, у которой расстроены нервы после рождения ребенка. Она поссорилась с отцом в день его смерти, как раз на званом обеде.
   – А мать взяла вину на себя, чтобы защитить дочь? – предположил Уильям.
   – Так считает золовка.
   – А лично вы?
   – Я? Откуда мне знать!
   Наступило молчание. Монк раздумывал.
   – Оплата повременная, – обронил Рэтбоун, сам удивляясь своей щедрости. – И двойной оклад полицейского, поскольку работа не постоянная.
   Он не счел нужным добавлять, что если детектив вздумает отлынивать или приписывать часы, то больше адвокат к нему не обратится.
   Уильям улыбнулся.
   – Лучше расскажите мне остальные подробности, чтобы я знал, с чего начать. Могу я увидеться с миссис Карлайон? Полагаю, она сейчас в тюрьме?
   – Да. Я организую вам пропуск как своему помощнику.
   – Так вы говорите, на званом обеде…
   – В доме Максима и Луизы Фэрнивел. Это на Олбани-стрит, недалеко от Риджентс-парк. Остальные гости: Фентон и Сабелла Поул (Сабелла – это дочь убитого), Певерелл и Дамарис Эрскин (его сестра с мужем), доктор Чарльз Харгрейв с женой и, конечно, сам генерал Карлайон с супругой.
   – А кто засвидетельствовал смерть? Харгрейв или кто-то другой?
   – Харгрейв.
   – А полиция? Кто ведет дело?
   Здесь Рэтбоун вполне понимал Монка. Чванливых дураков, заставляющих других страдать в угоду собственному самолюбию, он тоже не переносил.
   – Полагаю, команда Ранкорна, – ответил он, с сочувствием глядя в глаза собеседнику.
   – Тогда лучше не терять времени, – сказал сыщик, поднимаясь и расправляя плечи. – Без нашей помощи у бедняжки не будет ни единого шанса. Бог знает, кого им еще вздумается арестовать… и повесить! – добавил он с горечью.
   Адвокат промолчал. Он знал причину гнева и боли Уильяма.
   – Я как раз собираюсь повидаться с ними, – сказал Оливер. – Сообщайте мне все, что узнаете.
   Он поднялся, вышел из комнаты и, поблагодарив по дороге хозяйку, покинул дом.
   В полицейском участке Рэтбоуна приветствовали вежливо и с любопытством. Дежурному сержанту хорошо была известна репутация знаменитого адвоката. Кроме того, его появление напомнило о Монке, чье имя до сих пор произносили со страхом и уважением, причем не только в полицейском участке.
   – Добрый день, сэр, – сказал сержант. – Чем могу быть полезным?
   – Я хочу увидеть офицера, который ведет дело Карлайона. Будьте столь любезны.
   – Это, должно быть, мистер Ивэн, сэр. Или вы хотите поговорить с мистером Ранкорном? – Голубые глаза дежурного были круглы и невинны.
   – Нет, благодарю вас, – сухо буркнул Оливер. – Не сейчас, во всяком случае. Речь идет лишь о деталях, которые я хотел бы для себя прояснить.
   – Хорошо, сэр. Я посмотрю, на месте ли он. А если нет – вы заглянете снова или все-таки поговорите с мистером Ранкорном?
   – Тогда, я полагаю, мне лучше будет поговорить с мистером Ранкорном.
   – Слушаю, сэр.
   Сержант повернулся и взбежал по лестнице. Явившись через три минуты, он сообщил, что если адвокат подойдет сейчас к мистеру Ранкорну, тот сможет уделить ему пять минут.
   Пришлось покориться судьбе. С гораздо большим удовольствием адвокат встретился бы с сержантом Ивэном, всегда относившимся к тому же Монку с большой симпатией.
   Он постучал и, войдя в кабинет, увидел длинное лицо суперинтенданта Ранкорна. Тот сидел за большим, обитым кожей столом и смотрел на посетителя выжидающе и с подозрением.
   – Слушаю вас, мистер Рэтбоун. Дежурный сержант сказал, что вы хотите знать о деле Карлайона. Прискорбно. – Он покачал головой и поджал губы. – Крайне прискорбно. Бедная женщина не совладала с чувствами и убила своего мужа. В чем и призналась. – Прищурившись, он бросил на адвоката высокомерный взгляд.
   – Да, я слышал об этом, – согласился Оливер. – Но, полагаю, у вас возникало предположение, что генерала убила его собственная дочь, а миссис Карлайон взяла вину на себя?
   Лицо Ранкорна окаменело:
   – Конечно.
   Адвокат заподозрил, что тот лжет, но не подал виду.
   – И оказалось, что это невозможно? – задал он следующий вопрос.
   – Возможно, – осторожно сказал суперинтендант. – Но к чему плодить лишние версии? Миссис Карлайон призналась, и пока что все подтверждает ее вину. – Он откинулся в кресле. – Опережая ваш следующий вопрос, отвечу: несчастным случаем это быть не могло. Случайно генерал мог лишь упасть с лестницы, но напороться на алебарду – нет. Кто-то либо последовал за ним вниз, либо нашел его уже лежащим на полу, взял алебарду и всадил ему в грудь. – Полицейский покачал головой. – Вам не защитить ее, мистер Рэтбоун. Я знаю, вы очень умный человек, но стоит ли отрицать очевидное? В суде заседают нормальные здравомыслящие люди. И они повесят ее, что бы вы там ни говорили.
   – Вероятно, – согласился Оливер, действительно предчувствуя поражение. – Но финал еще далеко. Мы только в начале пути. Благодарю вас, мистер Ранкорн. Могу я взглянуть на медицинское заключение?
   – Пожалуйста. Только это ничего не даст.
   – Я все-таки взгляну.
   Его собеседник улыбнулся:
   – Как угодно, мистер Рэтбоун, как угодно.
  
         Глава 3
   
   За дело Александры Карлайон Монк согласился взяться прежде всего из тех соображений, чтобы Рэтбоун не подумал, будто оно ему не по зубам. Нет, о личной неприязни не могло быть и речи. В сущности, Оливер даже нравился Уильяму. Острота его мышления восхищала, а меткие выпады – независимо от того, против кого они были направлены, – не отличались напрасной жестокостью. В свою очередь, детектив, обладая незаурядным умом, никогда не завидовал адвокату и, в отличие от Ранкорна, не страшился чужих успехов, полагаясь на собственные силы.
   До несчастного случая Монк чувствовал, что никому не уступает, а многих даже превосходит своими талантами. Судя по его прежним победам и по отношению к нему окружающих, такая вера в свои способности была продиктована не столько чванливостью, сколько реальным положениемвещей.
   А год назад ненастной дождливой ночью случилось несчастье. Экипаж, в котором ехал сыщик, перевернулся. Возница погиб, а пассажир потерял сознание. Очнувшись в госпитале, он не смог вспомнить даже собственное имя. Несколько месяцев Уильям изучал самого себя, историю своей жизни, подчас неприятно при этом поражаясь, а подчас недоумевая, что побудило его поступить так, а не иначе. Из рассказов его знакомых и документов возникал образ человека безжалостного, амбициозного, ищущего справедливости даже там, где ее не искал закон, и при этом – одинокого, без друзей и близких. Была, правда, сестра, которой он писал очень редко, а навещал еще реже, игнорируя ее многочисленные и проникнутые нежностью письма.
   Подчиненные обожали его и боялись. Начальство (особенно Ранкорн) раздражалось и нервничало, поскольку Монк постоянно наступал ему на пятки. О том, какие именно обиды он в свое время нанес каждому из них, Уильям мог только догадываться.
   Всплывали иногда и приятные воспоминания, связанные с людьми, чьих лиц он не узнавал, а имен не помнил. Имогена, невестка Эстер Лэттерли, первой пробудила в нем память о каком-то забытом пронзительном счастье. Но лишь на миг. Сколько детектив ни старался, восстановить некую ясную картину из того проблеска ему так и не удалось.
   Еще ему вспоминался какой-то старик, многому научивший Монка, и при этом обязательно возникало острое чувство потери и беспомощности. Похоже, он не смог прийти на выручку наставнику, когда тому не на кого было опереться. Образы сменялись точно в калейдоскопе. Но чаще всего сыщику виделось искаженное горем лицо пожилой женщины, сидящей за обеденным столом.
   Затем Уильям ушел в отставку, вспылив по поводу дела Мюидора и не подумав даже, на что ему теперь придется жить. Он решил заняться частным сыском, но если бы не своевременная поддержка леди Калландры Дэвьет, его бы выселили как должника. Все, что эта замечательная женщина требовала от него в обмен на финансовую помощь, – это право участвовать в расследовании некоторых дел, представлявших для нее мало-мальский интерес. Монк с радостью принял ее условия. Дел у него, правда, было пока негусто: трое пропавших бесследно людей, двоих из которых ему удалось отыскать, с полдюжины мелких краж да одно взыскание долга. За последнее детектив не взялся бы, если б не знал, что должник вполне способен уплатить по векселям.
   Поэтому он весьма обрадовался хорошо оплачиваемой работе, тем более что это расследование могло заинтересовать и Калландру.
   Сегодня было уже поздно что-либо предпринимать: шла вторая половина дня, тени удлинялись, и улицы, как всегда под вечер, запрудили экипажи. Но следующее утро Монк решил начать с посещения Олбани-стрит, где располагался дом Максима и Луизы Фэрнивел. Необходимо было своими глазами увидеть место преступления и расспросить хозяев об этом званом обеде. Дело и впрямь казалось безнадежным, коль скоро Александра Карлайон созналась в убийстве. А может быть, она и впрямь взяла вину на себя ради дочери? Задача Уильяма – установить правду, а уж что с этой правдой делать, пусть думают Рэтбоун и Александра Карлайон. Не оставлять же все на откуп Ранкорну!
   От Графтон-стрит до Олбани-стрит было недалеко, и, поскольку утро выдалось солнечное, сыщик решил пройтись пешком. Это даст ему время привести в порядок мысли и обдумать вопросы, которые он задаст хозяевам. Он свернул на Уитфилд-стрит и, пройдя по Уоррен-стрит, попал на Юстон-роуд. Поток транспорта был нескончаем. Гремели колеса, сверкали на солнце крупы лошадей, бренчала упряжь…
   Детектив пересек дорогу напротив церкви Троицы и, взяв правее, оказался на Олбани-стрит, тянущейся параллельно парку. Погруженный в свои мысли, он шагал, не замечая прохожих. Вокруг щебетали и кокетничали дамы, обсуждали дела и спорт вышедшие на прогулку джентльмены, мелькали одетые в ливреи посыльные, изредка попадался мальчишка, продающий газеты.
   Монк был хорошо одет и держался как джентльмен. На вопрос служанки, открывшей ему дверь, он ответил, что ему необходимо поговорить с Луизой Фэрнивел, и показал визитную карточку, где были указаны только имя и адрес, но ни в коем случае не род занятий.
   – Речь идет о юридическом вопросе, в котором требуется участие миссис Фэрнивел, – пояснил Уильям, видя вполне понятную нерешительность девушки. Он догадывался, о чем она думает: «Этот джентльмен ни разу не бывал здесь раньше, и хозяйка, скорее всего, с ним не знакома. Однако он такой представительный…»
   – Да, сэр. Если вы соизволите войти, я выясню, дома ли миссис Фэрнивел, – сказала наконец служанка.
   – Благодарю, – кивнул Уильям, оставив без внимания ее неуклюжий эвфемизм. – С вашего позволения, я подожду здесь, – добавил он, когда они прошли в холл.
   – Да, сэр, если вам угодно.
   Оставшись один, Монк огляделся. Прекрасная широкая лестница взбегала вдоль правой стены, и просторный балкон располагался довольно высоко – до пола было футов двадцать, не меньше. Падение оттуда было бы весьма неприятным, но необязательно смертельным. Вполне можно, потеряв равновесие, перевалиться через перила и рухнуть на пол, не причинив себе при этом серьезных увечий.
   Рыцарские доспехи стояли в углу под закруглением перил. В баронском поместье, в зале со стенами из тесаного камня и огромным камином, они бы смотрелись вполне естественно, но в прихожей фешенебельного лондонского дома выглядели диковато. Это было полное вооружение рыцаря позднего Средневековья, закованного в железо с головы до ног. Правая перчатка была сложена так, словно еще держала алебарду. Сама алебарда, вне всякого сомнения, находилась сейчас в полиции как вещественное доказательство преступления Александры Карлайон.
   Сыщик продолжал осмотр. Вон та дверь, видимо, ведет в гостиную. Стало быть, если в гостиной находились люди, они неминуемо слышали лязг рассыпающихся доспехов. Пол, правда, покрыт коврами (не то бухарскими, не то хорошей подделкой), но железки все равно загремели бы друг об друга.
   Еще одна дверь наверху – скорее всего, бильярдная или библиотека. И слева – красивые двустворчатые двери. Монк приблизился к ним, приоткрыл и заглянул внутрь. Глазам его предстала большая, прекрасно меблированная обеденная зала с дубовым столом персон на двенадцать. Он быстро прикрыл двери и вернулся на место. В зале, надо полагать, тоже никого не было, когда генерал Карлайон упал с лестницы. Иначе кто-нибудь прибежал бы на шум.
   Вскоре вернулась служанка:
   – Миссис Фэрнивел примет вас, сэр, если вам будет угодно пройти в гостиную.
   Она провела гостя широким коридором мимо многих дверей в большую комнату, выходящую окнами в сад. Там уже некогда было рассматривать обстановку, но он все же успел заметить розовую обивку диванов и стульев, богатые шторы, несколько весьма заурядных картин и как минимум два зеркала в золоченых рамах.
   Женщина, мгновенно привлекшая его внимание, была миниатюрной и чертовски привлекательной. Чувственная – вот первое определение, пришедшее на ум Уильяму. Масса темных волос пышно, вопреки общепринятой моде, обрамляла ее лицо с высокими скулами и чуть удлиненными глазами, столь узкими, что детектив даже не смог поначалу понять, какого они цвета. То ли карие, то ли зеленые. Она и впрямь напоминала кошку – грациозный дикий зверек.
   – Добрый день, мистер Монк. – Голос хозяйки был ровный и, вопреки ожиданиям сыщика, без жеманства. Что ж, приятный сюрприз. – Чем могу помочь вам в решении юридического вопроса? Насколько я понимаю, речь идет о бедном генерале Карлайоне?
   Несомненно, она была умна и проницательна. Придется перестраиваться на ходу. Монк предполагал встретить глупенькую кокетку, но ошибся. Луиза Фэрнивел оказалась куда более крепким орешком, чем он думал. Теперь детектив начинал понимать Александру Карлайон. В лице Луизы она имела весьма серьезную соперницу.
   – Да, – просто сказал он. – Я работаю на мистера Оливера Рэтбоуна, адвоката миссис Карлайон, и должен проверить, насколько верно мы представляем себе события того вечера.
   Хозяйка ответила ему понимающей улыбкой:
   – Ценю вашу честность, мистер Монк. Я не возражаю против увлекательной лжи, но скучная ложь меня раздражает. Что бы вы хотели узнать?
   В глазах ее промелькнули искорки любопытства, и Уильям инстинктивно решил сыграть именно на нем.
   – Все, что вы помните об этом вечере, миссис Фэрнивел, – ответил он. – А также все, что вы сочтете нужным мне рассказать о генерале и миссис Карлайон, об их отношениях.
   Женщина опустила глаза:
   – Вы много хотите знать, мистер Монк. Хотя боюсь, что в противном случае вы ничем не сможете ей помочь, бедняжке. Я вас понимаю. С чего я должна начать? С их приезда?
   – Если вам не трудно.
   – Тогда присядьте, мистер Монк, – пригласила Луиза, указав на розовую софу. Он подчинился, а хозяйка грациозной походкой приблизилась к окну и обернулась, вся в солнечном свете. Теперь сыщик в полной мере ощутил, насколько ее радует сознание собственной привлекательности.
   Он откинулся на спинку софы, ожидая начала рассказа.
   На его собеседнице было розовое платье с кринолином и глубоким вырезом. На фоне шторы ее наряд смотрелся особенно эффектно.
   – Не могу вспомнить, в каком именно порядке съезжались наши гости, но настроение каждого я могу описать точно, – начала Луиза. Она неотрывно смотрела на Монка, и он все равно до сих пор не мог понять, какого цвета у нее глаза. – Но, я полагаю, точное время здесь особой роли не играет?
   – Да-да, продолжайте, миссис Фэрнивел, – ободрил ее Уильям.
   – Эрскины вели себя как обычно, – вновь заговорила красавица. – Думаю, вы знаете, кто это такие? Да, конечно, знаете. – Как бы машинально, она оправила ткань юбки. – Фентон Поул – тоже, а вот Сабелла была в дурном настроении и чуть ли не с порога нагрубила отцу… О! Стало быть, он к тому времени уже приехал, не так ли? – Женщина пожала плечами. – Думаю, последними прибыли доктор и миссис Харгрейв. Вы уже говорили с ним?
   – Нет, вы – первая.
   Луиза, казалось, хотела что-то сказать по этому поводу, но передумала. Теперь она смотрела куда-то вдаль, полностью погруженная в свои мысли.
   – Таддеуш… я о генерале… выглядел как всегда. – Легкая небрежная улыбка появилась на ее губах, но быстро исчезла. – Мужественный человек, солдат, всегда сдержанный… В его жизни было столько интересного! – Она повернула к Монку оживившееся лицо. – Иногда он кое-что мне рассказывал. Мы, как вы знаете, были друзьями. Да, думаю, знаете. Александра ревновала, но, уверяю вас, без малейшего к тому повода. Ничего непозволительного у нас и в мыслях не было.
   Глядя на собеседницу, сыщик невольно подумал, что если у генерала и впрямь не было в мыслях ничего непозволительного, то, стало быть, в его жилах текла рыбья кровь.
   – Но Александра пребывала в дурном настроении с самого начала, – продолжала Луиза. – Ни разу не улыбнулась за весь вечер, подчеркнуто не замечала Таддеуша. Сказать по правде, мистер Монк, я терпеть не могу мирить гостей. Семейные скандалы – безобразное зрелище, и присутствовать при этом весьма неприятно. А тогда у них, очевидно, произошел какой-то небывалый скандал…
   – Но односторонний, вы говорите?
   – Прошу прощения?
   – Односторонний скандал, – повторил Уильям. – Из ваших слов получается, что сердилась одна Александра, генерал же был спокоен и сдержан.
   – Да, действительно… – произнесла красавица с некоторым удивлением. – Возможно, Таддеуш запретил ей что-нибудь или поступил в чем-то по-своему, вопреки ее желаниям… Но из-за этого же еще не стоит убивать, правда?
   – А из-за чего стоит убивать, миссис Фэрнивел?
   На секунду у женщины перехватило дыхание. Но в следующий миг она уже улыбалась:
   – Какую неожиданную вещь вы сказали, мистер Монк! Вот уж о чем я не имею ни малейшего понятия… Никогда никого не собиралась убивать. Я сражаюсь по-другому.
   Уильям вперил в нее взгляд:
   – А как вы сражаетесь, миссис Фэрнивел?
   Луиза опять улыбнулась:
   – Осмотрительно, мистер Монк. И не предупреждая противника заранее.
   – И побеждаете?
   – Да, побеждаю, – ответила хозяйка, однако в следующую секунду, казалось, уже пожалела о своем ответе. – Как правило… – уточнила она. – Но, конечно, в случае поражения я бы не… – Она оборвала фразу, поняв, что оправдываться глупо. Детектив ее и не обвинял. В сущности, намек в его словах явился плодом ее собственного воображения. В конце концов, Луиза сама подняла эту тему. – Затем мы пошли к столу, – продолжила она. – Сабелла отпускала язвительные реплики, Дамарис Эрскин пугала своим поведением бедняжку Максима, Алекс говорила со всеми, кроме Таддеуша… Да и меня не баловала разговорами. Видимо, полагала, что я на его стороне, какая глупость! Я вообще не вмешивалась в их ссору, просто пыталась выполнить свой долг хозяйки.
   – А после обеда?
   – О, джентльмены, как обычно, остались в зале, а мы перешли в гостиную, где какое-то время сплетничали. – Женщина пренебрежительно повела красивыми плечами. – Сабелла, помнится, ушла наверх, сославшись на головную боль. У нее это часто случается после родов.
   – Вы сплетничали о чем-то конкретном?
   – Право, не помню. Дамарис вела себя очень глупо весь вечер. Почему – не знаю. Обычно это вполне разумная женщина, но тогда она была на грани истерики. Может быть, поссорилась с мужем. Мне даже пришло в голову, что Дамарис еще дома выпила слишком много вина. Иначе трудно объяснить, отчего она так доводила бедного Максима. Она, конечно, эксцентричная особа, но не до такой же степени!
   – Я поинтересуюсь, – пообещал Монк. – Но что случилось дальше? Генерал должен был покинуть зал.
   – Да, так и было. Я проводила его наверх к своему сыну Валентайну. Он был дома, потому что еще не оправился от кори, бедняжка. Они с генералом были очень друг к другу привязаны. Валентайн, как всякий мальчик, мечтает о военных подвигах и походах на край света. – Луиза взглянула собеседнику в глаза. – Он обожал слушать рассказы Таддеуша об Индии и Дальнем Востоке.
   – Стало быть, генерал Карлайон поднялся в комнату вашего сына. Вы остались с ним?
   – Нет. Пришел мой муж и сказал, что вечер нужно спасать. Как я уже упоминала, некоторые гости вели себя просто неподобающе. Фентон Поул и миссис Харгрейв еще пытались поддерживать светскую беседу… Так, во всяком случае, рассказывает Максим.
   – И вы сошли вниз, оставив генерала с Валентайном?
   – Да, совершенно верно. – Лицо красавицы застыло. – Больше я его живым уже не видела.
   – А ваш супруг?
   Луиза слегка изменила позу, но штора по-прежнему находилась у нее за спиной.
   – Он остался наверху, – ответила она. – И стоило мне появиться в гостиной, как наверх ушла и Александра. Она была в бешенстве, очень бледная. Я подумала, что она собирается затеять еще одну ссору, но остановить ее не смогла. Я не знала, в чем причина ее гнева… Да и сейчас не знаю.
   Уильям посмотрел на нее пристально и серьезно.
   – Миссис Карлайон утверждает, что убила своего мужа, потому что тот состоял с вами в любовной связи. И якобы все это знали.
   Глаза хозяйки широко раскрылись – недоверчиво и удивленно. Услышанное было настолько нелепо, что она даже не восприняла его как оскорбление.
   – В самом деле? Но это глупо! Она сама не может этому верить! Мы с генералом были добрыми друзьями, но не более того. В конце концов, спросите кого-нибудь, кто нас знает! Хочу надеяться, что я весьма привлекательная женщина, но рассудка я еще не лишилась.
   Монк улыбнулся, как бы подтверждая, что женщина она действительно более чем привлекательная.
   – Может, имелся какой-то повод, заставивший миссис Карлайон вас в этом заподозрить? – поинтересовался он.
   – Ни единого, – покачала головой его собеседница. Наконец Уильям разглядел, какого цвета у нее глаза. Карие. – В самом деле, мистер Монк, я думаю, что причина была иной. Видимо, какая-то ссора, о которой мы ничего не знаем. Но, честно говоря, все это уже неважно. Какая разница, почему она убила генерала…
   – Для судьи – очень большая, ему ведь выносить приговор, – заметил детектив, ожидая, что на лице женщины отразится жалость. Однако оно осталось совершенно спокойным.
   – Я плохо знаю законы – можно сказать, не знаю вовсе. – Луиза улыбнулась. – Но, полагаю, ее так или иначе повесят.
   – Очень может быть, – согласился сыщик. – Вы остановились на том, что ваш муж и генерал остались наверху и туда же направилась миссис Карлайон. Что было потом?
   – Вернулся Максим, а затем, минут через десять, – Александра. Выглядела она ужасно. Вскоре Максим вышел зачем-то в передний холл (в комнату Валентайна мы поднимались по другой лестнице, так ближе), тут же возвратился и сказал, что случилось несчастье – Таддеуш упал и серьезно расшибся. Чарльз… доктор Харгрейв… пошел посмотреть, не сможет ли он оказать генералу какую-нибудь помощь. Потом вернулся и сообщил, что Таддеуш мертв и надо вызвать полицию.
   – Что вы и сделали?
   – Конечно. Прибыл сержант Ивэн, начались расспросы… Это была самая ужасная ночь в моей жизни.
   – То есть возможность убить генерала имели: миссис Карлайон, ваш муж, Сабелла и вы, так?
   Хозяйка дома удивилась:
   – Да, я полагаю… Но зачем?
   – Еще не знаю, миссис Фэрнивел. Когда сошла вниз Сабелла Поул?
   Луиза на секунду задумалась, затем произнесла:
   – После того как Чарльз сказал, что Таддеуш мертв. Я не помню, кто сходил за ней. Ее мать, видимо. Я понимаю, мистер Монк, что вам нужно помочь Александре, но пока не вижу, как вы сможете это сделать. Мы с мужем не имеем никакого отношения к смерти Таддеуша. Сабелла, правда, слишком эмоциональна, но я не думаю, что она могла убить своего отца.
   – Ваш сын сейчас дома, миссис Фэрнивел?
   – Да.
   – Могу я поговорить с ним?
   Луиза взглянула на него встревоженно, что, впрочем, было вполне естественно.
   – Зачем? – спросила она.
   – Он мог стать свидетелем ссоры, после которой генерала убили.
   – Валентайн ничего не знает. Я спрашивала.
   – Мне все-таки хотелось бы услышать это от него, если позволите. Ведь получается, что миссис Карлайон покинула его комнату за несколько минут до убийства. И если он мальчик сообразительный, то кое-что в ее поведении могло броситься ему в глаза.
   Несколько мгновений красавица колебалась. То ли она не хотела подвергать сына допросу, то ли боялась каких-то его признаний.
   – Я полагаю, в ваших интересах, чтобы дело миссис Карлайон прояснилось как можно скорее, – мягко напомнил детектив.
   – Оно уже прояснилось, мистер Монк. Александра созналась.
   – Но это еще не конец, – заметил Уильям. – Это только начало. Могу я увидеть вашего сына?
   – Если это так необходимо, я проведу вас наверх.
   Сыщик последовал за хозяйкой, разглядывая безупречную линию ее плеч и слушая шуршание широкой юбки. Пройдя по коридору, миссис Фэрнивел свернула не на главную лестницу, а вправо, где располагалась другая лестница, ведущая в северное крыло. Комната Валентайна находилась в дальнем конце, отделенная от хозяйских покоев пустующими теперь спальнями для гостей.
   Луиза коротко постучала, но открыла дверь сразу же, не дожидаясь ответа. Большая светлая комната была явно переоборудована под классную. Здесь стояли парты, большая грифельная доска, шкафы с книгами и учительский стол. В окне виднелись крыши и зеленая крона большого дерева. На скамье возле окна сидел смуглый стройный мальчуган лет тринадцати-четырнадцати. У него были довольно правильные черты лица, густые ресницы и чистые голубые глаза. Увидев гостя, ребенок встал и оказался куда выше и шире в плечах, чем показалось вначале. Уже сейчас мальчик заметно перерос мать. Должно быть, пошел в отца.
   – Валентайн, это мистер Монк, – представила хозяйка детектива. – Он работает на адвоката миссис Карлайон. Ему нужно задать тебе несколько вопросов о том вечере, когда умер генерал.
   Как и ожидал Уильям, Луиза говорила с сыном весьма прямо, не прибегая к иносказаниям.
   У мальчика было настороженное лицо, и во всем его теле чувствовалась некая напряженность, возникшая сразу же, как только он понял, о чем речь. Однако он стойко выдержал взгляд Монка.
   – Слушаю вас, сэр, – медленно проговорил Валентайн. – Но я ничего не видел, иначе рассказал бы все полиции. Они спрашивали.
   – Я в этом не сомневаюсь. – Детектив сознательно старался вести разговор как можно осторожнее. Лицо мальчика было бледным, а под глазами залегли тени. Если он в самом деле обожал генерала, считая его героем и своим другом, беседа могла сильно его расстроить. – Твоя мать привела сюда генерала, чтобы он с тобой повидался?
   На лице Валентайна отразилась глубокая внутренняя боль:
   – Да.
   – Вы были друзьями?
   Взгляд мальчика снова стал настороженным:
   – Да.
   – То есть в его визите не было ничего необычного?
   – Нет. Я… я знал его с давних пор. Можно сказать, всю жизнь.
   Монк хотел выразить соболезнование, но не нашел подходящих слов. Отношения между детьми и их кумирами – область весьма деликатная.
   – Его смерть, должно быть, сильно потрясла тебя. Понимаю… – Уильям чувствовал себя на редкость неловко. – В это время здесь находился кто-либо из твоих родителей?
   – Нет. Я… генерал… мы были одни. Мы говорили… – Он бросил в сторону матери настолько быстрый взгляд, что истолковать его было невозможно.
   – О чем же?
   – Э… – Валентайн пожал плечами. – Теперь уже точно не помню… Война, походы…
   – Видел ли ты миссис Карлайон?
   Мальчик был очень бледен.
   – Да… – кивнул он. – Она заходила.
   – Сюда, в твою комнату?
   – Да. – Ребенок сглотнул. – Сюда.
   Сыщика не удивляла его бледность. Мальчик говорил об убийце и жертве за несколько минут до преступления. Наверняка он был последним, кто видел в живых генерала Карлайона, – за исключением, конечно, Александры. От такого кто угодно побледнеет!
   – Как она выглядела? – тихо спросил Монк. – Расскажи все, что ты вспомнишь, и постарайся, пожалуйста, не добавлять в рассказ того, что ты узнал уже после.
   – Хорошо, сэр. – Валентайн теперь смотрел прямо на Уильяма. Голубые глаза его были широко открыты. – Миссис Карлайон выглядела очень расстроенной и очень сердитой. Ее всю трясло, она едва могла говорить. Я знаю, как выглядят пьяные, – очень похоже. Ее словно язык не слушался.
   – Ты можешь вспомнить, что она при этом сказала?
   Мальчик насупился:
   – С трудом. Что-то насчет того, что ему нужно спуститься вниз и поговорить с ней. Или они уже поговорили… Не помню точно. Я думал, у них вышла ссора и она собирается ее продолжить… Сэр! – воскликнул он вдруг.
   – Да? – насторожился детектив.
   Валентайн старался не встречаться взглядом с матерью.
   – Вы можете как-нибудь помочь миссис Карлайон? – попросил он.
   Монк вздрогнул. Таких слов он не ожидал.
   – Пока не знаю, – ответил он честно. – Я только начал заниматься этим делом. – Ему очень хотелось спросить ребенка, почему он так этого желает, но в присутствии Луизы такой вопрос прозвучал бы неловко.
   Мальчик отвернулся к окну:
   – Да, конечно. Извините.
   – Тебе незачем извиняться, – тихо ответил Уильям. – Напротив, очень хорошо, что ты спросил об этом.
   Валентайн взглянул на него и снова отвернулся, но мужчина успел прочесть в его глазах благодарность.
   – Генерал тоже казался расстроенным? – спросил он.
   – Нет, нисколько.
   – Как тебе показалось: он заметил, что его жена в ярости?
   – Нет, не думаю. Иначе бы она просто не застала его врасплох, разве не так? Он гораздо крепче, чем она, его можно было столкнуть с лестницы только неожиданно…
   – Ты совершенно прав. Подмечено точно.
   Валентайн улыбнулся с несчастным видом, и тут впервые в разговор вмешалась Луиза:
   – Вряд ли он может сказать вам что-нибудь еще, мистер Монк.
   – Да. Благодарю вас. – Сыщик повернулся к Валентайну. – Я весьма признателен тебе за помощь.
   – Рад был с вами познакомиться, сэр.
   Хозяйка и гость спустились в холл, и Монк уже собрался откланяться, когда вошел Максим Фэрнивел, высокий и стройный мужчина. У него были темные, почти черные волосы и глубоко посаженные карие глаза. Лицо у этого человека оказалось весьма приятным – умным и живым. Нижняя губа казалась, правда, излишне пухлой, а улыбаясь, он демонстрировал просвет между передними зубами.
   Пока Максим отдавал служанке шляпу и трость, Луиза поспешила объяснить присутствие в доме незнакомца:
   – Это мистер Монк, он работает на адвоката Александры Карлайон.
   – Добрый день, мистер Фэрнивел. – Детектив поклонился. – Я рассчитываю на вашу помощь.
   Лицо мистера Фэрнивела омрачилось, но причиной тому была скорее скорбь, чем раздражение.
   – Я и сам хотел бы помочь. Но, увы, слишком поздно. – Голос хозяина дома звучал чуть подавленно. – Нам следовало побеспокоиться несколько недель назад. – Он двинулся по направлению к гостиной. – Что вас интересует, мистер Монк?
   – Только информация, – ответил Уильям. – Возможно, вы вспомните об этом вечере нечто такое, что поможет нам лучше понять случившееся.
   Лицо Максима выразило горькую иронию.
   – Поверьте мне, мистер Монк, я сам чуть с ума не сошел, ища объяснение, но по-прежнему ничего не могу понять. Эта история кажется мне совершенно загадочной. Я понимаю, Алекс и Таддеуш не сошлись во мнениях. Не все у них ладилось и в семейной жизни, но ведь это происходит со многими! Этим нельзя оправдать ни разводы, ни тем более убийство.
   – Миссис Карлайон говорит, что приревновала своего мужа к миссис Фэрнивел…
   Максим удивленно округлил глаза:
   – Что за нелепость! Они были добрыми друзьями еще до… до рождения Валентайна. С чего ей вдруг начать ревновать?
   Он выглядел весьма смущенным. Или был прекрасным актером. Сыщику пришло в голову, что убийцей мог оказаться и мистер Фэрнивел, скажем, внезапно узнавший, что генерал – отец Валентайна. Но тогда становится непонятным поведение Александры, берущей на себя чужую вину, разве что они с Максимом тоже были любовниками… Хотя в этом случае безумная ревность Максима к генералу становится более чем сомнительной.
   – Миссис Карлайон была сильно расстроена? – спросил Монк.
   – О да. – Его собеседник заложил руки в карманы и нахмурился. – Очень. Почему – не знаю. Таддеуш, правда, сторонился ее весь вечер, но это еще не повод для насилия. Хотя все тогда были взбудоражены. Особенно Дамарис Эрскин. Не понимаю, что с ней случилось. – Теперь он выглядел растерянным. – Да и бедняга Певерелл тоже не мог ничего понять. Сабелла вела себя ничуть не лучше других, но с ней-то это как раз бывает… Словом, ужасный выдался вечер.
   – Однако убийства ничто не предвещало?
   – Господи боже, нет! Нет, конечно! Все случилось столь… – Хозяин дома запнулся, не зная, как выразить свои чувства.
   – Благодарю вас, мистер Фэрнивел.
   Уильям уже понял, что ничего нового ему здесь не услышать. Поблагодарив Луизу, он откланялся и вышел на залитую солнцем Олбани-стрит.
   Следующей, кому Монк нанес визит, была младшая дочь Александры Карлайон. Старшая проживала в Бате и не имела отношения к этой трагедии. Сабелла же, напротив, с самого начала находилась в центре событий, независимо от того, кто все-таки убил генерала, ее мать или же она сама.
   Дом Поулов располагался неподалеку, на Джорж-стрит, близ Хэмпстед-роуд, и детектив добрался туда пешком за десять минут. Ему открыли. Он объяснил молодой служанке цель визита и был приглашен в дом.
   Девушка попросила его подождать в маленькой прохладной комнате. Снаружи тем временем разразился ливень, и капли забарабанили в прикрытые шторами окна. Шторы были несомненной обновкой, что как-то не вязалось с мыслями о трауре и недавней утрате.
   Навстречу гостю вышла не Сабелла, а ее муж Фентон Поул, приятный, но ничем особо не примечательный молодой человек. У него было серьезное лицо, соломенные волосы и голубые, словно фарфоровые, глаза. Одет хозяин был прекрасно: жилет с шалевым воротником, белоснежная рубашка, темный сюртук… Он прикрыл за собой дверь и с опаской посмотрел на Монка.
   – Прошу прощения за беспокойство в столь скорбное для вас время, – прямо начал Уильям, – но миссис Карлайон необходима срочная помощь.
   Фентон нахмурился и с самым решительным видом двинулся к Монку, точно желая сообщить ему нечто важное, но, не дойдя нескольких шагов, остановился.
   – Не думаю, что ей кто-нибудь в силах помочь, – с тревогой в голосе произнес он. – Во всяком случае, ни я, ни моя жена этого точно не можем. Мы были на том вечере, но все, что я мог бы рассказать, лишь ухудшит ее положение. Мне кажется, мистер Монк, чем меньше мы будем вмешиваться, тем скорее прервутся страдания несчастной. – Молодой человек посмотрел на носки своих башмаков, а затем – на детектива. – Моя жена нездорова, и мне не хотелось бы усугублять ее недуг новым расстройством. Она потеряла разом и отца, и мать, причем при самых трагических обстоятельствах. Вы сознаете это?
   – Вполне, мистер Поул, – согласился сыщик. – Трудно представить себе нечто худшее, чем то, что стряслось. И все же это только внешняя сторона событий. Как мне кажется, наш долг состоит в поиске объяснений, если не оправдывающих миссис Карлайон, то хотя бы смягчающих ее вину. Уверен, что ваша жена, при ее любви к матери…
   – Моя жена нездорова, – резко повторил Фентон.
   – Весьма сожалею, – перебил его Монк. – Но при нынешнем положении вещей нам непозволительно ссылаться ни на личное горе, ни на недомогание. – И, не давая Поулу возможности возразить, добавил: – Может быть, вы сами расскажете мне подробно о том вечере? В этом случае я обеспокоил бы вашу жену совсем ненадолго – только чтобы уточнить детали.
   – Не вижу, как это может что-либо изменить. – Его собеседник сжал зубы, и в глазах у него зажегся упрямый огонек.
   – Если я не получу от вас ответа – то никак. – Уильям тоже начинал выходить из себя. Он не терпел глупости, предвзятости и самодовольства, а этот человек был виновен по меньшей мере в двух из перечисленных грехов. – Но моя работа – искать и находить, потому меня и нанял адвокат миссис Карлайон.
   Фентон молчал, разглядывая нового знакомого.
   Монк сел на один из стульев, демонстрируя, что ему некуда спешить.
   – Званый обед, мистер Поул, – настойчиво повторил он. – Ваша жена поссорилась со своим отцом, стоило ей оказаться в доме Фэрнивелов. Вам известна причина ссоры?
   Теперь молодой человек уже явно чувствовал себя неловко.
   – Я не понимаю, какое это имеет отношение к смерти генерала, но если вы спрашиваете… – пробормотал он. – Я не знаю причины. Полагаю, что все дело в их давнишнем взаимном непонимании.
   Детектив посмотрел на него с вежливым недоверием.
   – Но что-то ведь они друг другу говорили! Как можно поссориться, ни разу не упомянув причины, даже если истинная причина ссоры не в этом?
   Фентон заморгал белесыми ресницами, заложил поглубже руки в карманы и отвернулся.
   – Ну если так… – протянул он неуверенно. – Однако я понял из ваших слов, что вам нужна именно истинная причина.
   Уильям злился уже не на шутку. Когда он заговорил, голос его звучал глухо:
   – Что они говорили друг другу, мистер Поул?
   Хозяин дома сел, закинул ногу на ногу и холодно посмотрел на гостя:
   – Генерал рассуждал об Индии, а Сабелла заметила, что там сейчас напряженное положение. Ее отец ответил, что ничего подобного. Фактически он был не прав, и это ее рассердило. Она почувствовала себя униженной и сказала ему об этом. Сабелла воображает, что хорошо знает Индию, и боюсь, я невольно поощряю ее в этом заблуждении. Тут вмешался Максим Фэрнивел и попробовал перевести беседу в другое русло, но не совсем успешно. Ничего интересного, мистер Монк. Эта размолвка не имеет никакого отношения к ссоре миссис Карлайон и генерала.
   – А какова была причина той ссоры?
   – Понятия не имею! – огрызнулся Поул. – Я просто предполагаю, что ссора имела место, раз дело кончилось убийством. Но тогда никто из нас не подозревал о ней, иначе мы бы сделали все возможное, чтобы предотвратить трагическую развязку. – Он глядел на детектива, словно поражаясь его беспросветной тупости.
   Уильям хотел ответить, но тут дверь отворилась, и на пороге возникла красивая, небрежно одетая женщина. Ее белокурые волосы рассыпались по плечам. Одной рукой придерживая наброшенную поверх костюма шаль, она поднесла другую к горлу. При этом она неотрывно смотрела на сыщика, а Поула как будто бы не замечала.
   – Кто вы? – спросила она гостя. – Полли сказала, что вы пытаетесь помочь маме. Это правда?
   Детектив немедленно встал:
   – Уильям Монк, миссис Поул. Адвокат вашей матери мистер Рэтбоун нанял меня, чтобы найти смягчающие вину обстоятельства.
   Женщина молча уставилась на него. Глаза ее были широко раскрыты, а на щеках горел лихорадочный румянец.
   Фентон, тоже вставший при ее появлении и подошедший к ней поближе, мягко обратился к жене:
   – Сабелла, дорогая, здесь нет ничего для тебя интересного. Я думаю, тебе лучше пойти и прилечь…
   Хозяйка оттолкнула его и подошла к Монку. Поул схватил ее за руку, но она яростно вырвалась и спросила:
   – Мистер Монк, вы в самом деле способны ей помочь? Вы сказали «смягчающие вину обстоятельства». Значит ли это, что закон может учесть, каким он был ужасным человеком? Это был деспот, подчинявший всех нас своей воле!
   – Сабелла… – начал было Фентон, но потом взглянул на Уильяма. – Право, мистер Монк, это не имеет отношения к делу, и я…
   – Не имеет отношения к делу? – гневно вскричала его супруга. – Будьте добры, ответьте на мой вопрос, мистер Монк!
   Сыщик уловил в ее голосе истерические нотки и заподозрил, что она вот-вот утратит над собой контроль. Но Сабеллу можно было понять. Ее семья только что пережила тяжелейшую трагедию. Она потеряла обоих родителей, и в довершение всего семейству грозил скандал. Что же сказать, чтобы не усугубить ее горе и в то же время не сорваться на банальность?
   – Не знаю, миссис Поул, – промолвил он мягко. – Но надеюсь, что помочь удастся. Я убежден, у нее были какие-то веские причины для такого поступка… если, конечно, это сделала действительно она. И мне хотелось бы знать эти причины, поскольку от них будет зависеть на суде линия защиты.
   – Ради всего святого! – взорвался Фентон, и лицо его исказилось яростью. – Да есть ли в вас хоть капля порядочности? Моя жена нездорова, неужели вы не видите? Я прошу прощения, но защита миссис Карлайон – дело ее адвокатов. При чем здесь мы? Делайте все, что в ваших силах, но не трогайте мою жену! Я вынужден просить вас покинуть дом, чтобы не причинить ей еще большего нервного потрясения. – Он стоял на месте, но тон его был весьма решительным. Монк видел, что Поул не только разгневан, но и испуган, хотя, возможно, не за себя, а за свою супругу. Она действительно была на грани обморока.
   Уильям не имел права настаивать, поскольку уже не служил в полиции. Ему оставалось лишь с достоинством удалиться. Он повернулся к Сабелле, желая принести извинения, но прежде чем успел это сделать, она снова заговорила:
   – Я глубоко переживаю за свою мать, мистер Монк, и мне все равно, что там говорит мой муж! Если я смогу хоть что-то для нее сделать… – Женщину била дрожь, и она по-прежнему словно не замечала Поула. – Я все сделаю! Приходите в любое время. Я скажу слугам, чтобы вас пропускали и немедленно сообщали о вашем приходе.
   – Сабелла! – Фентон был вне себя. – Я запрещаю тебе!.. Ты не понимаешь, что говоришь…
   Он не закончил фразы, потому что жена повернула к нему искаженное гневом лицо:
   – Как ты смеешь запретить мне любить мою мать?! Ты как папа, грубый, деспотичный… Диктуешь свои условия, игнорируя мои чувства! – Ее голос становился все более пронзительным. – Но ты мне не указ! Я…
   – Сабелла! Не смей повышать голос! – в бешенстве прошипел ее супруг. – Вспомни, кто ты… и кому ты это говоришь! Я твой муж, и ты должна…
   – Должна тебе?! – Женщина уже кричала. – Я ничего тебе не должна! Отец выдал меня замуж насильно, у меня просто не было выбора!
   – Ты истеричка! – Лицо Поула налилось кровью. – Ступай в свою комнату! Это приказ, Сабелла, и неповиновения я не потерплю! – Он указал рукой на дверь. – Ты потрясена смертью своего отца, и это простительно, но не смей себя так вести, да еще в присутствии… – Он замялся, не найдя подходящего для Монка слова.
   Будто бы только что вспомнив о детективе, молодая женщина уставилась на него и, наконец, поняла всю чудовищность ситуации. Она побледнела, судорожно вздохнула и вышла из комнаты, не сказав ни слова и не закрыв за собой дверь.
   Фентон повернулся к Уильяму с таким видом, словно тот был причиной семейной ссоры.
   – Как видите, мистер Монк, – с усилием выговорил он, – нервы моей жены весьма расстроены. Поэтому не обращайте внимания на то, что она здесь сейчас наговорила. – Лицо его окаменело. – Я убедительно прошу вас больше сюда не приходить. Что бы ни обещала моя супруга, двери нашего дома будут закрыты для вас. Сожалею, что ничем не могу вам помочь. Всего доброго. Служанка вас проводит. – С этими словами он повернулся и вышел, оставив гостя в одиночестве.
   Сыщик покидал дом Поулов в смятенных чувствах. Действительно, Сабелла, как и утверждала Эдит Собелл, была настолько возбудима и неуравновешенна, что вполне могла столкнуть своего отца с лестницы и затем нанести ему смертельный удар алебардой. А ее непристойное поведение и впрямь наводило на мысль об умопомешательстве.
   На следующий день Монк договорился о встрече с Эстер Лэттерли. Не то чтобы ему очень хотелось с ней повидаться (отношения у них сложились довольно сложные), но в делах Эстер всегда была его незаменимой союзницей. И сейчас Уильяму очень не хватало ее проницательности в вопросах, касающихся женской натуры. Кроме того, она воспитывалась в иной социальной среде и была способна растолковать детективу некоторые нюансы светской жизни, которых он просто не понимал. Наконец, мисс Лэттерли была знакома с Эдит Собелл и вхожа в семью Карлайонов, что в случае «генерального сражения» могло сыграть не последнюю роль.
   Впервые они встретились в связи с делом Грея около года назад. Эстер гостила в Шелбурн-холле, загородной резиденции Грея, и Монк столкнулся с ней в местном парке. Она производила впечатление самонадеянной, упрямой и надутой выскочки с длинным языком. Крайне непривлекательная особа! Но очень скоро эта женщина доказала свою находчивость, отвагу и целеустремленность, и бог знает, что бы делал детектив, если б не ее бескомпромиссность и прямота суждений…
   Бывало, Уильям чувствовал в ней друга даже более искреннего, чем Джон Ивэн. Ей не приходилось смотреть на него сквозь обманчивую дымку восхищения и уж тем более – сквозь призму личной заинтересованности или страха за собственное кресло. Тот друг, кто знает тебя как облупленного и остается рядом с тобой в худшие моменты жизни, всегда особенно дорог. Тот, кто видит уродливые проявления твоей натуры и не боится сказать о них тебе в лицо – и в то же время никогда не отвернется от тебя и не позволит сложить оружие.
   Вот почему Монку вздумалось встретиться с Эстер Лэттерли на Грейт-Титчфилд-стрит, где проживал майор Типлейди, и прогуляться до Оксфорд-стрит, чтобы затем зайти в кондитерскую и выпить там по чашечке горячего шоколада. Быть может, думал он, ему даже удастся приятно провести время.
   Сыщик подошел к дому майора как раз в тот момент, когда Эстер появилась на крыльце, выпрямив спину, как на параде. Каждый раз, когда Уильям встречал ее, в голову ему лезли сравнения, связанные с армией.
   – Добрый день, мистер Монк, – несколько чопорно поздоровалась она. – Вы уже занялись делом Карлайонов? Полагаю, дело нелегкое. Если верить Эдит Собелл, на благополучный исход весьма мало шансов. Хотя нет ничего хуже, чем отправить на виселицу невиновного, не так ли? – Женщина бросила на него прямодушный внимательный взгляд.
   – Я еще не встречался с миссис Карлайон. – Детектив шел довольно быстро, но его спутница поспевала за ним без труда. – Я увижу ее завтра. Рэтбоун договорился на утро… Вы знали ее?
   – Нет… Только ее семейство, и то весьма поверхностно.
   – И каково ваше мнение?
   – Это трудный вопрос. – Эстер умолкла, не уверенная в справедливости своих суждений.
   Монк взглянул на нее, не пряча усмешки:
   – Вы становитесь не похожи сами на себя, мисс Лэттерли. Когда-то вы высказывались о любом человеке не раздумывая. Видимо, потому, что вас тогда никто не спрашивал. А теперь я спросил – и у вас вдруг отнялся язык. Надо полагать, от удивления.
   – Я думала, вам нужен обстоятельный ответ, – отрезала женщина. – Или вы все-таки предпочитаете экспромт?
   – Если вспомнить все ваши экспромты, то обстоятельный ответ, конечно, предпочтительнее, – согласился Уильям с натянутой улыбкой.
   Они дошли до поворота, чуть отступили назад, пропуская экипаж, и пересекли Маргарет-стрит. Впереди показалась людная Оксфорд-стрит.
   – Самый влиятельный член семейства – это, кажется, Фелиция Карлайон, – сообщила Эстер, когда они вновь ступили на тротуар. – Очень властная особа, насколько я могу судить. На десять лет моложе мужа, да и здоровьем, видимо, покрепче…
   – Странно слышать столь осторожные выражения, – заметил сыщик. – Вы имеете в виду, что полковник – старая развалина?
   – Я… Нет, не сказала бы.
   Монк поглядел на нее с удивлением:
   – Да что с вами? С чего это вы стали такой тактичной, Эстер? В чем дело?
   – Я не тактична, – огрызнулась мисс Лэттерли. – Просто пытаюсь быть точной, а это далеко не одно и то же. – Она слегка прибавила шагу. – Я не знаю, развалина он или нет. Я слишком мало с ним общалась. Бодрость он, конечно, утратил, зато у его жены характера хватит на двоих.
   – Браво! – воскликнул Уильям насмешливо. – А миссис Собелл, которая полагает, что ее невестка невиновна, – кто она? Наивная оптимистка? Даже после признания она не желает понять, что осталось лишь помолиться за спасение души Александры Карлайон?
   – Нет, – резко ответила Эстер. – Эдит – вдова, имеет житейский опыт и не лишена здравого смысла. И она полагает, что генерала, скорее всего, убила его дочь Сабелла Поул.
   – И неспроста, – заметил ее собеседник. – Я встретился с Сабеллой. Весьма нервная особа, чтобы не сказать – истеричная.
   – В самом деле? – Женщина повернулась к Монку, мигом заинтересовавшись. – И что вы теперь о ней думаете? Могла она убить своего отца? Я знаю от Дамарис Эрскин, что такая возможность у нее была.
   Они дошли до угла и свернули на оживленную Оксфорд-стрит, где детектив тут же взял Эстер под руку, чтобы они не потеряли друг друга в толпе.
   – Понятия не имею, – помолчав, признался он. – Я строю умозаключения на фактах, а не на интуиции.
   – Ну нет, – возразила мисс Лэттерли. – Вы не настолько глупы и чванливы, чтобы отрицать интуицию! Пусть вы многое забыли, но кое-что из вашего прошлого опыта вы помните. Весьма многое вам удавалось угадывать по лицам, по поведению людей, по их разговору…
   Уильям невесело усмехнулся.
   – Тогда, думаю, Фентон Поул убежден, что убийца – его жена, – сказал он. – Такое возникает впечатление.
   – Так, может быть, есть надежда? – Эстер невольно вздернула подбородок.
   – Надежда на что? Этот вариант вас устраивает больше?
   Женщина резко остановилась, и на нее тут же налетел прохожий. Он споткнулся о собственную трость, пробормотал в сердцах что-то неразборчивое и с недовольным видом попробовал обойти мешающую ему пару.
   – Прошу прощения, сэр! – окликнул его Монк. – Я не понял вашего замечания. Полагаю, вы извинились перед леди, которую только что толкнули?
   Мужчина побагровел и бросил на него злобный взгляд.
   – Разумеется! – прорычал он и, сделав страшные глаза, обратился к Эстер: – Прошу прощения, мэм! – Затем, разъяренный, повернулся и зашагал прочь.
   – Растяпа! – процедил сквозь зубы Уильям.
   – Просто немного неповоротливый, – вступилась за незнакомца его спутница.
   – Я не о нем, я о вас. – Сыщик снова взял ее под ручку. – Выслушайте меня, пока мы опять с кем-нибудь не столкнулись… Я не вижу ничего хорошего в том, что убийцей может оказаться Сабелла Поул, но если это правда, нам все равно придется до нее докопаться. Не желаете ли чашечку кофе?
   У входа в тюрьму Монка укололо неясное воспоминание – болезненное и мимолетное. Вряд ли оно имело отношение к его жизни до несчастного случая, хотя, несомненно, будучи полицейским, он не раз посещал подобные заведения, в том числе и эту тюрьму. Но воспоминание явно касалось недавнего времени, когда он уже уволился из полиции, принеся в жертву амбициям годы труда и учебы.
   Детектив шел следом за надзирательницей по мрачному коридору, не представляя, что  скажет Александре Карлайон. Бог знает, что она за человек! Вероятно, похожа на Сабеллу…
   Они подошли к камере, и тюремщица отомкнула дверь.
   – Кликните, когда надумаете выходить, – лаконично сказала она, равнодушно повернулась и двинулась по коридору. Уильям вошел в камеру и запер дверь.
   Помещение выглядело голым. Из обстановки здесь были лишь койка с соломенным тюфяком да серые одеяла. На койке сидела худощавая женщина с бледным лицом и собранными в узел белокурыми волосами. Когда Монк вошел, она повернулась к нему, не вставая. Александра совсем не походила на Сабеллу: короткий нос с горбинкой, синие глаза; рот великоват, но приятных очертаний… Глядела она равнодушно, видимо давно уже потеряв надежду на лучшее. Такое выражение лица сыщику часто доводилось видеть у приговоренных к смерти.
   – Я Уильям Монк, – представился он. – Полагаю, мистер Рэтбоун предупредил вас о моем визите?
   – Да, – безразлично подтвердила женщина. – Но вы ничего не сможете сделать. То, что вы раскопаете, вряд ли что-либо изменит.
   – Одного признания еще недостаточно, миссис Карлайон. – Посетитель остался стоять в центре камеры, глядя на нее сверху вниз. Александра так и не потрудилась подняться. – Если вы захотите отказаться от своих прежних слов, – продолжал он, – доказать вашу вину будет не так легко. На суде, правда, обязательно припомнят ваши показания, и тем не менее…
   Заключенная невесело улыбнулась:
   – Тем не менее, мистер Монк, я виновна. Я убила своего мужа. – Голос у нее был чуть хрипловатым, но приятным, а произношение – ясным.
   Внезапно Уильяму снова почудилось, что все это с ним уже происходило; его обдало волной страха, любви – и одновременно ненависти. Но в следующий миг это ощущение бесследно исчезло. С перехваченным дыханием, смущенный, он глядел на Александру Карлайон, словно не понимая, откуда взялась здесь эта не знакомая ему женщина.
   – Прошу прощения? – Он даже не расслышал ее последних слов.
   – Я убила своего мужа, мистер Монк, – повторила узница.
   – Да… Я это слышал. А что вы сказали потом? – он потряс головой, как бы желая прояснить мысли.
   – Ничего. – Его собеседница нахмурилась, озадаченная.
   Детектив сделал над собой усилие и снова сосредоточился на деле об убийстве генерала Карлайона:
   – Я беседовал с мистером и миссис Фэрнивел.
   На этот раз улыбка его подопечной была исполнена горькой иронии.
   – Вот была бы радость, если бы вы вдруг обнаружили, что убийца – Луиза Фэрнивел! Но этого не случится. – В голосе ее послышалось легкое содрогание, которое в иной ситуации можно было бы принять за смех. – Если бы Таддеуш бросил ее, она бы, конечно, разозлилась, даже очень, но беда в том, что Луиза никогда никого не любила до такой степени, чтобы стремиться быть любимой. Она смогла бы поднять руку только на другую женщину, очень красивую и удачливую. На соперницу, одним словом. – Глаза Александры расширились, словно она мысленно представила такую женщину. – Полюби Максим другую, он не смог бы скрыть этого от людей. Тогда бы Луиза пришла в бешенство – и кто знает…
   – Разве Максим не любил вас? – спросил Монк.
   Лицо заключенной слегка просветлело, но только потому, что на него упал свет из маленького, высоко расположенного окошка.
   – Да… Но очень давно и не настолько, чтобы бросить Луизу. Правила морали для него святы. Кроме того, убита не я, а Таддеуш. – Эти слова она произнесла без сожаления.
   – Я видел балкон и лестницу, откуда он упал.
   Александра вздрогнула, но промолчала.
   – Полагаю, он падал спиной вниз? – спросил сыщик.
   – Да, – ответила миссис Карлайон чуть ли не шепотом.
   – На рыцарские доспехи?
   – Да.
   – Такое падение должно было наделать много шуму, – заметил Уильям.
   – Конечно. Я думала, все сбегутся, но напрасно.
   – Гостиная весьма далеко от холла. Вы ведь это знали?
   – Конечно, знала. Но я думала, что услышат слуги.
   – А что было потом? Вы сошли вниз, увидели, что ваш муж лежит без сознания и что на шум никто не выглянул; и тогда вы взяли алебарду и нанесли удар?
   Глаза Александры на ее побледневшем лице казались черными. Детектив еле расслышал ее ответ:
   – Да.
   – Вы ударили в грудь? Он ведь лежал навзничь. Вы сами сказали, что он падал спиной вниз.
   – Да. – Женщина судорожно сглотнула. – Зачем вы вынуждаете меня это рассказывать? Это ничего не меняет…
   – Должно быть, вы сильно его ненавидели.
   – Нет, я… – Александра запнулась, перевела дыхание и продолжила, опустив глаза: – Я уже объясняла мистеру Рэтбоуну. Мой муж состоял в любовной связи с миссис Фэрнивел. А я… ревновала.
   Сыщик не верил ни единому ее слову.
   – Я также беседовал с вашей дочерью, – добавил он.
   Узница застыла.
   – Она очень за вас волнуется. – Монк понимал, что это звучит жестоко, но выбора у него не было. Он должен узнать правду, иначе Оливеру на суде придется туго. – Боюсь, что своим приходом я нечаянно вызвал ссору между ней и ее супругом.
   Александра свирепо взглянула на него. Это было ее первое искреннее проявление чувств.
   – Вы не имели права ее беспокоить! Она нездорова… Сабелла только что потеряла отца! Как бы я ни относилась к нему, но для нее он был отцом. Вы… – Она замолчала, возможно почувствовав, насколько нелепа эта речь в устах убийцы – если, конечно, она и впрямь убила генерала.
   – Мне не показалось, что ваша дочь сильно удручена смертью своего отца, – сказал Уильям, исподволь подмечая, как непроизвольно напряглось ее тело, а руки судорожно вцепились в колени. – Она не скрывает, что постоянно с ним ссорилась, и желает помочь вам, несмотря на гнев собственного мужа.
   Миссис Карлайон молчала, не спуская с него глаз.
   – Она утверждает, что ее отец был груб, деспотичен и выдал ее замуж насильно, – продолжал детектив.
   Александра встала и отвернулась.
   И снова Уильяма укололо давнее воспоминание. Он уже пережил все это когда-то. Так же стоял посреди скудно освещенной камеры и смотрел на очень похожую женщину с белокурыми волосами, собранными в узел. Она тоже обвинялась в убийстве мужа, а он пытался помочь ей.
   Кто же она?
   Образ рассеялся. Монк не смог вспомнить ни голоса, ни лица той женщины – в памяти у него сохранилась только линия ее плеч, серое одеяние и белокурые волосы.
   Сумел он ей помочь или ее повесили? Виновна она была или нет?
   Между тем миссис Карлайон уже что-то говорила.
   – Что вы сказали? – переспросил сыщик, вернувшись в реальность.
   Женщина обернулась, сверкнув глазами:
   – Вы пришли сюда, чтобы причинить мне душевную боль? Почему вы ведете себя так бесчувственно и немилосердно? Ваши вопросы жестоки… – Она задохнулась. – Вы напоминаете мне о дочери, которую я никогда уже не увижу – разве что в зале суда, – и при этом даже не удосуживаетесь выслушать мой ответ? Что вы за человек? Чего вы хотите?!
   – Простите! – сказал Монк, устыдившись. – Я отвлекся на миг… Вспомнилось… похожее дело…
   Гроза миновала. Александра пожала плечами и снова отвернулась:
   – Все это не имеет значения…
   Детектив собрался с мыслями:
   – Ваша дочь ссорилась со своим отцом на том званом обеде…
   Заключенная повернулась, и Уильям вновь увидел тревогу в ее глазах.
   – У нее вспыльчивый нрав, миссис Карлайон, – добавил он. – Когда я с ней встретился, она была на грани истерики. Думаю, ее мужа это весьма беспокоит.
   – Я уже вам говорила, – тихо, но твердо ответила Александра. – Она не совсем здорова. Такое случается со многими женщинами после родов. Спросите любого специалиста…
   – Я знаю, – согласился детектив. – Женщины в этом состоянии часто не владеют собой. Временное помешательство…
   – Нет! Сабелла просто нездорова – и всё! – Узница двинулась к Монку, и тому показалось, что сейчас она схватит его за руки. Но этого не случилось. – Если вы хотите сказать, что это моя дочь, а не я убила Таддеуша, вы ошибаетесь! Я повторю признание на суде и буду повешена… – Выговорить последнюю фразу ей было нелегко. – … Но не допущу, чтобы Сабелла взяла мою вину на себя. Вы понимаете меня, мистер Монк?
   – Да, миссис Карлайон. Я и предполагал, что вы так скажете.
   – Я говорю правду. – Женщина повысила голос, и в нем зазвучали нотки отчаяния и мольбы. – Вы не должны обвинять Сабеллу! Если вы работаете на мистера Рэтбоуна, то помните, что он – мой адвокат и не посмеет сказать того, что я запрещу ему говорить.
   Создавалось впечатление, что она пыталась убедить в этом не столько Уильяма, сколько себя.
   – Он еще и служитель закона, миссис Карлайон, – мягко напомнил ей сыщик. – И никогда не скажет в суде заведомую ложь.
   Александра уставилась на него, не отвечая.
   Та женщина из его воспоминаний – имеет ли она что-то общее с женой человека, который так много ему преподал, по образцу которого он лепил самого себя, когда приехал из Нортумберленда? Ведь именно наставник Монка был когда-то обманут и уничтожен, и именно его Уильям тщетно пытался спасти…
   Нет, та женщина, что являлась ему сегодня, была моложе, и ее, как и Александру, обвиняли в убийстве собственного мужа. Но почему он ничего не знает о ее дальнейшей судьбе? Ни писем, ни записей среди его бумаг… Не сохранилось даже ее имени!
   Ответ пришел сам собой: потому что он ничего не смог для нее сделать. Потому что ее повесили…
   – Я сделаю все, что в моих силах, миссис Карлайон, – тихо сказал детектив. – Я отыщу правду, а уж вы с мистером Рэтбоуном решайте сами, что с ней делать.
  
         Глава 4
   
   Утром одиннадцатого мая Эстер получила настоятельное приглашение от Эдит навестить Карлайон-хаус. Письмо доставил щербатый мальчишка в кепке, натянутой до ушей. Миссис Собелл просила подругу прийти при первой возможности и, если она не возражает, вместе позавтракать.
   – Конечно-конечно! – галантно сказал майор Типлейди.
   С каждым днем он чувствовал себя все лучше. Его уже не так сильно раздражал неподвижный образ жизни, поскольку с недавних пор ему было разрешено читать все, что угодно, от ежедневных газет до книг из собственной библиотеки, равно как и из библиотек знакомых. Он по-прежнему любил поговорить со своей сиделкой и интересовался всем, что происходит в жизни.
   – Сходите повидайте Карлайонов, – настаивал майор. – Узнайте, может, что-нибудь изменилось к лучшему… Бедняжка! Хотя, право, не знаю, почему я так говорю. – Он вздернул седые брови, что придало ему забавный вид. – Что-то мне не верится в ее вину. Какое-то совершенно не женское убийство! Женщина скорее прибегла бы к яду, как вы полагаете? – Больной взглянул на удивленное лицо Эстер, но ответа не дождался. – И главное: зачем ей вообще было его убивать? – Он нахмурился. – Ну что могло толкнуть ее на столь… э-э-э… непростительную жестокость?
   – Не знаю, – пожала плечами мисс Лэттерли, откладывая в сторону штопку. – Но гораздо более загадочно, почему она это скрывает. Почему Александра настаивает, что убила мужа в припадке ревности? Боюсь, она все-таки пытается спасти таким образом свою дочь.
   – Вы должны что-нибудь предпринять, – с жаром заявил Типлейди. – Вы не можете допустить, чтобы эта женщина принесла себя в жертву. По меньшей мере… – Он вдруг запнулся. Лицо его выражало то сомнение, то внезапное понимание, то жалость. – Что за чудовищная дилемма, моя дорогая мисс Лэттерли! Имеем ли мы право запретить бедняжке принести себя в жертву ради своей дочери? Ведь доказав невиновность матери, мы губим дочь!
   – Не знаю, – тихо повторила Эстер, складывая льняную ткань и отправляя в шкатулку иголку и наперсток. – Но что, если невиновны обе? Что, если Александра призналась, решив по ошибке, что убийца – Сабелла? Какая это будет насмешка судьбы, если именно так потом и окажется!
   Майор закрыл глаза:
   – Какая страшная мысль! Уверен, ваш друг мистер Монк не допустит этого. Вы говорили, он весьма проницательный человек, особенно в том, что касается его ремесла.
   – Одной проницательности иногда бывает мало, – печально заметила женщина.
   – Тогда идите и разузнайте, что можно, сами, – решительно сказал ее подопечный. – Выясните все об этом злосчастном генерале Карлайоне. Кто-то обязательно должен был его ненавидеть. Позавтракайте с его семейством. Смотрите, слушайте, задавайте вопросы… Словом, сами станьте детективом. Ступайте же!
   – Я так полагаю, что вы о генерале ничего не знаете? – спросила Эстер без особой надежды, оглядывая комнату. Вроде все было в порядке, и все необходимые майору вещи располагались в пределах досягаемости.
   – Ну, как я уже говорил, мне известна его репутация, – хмуро отозвался Типлейди. – Если служишь достаточно долго, поневоле будешь знать имена всех генералов – и тех, кто заслуживает внимания, и вовсе непримечательных.
   Мисс Лэттерли усмехнулась:
   – И каков был тот, что интересует нас? – Сама она была о генералах весьма невысокого мнения.
   – Э… – Майор криво усмехнулся. – Я не знал его лично, но, говорят, это был храбрый солдат и хороший командир, умеющий поднять людям боевой дух… Хотя без мундира – так, бесцветная личность, ни рыба ни мясо.
   – А в Крыму он не воевал? – быстро спросила Эстер и, прежде чем успела прикусить язык, добавила: – По-моему, все генералы один другого стоят.
   Против собственной воли военный улыбнулся. Он хорошо знал все нелепости, связанные с армией, но говорить о них с посторонними считалось неприличным, как говорить о семейных секретах. Тем более – с женщинами.
   – Нет, – сдержанно отозвался он. – Насколько я знаю, Карлайон неплохо повоевал в Индии, а потом вернулся домой и несколько лет состоял при высшем командовании, обучая молодых офицеров и все такое.
   – А личная репутация? Что о нем говорят другие? – Женщина поправила его одеяло – чисто машинально.
   – Понятия не имею. – Типлейди, казалось, был несколько удивлен ее вопросом. – Говорю же, он являл собой довольно бесцветную личность. Ради бога, сходите и повидайте миссис Собелл! Вы должны докопаться до правды и помочь бедной миссис Карлайон… или ее дочери.
   – Да, майор. Именно этим я и собираюсь заняться.
   Сиделка попрощалась и вышла.
   Эдит с тревогой и любопытством встала ей навстречу из кресла, утомленная, бледная, в траурном платье. Ее длинные белокурые волосы были уложены весьма небрежно, словно молодая женщина просто расчесала их пятерней и второпях скрепила заколкой.
   – Ах, Эстер… Я очень рада, что ты пришла. Майор не возражал? Это так любезно с его стороны! Ты узнала что-нибудь? Что удалось обнаружить мистеру Рэтбоуну? О, прошу тебя, садись… вот сюда. – И она указала подруге кресло напротив.
   Мисс Лэттерли села, не потрудившись расправить юбки.
   – Боюсь, что удалось ему немного, – ответила она лишь на последний, наиболее важный вопрос. – И, конечно, он не станет рассказывать мне все, что знает, поскольку я не имею отношения к делу.
   Эдит смутилась, словно осознала это только сейчас.
   – Да, разумеется… – Она помрачнела. – Но он уже приступил к работе?
   – Конечно. Мистер Монк проводит расследование. Полагаю, со временем он появится и здесь.
   – Но они ничего ему не расскажут… – Миссис Собелл удивленно подняла брови.
   Эстер улыбнулась.
   – Намеренно – нет. Но он уже допускает вероятность, что генерала могла убить и не Александра. Причина убийства кажется ему неубедительной. Скажи, Эдит…
   Та с надеждой вскинула глаза.
   – Если окажется, что генерала убила Сабелла, захочет ли Александра, чтобы это открылось? Мы можем оказать ей дурную услугу. Она скорее пожертвует собой, чем позволит обвинить дочь. – Мисс Лэттерли с серьезным лицом подалась к подруге. – А если они обе невиновны? Если Александра ошибочно решила, что убийца – Сабелла?..
   – Да! – воскликнула миссис Собелл. – Это было бы чудесно! Эстер, ты в самом деле думаешь, что так может быть?
   – Возможно… Но тогда – кто? Луиза? Максим Фэрнивел?
   – Ах, – оживление в глазах Эдит угасло. – Честно говоря, я бы хотела, чтобы убийцей оказалась Луиза, но это вряд ли. Зачем ей?..
   – Может, она в самом деле состояла в любовной связи с генералом, а он отверг ее и сказал, что все кончено… Ты же говорила, что она не из тех женщин, которые прощают отказ.
   На лице миссис Собелл отразилась странная смесь эмоций: в глазах – радостное изумление, в складке губ – печаль.
   – Ты просто не знала моего брата, иначе бы никогда этого не предположила. Он был… – Эдит помедлила, подбирая слова поточнее, – …очень сдержанным. Никогда не выдавал своих чувств. Я ни разу даже не видела его взволнованным. – Улыбка печали и сожаления тронула ее губы. – Если, конечно, речь не шла о героизме, преданности и самопожертвовании. Я помню, как он читал поэму «Сухраб и Рустам», когда ее только-только опубликовали, – четыре года назад. – Она взглянула на Эстер и, заметив ее недоумение, пояснила: – Это трагическая поэма Арнольда. Довольно запутанная история об отце и сыне. Оба великие воины, и один по ошибке убивает другого, поскольку они сражаются за разных государей… Волнующая история.
   – И Таддеушу она нравилась?
   – Как и все истории о великих героях прошлого. Триста спартанцев, погибшие при Фермопилах, чтобы спасти Грецию. Гораций на мосту…
   – Я знаю, – быстро сказала мисс Лэттерли. – «Песни Древнего Рима» Маколея. Теперь я начинаю понимать. Он мыслил только следующими категориями: честь, долг, храбрость, верность. Тогда я прошу прощения…
   Эдит с благодарностью взглянула на подругу. Впервые они говорили о Таддеуше как о человеке, а не о безликой жертве трагедии.
   – Но, думаю, разум преобладал у него над чувствами, – продолжала она. – Он всегда старался все делать по правилам и не отступал от них ни на шаг – ни в словах, ни в поступках. – Молодая женщина задумчиво покачала головой. – Если бы он питал страсть к Луизе, то скрыл бы это. Представить его в любовной связи с кем-либо я просто не могу – это ведь было бы предательством не только по отношению к Александре, но и по отношению к собственным принципам. Герои древности так не поступали. – Она недоуменно пожала плечами. – Но даже если бы нечто подобное случилось, в уме Луизе не откажешь. Заметив, что генерал к ней охладевает, она никогда не допустила бы, чтобы он ее бросил. Она бросила бы его сама.
   – А если она его любила? – предположила Эстер. – Многие женщины от этого теряют голову.
   Ее подруга отрывисто рассмеялась:
   – Не будь смешной, Эстер. Как романтично! Можно подумать, ты живешь в мире великих страстей, вечной любви и сжигающей ревности! Здесь же нет ничего похожего. Таддеуш был героем, но чопорным, утомительным человеком с косными взглядами. Нельзя же, в самом деле, всю жизнь читать одни эпические поэмы! А Луиза всегда любила только себя. Она хотела, чтобы ее обожали, чтобы ею восхищались, завидовали ей (особенно завидовали!), хотела быть в центре внимания. У нее хорошее положение: она шикарно одевается, кокетничает, а Максим – весьма богатый человек. Правила для него святы. Если бы Луиза повела себя непозволительно, он бы не потерпел этого. – Эдит закусила губу. – Максим очень любил Алекс, но он запретил себе думать о ней. Нет, он бы не потерпел…
   Мисс Лэттерли озабоченно всмотрелась в лицо подруги. Ей не хотелось обижать ее бестактным вопросом.
   – Но Таддеуш тоже был богат, – сказала она осторожно. – Если бы Луиза вышла за него замуж, в деньгах Максима она бы уже не нуждалась.
   Эдит снова рассмеялась:
   – Какая ты смешная! Да если бы Максим потребовал развода – Луизе конец. Это скандал! И брат никогда не решился бы в него вмешаться.
   – Да, полагаю, ты права. – Несколько секунд Эстер сидела молча, напряженно обдумывая другие варианты. – Ну а что, если убил кто-нибудь из слуг? Генерал часто захаживал к Фэрнивелам?
   – Пожалуй, да. Но зачем слуге его убивать? Это уж совсем ни на что не похоже! Я понимаю, ты хочешь ничего не упустить, но…
   – Это может быть какая-то давняя обида… Он ведь был генералом, значит, имел и друзей, и врагов. Возможно, убийство как-то связано с его карьерой, а вовсе не с личной жизнью.
   Лицо миссис Собелл озарилось:
   – О, Эстер! Ты великолепна! Ты имеешь в виду, что причиной был какой-то случай на поле битвы или в казарме? То есть – месть? Ну конечно, мы должны узнать всё о слугах Фэрнивелов! Надо сказать… как его? Монку? Да, мистеру Монку! И пусть он займется этим немедленно.
   Мисс Лэттерли улыбнулась при мысли, что ей придется инструктировать Уильяма, но тут в комнату вошла служанка и сказала, что их ждут к столу.
   Очевидно, Эдит уже сообщила семейству, что Эстер приглашена на завтрак, поэтому ее появление удивления не вызвало. Гостью приветствовали с прохладной вежливостью.
   Она поблагодарила Фелицию и молча заняла свое место.
   – Полагаю, вы уже видели газеты? – сказал Рэндольф, оглядывая стол. Он казался еще более обрюзгшим, чем раньше, но, если бы Монк вновь спросил Эстер, можно ли назвать полковника старой развалиной, она бы ответила отрицательно. В его сердитых глазах светился ум, а в уголках рта залегли волевые складки.
   – Разумеется, я просмотрела заголовки, – раздраженно откликнулась миссис Карлайон. – Большего и не требуется. Мы ничего не можем с этим поделать, но и обсуждать это незачем. Злословие и клевету лучше всего не замечать. Певерелл, будь добр, передай мне приправу.
   Мистер Эрскин немедленно выполнил просьбу, весело покосившись при этом на Эстер. Он, как всегда, был тих и улыбчив. Такой заурядный и в то же время такой необыкновенный человек! Не может быть, чтобы Дамарис питала романтические чувства к Максиму Фэрнивелу, решила женщина. Она, конечно, взбалмошная особа, но глупой ее не назовешь.
   – Я еще не видела газет, – внезапно сказала Эдит, глядя на мать.
   – Разумеется, не видела. – Хозяйка дома ответила ей суровым взглядом. – И не увидишь.
   – Там есть что-то об Александре? – настаивала миссис Собелл, как будто не замечая предостережения в голосе матери.
   – То, что ты и сама могла бы предположить, – отозвалась Фелиция. – Не обращай внимания.
   – Как это не обращать внимания? – резко, чуть ли не с упреком возразила ей Дамарис. – Нужно хотя бы ознакомиться…
   – Со временем ознакомишься, моя милая, – холодно отозвалась миссис Карлайон. – А где Кассиан? Почему он опаздывает? Конечно, ребенку многое позволяется, но надо приучать его к порядку. – Она протянула руку к серебряному колокольчику и позвонила.
   Почти немедленно явился лакей.
   – Ступайте и приведите Кассиана, Джеймс, – сказала ему хозяйка. – Скажите, что его ждут кзавтраку.
   – Слушаю, мэм. – Слуга удалился.
   Рэндольф что-то проворчал и занялся едой.
   – Полагаю, газеты хорошо отзываются о генерале Карлайоне, – услышала Эстер свой голос. Фраза эта прозвучала несколько неловко. Но, не поддерживая разговор, трудно было надеяться услышать что-нибудь ценное. – У него была блестящая карьера. Газетчики должны упомянуть об этом.
   Глава семейства поморщился.
   – Да, – подтвердил он. – Это был выдающийся человек, истинное украшение поколения и рода Карлайонов. Хотя что вы можете знать о его карьере, мисс Лэттерли!.. Впрочем, думаю, ваши слова идут от чистого сердца. Благодарю вас. – Во взгляде мужчины, однако, благодарности не чувствовалось.
   – Я сама провела некоторое время в армии, полковник Карлайон, – промолвила женщина в свою защиту.
   – Армия! – Рэндольф презрительно фыркнул. – Чепуха, юная леди! Вы были сестрой милосердия, на побегушках у военных хирургов. Это совсем разные вещи!
   Вспышка раздражения заставила Эстер забыть про Монка, Рэтбоуна и Александру Карлайон.
   – Не думаю, чтобы вы что-то об этом знали, – сказала она. – Вы там не были. Иначе вы поняли бы, насколько изменилась роль сестер милосердия. Я видела сражения и была на полях боя. Я помогала хирургам в полевых госпиталях и осмелюсь заметить, что знаю солдат не меньше вашего.
   Лицо полковника побагровело, а глаза выпучились.
   – Да, я ничего не слышала о генерале Карлайоне, – холодно добавила мисс Лэттерли. – Но сейчас я работаю у майора Типлейди, который тоже служил в Индии и слышал про него многое. Я бы не стала говорить о карьере генерала, если бы мы не беседовали об этом с майором. Или я составила ошибочное мнение о нем?
   Рэндольф явно разрывался между желанием отбрить дерзкую особу и соблазном поддержать разговор о сыне. Кроме того, вежливость требовала быть любезным с гостьей, пусть даже и не им приглашенной.
   – Конечно, нет, – ворчливо отозвался он наконец. – Таддеуш был редким человеком. Не только блестящим командиром, но и джентльменом без единого пятнышка на репутации.
   Фелиция, стиснув зубы, смотрела в свою тарелку. Трудно было сказать, что явилось тому причиной: горе или просто раздражение.
   Дверь открылась, и в залу вошел белокурый мальчуган с худым бледным лицом. Сначала он взглянул на Рэндольфа, потом – на Фелицию.
   – Прошу прощения, бабушка, – тихо сказал ребенок.
   – Я тебя прощаю, – ответила миссис Карлайон. – Но больше так не делай, Кассиан. Это невежливо – опаздывать к столу. Займи свое место, и Джеймс принесет твой завтрак.
   – Хорошо, бабушка. – Мальчик обогнул кресло деда, прошел мимо Певерелла, даже не взглянув на него, и сел на пустой стул рядом с Дамарис.
   Эстер исподтишка наблюдала за ним. Красивый ребенок с волосами цвета меда и с лицом, усеянным веснушками, особенно заметными из-за бледности. Широкие брови, гордый короткий нос, рот несколько великоват, как и у его матери… Вел он себя за столом тихо и замкнуто. Глаза поднял всего один раз, когда Эдит попросила передать ей приправу.
   Впрочем, если вспомнить недавние ужасные события, его поведение можно было понять. Отец – убит, мать – арестована по обвинению в этом убийстве… Или, может, ему так и не объяснили, что произошло, и он до сих пор считает смерть отца несчастным случаем? Глядя на его настороженное личико, Эстер терялась в догадках. Мальчик не выглядел затравленным, но избегал встречаться с кем-либо взглядом, хотя и находился в кругу родных ему людей и, по-видимому, знал их всех достаточно хорошо.
   Неужели до сих пор никто не обнял его и не позволил ему выплакаться? Или же он блуждает в молчаливой растерянности, одолеваемый догадками и страхами? Неужели родственники полагают, что Кассиан обязан сносить свое горе как взрослый мужчина, стоически приспособиться к новой жизни, не задавая вопросов, а главное – не выплескивая накопившиеся в детской душе эмоции?
   Скорее всего, они просто не задумывались об этом. Еда, приличная одежда, тепло да собственная комната – вот и все, что, по их мнению, требуется мальчику его возраста.
   Разговоры за столом шли самые обыденные, и Эстер мало что могла из них почерпнуть. Говорили о пустяках, о светских знакомствах, об обществе в целом, о правительстве и текущих событиях. Лишь после очередной смены блюд Дамарис вернулась к началу разговора.
   – Утром я слышала, как мальчишка-газетчик выкрикивал что-то об Александре, – с несчастным видом сообщила она. – Что-то совершенно ужасное. Почему люди такие… злобные? Они ведь даже не знают, виновна она или нет!
   – Разве ты не слышала, что тебе сказала мать? – буркнул Рэндольф. – Не обращай внимания.
   – Я и не знала, что ты выходила из дома. – Фелиция раздраженно смотрела на дочь через стол. – Где ты была?
   – У портнихи, – недовольно ответила миссис Эрскин. – Заказала еще одно черное платье. Уверена, вам не понравится, если я надену во время траура что-нибудь пурпурное.
   – Пурпурный – недостаточно темный цвет. – Глубоко запавшие глаза хозяйки дома были устремлены на Дамарис. – Твой брат только что похоронен, и траур ты будешь носить сколько положено. Если я узнаю, что ты вышла из дома в бледно-фиолетовом или пурпурном платье до Михайлова дня, то буду весьма разочарована.
   Мысль о том, что все лето придется проходить в черном, была явно неприятна Дамарис, но тем не менее она промолчала.
   – В любом случае, выходить на улицу тебе сегодня не следовало, – продолжала Фелиция. – Ты могла бы просто послать за портнихой.
   Судя по выражению лица миссис Эрскин, ей хотелось убежать из дома уже сейчас.
   – И что же он выкрикивал? – с интересом спросила Эдит, имея в виду мальчишку-газетчика.
   – Что она обязательно будет осуждена, потому что виновна, – ответила ее старшая сестра. – Но дело даже не в том. Он выкрикивал это так… злобно…
   – А чего бы ты хотела? – нахмурилась миссис Карлайон. – Она призналась в том, что превосходит всякое понимание. Ее поступок подрывает жизненный уклад каждого. Конечно, люди чувствуют… гнев. «Злоба» – не совсем удачное слово. – Она отодвинула свою тарелку. – Что случится со страной, если все женщины, заподозрившие в чем-нибудь своих мужей, начнут их убивать? Временами я удивляюсь, Дамарис, где твой здравый смысл… Общество распадется! Не будет ни благопристойности, ни гарантий безопасности. Мы снова вернемся в джунгли.
   Знаком она приказала слуге убрать тарелку и добавила:
   – Видит бог, семейная жизнь Александры была ничуть не тяжелее жизни других женщин. Так жили и так будут жить всегда. Никто еще не мог избежать трудностей и жертв.
   Эстер украдкой оглядела остальных членов семьи. Ее подруга уставилась в собственную тарелку. Рэндольф согласно кивал. Дамарис встретилась с гостьей глазами, однако ничего не сказала. Кассиан выглядел подавленным, но никто даже и не пытался что-либо скрыть от него или хотя бы смягчить выражения.
   Заговорил Певерелл.
   – Все дело в страхе, моя дорогая, – сказал он, глядя на Эдит с печальной улыбкой. – Если люди испуганы, они зачастую ведут себя отвратительно. Мы ждем насилия от преступников, от простолюдинов в своем кругу, даже от джентльменов, если речь коснется, скажем, чести женщины или, увы, денег.
   Слуга унес рыбные тарелки – наступила очередь мясных блюд.
   – Но когда к насилию начинают прибегать женщины, – продолжал Эрскин, – чтобы вынудить мужчин вести себя согласно своим понятиям о морали, они ставят под угрозу не только собственную свободу, но и благополучие семьи. И это приводит людей в ужас, так как разрушает основу основ – семейный очаг, который кажется нам надежным убежищем от жизненных невзгод.
   – Я не знаю, почему ты употребил слово «кажется», – сурово остановила его теща. – Семейный очаг – это действительно средоточие покоя, морали и верности, где человек отдыхает душой от трудов и битв. – Она подала слуге знак обслужить Эстер. – Не будь семейного очага, что осталось бы в этой жизни? – вопросила она вдруг патетичным тоном. – Если останавливается сердце, то умирает и тело. Стоит ли удивляться, что люди страшатся, когда женщина убивает мужчину, которому всем обязана? Конечно, они возмущены! Иного и не следует ожидать. И если бы ты послала за портнихой, как должна была сделать, Дамарис, тебе бы не пришлось выслушивать выкрики газетчиков.
   Больше за столом не было сказано ничего важного, и через полчаса Эдит и Эстер, поблагодарив всех остальных, удалились. Вскоре мисс Лэттерли покинула Карлайон-хаус, рассказав подруге все, что знала, и всячески ее обнадежив, хотя сама она уже мало на что надеялась.
   Майор Типлейди глазел в окно, дожидаясь возвращения сиделки, и стоило ей войти, тут же засыпал ее вопросами.
   – Не знаю, насколько это может оказаться полезным, – ответила мисс Лэттерди, сбрасывая на кресло плащ и капор – чтобы Молли потом разложила их по местам. – Но о генерале я узнала довольно много. Не уверена, что он понравился бы мне при жизни, но о его смерти я уже сожалею.
   – Небогатый улов, – критически заметил Типлейди, сидя, по обыкновению, очень прямо. – И что же, могла эта женщина, Луиза, убить его?
   Эстер приблизилась к нему и села в кресло напротив.
   – Весьма сомнительно, – призналась она. – Генерал кажется мне человеком, более склонным к дружбе, чем к любви. А Луиза рисковала бы репутацией и деньгами, затей она флирт с таким мужчиной. – Женщина чувствовала себя совсем подавленной. – Поневоле предположишь, что это либо Александра, либо Сабелла, причем в состоянии безумия.
   – О боже! – Ее подопечный был в смятении. – Что же делать?
   – Может, это все-таки кто-нибудь из слуг? – с внезапной надеждой предположила его собеседница.
   – Кто-нибудь из слуг? – недоверчиво повторил майор. – Но чего ради?
   – Не знаю. Какое-нибудь давнее армейское происшествие.
   Военный посмотрел на нее с сомнением.
   – Ладно, я это выясню! – твердо сказала Эстер. – Вы уже пили чай? А как насчет ужина? Что бы вы желали заказать?
   Двумя днями позже, по настоянию майора Типлейди, мисс Лэттерли нанесла визит леди Калландре Дэвьет, чтобы с ее помощью узнать побольше о военной карьере генерала Карлайона. Эта женщина весьма помогла Эстер своей дружбой и советами, когда та вернулась из Крыма. Исключительно ее стараниями женщина была принята в штат лечебницы. Со стороны миссис Дэвьет было также весьма любезно не бранить мисс Лэттерли, когда ее вскоре уволили оттуда за превышение полномочий.
   Покойный муж Калландры, полковник Дэвьет, известный военный хирург, был человеком вспыльчивым, упрямым и подчас капризным, но в то же время умным и обаятельным. У него имелись обширные знакомства, и вполне вероятно, что он мог кое-что знать о генерале Карлайоне. Да и сама леди Калландра, учитывая ее связи с армейским медицинским корпусом, наверняка слышала о нем. Вполне мог всплыть какой-нибудь давний случай, способный послужить мотивом убийства: скажем, месть за предательство на поле боя или за отказ в представлении к очередному званию.
   Они сидели в комнате, которую трудно было назвать гостиной, ибо миссис Дэвьет не принимала здесь официальных посетителей. Это было солнечное помещение с вызывающе немодной обстановкой, заваленное книгами и бумагами. Завершали эту картину раскиданные диванные подушки, сброшенная на пол шаль и спящий кот белой масти, но изрядно выпачкавшийся в саже.
   Сама хозяйка, женщина средних лет с седыми, разлетающимися, как от ветра, волосами, сидела у окна в потоке солнечного света, не боясь испортить себе цвет необычного, с весьма неправильными чертами, лица. У нее был длинный нос и умные насмешливые глаза. Свою гостью она разглядывала с удовольствием.
   – Милая моя девочка, уж не воображаешь ли ты, что мистер Монк не рассказал мне ничего об этом деле? – вздохнула Калландра. – Мы ведь с ним заключили сделку, если помнишь. И, естественно, я тут же навела справки о генерале Карлайоне, а заодно и о его отце. О мужчине многое можно узнать по его родителям… И, разумеется, о женщине тоже. – Она вдруг свирепо нахмурилась. – Нет, ну до чего упрям этот кот! Бог создал его белым, а он лазает по дымоходам… Я содрогаюсь при мысли, что когда-нибудь он вылижет со своей шерсти всю грязь этого мира. При взгляде на него мне кажется, что у меня у самой рот забит сажей. Я не раз грозилась его выкупать, но, боюсь, до этого дело так и не дойдет.
   – Полагаю, бо€льшая часть сажи осядет на вашей мебели, – заметила Эстер. Причуды миссис Дэвьет были ей хорошо известны, а ее страсть к животным – близка и понятна.
   – Возможно, – согласилась Калландра. – Его выдворили с кухни, и я вынуждена была предоставить ему убежище.
   – Почему? Мне всегда казалось, что кот должен жить на кухне и ловить мышей.
   – Это так… но этот зверь обожает яйца.
   – А разве кухарка не может изредка побаловать его яйцом?
   – Может. Но если она замешкается, он побалует себя сам. Сегодня утром котяра сбросил на пол и вылизал с полдюжины яиц, оставив нас без суфле. – Хозяйка уселась поудобнее, а кот пошевелился во сне и замурлыкал. – Полагаю, ты хочешь знать, что я услышала о генерале Карлайоне?
   – Конечно.
   – Почти ничего примечательного. Удивительно неинтересный человек, наводящий тоску своей правильностью. Отцу удалось определить его в гвардию. Бездарем его не назовешь, он жил по уставу, и товарищи, в большинстве своем, его любили. Чины получал исправно – не без помощи отцовских связей. Умел приучить людей к безоговорочному подчинению, что тоже немаловажно. Отлично владел оружием и был прекрасным наездником.
   – А личная репутация? – с надеждой спросила мисс Лэттерли.
   Калландра слегка смутилась.
   – То же самое, – призналась она. – Он женился на Александре Фитцуильям после короткого ухаживания. Брак был выгоден обоим семействам, так что удивляться не приходится. У них родились две дочери, а спустя много лет – единственный сын Кассиан. Генерал получил назначение в Индию и много лет провел за границей – в основном в Бенгалии. Я говорила с одним моим приятелем, служившем там в то же время, но ничего бросающего тень на репутацию Карлайона он вспомнить не смог… Хотя – вот тебе небольшая история, очерчивающая характер генерала. Некий юный лейтенант, не прослуживший в Индии и двух недель, заблудился вместе с патрулем, а половина его людей получили ранения. Карлайон (в ту пору – майор) вскочил на коня и с двумя добровольцами, рискуя жизнью, отыскал юнца, отбил несколько атак и позаботился о раненых. Патруль вернулся на пост почти без потерь. Лейтенанта Карлайон разнес в пух и прах, но потом безбожно лгал начальству и выгораживал беднягу как мог. Поведение вроде бы самоотверженное, но следует учесть, что он старался создать себе репутацию героя, и подчиненные его за этот случай боготворили. Между продвижением по службе и популярностью у солдат он, казалось бы, выбирал второе. Однако первое тоже не заставило себя долго ждать.
   – Что ж, вполне человеческий поступок, – задумчиво произнесла Эстер. – Восторгаться я не стала бы, но и понять его можно.
   – Это не поступок военачальника, – угрюмо сказала ее собеседница. – Ему нужен был ореол героя. Генералу же прежде всего должны доверять. Это гораздо менее сильное чувство, чем поклонение перед героизмом, но куда более надежное, когда приходится действительно туго.
   – Да, наверное…
   Мисс Лэттерли невольно вспомнила Флоренс Найтингейл. Ее многие не любили, считали слишком деспотичной, бесчувственной и не терпящей в других малейшей слабости, а себе позволяющей многие причуды. Но она была истинным лидером, способным увлечь за собой даже недоброжелателей, а пациенты видели в ней чуть ли не святую. Хотя святые в большинстве своем, вероятно, имели трудный характер.
   – Я спрашивала, не был ли он азартен, – продолжала Калландра. – Не укреплял ли дисциплину чересчур жестокими мерами, не принадлежал ли к какой-нибудь секте, не имел ли личных врагов, не относился ли к кому-нибудь из друзей с особой нежностью… Ты понимаешь, о чем я говорю?
   – Да, – ответила Эстер с кривой усмешкой. Самой ей эта идея в голову не приходила. Что, если генерала интересовали не женщины, а мужчины? Но, кажется, эта мысль была не слишком удачной. – Жаль. Это было бы хорошим мотивом.
   – Что верно, то верно. – Лицо леди Дэвьет застыло. – Но никаких подтверждений этому я не нашла. Тот, с кем я говорила, пугался таких вещей и делал вид, что он о них и не слышал. Боюсь, дорогая, что генерал Карлайон – это заурядный во всех отношениях человек, никому не подавший повода к ненависти или страху.
   Эстер вздохнула.
   – А его отец?
   – То же самое, разве что карьера у него была менее успешной. Он воевал на Пиренейском полуострове под началом герцога Веллингтона, был и при Ватерлоо – казалось бы, интересный человек, но увы. Похоже, единственная разница между ними в том, что полковник сначала произвел на свет сына и затем двух дочерей, а генерал – наоборот. Более высокий чин генерала объясняется исключительно помощью и связями отца. Мне очень жаль, что мои изыскания дали столь скудные результаты.
   После этих слов собеседницы сменили тему разговора и расстались, вполне довольные друг другом.
   В то время, когда Эстер сидела за обеденным столом в Карлайон-хаус, Монк нанес свой первый визит доктору Чарльзу Харгрейву – свидетелю трагедии и медику, установившему факт смерти.
   Поскольку врача не стоило отвлекать от его непосредственных обязанностей, визит был назначен на поздний час. В полдевятого вечера Харгрейв принял сыщика в своем кабинете. Доктор оказался человеком необычайно высоким и хорошо сложенным, хотя и не производящим впечатление атлета. У него были светлые, трудноописуемого оттенка волосы, зеленовато-голубые глаза, а длинный нос, казалось, был когда-то перебит и сросся потом неправильно. Маленький рот, ровные зубы… Весьма примечательное лицо.
   – Добрый вечер, мистер Монк, – поздоровался медик. – Сомневаюсь, что я чем-то смогу вам помочь, но, конечно, сделаю что в моих силах, хотя я уже все рассказал полиции.
   – Благодарю вас, сэр, – сказал Уильям. – Весьма любезно с вашей стороны.
   – Не стоит благодарности. Печальная история. – Харгрейв указал на кожаные кресла у камина, и они оба сели. – Что мне вам рассказать? Полагаю, события того вечера вам уже в общих чертах известны?
   – Услышанные мною мнения отличаются друг от друга весьма незначительно, – приступил к делу детектив. – Но кое-какие вопросы все же возникли. Не знаете ли вы, к примеру, что могло так потрясти миссис Эрскин?
   Ответом ему была внезапная улыбка – простодушная и очаровательная.
   – Понятия не имею, – сказал Чарльз. – Скорее всего, ссора с Луизой, но по какому поводу – сказать затрудняюсь. Мне действительно показалось, что она вела себя как-то особенно грубо с бедным Максимом. И сразу хочу признаться, что не знаю причин ссоры между Таддеушем и Александрой.
   – Не могло ли это быть связано все с той же миссис Фэрнивел?
   Харгрейв задумался на пару мгновений, сложив руки домиком и глядя на Монка поверх получившейся фигуры.
   – Непохоже, хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Соперничество – странная штука. Такое впечатление, что люди часто воюют друг с другом не ради определенной выгоды, а ради публичной победы. – Доктор откровенно изучал лицо гостя. – Что я пытаюсь объяснить – так это то, что Александра не слишком пылала страстью к своему мужу. Причиной могла явиться лишь уязвленная гордость при виде того, что он на глазах у друзей и родственников оказывает внимание кому-то другому. Я понимаю, что убийство – крайне редкая реакция на такие события. – Он нахмурился, покусал губы. – И, кстати, ничего не решающая. Однако как бы абсурдно ни было случившееся, генерал тем не менее убит.
   – Убит? – переспросил Уильям, не столько сомневаясь в словах доктора, сколько желая прояснить ситуацию. – Вы осмотрели тело и, помнится, сперва пришли к несколько иному выводу?
   Врач криво усмехнулся.
   – Да, – развел он руками. – В тот вечер я не рискнул сообщить о своих подозрениях. Признаться, я был потрясен, когда Максим, вернувшись, объявил о несчастном случае. А потом я, разумеется, с первого взгляда определил, что Таддеуш мертв. Скверная была рана. У меня в голове тогда вертелась лишь одна мысль – как можно тактичнее известить его близких, и в первую очередь – жену. Конечно, я и предположить не мог, что она знает о случившемся куда больше, чем я.
   – А что, по-вашему, случилось, доктор Харгрейв, с профессиональной точки зрения?
   Чарльз поджал губы.
   – Если можно, поточнее, – добавил Монк.
   – Наверное, лучше для начала описать место происшествия. – Медик закинул ногу на ногу и устремил взгляд в разожженный по случаю вечерней прохлады камин. – Генерал лежал под закруглением перил, – начал он. – Рыцарские доспехи разлетелись по полу, предположительно – в связи с его падением. Части вооружения были скреплены лишь кожаными ремешками и держались до этого благодаря равновесию и собственной тяжести. Одна перчатка лежала под телом, другая – рядом с головой. Шлем откатился дюймов на восемнадцать.
   – Генерал лежал на спине или лицом вниз?
   – На спине, – немедленно ответил Харгрейв. – Алебарда вонзилась ему в грудь. Я заключил, что, потеряв равновесие и перевалившись через перила, он перевернулся в воздухе и напоролся грудью на ее острие. Затем произошло столкновение с доспехами, и он перевернулся вторично. Согласен, это звучит достаточно нелепо, но в тот миг я не допускал и мысли об убийстве.
   – И вы сразу установили, что он мертв?
   Лицо врача стало скорбным.
   – Первое, что я сделал, – это проверил пульс. Думаю, чисто автоматически. Естественно, я не обнаружил его и лишь тогда осмотрел рану. Алебарда еще торчала в груди. – Чарльз не содрогнулся, но тело его заметно напряглось. – Увидев, насколько глубоко вошло острие, я понял, что с такой раной можно прожить лишь несколько мгновений. Проникающее ранение глубиной около восьми дюймов. Когда мы затем подняли тело, на полу обнаружилась царапина, оставленная острием алебарды. Должно быть… – Голос его прервался, и он перевел дыхание. – Смерть должна была наступить практически мгновенно.
   Харгрейв сглотнул и виновато посмотрел на Монка.
   – Я видел множество мертвых тел, но причиной смерти были либо старость, либо болезни, – пояснил он. – Со случаями насильственной смерти мне встречаться почти не приходилось.
   – Разумеется, – понимающе кивнул сыщик. – Вы никак не перемещали тело?
   – Нет. Было ясно, что следует вызвать полицию. Несчастный случай или убийство – все равно об этом положено сообщать.
   – Итак, вы вернулись в комнату и сказали, что он мертв. А не помните, кто как на это отреагировал?
   – Да! – Медик выглядел несколько удивленным. – Все были просто шокированы. Насколько я помню, Максим и Певерелл оцепенели. Да и моя жена – тоже. Дамарис Эрскин была слишком погружена в собственные переживания и, по-моему, даже не сразу поняла, что я сказал. Сабеллы не было. Она ушла наверх – думаю, для того, чтобы не находиться в одной комнате со своим отцом, которого ненавидела…
   – Почему, не знаете? – перебил его детектив.
   – Знаю, – с терпеливой улыбкой отозвался доктор. – Когда ей было лет двенадцать-тринадцать, она вбила себе в голову, что станет монахиней – этакие романтические девичьи грезы. – Харгрейв пожал плечами и усмехнулся. – Обычно это быстро проходит, а у нее вот не прошло. Естественно, ее отец и слышать о таком не желал. Он настоял, чтобы она вышла замуж, как и надлежит нормальной женщине. Да и Фентон Поул был весьма приличной партией: из хорошей семьи, воспитанный, обеспеченный молодой человек.
   Чарльз наклонился, пошевелил кочергой в камине и продолжил:
   – Поначалу могло показаться, что она смирилась. Затем были трудные роды, и Сабелла несколько утратила душевное равновесие. Физически она вполне здорова, да и ребенок тоже. Но бедная Александра изрядно с ней тогда намучилась, не говоря уже о Фентоне Поуле.
   – Как она восприняла известие о смерти отца?
   – Просто не знаю. Я был тогда озабочен состоянием Александры, и, кроме того, мне следовало вызвать полицию. Вам лучше спросить Максима или Луизу.
   – Вы были озабочены состоянием миссис Карлайон? Ее так потрясла эта новость?
   Врач мрачно усмехнулся:
   – Вы имеете в виду: была ли она удивлена? Трудно сказать. Она сидела в оцепенении и вряд ли понимала, что происходит вокруг. То ли потому, что обо всем уже знала, то ли и впрямь была потрясена. Кроме того, это мог быть страх, что убийство совершила Сабелла. Я много раз с тех пор об этом думал, но к определенному выводу так и не пришел.
   – А миссис Фэрнивел?
   Харгрейв откинулся на спинку кресла и скрестил ноги:
   – Тут я могу говорить с большей уверенностью. Убежден, что она была удивлена случившимся. Хотя, конечно, вечер выдался напряженный. Александра повздорила с генералом, а Сабелла продолжала с ним ссориться совершенно открыто, не щадя чувств гостей и хозяев, Дамарис Эрскин была на грани истерики и всячески третировала Максима. – Он покачал головой. – Даже Певерелл не мог ее успокоить. Фентона Поула весьма раздражало поведение Сабеллы. Бедняга имел все основания считать происходящее невыносимым… Луиза действительно оказывала чрезмерные знаки внимания генералу, но у мудрой жены всегда есть в запасе ответная хитрость. Александру же никто не назовет глупой. В прошлом ей самой оказывал схожие знаки внимания Максим Фэрнивел, причем, по-моему, гораздо более искренние, но утверждать что-либо наверняка я не могу, поскольку ничего не знаю.
   Монк ответил улыбкой на откровенность Чарльза:
   – Доктор Харгрейв, а что вы думаете о психическом состоянии Сабеллы Поул? Как по-вашему, могла ли она убить своего отца и не могла ли Александра в этом случае взять ее вину на себя?
   Медик помедлил с ответом:
   – Да, я полагаю, это вполне возможно, но полиция потребует от вас доказательств. Я же, честно говоря, таковых не вижу. После родов женщины иногда испытывают приступы меланхолии и в этом состоянии подчас готовы убить собственного ребенка, но ни в коем случае не отца.
   – Вы консультировали также миссис Карлайон?
   – Да, но я не могу сообщить вам ничего свидетельствующего о нервных расстройствах и тем более о надвигающемся безумии. – Он снова покачал головой. – Я глубоко вам сочувствую, мистер Монк, но, кажется, вы взялись за безнадежное дело.
   – Вам не приходят на ум какие-либо иные мотивы, руководствуясь которыми Александра Карлайон могла убить собственного мужа?
   – Нет. – Врач был очень серьезен. – Хотя я много думал об этом. Генерал никогда не обращался с нею жестоко. Понимаю, вам необходимы смягчающие обстоятельства, но я их не вижу. Таддеуш был нормальным здоровым мужчиной… несколько, правда, чопорным, временами безумно скучным, – но за это не убивают.
   Уильям почувствовал растерянность. Шансы открыть что-либо существенное таяли с каждой новой встречей.
   – Благодарю вас, мистер Харгрейв. – Он поднялся. – Я и так уже злоупотребил вашим терпением.
   – Отнюдь. – Доктор тоже встал и направился к двери. – Сожалею лишь о том, что так и не смог вам помочь. Что вы намерены делать дальше?
   – Пройти еще раз по собственным следам, – устало ответил детектив. – Изучить полицейские протоколы, сверить показания, вновь опросить свидетелей.
   – Вас ждут большие разочарования, – печально заметил Чарльз. – Не представляю, почему она вдруг утратила здравый смысл, не говоря уже об инстинкте самосохранения, но боюсь, в конце концов вы все равно придете к выводу, что генерала убила именно Александра Карлайон.
   – Возможно, – согласился сыщик, открывая дверь. – Но сдаваться еще рано!
   Монку было необходимо связаться с полицией, однако обращаться к суперинтенданту Ранкорну ему не хотелось. Отношения у них были весьма натянутые – еще с тех пор, когда честолюбивый Уильям наступал Ранкорну на пятки и метил на его место, не делая из этого секрета и прямо заявляя, что справился бы с делами куда лучше. Ранкорн же, сознавая в глубине души, что инспектор Монк был прав, боялся его и ненавидел.
   В конце концов Уильям вспылил и подал в отставку, отказавшись выполнить приказ, который считал глупым и подлым. Суперинтендант был счастлив избавиться от опасного подчиненного. Тот факт, что Монк в итоге оказался прав, дела не меняло, хотя и лишило Ранкорна радости победы.
   Вот сержант Джон Ивэн – это совсем другое дело. Ивэн знал Уильяма еще до несчастного случая, и, когда тот вернулся после выздоровления в полицию, они вместе работали над делом Грея. Монк в ту пору как бы открывал себя заново, общаясь с окружающими и изучая старые отчеты, и был далеко не в восторге от своих открытий. Джон подметил ранимость пострадавшего коллеги и в конце концов понял, как мало тот, в сущности, знает о самом себе. Инспектор хватался за работу как утопающий за соломинку, ибо, потеряв ее, он лишился бы не только средств к существованию, но и единственного островка с твердой почвой под ногами. В самые жуткие для Монка времена, когда он сомневался не только в своей компетентности, но даже в собственных нравственных принципах и элементарной честности, Ивэн ни разу не предал его. Именно ему – да еще, пожалуй, Эстер Лэттерли – Уильям был обязан своим спасением.
   Джон Ивэн был необычным полицейским: его отцом был приходской священник, то есть сам он являлся не вполне джентльменом, но и, однозначно, не простолюдином. В итоге Джон обладал той непринужденностью манер, что восхищала Монка и раздражала Ранкорна.
   Идти в полицейский участок для встречи с Ивэном детективу тоже не хотелось. Слишком много воспоминаний было связано с тем днем, когда полицейские столпились у двери, подслушивая его последнюю яростную ссору с начальством, а потом брызнули врассыпную, как кролики, стоило инспектору выйти из кабинета Ранкорна – с багровым лицом, но непобежденному.
   Проще было повидаться с бывшим коллегой в трактире, где тот часто завтракал, если позволяли дела и время. Это было небольшое заведение, посещаемое уличными торговцами, газетчиками и мелкими клерками, терпко пахнущее элем, сидром, опилками, потом и горячими блюдами. Сыщик занял местечко, откуда мог наблюдать за дверью, и нянчился с пинтой сидра, пока на пороге не показался Ивэн. Тогда Уильям встал и, проследовав за ним к стойке, тронул сержанта за плечо.
   Тот обернулся с удивлением, тут же сменившимся самой искренней радостью. Это был худощавый молодой человек с длинным горбоносым лицом и карими насмешливыми глазами.
   – Мистер Монк! – Он до сих пор относился к своему бывшему начальнику с огромным почтением. – Как поживаете? Вы, часом, не меня ищете? – Вопрос был задан с явной надеждой.
   – Да, – признался детектив, тронутый искренней радостью сержанта.
   Ивэн заказал пинту сидра, толстый двухэтажный сандвич с куском баранины и соленым огурцом и еще одну пинту сидра для Уильяма, а затем они удалились в уголок, где могли побеседовать без свидетелей.
   – Я вас слушаю, – сказал Джон, стоило им сесть. – Вы ведете какое-нибудь дело?
   Монк незаметно усмехнулся:
   – Скорее вы, чем я.
   Брови его собеседника подпрыгнули:
   – Я?
   – Генерал Карлайон.
   Ивэн был явно разочарован:
   – Ну какое же это дело! Бедняжка, несомненно, его убила. Ужасное это чувство – ревность… Столько жизней разрушено! – Сержант наморщил лоб. – Позвольте, а вы-то каким образом в это впутались? – И он откусил от сандвича добрую треть.
   – Рэтбоун собирается защищать ее, – ответил сыщик. – Он нанял меня выяснить, нет ли каких-нибудь смягчающих вину обстоятельств, а также проверить, точно ли она виновна.
   – Она созналась, – напомнил Джон, держа сандвич обеими руками и не давая соскользнуть с него соленому огурчику.
   – Возможно, она взяла на себя вину, чтобы уберечь дочь, – предположил Монк. – Такое случалось.
   – Нет. – Ивэн проговорил это с набитым ртом, но недоверие его было очевидным. Не спуская глаз с бывшего начальника, он прожевал и отхлебнул сидра. – Не похоже. Мы не нашли свидетелей, видевших дочь спускающейся по лестнице.
   – Тем не менее такая возможность у нее была.
   – Это ничего не доказывает. И потом – зачем ей убивать отца? Какое она теперь к нему имеет отношение? У нее своя семья, муж, ребенок, в монастырь ей уже не попасть. Да и если бы она его убила…
   – То монашкой ей тем более не стать, – сухо закончил Уильям. – Не слишком удачное начало святого жития.
   – Это была ваша мысль, а не моя, – заметил сержант. – Кого тут еще можно заподозрить? Вряд ли миссис Карлайон станет спасать от виселицы, скажем, Луизу Фэрнивел…
   – А если она ошибочно думает, что преступление совершила Сабелла? – спросил детектив и надолго приложился к кружке.
   Ивэн нахмурился.
   – Мы тоже сначала подозревали Сабеллу, – кивнул он. – И если бы не признание матери, то, наверное, арестовали бы дочь.
   – Или Максима Фэрнивела, – продолжил Монк. – Возможно, он ревновал. Ведь это Луиза кокетничала с генералом, а не генерал с ней.
   Джон вновь откусил от сандвича и ответил с набитым ртом:
   – Миссис Фэрнивел всегда кокетлива с мужчинами. Даже со мной она и то пыталась кокетничать. – Он слегка зарделся – признаваться в этом Уильяму ему было неловко. – Она не первый раз устраивала подобный публичный спектакль, чтобы продемонстрировать свою власть над мужчинами. Ее сыну уже тринадцать; стало быть, они с Максимом женаты не менее четырнадцати лет. Почему же Максим только сейчас вдруг потерял голову от ревности и убил генерала? Да и в генерале Карлайоне трудно отыскать романтическую жилку. Чванливый солдафон без чувства юмора, и красавцем его не назовешь. Правда, у него были деньги, но они и у Фэрнивела водятся…
   Сыщик промолчал. Ему вдруг тоже захотелось заказать сандвич.
   – Сожалею, – искренне сказал Ивэн. – В самом деле, я не вижу, что вы можете сделать для миссис Карлайон. Общественное мнение не простит женщину, убившую мужа только потому, что кто-то с ним кокетничал. Даже если бы он открыто состоял с кем-то в любовной связи, позоря себя и жену, все равно дело было бы безнадежным. – Как бы извиняясь, он поглядел на Монка, и глаза его наполнились сочувствием.
   Уильям знал, что его бывший подчиненный прав. Конечно, в суде заседают исключительно мужчины, причем мужчины состоятельные. И естественно, они сравнят судьбу генерала со своей собственной. Что будет с ними со всеми, если женщины начнут убивать мужей из-за невинного флирта! Сочувствия в их сердцах Александре Карлайон не найти.
   – Я могу рассказать обо всех выявленных нами уликах, – продложил сержант, – но от них будет мало толку. Я имею в виду, что они вам не пригодятся.
   – Тем не менее расскажите, – без особой надежды попросил Монк.
   Ивэн перечислил улики, но, как и следовало ожидать, ничего полезного в них не нашлось.
   Детектив сходил к стойке, чтобы взять сандвич и две следующие пинты сидра. Они еще немного поговорили с Джоном, а затем Уильям попрощался и покинул трактир. Он вышел на шумную улицу с теплым чувством, какое бывает после встречи со старым другом, но без малейшей надежды на спасение Александры Карлайон.
   Идти с такими результатами к Оливеру Рэтбоуну значило признать свое поражение. Этого Монк допустить не мог. Сейчас он знал ровно столько, сколько узнал от самого Рэтбоуна несколько дней назад. Всякое преступление имеет три основные составляющие, и он мысленно перебирал их, лавируя среди лотков и мальчишек, торгующих лентами и спичками. Женщина с печальным лицом держала мешок со старой одеждой, какие-то оборванцы предлагали прохожим самодельные игрушки и пузырьки со снадобьями… Но Уильям знал, что кроме этих обитателей лондонских улиц существуют создания, падшие куда ниже, – те, что ищут ночлега на берегах Темзы.
   Отвлекшись на минуту, наблюдая за всеми этими людьми, сыщик вновь вернулся к мыслям о своем деле. Итак, во&#8209;первых, мотив преступления. Здесь у него нет ничего утешительного. У Александры мотив был, пусть даже и не слишком достоверный. Она не выглядела женщиной, терзаемой безумной ревностью. Однако она могла ощутить глупость и тщету собственной вспышки лишь после того, как выплеснула свой гнев и обагрила руки кровью.
   Был мотив и у Сабеллы, но она не созналась в преступлении и, кажется, искренне переживала за мать. А не могла ли она убить отца в припадке безумия, а потом забыть о содеянном? Судя по тревоге ее мужа, эту мысль отбрасывать не следовало.
   Максим Фэрнивел? Он мог приревновать супругу, внезапно обнаружив ее связь с генералом. Или же Луиза влюбилась в Таддеуша до такой степени, что решилась уйти к нему, бросив мужа… Ну, это очевидная нелепость!
   Сама Луиза? Потому что генерал флиртовал с ней, а потом бросил? Тогда где свидетельства их разрыва? Все утверждают, что они до самой последней минуты прекрасно друг к другу относились.
   Теперь второе – способ убийства. Ну, он один на всех. Требовалось лишь толкнуть мистера Карлайона, стоящего спиной к перилам (как если бы он остановился с кем-то поговорить), а затем сойти вниз, где к услугам каждого была алебарда. Особой силы или умения, чтобы нанести удар, не требовалось. Любой взрослый человек мог налечь всем телом на древко и вогнать острие в грудь Таддеуша.
   Третье – возможность. Вот в этом направлении и следует двигаться. Если события вечера восстановлены правильно (а представить, что лгут сразу все свидетели, все же трудно), то совершить убийство могли лишь четверо: Александра, Сабелла, Луиза и Максим.
   Кто еще находился в доме, кроме гостей и хозяев? Слуги и юный Валентайн Фэрнивел. Но Валентайн еще ребенок, а кроме того, говорят, он обожал генерала. Остаются слуги. Нужно выяснить, кто из них где находился в момент убийства. Даже если они ни при чем, может быть, от них удастся добиться, не видели ли они случайно, как по лестнице спускалась Сабелла Поул, чтобы убить своего отца…
   Монк взял кеб (в конце концов, за все платит Рэтбоун!) и, прибыв к дому Фэрнивелов, направился к парадному подъезду. Прежде чем говорить со слугами, следовало получить разрешение хозяев.
   Максим удивился, увидев детектива, и удивление его возросло, когда тот изложил свою просьбу. Возражать, правда, хозяин не стал, но улыбка его была сочувственной. Луиза, по-видимому, чаевничала в гостях – и слава богу!
   Начать Уильям решил с дворецкого – очень сдержанного субъекта лет шестидесяти с широким носом и самодовольно сжатым ртом.
   – Обед был подан в девять. – Дворецкий несколько мгновений раздумывал, не добавить ли «сэр». Статус стоящей перед ним персоны был ему не совсем понятен.
   – Кто обслуживал обед? – спросил Монк.
   Его собеседник округлил глаза, удивленный таким невежеством:
   – Как обычно, сэр.
   – Кто именно? – Сыщик с трудом подавил раздражение.
   – Я и двое лакеев, – с достоинством отвечал дворецкий. – Две служанки были наготове на тот случай, если нам потребуется помощь. А на кухне – повар, еще две служанки, судомойка и посыльный – если вдруг нужно будет что-то куда-то отнести.
   – Что и куда? – быстро спросил Уильям.
   – Обычно этого не требуется, – хмуро ответил старый слуга.
   – А в тот раз?
   – В тот раз посыльный был наказан и помогал судомойке.
   – И когда его отослали? – не отставал Монк.
   – Задолго до смерти генерала, примерно в девять часов.
   – То есть уже после того, как прибыли гости, – заключил детектив.
   – Да, – нехотя подтвердил дворецкий.
   Из одного лишь праздного любопытства Уильям спросил:
   – А что именно случилось, за что его наказали?
   – Этот тупица нес стопку чистого белья наверх для одной из горничных и налетел на генерала, выходящего из гардеробной. Замечтался, думаю. Белье, само собой, рассыпал. А потом, вместо того чтобы извиниться и подобрать оброненное, как поступил бы всякий нормальный человек, кинулся опрометью вниз. Прачка, конечно, сказала ему пару крепких слов, и остаток вечера он провел с грязной посудой. Заслужил.
   – Понятно. А как насчет тех, что не были заняты?
   – Экономка находилась у себя, в том крыле, где слуги. Горничные спали, буфетчица отпросилась повидать больную мать. Камеристка миссис Фэрнивел была наверху, камердинер мистера Фэрнивела – тоже.
   – А те, что несут службу вне дома?
   – Несли службу вне дома, сэр.
   – И внутрь они не входили?
   – Нет, сэр, им незачем.
   Монк скрипнул зубами:
   – И никто из вас не слышал, как генерал упал с лестницы? Рыцарские доспехи должны были загреметь на весь дом.
   Лицо дворецкого побледнело, но взгляд оставался твердым.
   – Нет, сэр, – сказал он. – Об этом я уже рассказывал полиции. Мы все занимались своими делами, нам не пристало слоняться из комнаты в комнату. Гостиная, как вы знаете, находится в глубине дома. Обед уже закончился, и нам там нечего было делать.
   – После обеда вы наводили порядок на кухне и в кладовой, так?
   – Да, сэр, конечно.
   – И никто не отлучался?
   – Зачем? Нам и так хватало работы до часа ночи.
   – Какой именно работы? – желчно спросил Уильям, чтобы досадить этому преисполненному достоинства глупцу. И тому пришлось отвечать:
   – Мы с одним из лакеев занимались винами и серебром. Другой лакей прибирался в обеденной зале, готовил все к завтрашнему утру, носил уголь…
   – В обеденной зале, – перебил Монк. – Второй лакей был в зале. Вы уверены, что он не слышал грохота доспехов?
   Дворецкий вспыхнул. Вопрос застал его врасплох.
   – Да, сэр, он вполне мог услышать грохот, – ответил он, – если бы находился в зале именно в тот миг.
   – Вы сказали, он носил уголь. Откуда?
   – Из угольного подвала, сэр.
   – Где это?
   – Позади судомойни… сэр. – На этот раз слово «сэр» было густо окрашено иронией.
   – В какие именно комнаты он носил уголь?
   – Я… – Дворецкий запнулся. – Я не знаю, сэр. – Но по выражению лица было ясно, что он наконец-то понял, в чем дело. В какую бы комнату ни направлялся слуга с углем, он все равно должен был пройти через холл.
   – Могу я поговорить с ним? – спросил детектив.
   Попав один раз впросак, дворецкий повел себя с Монком почтительнее.
   – Я пришлю его к вам, – пообещал он и, прежде чем Уильям успел возразить, что и сам способен сходить в то крыло, где живут слуги, удалился.
   Через несколько минут явился испуганный белокурый парень в полосатом жилете. Вошедшему было едва за двадцать. Было похоже, что дворецкий сильно успел его запугать, и сыщик решил, что с юношей следует говорить помягче.
   – Доброе утро, – приветствовал он его с обезоруживающей, как ему хотелось надеяться, улыбкой. – Прошу прощения, что оторвал вас от ваших занятий, но, полагаю, вы согласитесь оказать мне посильную помощь.
   – Я, сэр? – чистосердечно удивился лакей. – Это как же?
   – Рассказав мне все, что вы помните о том вечере, когда умер генерал Карлайон. Начните с того момента, как гости вышли из-за стола.
   Парень наморщил лоб и начал старательно перечислять, чем именно он занимался в тот вечер.
   – Так, а потом? – подбадривал его Монк.
   – Зазвенел колокольчик в гостиной, – отвечал лакей. – Я услышал и пришел. Мне сказали подбросить угля в камин, я так и сделал.
   – А кто там был?
   – Хозяина не было, а когда я уже выходил, пришла хозяйка.
   – А потом?
   – Потом я… э…
   – Остановились поболтать с прислугой на кухне? – с улыбкой предположил детектив.
   Слуга покраснел и потупился:
   – Ага, сэр.
   – Потом вы отнесли ведерко с углем в библиотеку?
   – Да, сэр, но это было позже. Когда точно – не помню. – У юнца был несчастный вид; похоже, на кухне он порядком задержался.
   – И прошли при этом через холл?
   – Ага, сэр. Рыцарь с алебардой еще стоял.
   Еще стоял, а хозяйка вернулась в гостиную… Стало быть, это не Луиза. Хотя Монк и не надеялся, что она окажется убийцей.
   – В какие комнаты вы еще носили уголь? Наверх поднимались?
   Слуга снова покраснел и отвел взгляд.
   – Вам нужно было что-то сделать, а вы не сделали?
   Юноша вскинул глаза:
   – Не, сэр, я все сделал. Отнес уголь в комнату миссис Фэрнивел. А хозяин в это время года не велит разжигать у себя камин.
   – Видели вы кого-нибудь, будучи наверху?
   – Нет, сэр! – воскликнул слуга.
   В чем-то он солгал и явно чувствовал себя виноватым.
   – Как именно вы шли, поднявшись по лестнице? Мимо каких комнат проходили? Может быть, вы слышали что-нибудь – скажем, спорящие голоса?
   – Нет, сэр. – Лакей закусил губу и упорно избегал взгляда детектива.
   – Ну же, неужели ничего? – настаивал Уильям.
   – Я поднялся по парадной лестнице, сэр…
   Внезапно Монк кое-что понял.
   – А, ясно… С угольным ведерком? – уточнил он.
   – Ага, сэр. Пожалуйста…
   – Я не скажу дворецкому, – поспешил заверить его сыщик.
   – Спасибо! Я… благодарен вам, сэр. – Парень сглотнул. – Рыцарь все еще стоял, и я не видел ни генерала, ни кого-нибудь другого, только служанку, сэр.
   – Понимаю. Вы весьма мне помогли.
   – В самом деле, сэр? – сильно сомневаясь, переспросил лакей и с облегчением удалился.
   Монк поднялся наверх – поговорить с работавшими в этом доме девушками. Это была последняя надежда. Не исключено, что они видели направляющуюся к лестнице Сабеллу.
   Первая служанка оказалась на редкость тупой и ненаблюдательной особой. Второй была девчушка лет семнадцати с массой золотисто-каштановых волос. Отвечала она связно, легко ухватывая суть вопроса, но глаза ее беспокойно бегали. Надо полагать, лакей упоминал именно о ней.
   – Да, я видела миссис Поул, – чистосердечно призналась девушка. – Она плохо себя почувствовала и прилегла в зеленой комнате.
   – Когда это было?
   – Я… не знаю, сэр.
   – После обеда?
   – О да, сэр! Слуги обедают в шесть часов.
   Уильям понял свою ошибку и постарался ее исправить:
   – Видели вы кого-нибудь еще, когда были на лестничной площадке?
   Краска бросилась служанке в лицо, и картина окончательно прояснилась.
   – Я никому не передам то, что вы скажете, – заверил ее сыщик. – Но если вы солжете, вам грозит тюрьма за лжесвидетельство. Вы же не хотите, чтобы из-за вас повесили невинного человека?
   Его собеседница побледнела и на несколько секунд лишилась дара речи.
   – Итак, кого вы там видели? – продолжил расспросы детектив.
   – Джона, – шепнула девушка.
   – Лакея с угольным ведерком?
   – Ага, сэр… Но я с ним не говорила… Честно! Я просто стояла на лестнице. Миссис Поул была в зеленой комнате. Когда я проходила, дверь была приоткрыта, и я ее видела…
   – Но чтобы оказаться там, вы должны были пройти чуть ли не через весь дом?
   Служанка кивнула, думая лишь о том, что провинилась, прибежав повидаться с дружком, и понятия не имела, какое значение имеет ее свидетельство.
   – Откуда вы знали, когда именно он там должен появиться? – поинтересовался Уильям.
   – Я… – Девушка закусила губу. – Я просто ждала его на лестнице, сэр.
   – Вы видели, как миссис Карлайон поднимается в комнату Валентайна?
   – Да, сэр.
   – А как она возвращалась – видели?
   – Нет, сэр, не видела ни ее, ни генерала, Богом клянусь!
   – Чем же вы были заняты?
   – Я ждала на верхней площадке, когда снова появится Джон, сэр. За это время он как раз должен был наполнить угольное ведерко.
   – Дождались?
   – Нет. Наверное, я опоздала. Мне нужно было крутиться поблизости от гостей, если им чего вдруг понадобится.
   – Вы видели, как спускался мистер Фэрнивел?
   – Да, сэр.
   – Когда вы стояли на лестнице, дожидаясь Джона… Подумайте хорошенько, возможно, вам придется повторить это на суде под присягой…
   Служанка сглотнула:
   – Да, сэр.
   – Вы смотрели вниз, в холл?
   – Да, сэр. Я ждала Джона.
   – Который должен был подойти со стороны судомойни?
   – Ага, сэр, с угольным ведерком.
   – Рыцарские доспехи стояли как обычно?
   – По-моему, да.
   – Они не были рассыпаны по полу?
   – Не-ет… конечно, нет, иначе бы я заметила.
   – А потом куда вы пошли, не дождавшись Джона?
   – Снова наверх.
   Монк заметил тревогу и робость в глазах свидетельницы.
   – Говорите правду: вы кого-нибудь встретили по дороге? – уточнил он.
   Девушка опустила глаза и покраснела:
   – Я только слышала, но кто это был – не знаю. Я не хотела, чтобы меня увидели, и шмыгнула в комнату миссис Поул – как будто мне послышалось, что она меня зовет.
   – А в это время по коридору в направлении лестницы прошли люди?
   – Да, сэр.
   – Когда это было?
   – Я не знаю, сэр. Боже помоги мне, я не знаю!
   – Все в порядке, я вам верю.
   Итак, это прошли Александра и генерал – за несколько минут до убийства.
   – Что-нибудь еще вы слышали?
   – Не, сэр.
   – Может быть, голоса?
   – Нет…
   – Или грохот падающих доспехов?
   – Не, сэр. Зеленая комната слишком далеко от лестницы. – На этот раз девушка не сопроводила свои слова клятвой – сказанное ею и так было очевидно.
   – Спасибо, – искренне поблагодарил еесыщик.
   Итак, возможность убить Таддеуша имелась лишь у Александры. И это было убийство.
   – Вы очень мне помогли, – выдавил из себя Монк. – Вы свободны, можете идти.
   Александра виновна. Луиза и Максим вернулись в гостиную, а генерал был еще жив.
   – Да, сэр. Спасибо, сэр. – Служанка повернулась и выбежала из комнаты.
  
         Глава 5
   
   Оливер Рэтбоун с надеждой ожидал прибытия Монка, хотя и сознавал, что тому вряд ли удастся обнаружить какие-либо доказательства невиновности Александры Карлайон. Адвокат тоже весьма скептически относился к способностям Ранкорна, но довольно высоко оценивал работу полиции в целом. Серьезные ошибки там допускались не так уж часто. Однако Рэтбоун надеялся, что Уильям хотя бы обнаружит более веский мотив, чем ревность. А если быть совсем честным, то в глубине души он хотел, чтобы убийцей оказалась Сабелла, хотя, кроме слабого утешения, что она не является его клиентом, это ничего бы ему не дало.
   После некоторых колебаний Оливер пригласил также и Эстер Лэттерли. Она не имела официального отношения к расследованию, но зато, в отличие от Монка, могла наблюдать за жизнью семейства Карлайонов изнутри. И поскольку именно она навязала адвокату дело об убийстве генерала, помочь защите было ее прямым долгом. Сегодня Уильям прислал Оливеру записку, что должен поделиться обнаруженными им важными сведениями, и это послужило поводом к приглашению Эстер.
   И вот вечером четырнадцатого мая юрист ожидал их обоих, непривычно нервничая. Казалось бы, Рэтбоун ничем не выдавал своего волнения, но внутри у него все сжималось, в горле першило, и пару раз он, терзаемый сомнениями, даже мысленно перекроил речь, которую собирался произнести перед собравшимися. Он умышленно назначил встречу не в конторе, а у себя дома. Время делового человека весьма дорого. Дома же можно потребовать от Монка более подробного доклада и детально, не торопясь, обсудить ситуацию.
   Данные, добытые Уильямом, скорее всего, окажутся неутешительными, а Оливеру не хотелось ограничиться словами сожаления и благодарности да передачей заработанных детективом денег. Пусть Эстер непосредственно из уст сыщика услышит о печальном открытии, и тогда, если иного выхода не останется, и ей, и Рэтбоуну будет гораздо легче отказаться от дела. В конце концов, действовать следует, исходя из логики и здравого смысла. Но адвокат почему-то снова и снова повторял последнюю фразу, как если бы она требовала дополнительных доказательств.
   Гости явились неожиданно. Оливер, хоть и ждал их с нетерпением, не слышал, как и на чем они прибыли – наверное, в кебах, поскольку собственного экипажа ни у той, ни у другого не было. Хозяин даже вздрогнул, когда дворецкий объявил об их прибытии. Спустя мгновение оба появились в комнате. Монк, как всегда, выглядел франтовато. Костюм его, должно быть, стоил не меньше, чем костюм самого Рэтбоуна, и явно был приобретен в те дни, когда детектив еще не ушел из полиции и не испытывал особой нужды в деньгах.
   Эстер была одета гораздо скромнее. На ней было приталенное бледно-зеленое платье с рукавами пагодой. Выглядела она в нем отнюдь не блестяще, но вполне привлекательно.
   Они обменялись церемонными приветствиями, и Оливер пригласил гостей садиться. Он обратил внимание, как глаза мисс Лэттерли обежали гостиную, и эта комната во многом перестала ему нравиться. То, что в ней не чувствовалось женской руки, показалось ему вдруг серьезным недостатком. Рэтбоун не получил этот дом в наследство, он приобрел его сам и прожил в нем почти одиннадцать лет. Конечно, экономка и кухарка поддерживали порядок, но подстраивались при этом под вкусы холостяка-хозяина.
   Эстер смотрела на ковер и обивку цвета лесной зелени, на простые белые стены, на мебель красного дерева… Что ж, все это явно шло вразрез с последними веяниями моды. Где столь любимые нынче изделия из дуба? Где витиеватая резьба и декоративный фарфор? Юрист едва сдерживался, чтобы не отпустить какое-нибудь замечание по этому поводу. Вот только как бы его гостья не решила, что он напрашивается на комплимент…
   – Мне доложить о своих открытиях до обеда или после? – осведомился Монк. – Если вам не все равно, что я скажу, то лучше после.
   – Из чего я должен сделать вывод, что открытия ваши весьма неприятны, – криво улыбнувшись, ответил Рэтбоун. – В таком случае, действительно, зачем портить аппетит?
   – Мудрое решение, – заключил Уильям.
   Дворецкий внес графинчик шерри, бокалы на длинных ножках и поднос с легкими закусками. Завязался разговор о нынешней политике и о возможной войне в Индии, но вскоре доложили, что все накрыто для обеда.
   Зеленая обеденная зала Оливера была куда меньше, чем в доме Фэрнивелов. Чувствовалось, что хозяин редко принимает больше полудюжины гостей разом. Фарфор был явно французского производства с весьма скромным золотым узором. Единственным по-настоящему роскошным предметом была севрская ваза, пышно украшенная розами и прочими цветами. Рэтбоун видел, что Эстер несколько раз взглянула на эту вазу, но поинтересоваться ее мнением не решился. Похвала могла оказаться пустой любезностью, а нелестный отзыв больно задел бы адвоката. Он, как ни странно, был искренне привязан к этой яркой вещице.
   Во время обеда вновь велись разговоры о политике, хотя обычно такие беседы за столом при дамах считались неприличными. Впрочем, мисс Лэттерли не относилась к числу особ, чей ум следует тщательно ограждать от сложных вопросов.
   После завершающей перемены блюд все трое вернулись в гостиную. Оттягивать и дальше неприятные новости не имело смысла.
   Рэтбоун в ожидании уставился на Монка.
   – Преступление содержит три элемента, – откинувшись на спинку стула, начал тот. Губы его скривились в иронической усмешке. Он понимал, что эта полицейская азбука известна даже Эстер, а уж адвокату – и подавно.
   Оливер почувствовал, как в нем нарастает злость. Его гость был, несомненно, блестящим сыщиком, но иногда безумно всех раздражал.
   – Со способом убийства все ясно, – продолжал тем временем Уильям. – Алебарда в железной перчатке рыцарского доспеха была у всех на виду. Каждый имел к ней доступ. Не заметить ее было невозможно, доспех был выставлен именно напоказ.
   – Мы знаем, что все они могли это сделать, – нетерпеливо напомнил ему Рэтбоун. От раздражения он уже начинал торопить события. – Не нужно обладать исключительной силой, чтобы столкнуть человека с лестницы, застав его врасплох. Алебардой тоже мог воспользоваться кто угодно. Хотя, по медицинскому заключению, удар был нанесен с таким неистовством, что острие, пронзив тело насквозь, оставило царапину на полу. – Адвокат чуть поморщился, представив, с какой ненавистью наносился этот удар. – По меньшей мере четверо из присутствующих поднимались по лестнице, – поспешно продолжил он. – Во всяком случае, четверо покидали гостиную до того, как Максим Фэрнивел сообщил о несчастье.
   – Вы уже говорите о возможностях, – снова подал голос сыщик. – И, боюсь, оцениваете их не совсем верно. Полиция опросила подробно гостей и хозяев, но не учла, что и слугам может быть кое-что известно.
   – Замешан кто-то из слуг? – медленно произнесла Эстер. Надежды в ее глазах, однако, не наблюдалось, поскольку Монк заранее предупредил о том, что новости будут дурными. – Я уже думала об этом. Что, если причина преступления кроется не в личной жизни генерала, а в его военной карьере… – Она взглянула на детектива.
   В его лице что-то дрогнуло, и Рэтбоун заподозрил, что эта версия еще не приходила ему в голову. Действительно, а почему бы и нет?..
   – Нет. – Уильям взглянул на него и отвернулся. – Просто полиция недостаточно подробно выяснила, где в это время находились и как перемещались слуги. Дворецкий утверждал, что поскольку все были заняты своими делами в кухне и обеденной зале, то, стало быть, не могли слышать грохот под лестницей. Но после тщательных расспросов удалось установить, что один из слуг носил уголь в комнаты, в том числе – в библиотеку, дверь которой выходит прямо в холл.
   Мисс Лэттерли повернулась к нему. Оливер выпрямился.
   Монк же продолжал почти бесстрастно – лишь угол его рта дрогнул в подобии улыбки:
   – Слуга видел доспехи и наверняка обратил бы внимание, если бы они валялись, разбросанные вокруг тела генерала с алебардой, торчащей у него из груди, точно флагшток.
   – Мы уловили вашу мысль, – резко сказал хозяин дома. – У некоторых подозреваемых не было возможности совершить убийство. Вы это хотели нам сообщить?
   Теперь уже лицо Уильяма выразило раздражение:
   – Я хотел сообщить, что показания романтически настроенной служанки и лентяя-слуги, понесшего угольное ведерко не через заднюю, а через парадную лестницу, заставляют прийти к выводу, что убийство могла совершить только Александра Карлайон. Прошу прощения.
   – Не Сабелла? – Эстер даже подалась из кресла.
   – Нет. – Сыщик повернулся к ней, и лицо его на секунду смягчилось. – Девушка ждала слугу на лестнице, поняла, что они разминулись, пошла обратно и, заслышав шаги, шмыгнула в комнату, где отдыхала Сабелла. Появление свое она собиралась объяснить тем, что ей якобы почудился ее зов. По коридору тем временем прошли люди – несомненно, Александра и генерал Карлайон, потому что, когда слуга отнес последнее ведерко и спустился по задней лестнице, уже было известно, что с генералом случилось несчастье.
   Оливер вздохнул. Он не спросил Монка, уверен ли тот в том, что сказал, – детектив никогда не сообщал сведений, в которых сомневался сам.
   Сыщик закусил губу, покосился на совершенно убитую этой новостью женщину и снова повернулся к Рэтбоуну.
   – Третий элемент преступления – мотив, – напомнил он.
   Адвокат вновь обратился в слух. Внезапно перед ним забрезжила какая-то слабая надежда. Если бы ее не было совсем, Уильям остановился бы на сказанном. Дьявол побери его любовь к театральным эффектам! Однако уже поздно было притворяться равнодушным.
   – Полагаю, вы хотите что-то добавить? – спросил Оливер.
   – Я не знаю, – признался Монк. – Как ни перебирай все возможные мотивы, в итоге все равно остается ревность, но в данном случае ее и мотивом-то не назовешь.
   Рэтбоун и Эстер молча глядели на сыщика. В комнате воцарилась такая тишина, что стало слышно шуршание листвы по стеклам.
   – В этот мотив изначально было трудно поверить. Его принимают два-три свидетеля – и то неохотно. Я сам какое-то время в это верил. – Уильям видел, что на него смотрят с интересом, и продолжал: – Луиза Фэрнивел, определенно, способна вызвать ревность в других женщинах – и вызывает ее, надо полагать, постоянно. Еще было предположение, что Александра ненавидела Луизу не за ее любовную связь с генералом, но не из ревности, а потому, что ей была невыносима мысль о торжестве соперницы. Люди обычно воспринимают такие вещи очень остро, особенно женщины.
   – Но… – не выдержала мисс Лэттерли. – Почему вы теперь в это не верите?
   – Потому что миссис Фэрнивел не состояла в любовной связи с Карлайоном и Александра не могла об этом не знать.
   – Вы уверены? – Оливер резко подался к своему гостю. – Откуда вам это известно?
   – Для Луизы очень важны деньги ее мужа, – сказал Монк, следя за лицами собеседников. – Но еще больше она дорожит своей репутацией и прочностью положения. По-видимому, несколько лет назад Максим был влюблен в Александру. – Он заметил, что Эстер быстро кивнула. – Вы это тоже знали?
   – Да… – ответила женщина. – Эдит мне говорила. Но он высоконравственный человек и не позволил своим чувствам рвать семейные узы.
   – Совершенно верно, – согласился Уильям. – И Александра, будучи лицом заинтересованным, не могла этого не замечать. Луиза не такая женщина, чтобы бросить все: деньги, честь, дом, положение в обществе – ради любви к мужчине, который заведомо на ней не женится. А генерал бы ни за что на ней не женился. В противном случае он погубил бы свою репутацию, карьеру и расстался с сыном, которого обожает. Его жена прекрасно знала миссис Фэрнивел и разбиралась в ситуации. Вступи Луиза в связь с Карлайоном, Максим устроил бы ей весьма трудную жизнь. Он принес свои чувства в жертву семейному очагу и имел право требовать того же и от супруги. И все это было известно Александре… – Детектив нахмурился и замолчал.
   Рэтбоун откинулся в кресле. Мысли его путались. Во всей этой истории чувствовалась некая недосказанность, для полноты картины явно не хватало чего-то весьма существенного…
   – Смысла в этом действительно маловато, – проговорил он и взглянул на мисс Лэттерли, пытаясь понять, о чем она думает. Судя по выражению лица, ее мучили те же самые сомнения. Женщина явно не утратила интереса к делу, хотя виновность Александры казалась ей теперь неоспоримым фактом.
   – Есть ли у вас какая-нибудь идея об истинном мотиве преступления? – спросил Оливер Уильяма, гадая, не заготовил ли тот еще какой-нибудь сюрприз. Но взгляд детектива был абсолютно искренним.
   – Я думал об этом, – сказал Монк. – Никаких доказательств того, что генерал дурно обращался с женой, нет…
   Он взглянул на мисс Лэттерли. Рэтбоун – тоже.
   – Эстер! – обратился сыщик к женщине. – Представьте себя на месте Александры. По какой причине вы могли бы убить такого человека?
   – По нескольким, – она улыбнулась и тут же прикусила губу, раздосадованная, что собеседники могли предположить в ней такие наклонности.
   Оливер довольно усмехнулся.
   – Ну, например? – спросил он.
   – Во-первых, из-за любви к другому.
   – А во&#8209;вторых?
   – Возможно, если бы он полюбил другую? – Эстер с сомнением приподняла брови. – По правде говоря, нет – я отпустила бы его на все четыре стороны. Кажется, он был таким… ограниченным. Но если предположить, что я не могу вынести позора, забочусь о мнении своих друзей или своих врагов, боюсь насмешек со стороны, а тут еще ненависть к удачливой сопернице…
   – Но он не состоял в связи с Луизой, – заметил Уильям. – Или вы имеете в виду не ее, а совсем другую женщину? Да, вот об этом мы и не подумали… Но почему тогда убийство произошло именно в тот вечер?
   Мисс Лэттерли пожала плечами:
   – А почему бы и нет? Может, он съязвил по этому поводу. Может, признался жене во всем именно в тот день. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, о чем они говорили наедине.
   – А другие варианты у вас есть? – продолжал допытываться сыщик.
   Вошел дворецкий и спросил, не нужно ли еще чего-нибудь. Рэтбоун задал тот же вопрос гостям и, получив отрицательный ответ, поблагодарил слугу и пожелал ему спокойной ночи.
   Эстер вздохнула.
   – Деньги? – предположила она, когда дверь за дворецким закрылась. – Может быть, миссис Карлайон задолжала или проигралась, а муж отказался уплатить ее долги. Может, кредиторы пригрозили ей публичным скандалом. Странно только… – Женщина замолчала и, нахмурившись поглядела на одного, а потом на другого своего собеседника. Где-то неподалеку лаял пес. За окнами было уже совсем темно. – Странно, почему Александра сказала, что сделала это из ревности к Луизе. Ревность – отвратительное чувство и не может ничем быть оправдано, разве не так? – Она снова повернулась к хозяину дома. – Закон усмотрит в этом смягчающее обстоятельство?
   – Ни в коем случае, – угрюмо ответил тот. – Если ее сочтут виновной, то повесят – у судей тут даже сомнений не возникнет.
   – Тогда что же мы сможем сделать? – У мисс Лэттерли было растерянное лицо, и Рэтбоун поразился, увидев в ее глазах ужас и щемящую жалость. И он, и Монк встречались с Александрой, говорили с ней, но для Эстер это было всего лишь имя, не больше.
   – Что нам делать? – настойчиво повторила она.
   – Не знаю, – ответил адвокат. – Если она не скажет нам всей правды, я не знаю, что мы можем для нее сделать.
   – Так спросите ее! – настойчиво потребовала мисс Лэттерли. – Идите к ней, расскажите все, что вы уже узнали, заставьте признаться. У нее должны быть… – голос женщины сорвался, – …смягчающие обстоятельства.
   – Ни в одном из ваших сегодняшних предположений их нет, – заметил Уильям. – В любом из описанных вами вариантов ее бы повесили.
   – И что вы хотите? Прекратить борьбу? – огрызнулась Эстер.
   – Мало ли чего я хочу! – фыркнул в ответ Монк. – Если я вмешиваюсь в чужие дела, то, поверьте, не из праздного любопытства.
   – Я еще раз поговорю с ней, – объявил Оливер. – Спрошу ее, во всяком случае…
   Когда он вошел в камеру, Александра вскинула голову. На секунду лицо ее озарилось надеждой, но лишь на секунду. Тут же вернулся страх.
   – Мистер Рэтбоун? – Она с трудом сглотнула, словно что-то стискивало ей горло. – Что это значит?
   Дверь закрылась, лязгнул засов – и наступила тишина. Юристу очень хотелось вести себя с ней мягко и вежливо, но времени на галантность не было.
   – Буду с вами откровенен, миссис Карлайон, – начал он, глядя в ее голубые глаза. – Прежде я полагал, что вы взяли вину на себя, чтобы защитить свою дочь. Мистер Монк неопровержимо доказал, что вы сказали правду, сознавшись в убийстве мужа. Однако это случилось не потому, что он состоял в связи с Луизой Фэрнивел. Между ними ничего не было, и вы это знали.
   Побледнев, Александра взглянула на адвоката. Рэтбоун чувствовал, что нанес ей болезненный удар, но она и не вздрогнула. Это была удивительная женщина, и он вновь ощутил, что просто обязан докопаться до истины. Почему, во имя всего святого, она пошла на такую бесполезную самоубийственную жестокость? Неужели воображала, что сможет остаться безнаказанной?
   – Почему вы убили его, миссис Карлайон? – настойчиво спросил Оливер, наклонившись к ней. Снаружи шел дождь, камера погрузилась в полутьму, а воздух в ней пропитался влагой.
   Заключенная не отвела глаз – она закрыла их, чтобы не видеть лица посетителя.
   – Я вам уже сказала! – воскликнула она. – Я приревновала его к Луизе!
   – Неправда!
   – Правда!
   – Вас повесят, – медленно проговорил Рэтбоун. Он видел, как женщина вздрогнула, но глаз она так и не открыла. – Если только мы не выясним настоящий мотив преступления, вас повесят, миссис Карлайон. Ради бога, скажите мне, почему вы это сделали.
   Голос его стал тихим, умоляющим. Как пробиться сквозь ее броню? Удастся ли объяснить ей, какой ужас ждет ее? Оливеру захотелось схватить узницу за руки, встряхнуть, привести в чувство. Но это явилось бы таким вопиющим нарушением этикета, что дальнейший разговор с ней стал бы просто невозможен.
   – Почему вы убили его? – в отчаянии твердил он. – Что бы вы ни сказали, хуже вы себе уже не сделаете.
   – Я убила его потому, что он был в связи с Луизой, – безразлично повторила Александра. – Во всяком случае, я так думала.
   И ни звука больше. Она отказалась что-либо добавить, равно как и взять хоть слово из своих показаний обратно.
   С неохотой признав полное поражение, адвокат покинул камеру. Александра Карлайон осталась сидеть на койке – неподвижная, с пепельно-бледным лицом.
   Дождь перешел в ливень, канавы наполнились водой, и прохожие, подняв воротники, спешили укрыться от водяных струй. Рэтбоун миновал мальчишку-газетчика, выкрикивающего последние новости. Что-то о недавнем финансовом скандале. Мальчишка с удовольствием бросал слова в лица идущим мимо людям:
   – Скандал, скандал в Сити! Финансист скрывается вместе с деньгами! Тайное любовное гнездышко! Скандал в Сити!
   Оливер ускорил шаг. На время газетчики забыли о миссис Карлайон и об убийстве генерала, но они еще вспомнят об этом, когда начнется суд и каждый продавец газет будет выкрикивать имя Александры с восторгом, страхом и ненавистью.
   Да, с ненавистью. На людское милосердие можно не рассчитывать. Общество защищает себя от разрушения. Даже те, кто почувствует жалость, вынуждены будут молчать об этом. Меньше всего стоит ждать сочувствия от женщин, оказавшихся в том же положении, что и Александра. Если они терпят, то как посмела не стерпеть она?! А те мужчины, которые хоть раз в мыслях или на деле изменяли своим женам, содрогнутся, узнав, что некая преступная особа столь чудовищно отомстила супругу за его невинную, в сущности, шалость. А ведь генерал Карлайон не был даже уличен в супружеской измене!
   Чем мог теперь помочь Рэтбоун? Александра полностью его обезоружила. Единственное, что она оставила ему, – это время. Но на что его тратить?
   Навстречу шел знакомый юриста, однако тот был настолько погружен в раздумья, что заметил поклон, когда было уже поздно догонять и извиняться за бестактность. Тучи расступились. Солнце заиграло на мокрой мостовой.
   Если Оливер явится в суд, имея на руках лишь то, что ему сейчас известно, он обречен на поражение. В этом нет ни малейших сомнений. Он весьма живо представлял неотвратимую трагедию: нарастающее чувство беспомощности по мере того, как обвинение легко сокрушает все его доводы, смешки среди публики, невозмутимо следящий за ходом процесса судья, толпа на галерее, жаждущая подробностей, присяжные – серьезные, солидные люди, подавленные и напуганные всей этой историей, сама Александра, бледная и ни на что не надеющаяся… И, наконец, приговор…
   Впоследствии коллеги будут спрашивать, чего ради взялся он за это дело. Уж не утратил ли он чутье? Пострадает, конечно, и его репутация. Юнцы станут шушукаться и хихикать за его спиной…
   Рэтбоун кликнул кеб и в скверном расположении духа покатил к себе в офис, уже почти решившись бросить дело Александры Карлайон, если она так и не скажет ему всей правды.
   К концу пути он немного пришел в себя, расплатился с возницей и вошел в контору, где клерк доложил, что его ожидает мисс Лэттерли.
   Что ж, тем лучше. Он расскажет ей в подробностях о своем разговоре с заключенной. Может быть, Певерелл Эрскин сумеет убедить миссис Карлайон открыть правду. Если же нет – значит, дело можно считать завершенным.
   Эстер встала навстречу адвокату, и, увидев ее, он вдруг снова почувствовал, что сомневается.
   – Вы ее видели? – Женщина даже не извинилась за вторжение, настолько ее волновала судьба Александры.
   – Да, я только что из тюрьмы… – начал Оливер.
   – О!.. – Его посетительница все поняла с полуслова. – Она так вам ничего и не сказала. – Несколько мгновений Эстер была растеряна и подавлена, но затем вскинула голову. Сочувствие к Рэтбоуну сменилось решимостью. – Стало быть, причина настолько важна, что для нее лучше умереть, чем открыть ее кому-либо. – Мисс Лэттерли содрогнулась. – Видимо, это что-то поистине ужасное и наверняка касающееся ее близких.
   – Тогда, прошу вас, садитесь, – сказал адвокат и сам направился к столу.
   Женщина устроилась напротив, заняв стул с прямой спинкой. Когда она забывала следить за собой, в ней просыпалась какая-то странная грация. Но Рэтбоун заставил себя сосредоточиться на деле миссис Карлайон.
   – Или это нечто настолько отвратительное, что может только ухудшить ее положение, – продолжил он фразу собеседницы и тут же пожалел об этом. – Извините, – быстро добавил он. – Но, Эстер, будем честными до конца!
   Мисс Лэттерли даже не заметила, что юрист назвал ее по имени.
   – Пока что я ничего не могу для нее сделать, – сказал он. – И я должен сказать об этом Эрскину. Мне не хотелось бы обманывать Певерелла в его ожиданиях.
   Эстер могла заподозрить, что он боится поражения, боится за свою репутацию, и Рэтбоуну вдруг стало стыдно.
   – Мы должны узнать! – Женщина вновь стала убеждать в этом то ли Оливера, то ли себя. – Время ведь еще есть, не так ли?
   – До суда? Да, несколько недель. Но что толку! Мы даже не знаем, с чего начать.
   – Предоставьте это Монку! – Эстер заметила, что при упоминании имени детектива собеседник поморщился, и поняла, что допустила неловкость. – Мы не должны отступать теперь! – продолжала она тем не менее. – Допустим, убила Александра. Но почему? Почему она предпочла убить мужа, а потом признаться, собственноручно надев себе петлю на шею? Что же это за причина, если ради нее женщина, не колеблясь, идет на смерть и позор?!
   – Бывает, – мягко заметил адвокат, – что люди идут и на более страшные преступления из-за самых незначительных причин. Убивают ради нескольких шиллингов или из-за пустячной обиды…
   – Только не Александра Карлайон, – сказала мисс Лэттерли, чуть подавшись к нему. – Вы же ее видели! Похоже это на нее? Вы сами верите, что она из-за пустяка могла пожертвовать всем, что дорого для нее в этой жизни? – Она тряхнула головой. – Как вообще женщина способна ответить на оскорбление? Мужчина может вызвать обидчика на дуэль, женщина – нет. Единственный выход – терпеть. А Александра терпеть умела, раз ей приходилось ладить с такой свекровью, как Фелиция! Она ведь не глупа, так?
   – Нет.
   – И не пьяница?
   – Нет.
   – Тогда мы просто обязаны понять, почему она это сделала! В любом случае ей уже нечего терять. И вообще, самый лучший способ потратить ее деньги – это спасти ей жизнь.
   – Сомневаюсь, что я… – начал было Рэтбоун. Но потом он вспомнил умное, сильное лицо своей подзащитной и вдруг понял, что должен узнать правду во что бы то ни стало. Иначе эта загадка так и будет мучить его до самой смерти.
   – Я попытаюсь, – промямлил он и сам обрадовался, заметив, как расцвела Эстер.
   – Спасибо, – прошептала она.
   – Но я не уверен, что из этого выйдет какой-нибудь толк.
   – Конечно, – кивнула женщина. – Я понимаю. А Монку вы скажете?
   – Да… Я предложу ему продолжить расследование.
   Мисс Лэттерли улыбнулась, и ее лицо словно луч солнца тронул.
   – Спасибо, – повторила она. – Спасибо вам большое.
   Предложение Оливера продолжить расследование удивило Монка. Из профессионального любопытства он и сам был бы не прочь выяснить, почему Александра Карлайон убила своего мужа. Но тратить время и деньги на заведомо проигранное дело казалось ему бессмысленным.
   Однако Рэтбоун сослался на желание Эрскина, подчеркнув, что тщательное расследование – это в данный момент наилучшее использование денег миссис Карлайон. С этим Уильям не мог не согласиться.
   Что, если с этого и начать – с денег? На многое сыщик не рассчитывал, но эта версия еще не отрабатывалась, и она вполне могла преподнести какие-нибудь сюрпризы.
   Ознакомиться с денежными делами Карлайона не составило труда. Достаточно было изучить его завещание. Таддеуш Джордж Рэндольф Карлайон умер, оставив значительное состояние. Генерал удачно вкладывал средства в разных концах империи: Индия, Южная Африка, Англо-Египетский Судан… Все это, а также экспортный бизнес приносило ему изрядный доход. Жил он на широкую ногу – и все же весьма скромно, если учесть его возможности.
   Пока Монк изучал финансовое положение убитого, ему вдруг пришло в голову, что сам он так ни разу и не побывал в доме Карлайонов. Непростительное упущение! Меблировка, книги, картины – все это могло рассказать ему о том, что за люди хозяева и на что они предпочитали тратить (или не тратить) деньги.
   Детектив сосредоточился на том, как генерал распорядился своим имуществом. Дом предоставлялся в пожизненное пользование Александре, а после ее смерти должен был отойти к их единственному сыну Кассиану. Таддеуш также позаботился, чтобы его вдова имела достаточно средств для поддержания хозяйства и вела подобающий ей образ жизни. Правда, особую роскошь – приобрести новый экипаж, лошадей или, скажем, отправиться в путешествие в Италию или Грецию – она смогла бы себе позволить, лишь значительно урезав другие статьи расхода.
   Небольшие суммы были оставлены дочерям. Кроме того, в завещании упоминались обе сестры генерала, Максим, Луиза и Валентайн Фэрнивелы, а также доктор Чарльз Харгрейв. Однако львиная доля, деньги и недвижимость, были отписаны Кассиану, а до его совершеннолетия ими должны были распоряжаться опекуны-адвокаты. Александра в любом случае оставалась не у дел.
   Отсюда следовал неизбежный вывод: ей было гораздо выгоднее, чтобы супруг остался в живых. Вопрос лишь в том, была ли она знакома с завещанием. Стоит ли обращаться к адвокатам, составившим документ? Что ж, скрывать эти подробности уже нет смысла, и, в интересах правосудия, они должны ему помочь.
   Часом позже Уильям перешагнул порог конторы «Гудбоди, Пембертон и Лайтфут». Мистер Лайтфут, единственный здравствующий ныне основатель фирмы, согласился проинформировать его в связи со смертью генерала. Печальное событие, вздыхал он, одному богу известно, куда катится мир, если такая приличная женщина, как миссис Карлайон, пошла на подобное злодеяние. Поначалу юрист даже отказывался в это верить. Нет, рассказал он, когда миссис Карлайон пригласили ознакомиться с завещанием мужа, она не выказала никаких признаков удивления или расстройства. Казалось, ей это вообще неинтересно. Сначала он думал, что причиной этого были потрясение и скорбь. Теперь-то, конечно, ясно… Лайтфут покачал головой, будучи не в силах понять, что творится в нынешнем обществе, если в нем допускается такой ужас.
   Монка так и подмывало напомнить ему, что приговор миссис Карлайон еще не вынесен, но он понимал, что это будет пустой тратой времени. Александра созналась, и, насколько мог судить мистер Лайтфут, дело это было ясное. Кстати, возможно, он был прав.
   Сыщик прошел по Треднидл-стрит мимо Английского банка, свернул влево на Бартоломью-лейн и лишь там сообразил, что сам не знает, куда забрел. Он остановился в смущении и огляделся. Место почему-то казалось ему знакомым. Напротив располагалась какая-то контора. Имя на вывеске ничего ему не говорило, но каменные ступени и медная табличка пробудили в нем тревогу и чувство утраты.
   Почему? Когда он был здесь раньше и зачем? Не связано ли это с той женщиной, воспоминание о которой поразило его в камере Александры Карлайон? Детектив порылся в памяти в поисках какой-нибудь зацепки: тюрьма, суд, полицейский участок, дом, улица… Нет, ни единого проблеска.
   Мимо прошел пожилой джентльмен. В руке у него была трость с серебряным набалдашником. Несколько секунд Монк смотрел ему вслед. Нет, он не знал этого джентльмена, но трость и не по-стариковски бодрый шаг что-то ему напомнили.
   Конечно. Нынешнее воспоминание было связано вовсе не с женщиной, а именно с пожилым джентльменом, которого звали… Уолбрук!
   Уильям возликовал. Он вспомнил! Уолбрук – вот как звали старика! Фредерик Уолбрук… банкир, коммерсант, покровитель и наставник юного Монка. С ним случилось какое-то несчастье. Какое?
   Этого сыщик не помнил.
   Он постоял немного и двинулся в обратный путь к Треднидл-стрит, а потом – к Чипсайд, в сторону Ньюгейтской тюрьмы. Необходимо было сосредоточиться на деле Александры Карлайон. Монк ускорил шаг. Перед глазами стояло изможденное лицо узницы, ее запавшие глаза…
   Эмоции вновь переполняли его. Детектив шел, не чувствуя под собой ног. Протискиваясь в толпе банковских служащих, клерков, посыльных и уличных торговцев, машинально огибая мальчишек, торгующих газетами, он едва осознавал их присутствие. Казалось, нет ничего важнее этих глаз.
   Внезапно Уильям вспомнил другие глаза – золотисто-карие, широко раскрытые, умоляющие. Только глаза – ни лица, ни волос, ничего…
   Он резко остановился, сзади на него налетел прохожий, который пробормотал извинения… У Александры Карлайон были голубые глаза, и она ни о чем его не молила. Они виделись лишь однажды. Так откуда же вдруг взялась эта его столь рьяная забота о ней, далеко выходящая за рамки обычной жалости? И что же это за женщина, чей образ не дает ему покоя? Монк определенно ни разу не встречался с ней после несчастного случая. И она явно не имеет ничего общего с Имогеной Лэттерли, невесткой Эстер, – лицо Имогены он помнил хорошо и с некоторых пор уяснил характер их взаимоотношений: она просто доверилась ему в надежде восстановить доброе имя покойного отца. А сыщик не оправдал ее доверия.
   Но смог ли он помочь той женщине? Или ее все-таки повесили за убийство, которого она не совершала? А может, как раз совершала?..
   Но сейчас необходимо было разобраться с делом Александры Карлайон. Несомненно, была какая-то страшная причина, заставившая ее столкнуть генерала с лестницы, а затем прикончить алебардой.
   Деньги такой причиной, как выяснилось, быть не могли. В социальном плане Александра тоже проигрывала, обрекая себя на вдовство: год траура, потом еще несколько лет носить темные платья, скромность в общении, никаких званых обедов и прочее.
   Он должен изучить ее жизнь, ее привычки и склонности, расспросить друзей и знакомых. Вероятно, в этом ему поможет Эдит Собелл – ведь это она обратилась к Эстер, уверенная в невиновности Александры…
   И Эдит действительно помогла – свела его с друзьями и знакомыми своей невестки. Монк потратил на разговоры с ними два дня. Мнения, которые он услышал, оказались весьма схожи. Александра была доброй, общительной, но не навязчивой, веселой, но не вульгарной. Особых недостатков у нее тоже не имелось, разве что она обожала подшучивать над знакомыми, была остра на язык и подчас интересовалась не тем, чем подобает интересоваться светской даме, да и просто женщине. Так, миссис Карлайон просматривала политические газеты, пряча их, впрочем, если кто-нибудь заставал ее за этим занятием. Она не терпела тугодумов и могла быть излишне резкой в суждениях. Обожала клубнику и духовые оркестры, любила бродить в одиночестве, иногда вступала в разговор с самыми неожиданными незнакомцами… Ах да, еще ее видели однажды при входе в католическую церковь! Весьма странно. Была ли она католичкой? Разумеется, нет!
   Была ли она экстравагантна?
   Только если речь шла о нарядах – она предпочитала яркие цвета.
   Была ли она азартной, любила ли новые экипажи, хороших коней, столовое серебро, роскошную мебель?
   Нет, такого за ней не замечали. И азартной она, вне всякого сомнения, не была.
   Кокетлива?
   Не больше, чем другие.
   Одалживала ли она деньги?
   Определенно нет.
   Исчезала ли на некоторое время из поля зрения окружающих?
   Да, это правда. Она любила побыть одна, последнее время – даже чаще, чем обычно.
   Куда она удалялась?
   В парк.
   Совсем одна?
   Очевидно. Во всяком случае, с ней никого не замечали.
   Простые и бесхитростные ответы. Опрашиваемые детективом дамы были смущены, печальны, встревожены, но честны. И никто из них не сообщил ничего полезного.
   Пока Монк ходил от одного дома к другому, его неотвязно преследовали все те же отголоски воспоминаний. Но стоило ему сосредоточиться, и они таяли и пропадали бесследно. Не исчезало лишь ощущение страха, боли, любви и надвигающегося несчастья.
   Не искала ли Александра Карлайон совета и утешения у католического священника? Возможно. Но идти к нему не имело смысла – он обязан хранить тайны исповеди. Однако должна была возникнуть весьма серьезная причина – обратиться к служителю чужой веры, чтобы раскрыть душу хотя бы перед ним.
   Оставалось проверить еще два предположения. Первое: Александра ревновала отнюдь не к Луизе Фэрнивел, а к какой-то другой женщине. Однако насколько Уильям изучил характер генерала, это был человек, не склонный к любовным похождениям, весьма дороживший своей карьерой и репутацией, не говоря уже о единственном сыне, совсем еще ребенке. Если же миссис Карлайон и впрямь любила мужа до такой степени, что предпочла видеть его мертвым, но не в объятиях счастливой соперницы, то она была великой актрисой! Гибель мужа она восприняла почти спокойно. Была подавлена – да, но не убита горем! И она чего-то боялась. Ее тревожило что-то еще – помимо страха за собственную жизнь.
   И почему она не назвала в таком случае свою истинную соперницу? Почему утверждает, что ревновала именно к Луизе? Бессмыслица…
   Тем не менее Монк обязан был проверить и это. Не следует отмахиваться от любой, даже самой бессмысленной версии.
   Второе предположение (более правдоподобное): Александра сама состояла с кем-нибудь в любовной связи и, став вдовой, получала возможность со временем выйти замуж за любимого мужчину. Во всяком случае, это звучало не так абсурдно. Сразу становилось понятным, почему она это скрывает. Пока она пытается возложить всю вину на мужа, якобы имевшего любовницу, у нее еще остается дикая, невероятная надежда, что общество поймет ее и пощадит. Если же выяснится, что в любовной связи состояла она сама и убила мужа, чтобы обрести свободу, дело становится и вовсе безнадежным.
   Чем дольше сыщик думал об этом, тем сильнее утверждался в мысли, что напал на верный след, сколь бы отвратительной ему ни казалась его версия.
   Он решил начать с посещения дома миссис Карлайон, где она прожила вместе с мужем последние десять лет после возвращения генерала из-за границы.
   Дом на Портленд-Плейс вид имел мрачный. Шторы в знак траура были опущены, на двери – черный креп. Поразмыслив, Монк направился к черному ходу.
   Дверь открыл мальчишка-посыльный лет двенадцати, круглолицый и курносый.
   – Да, сэр? – опасливо сказал он. Должно быть, дворецкий настрого запретил ему пускать незнакомцев, особенно если они имеют отношение к газете. Уильям на его месте поступил бы точно так же.
   – Чего вам, сэр? – спросил мальчик, так и не получив ответа.
   – Мне надо поговорить с вашим дворецким и, если он не будет против, то и с экономкой, – объяснил Монк. Он от души надеялся, что Александра была доброй хозяйкой и, следовательно, любимой слугами.
   – Для чего? – Посыльного было не так просто сбить с толку. Он оглядел гостя с головы до ног, оценив его костюм, модный жилет, белоснежную рубашку и незапятнанную обувь. – Вы кто, мистер?
   – Уильям Монк, меня послал к вам защитник миссис Карлайон.
   Мальчишка нахмурился:
   – Чего защитник?
   – Адвокат. Тот, кто будет защищать ее в суде.
   – О! Ну, тогда вы лучше пройдите. А я кликну мистера Хаггера.
   Посыльный отворил дверь пошире, впустил детектива в кухню и побежал за мистером Хаггером, который, надо полагать, был здесь старшим в отсутствие хозяина и хозяйки.
   Монк огляделся. Дверь в прачечную была приоткрыта. Там, в глубине помещения, виднелись лохань и деревянные вальки, приспособление для выжимания белья. На длинной полке теснились кувшины – наверняка со средствами для стирки и чистки одежды: вареные отруби для ситца, обрезки лошадиных копыт для шерстяных тканей, скипидар или мел – выводить жирные пятна, лимонный или луковый сок – верное средство от чернильных клякс, теплое молоко – против пятен от вина или уксуса, черствый хлеб, незаменимый в обращении с шелковой тканью… Ну и, разумеется, мыло, без которого здесь никак нельзя было обойтись.
   Тут же на Уильяма нахлынули смутные воспоминания детства. Мыло, сваренное из жира и древесной золы, было роскошью. Для стирки мать, как и прочие бедные женщины, употребляла самодельный щелок. Для пущей эффективности в него иногда добавляли мочу и куриный помет. А налог на мыло отменили лишь в 1853 году, когда Монк уже давно покинул родительский кров.
   Он переключил свое внимание на кухню, но успел разглядеть лишь полки с брюссельской капустой, спаржей и луком, а также ящики с картофелем, запасенным еще с осени. На пороге появился дворецкий – лысеющий коротышка средних лет с волосами песочного цвета и такими же усами и бакенбардами. Голос у него был ясным и четким:
   – Слушаю, мистер… э-э-э… Монк? Чем могу служить? Конечно, если мы в чем-то можем помочь нашей хозяйке, мы поможем. Но сначала я должен удостовериться в ваших правах и намерениях. – Он оскалился. – Боюсь показаться невежливым, сэр, но вы должны понимать, что нам в последнее время приходится обороняться от разных шарлатанов, преследующих низменные цели.
   – Конечно. – Детектив подал ему свою визитную карточку, письмо от Рэтбоуна и еще одно – от Певерелла Эрскина. – Весьма благоразумно с вашей стороны, мистер Хаггер. И весьма похвально.
   Дворецкий прищурился, но, судя по легкому румянцу, комплимент он услышал и оценил.
   – Итак, сэр, что мы можем для вас сделать? – спросил он, возвращая документы. – Может быть, пройдем в буфетную, где нам никто не будет мешать?
   – Благодарю вас, это было бы замечательно, – сказал Монк и, проследовав за ним в маленькую комнатку, сел на предложенное место. Хаггер устроился напротив и вопросительно посмотрел на гостя.
   Уильям был краток:
   – Может, начнем с того, мистер Хаггер, что вы расскажете о вашем хозяйстве? Как много слуг у вас под началом? Расскажите, кто сколько времени уже служит и, если можно, кто где служил раньше. Ну и так далее.
   – Как угодно, сэр. – Дворецкий поглядел на сыщика с сомнением. – Хотя не вижу, какую я этим окажу помощь.
   – Я тоже… пока, – кивнул Монк. – И все же начнем с этого.
   Хаггер покорно перечислил имена и должности слуг, охарактеризовав каждого из них. Затем, по просьбе Уильяма, он принялся описывать повседневную жизнь обитателей дома.
   Детектив изредка перебивал его, уточняя подробности званых обедов, имена гостей, список блюд, склонности генерала, свойства характера миссис Карлайон…
   – Мистер и миссис Поул часто у вас обедали? – задал он, казалось бы, очередной рутинный вопрос.
   – Нет, сэр, весьма редко, – ответил Хаггер. – Миссис Поул появлялась здесь лишь в отсутствие генерала. – Лицо его омрачилось. – Боюсь, сэр, это связано с одним давним случаем, когда мисс Сабелла была еще не замужем.
   – Да, я знаю. Миссис Карлайон мне рассказывала, – ответил сыщик. Это было не совсем правдой: Александра рассказала об этом Эдит Собелл, та – Эстер, а последняя – уже Уильяму. – Но миссис Карлайон и Сабелла оставались в хороших отношениях?
   – О да, сэр. – Лицо дворецкого немного просветлело. – Миссис Карлайон всегда нежно любила всех своих детей, и отношения у них были прекрасные, но… – Он запнулся, нахмурился и быстро взглянул на Монка.
   – Но что? – спросил тот.
   Хаггер потряс головой:
   – Ничего, сэр. Просто прекрасные отношения.
   – Вы хотели что-то добавить.
   – Лишь то, что она чуточку нежнее относилась к дочерям, но, я думаю, это в порядке вещей для женщины. Бедняжка Кассиан обожал своего отца. Жил в мире генерала, да. Что вполне естественно. Мистер Карлайон проводил с ним почти все свободное время. Редкий отец уделяет сыну столько внимания, тем более генерал – такой занятой и важный человек! Меня это в нем восхищало.
   – Замечательная черта, – согласился детектив. – Кассиану могли бы позавидовать многие сыновья. Я заключаю из ваших слов, что миссис Карлайон при общении отца с сыном не присутствовала?
   – Нет, сэр, я такого не припомню. Думаю, они говорили о чисто мужских делах, не интересных для леди. Армия, подвиги, битвы, приключения и прочее. – Хаггер слегка поерзал на месте. – Мальчик выходил от отца с горящими глазами, бедняжка, и с улыбкой на губах. – Он покачал головой. – Страшно подумать, каково ему сейчас. Потрясен и убит, я думаю.
   Впервые после посещения тюрьмы Монк внезапно ощутил злость на Александру. Она на время вытеснила жалость к ней и позволила окончательно разделить два образа, доселе мешавшиеся в его сознании. У той женщины, что маячила на задворках его памяти и чью невиновность он некогда отчаянно доказывал, не было детей! Почему-то в этом Уильям не сомневался. И она была моложе миссис Карлайон. Да, моложе… Такая неизвестно откуда взявшаяся уверенность обычно приходит к людям во сне.
   Он заставил себя вернуться к действительности. Дворецкий смотрел на него несколько встревоженно.
   – Где Кассиан сейчас? – спросил сыщик.
   – У бабушки с дедушкой, сэр, у полковника Карлайона и его жены. Они его взяли к себе сразу после ареста его матери.
   – Ясно. А знаете ли вы миссис Фэрнивел?
   – Видел, сэр. Они с мистером Фэрнивелом ужинали у нас от случая к случаю, но довольно редко.
   – Полагаю, генерал дружил с этой семьей?
   – Да, сэр, так оно и было. Но гораздо чаще он ездил к ним.
   – Как часто?
   Хаггер уже выглядел утомленным, но от вопросов не уклонялся.
   – Ну, мне известно от Холмса – это его камердинер, – что раза два в неделю, – сказал он. – Но если вы подозреваете что-нибудь нехорошее, сэр, то уверяю вас, вы ошибаетесь. У генерала были дела с мистером Фэрнивелом, и, насколько я слышал, они всегда выручали друг друга как джентльмены.
   Теперь Монк вплотную подошел к вопросу, от которого зависело многое и ответа на который он, честно говоря, страшился.
   – С кем, кроме миссис Фэрнивел, дружила миссис Карлайон? Я полагаю, у нее были друзья, которых она нередко приглашала сюда и к которым сама часто ездила, с которыми бывала на балах, в театре?
   – О да, сэр, конечно.
   – Кто они?
   Хаггер перечислил около дюжины имен. В большинстве своем это были семейные пары. За единственным исключением.
   – Мистер Аундел? – переспросил детектив. – А миссис Аундел существует?
   Честно говоря, у него оборвалось сердце.
   – Нет, сэр, она давно умерла, – покачал головой дворецкий. – Бедняга был одинок. Вот он приезжал сюда часто.
   – Понимаю. Миссис Карлайон была добра к нему?
   – Да, сэр, полагаю, что так. Она жалела его, я бы сказал. Обычно они подолгу разговаривали в саду, бывало, что и дотемна. – Хаггер улыбнулся и взглянул на собеседника с неожиданной печалью в глазах. – Очень была к нему добра.
   Монк совсем раскис, услышав это.
   – Каков род занятий мистера Аундела? – спросил он. – Или это праздный джентльмен?
   – Господь с вами, сэр, он в отставке! Ему сейчас, бедному старику, под восемьдесят.
   – О! – Это было нелепо, но Уильям почувствовал, что у него камень с души свалился. Захотелось улыбнуться, сказать что-нибудь радостное, но Хаггер, чего доброго, мог заподозрить, что у гостя не все в порядке с головой или, по крайней мере, с манерами. – Да-да, понимаю. Большое вам спасибо. Вы очень помогли мне. А не мог бы я, с вашего позволения, поговорить с камеристкой леди Александры? Она в доме?
   – О да, сэр, мы не собираемся никого увольнять, пока… Я имею в виду… – Хаггер запнулся.
   – Конечно, – согласился сыщик. – Я понимаю. Будем надеяться, что вам и не придется этого делать. – Он поднялся.
   Дворецкий тоже встал. Лицо его застыло.
   – А есть надежда, сэр, что… – начал он неуверенно.
   – Не знаю, – чистосердечно признался Монк. – Но мне необходимо выяснить, мистер Хаггер, почему миссис Карлайон предпочла видеть своего мужа мертвым.
   – Ох, не могу себе представить! Да и вы, надеюсь, тоже…
   – Нет, – решительно отрубил сыщик. – Надеяться на это не стоит. Вина ее доказана.
   Лицо его собеседника стало совсем несчастным.
   – Понимаю. Я имел в виду… может, она призналась, чтобы защитить…
   – Мисс Сабеллу?
   – Да, сэр… – Дворецкий покраснел и запнулся.
   – Все в порядке, – успокоил его Уильям. – Мисс Сабелла вне подозрений. Ее невиновность установлена.
   Хаггер с облегчением вздохнул.
   – Я не знаю, что тут можно сделать, – беспомощно проговорил он. – Почему еще приличная женщина станет убивать мужа, если он не угрожает ее жизни?
   – А генерал угрожал?
   Дворецкий был поражен таким вопросом.
   – О нет, сэр! Конечно, нет!
   – А если бы такое случилось, вы бы знали?
   – Думаю, что так, сэр. Но вы можете спросить Джинни – это камеристка миссис Карлайон. Она должна знать точно.
   – Я так и сделаю, мистер Хаггер, если вы позволите мне подняться наверх и найти ее.
   – Да я просто пришлю ее к вам!
   – Нет, я бы предпочел поговорить с ней в привычной для нее обстановке, если можно. Иначе она начнет нервничать, вы понимаете?
   На самом деле Монк просто хотел осмотреть заодно спальню и гардероб Александры. Особенно гардероб – лучший портрет женщины. До сих пор детектив видел эту даму лишь в тюремной одежде.
   – Пожалуйста, – разрешил дворецкий. – Прошу вас, сэр.
   Они миновали неожиданно людную кухню, где явно готовился сытный обед. Служанка уже почистила овощи, судомойка несла к раковине грязные кастрюли, а повар отбивал большие куски мяса. Монк вдруг сообразил, что господ в доме было всего трое, а слуг – добрая дюжина. Несмотря на гибель генерала и арест хозяйки, жизнь здесь шла своим чередом.
   Выйдя в коридор, они с дворецким прошли кладовую, где один из слуг чистил ножи. Дверь экономки была плотно прикрыта. Миновав личную комнату дворецкого, они попали на господскую половину. Там тоже вовсю кипела работа. Обычно порядок положено наводить с утра, но теперь, пользуясь отсутствием хозяев, девушки позволяли себе поспать лишний часок, так что выбивание ковров и натирание полов начиналось несколько позже.
   Вслед за Хаггером детектив поднялся по лестнице, оставив позади спальню и гардеробную генерала, и оказался наконец в просторной солнечной комнате, где прежде обитала миссис Карлайон. Дверь в гардеробную хозяйки была открыта, дверцы шкафов – тоже. Камеристка чистила щеткой серо-голубую накидку с капюшоном, предназначенную для выездов и, должно быть, прекрасно гармонировавшую с белокурыми волосами Александры.
   Заметив вошедших мужчин, девушка встрепенулась. На вид ей было лет двадцать пять. Она была худой и смуглой, но черты ее лица оказались весьма приятными.
   Дворецкий не стал терять времени:
   – Джинни, это мистер Монк. Он работает на адвокатов хозяйки и пытается найти смягчающие обстоятельства. Он хочет задать тебе несколько вопросов – любых. Понятно?
   – Да, мистер Хаггер. – Девушка выглядела смущенной.
   – Хорошо. – Дворецкий посмотрел на своего спутника. – Когда закончите, сойдите вниз и дайте мне знать, не могу ли я еще чем-нибудь быть вам полезен.
   – Я так и сделаю, спасибо, мистер Хаггер. Весьма вам обязан, – кивнул Уильям и повернулся к девушке. – Продолжайте заниматься своей работой, – разрешил он. – Одно другому не мешает.
   – Право, и не знаю, что вам сказать. – Джинни послушно стала водить щеткой по накидке. – Хозяйка всегда была так добра ко мне…
   – В чем именно?
   Девушка удивилась:
   – Ну… по-всякому. Она извинялась, если на одежде было слишком много грязи и если задавала мне лишнюю работу. Дарила вещи, которые ей разонравились, спрашивала меня о семье и все такое.
   – Вы любили ее?
   – Я ее обожала, мистер…
   – Монк.
   – Мистер Монк, вы в самом деле можете ей помочь? Я имею в виду, после того, как она сказала, будто сделала это? – Глаза камеристки были полны тревоги.
   – Не знаю, – в который раз повторил Уильям. – Если найдется приемлемая для публики причина, то, возможно, да.
   – Причина, из-за которой леди может убить своего мужа?
   Джинни отложила в сторону накидку и вынула из шкафа наряд темно-багрового цвета. Она встряхнула его, и, как только аромат духов, сохранившийся в складках, распространился по комнате, сыщика вновь кольнуло воспоминание из утраченных, стершихся из его памяти прошлых лет. Какая-то женщина в розовом платье стояла, отвернувшись, и плакала. Он не помнил черт ее лица – знал лишь, что она прекрасна и что только он может избавить ее от страшной опасности.
   Кто эта женщина? Наверняка к старому Уолбруку она отношения не имела. Когда Уолбрук потерпел крах, а вместе с ним потерпела крах и коммерческая карьера юного Монка, о полиции еще и речи не шло. В полицию Уильям поступил позже. В сущности, на эту мысль его натолкнуло именно осознание своей полной беспомощности, неспособности если не спасти супругов Уолбрук, то хотя бы отомстить их врагам.
   Да, но женщина в розовом обратилась к нему именно как к полицейскому – это было несомненно.
   Однако Монк так и не смог восстановить в памяти ни ее лица, ни подробностей того дела. Он помнил лишь то, что она обвинялась в убийстве мужа. Как и Александра Карлайон.
   Спас ли он ее? Этого детектив не знал. Не помнил он даже, оказалась она виновной или нет. Откуда же взялась его столь глубокая личная заинтересованность? В каких они были отношениях?
   – Сэр? – Джинни смотрела на него во все глаза. – С вами все в порядке, сэр?
   – О… да, благодарю вас. Что вы сказали?
   – Какая же должна быть причина, чтобы люди простили женщине убийство мужа? Я таких причин не знаю.
   – Как вы думаете, почему она это сделала? – спросил сыщик. – Из ревности к миссис Фэрнивел?
   – О нет, сэр! – Камеристка взмахнула рукой, точно отгоняя такую мысль. – Мне не хотелось бы злословить, но миссис Фэрнивел – это не та особа, чтобы… Сэр, право, я не знаю, как это выразить…
   – Просто. – Уильям наконец всецело сосредоточился на разговоре. – Своими словами. Не беспокойтесь, если они окажутся излишне резкими, – вы всегда можете взять их обратно, если захотите.
   – Благодарю вас, сэр, я в этом уверена.
   – Итак, миссис Фэрнивел.
   – Ну, таких, как она, моя бабушка называла вертихвостками, прошу прощения, сэр. Только и делает, что строит глазки. Любит всеми крутить и вертеть, а на самом деле никем не интересуется.
   – А генерал мог ею заинтересоваться? Он вообще разбирался в женщинах?
   – Господи, сэр, да он, если позволено будет сказать, одну от другой не всегда мог отличить. Вот уж кого не назовешь дамским угодником!
   – Может быть, миссис Фэрнивел привлекла его внимание именно тем, что отличалась от других женщин?
   – Нет, сэр, ничем она его особо не привлекла. Я видела, как он с ней говорил у нас на ужине. Просто по-дружески, а на ужимки ее даже и внимания не обращал. И миссис Карлайон, она все это знала, сэр. Не с чего ей было ревновать. Кроме того… – Девушка запнулась, кровь прилила к ее щекам.
   – Что «кроме того», Джинни?
   Она заколебалась.
   – Джинни, речь идет о жизни миссис Карлайон. Если мы не найдем настоящую причину, вашу хозяйку повесят! Не предполагаете же вы, что она сделала это просто так?
   – О нет, сэр! Ни в коем случае!
   – Ну так что же?
   – Хорошо, сэр. Миссис Карлайон не настолько обожала генерала, чтобы ужасаться, начни он искать радости на стороне, если вы меня понимаете.
   – Да, я вас понимаю. Обычное дело, когда супруги живут вместе достаточно долго. А сама миссис Карлайон никем не увлекалась?
   Сдужанка побледнела, но от ответа не уклонилась.
   – Одно время, сэр, я думала, что ей нравится мистер Айвс, но, по-моему, она просто была рада его обществу. За ней ухаживал мистер Макларен, но, кажется, к нему она была и вовсе равнодушна. И, конечно, она всегда тепло относилась к мистеру Фэрнивелу, а когда-то… – Девушка потупилась. – Но это было четыре года назад. И если вы меня спросите, было ли между ними что-либо неподобающее, я вам отвечу: нет. Я – ее камеристка и обязательно узнала бы.
   – Не сомневаюсь, – сказал Монк. Он ей верил, хотя девушка могла быть и пристрастной. – Ну, если генерал не увлекался миссис Фэрнивел, то, может, ему нравилась какая-нибудь другая леди?
   – Если так, сэр, значит, он хорошо это скрывал! – с горячностью возразила Джинни. – Холмс, его камердинер, об этом не знал и в мыслях даже не держал. Нет, сэр, простите, но я тут ничем помочь не могу. Я в самом деле думаю, что генерал в смысле верности был образцовым мужчиной.
   – А в других смыслах? – настаивал Уильям. Он окинул взглядом открытые шкафы. – Не похоже, чтобы он жалел для жены денег.
   – О нет, сэр. Он не интересовался нарядами, но ни в чем ей не отказывал.
   – Словом, идеальный супруг, – уныло промолвил детектив.
   – Да, я полагаю, так… для леди, – подтвердила Джинни.
   – А для вас? – спросил он.
   – Для меня? Ну, сэр, я бы предпочла кого-нибудь… пусть не такого умного, но… такого, с кем бы и пошутить, и поговорить… – Она густо покраснела. – Чтобы давал мне хоть чуточку счастья, если вы меня понимаете, сэр.
   – Да, понимаю. – Монк улыбнулся ей, сам не зная почему. Снова нахлынули теплые воспоминания детства: мать с засученными рукавами стоит у стола в кухне и ласково треплет маленького Уильяма за ухо. Она гордилась сыном. Позже он писал ей из Лондона, рассказывая о своей карьере, о своих надеждах на будущее. Мать отвечала – коротко, с ошибками, старательным округлым почерком. Когда мог, он посылал ей денег, и это случалось довольно часто. А потом, после краха Уолбрука, Монк и сам оказался без средств к существованию. Ему было неловко признаться в этом матери. Спесивый глупец, почему он не написал ей тогда?!
   – Конечно, понимаю, – повторил сыщик. – Может, и миссис Карлайон чувствовала то же самое, как вы полагаете?
   – Ах, не знаю, сэр… Она – леди. У них все по-другому…
   – Они когда-нибудь жили вместе?
   – В одной комнате? Нет, сэр, при мне – нет. А Люси рассказывала, что и раньше тоже. Но ведь они – господа. У них дом куда больше, чем у моих родителей!
   – И у моих, – кивнул Уильям. – Она была счастлива?
   Джинни нахмурилась и опасливо взглянула на сыщика:
   – Нет, сэр, я так не думаю.
   – В последнее время вы не замечали за миссис Карлайон каких-либо странностей?
   – Да, она стала какой-то беспокойной. С полгода назад у них с генералом вышла страшная ссора. Из-за чего – не знаю, мне тогда приказали уйти. Хозяйка была ужасно бледной и все молчала. Точно смерти в лицо заглянула. Но это было шесть месяцев назад.
   – Причинял ли муж когда-нибудь ей физический вред, Джинни?
   – Боже правый, нет! – Камеристка затрясла головой, глядя на собеседника с ужасом. – Я не смогу помочь, сэр, ни вам, ни ей! Я правда не знаю, почему она его убила! Генерал был холоден, слишком важен, но денег для нее не жалел, доверял ей, не пил, не играл… И, хотя он жестоко поступил с мисс Сабеллой, не отпустив ее в монашки, для Кассиана он был хорошим отцом! Лучше не бывает! Если бы я ее не знала, я бы решила, что она дурная женщина, раз убила такого мужа…
   – Да, – с несчастным видом буркнул Монк. – Боюсь, я бы тоже. Спасибо, Джинни. Пожалуй, мне пора.
   Разговоры с другими слугами не добавили ничего нового к уже сказанному Хаггером и Джинни. Зато оказавшись на улице, Уильям вдруг осознал, как много из его собственного прошлого вернулось к нему в тот день: годы ученичества, письма домой, крах Уолбрука, смена профессии… но только не лицо этой странной женщины, чей образ его преследует… Что же с ней все-таки случилось?
  
         Глава 6
   
   С одобрения майора Типлейди Эстер согласилась отобедать с Оливером Рэтбоуном и, взяв кеб, направилась в Примроуз-Хилл, к дому Рэтбоуна-старшего. Отец Оливера оказался оригинальным и не лишенным шарма пожилым джентльменом.
   Не желая опаздывать, мисс Лэттерли ухитрилась приехать раньше самого Оливера, которого задержало неожиданно затянувшееся заседание суда. Прибыв по указанному адресу, она была встречена слугой, проводившим ее в маленькую комнату с окнами во дворик, где в тени деревьев желтели поздние нарциссы, а калитку, ведущую в сад, белый от цветущих яблонь, обступила жимолость.
   В комнате имелось много книг, расставленных скорее так, как было удобно для дела, чем для того, чтобы радовать глаз. На стенах висело несколько акварелей, и та, что располагалась на почетном месте над камином, сразу привлекла внимание гостьи. Акварель, выполненная в мягких коричневатых тонах, изображала юношу в кожаном камзоле, сидящего у основания колонны. Нижняя часть тела юноши и маленькая собачка, к которой тот протянул руку, были едва намечены.
   – Вам нравится? – спросил Генри Рэтбоун. Этот очень худой человек был выше своего сына и слегка горбился от возраста. У него был орлиный профиль, редкие седые волосы и близорукие голубые глаза.
   – Да, очень, – чистосердечно ответила Эстер. – И чем дольше я смотрю на нее, тем больше она мне нравится.
   – Моя любимая акварель, – кивнул старик. – Наверное, потому, что не закончена. Завершенность сделает ее более прямолинейной. А так еще остается место для воображения, и начинаешь чувствовать себя соавтором.
   Женщина прекрасно поняла, что он имеет в виду, и невольно расплылась в улыбке.
   Они успели немного поговорить на разные темы. Эстер, не стесняясь, задавала вопросы, потому что Генри Рэтбоун был ей интересен и с ним она чувствовала себя в своей тарелке. Он много путешествовал и свободно изъяснялся по-немецки. В отличие от гостьи, его, похоже, мало увлекала природа, зато Рэтбоун-старший встречался и беседовал с самыми невероятными персонажами в старых лавочках, которые он так любил обшаривать вдоль и поперек. Однако и внешне заурядные типы пробуждали в Генри жгучее любопытство, и в каждом ему удавалось обнаружить свою уникальную черточку.
   Женщина даже не обратила внимания на то, что Оливер явился только часом позже. Забавно было видеть его смущение, хотя если кто и заметил его опоздание, так это повар, сожалеющий об остывшем обеде.
   – Ничего страшного, – бросил отец в ответ на извинения сына и поднялся. – Прошу к столу, мисс Лэттерли; это лучшее, что мы можем сейчас сделать.
   – Вы могли бы начать и без меня, – недовольно сказал Рэтбоун-младший. – Не пришлось бы снова разогревать блюда.
   – Не стоит себя ни в чем винить, – ответил ему отец. Он указал, где сесть Эстер, и слуга чуть отодвинул стул, чтобы гостье было удобней. – Мы знаем, что ты был занят. И, смею надеяться, мы здесь без тебя не скучали.
   – В самом деле! – искренне подтвердила мисс Лэттерли, усаживаясь.
   Суп был великолепен, а вот рыба несколько суховата. Оливер попробовал, встретился взглядом с гостьей, но от замечаний воздержался.
   – Я говорил вчера с Монком, – сообщил он наконец. – Боюсь, что мы топчемся на месте.
   Эстер была разочарована, хотя уже то, что адвокат не сразу поднял волнующую ее тему, наводило на определенные мысли.
   – Просто мы еще не открыли истинную причину, – сказала она. – Надо ускорить поиски.
   – Или убедить ее признаться, – добавил Оливер, откладывая нож с вилкой и делая знак слуге, что тарелку можно убрать.
   Овощи немного перепрели, зато холодное баранье седло удалось на славу, как, впрочем, и поданные к нему соленья.
   – Вы знакомы с этим делом, мистер Рэтбоун? – обратилась Эстер к Генри, не желая исключать его из беседы.
   – Оливер упоминал о нем, – откликнулся старик, щедро накладывая себе на тарелку фруктово-овощную индийскую приправу. – Что вы надеетесь найти?
   – Истинную причину, почему леди Александра убила своего мужа. К сожалению, сам факт, что убила именно она, сомнению не подлежит.
   – Чем она сама объясняет свой поступок?
   – Ревностью к хозяйке дома, где был званый обед. Говорит, будто убеждена, что супруг ее состоял в связи с этой женщиной, Луизой Фэрнивел. Однако все было не так, и Александра это знала.
   – Но правду она вам не скажет?
   – Нет.
   Генри насупился, отрезал кусочек мяса и подложил себе картофельного пюре.
   – Будем логичны, – задумчиво произнес он. – Она замышляла убийство заранее?
   – Мы не знаем. На этот счет у нас нет никаких свидетельств, – ответила мисс Лэттерли.
   – То есть это мог быть и внезапный поступок, когда человек теряет голову и не думает о последствиях.
   – Но она умная женщина, – запротестовала Эстер. – Она не могла не знать, что убийце грозит виселица.
   – Я сказал: внезапный поступок, – напомнил Рэтбоун-старший. – Приступ ярости, заставивший ее действовать безрассудно.
   Женщина в ответ нахмурилась.
   – Моя дорогая, вы ошибочно полагаете, что мы рассудительны двадцать четыре часа в сутки, – мягко пожурил ее пожилой собеседник. – На самом деле люди часто поступают вопреки своим интересам именно потому, что не могут вовремя остановиться и подумать. Если человек испуган, он или бросается бежать, или застывает неподвижно, или наносит удар – все зависит от склада характера и предыдущего опыта. – Забыв о еде, Генри сосредоточенно взглянул на Эстер. – Полагаю, большинство трагедий происходит именно из-за недостатка времени, чтобы осмыслить ситуацию. А когда человек опомнится, то, как правило, бывает уже поздно. – Он рассеянно подвинул соленья Оливеру. – Это как с новыми идеями. Мы полны предрассудков, мы слишком верим в справедливость устоявшихся мнений и слепо хватаемся за их громоздкую конструкцию. В мире не изобрели еще оружия опасней, чем новая идея. Потому и всякая свежая мысль встречается нами враждебно, тем более та, что затрагивает систему наших ценностей.
   – Может быть, мы просто мало знаем об Александре Карлайон, – задумчиво произнесла Эстер, глядя в тарелку.
   – Гораздо больше, чем знали неделю назад, – тихо возразил Оливер. – Монк побывал у нее дома, говорил со слугами, но картина от этого не прояснилась. По-прежнему непонятно, чего ради она убила генерала. Он был холоден с ней, подчас утомителен, но, безусловно, верен ей, щедр, имел прекрасную репутацию – можно сказать, незапятнанную, – нежно обращался с сыном, да и о дочерях заботился.
   – Он не разрешил Сабелле посвятить себя церкви! – с жаром сказала мисс Лэттерли. – И насильно выдал ее за Фентона Поула!
   Юрист улыбнулся:
   – Я и говорю: заботился. Большинство отцов именно так и поступили бы на его месте. А Фентон Поул – весьма приличный молодой человек.
   – Он принудил ее, – настаивала женщина.
   – Отцы имеют на это право, тем более если речь идет о будущем дочери.
   Эстер набрала воздуху, чтобы резко возразить, но сочла, что это будет невежливо по отношению к Генри, какими бы несправедливыми ни показались ей слова Оливера. Она и не ожидала, что проникнется такой симпатией к Рэтбоуну-старшему, и теперь меньше всего хотела уронить себя в его глазах. Он ничем не напоминал отца Эстер, человека консервативного, не склонного вступать в горячие споры, и все же в душе ее шевельнулось воспоминание о родителях, а потом и горечь по утраченному благополучию и семейному теплу. Она вновь остро почувствовала свое одиночество. Как хорошо, когда родители живы… Пусть старомодные и требовательные, но неизменно любящие. Мисс Лэттерли всегда гнала от себя подобные мысли, зная, что ничего, кроме расстройства, они ей не принесут.
   Генри вывел ее из задумчивости, снова заговорив об интересующем их деле:
   – Но все это, надо полагать, случилось давно. Насколько я понял, дочь все-таки вышла замуж?
   – Да. У нее уже есть ребенок, – сказала Эстер.
   – Даже если она была оскорблена, то вряд ли стала бы мстить отцу спустя столько лет.
   – Конечно.
   – Выдвинем следующую гипотезу. – Старший Рэтбоун полностью забыл о еде. – Допустим, преступление было совершено спонтанно. Александре представился случай, и она им воспользовалась, причем весьма неловко. Это заставляет предположить, если наши рассуждения правильны, что в тот вечер она узнала нечто такое, от чего утратила рассудительность и чувство самосохранения. Или же она давно замышляла убийство и просто ждала случая… – Он взглянул на Эстер. – Мисс Лэттерли, как по-вашему, что может потрясти женщину до такой степени? Иными словами, чем женщина так дорожит, что способна пойти на убийство?
   Оливер замер, не донеся вилку до рта.
   – С этой стороны мы еще не подходили, – сказал он и тоже повернулся к гостье. – Ваше мнение, Эстер?
   Та помедлила с ответом, тщательно подбирая слова:
   – Ну, я полагаю, что могла бы действовать необдуманно, даже с риском для собственной жизни, лишь защищая любимых людей. В случае Александры это, несомненно, ее дети. – Женщина позволила себе улыбнуться. – Муж, к сожалению, в число таких людей не входил. Для меня это могли быть родители и братья, но они уже все умерли, кроме Чарльза. – Тут мисс Лэттерли испугалась, что ей сейчас начнут выражать соболезнования, и торопливо продолжила: – Если бы я была красива… – она криво усмехнулась, – …то могла бы еще дорожить своей драгоценной внешностью. Александра красива?
   Оливер задумался:
   – Нет, красивой ее не назовешь, но она обладает индивидуальностью. Такие лица трудно забыть.
   – Есть еще кое-что, о чем вы не упомянули, – заметил Генри Рэтбоун. – Как насчет репутации?
   – О да, – немедленно согласилась Эстер. – Угроза ее чести и достоинству тоже могла заставить Александру потерять голову. Или другой вариант: если страдали честь и достоинство тех, кого она любит.
   – Но кто мог угрожать ее чести? – нахмурившись, спросил Оливер. – Пока ничто не указывает на такую возможность. И почему, в таком случае, она скрывает это от нас? Или же речь идет о чести кого-то другого. Надеюсь, вы имеете в виду не генерала?
   – Шантаж, – вдруг предположила мисс Лэттерли. – Естественно, Александра молчит, чтобы не выдать тот секрет, ради сокрытия которого она и убила шантажиста.
   – Муж шантажировал свою жену? – скептически переспросил младший Рэтбоун. – Ну это все равно что перекладывать деньги из одного кармана в другой.
   – Не обязательно из-за денег, – быстро нашлась женщина. – Он мог добиваться, например, власти над ней.
   – Но кому бы он рассказал ее секрет, моя дорогая Эстер? В этом случае скандал бы обрушился на них обоих. Обычно, если женщина совершила что-то недостойное, об этом как раз грозят рассказать ее мужу.
   – О! – Мисс Лэттерли наконец поняла свою ошибку. – Да, верно…
   Она метнула взгляд на Оливера, ожидая увидеть в его глазах осуждение, но подметила лишь добродушную усмешку. Все-таки до чего ей спокойно было в обществе двух этих симпатичных людей! Еще немного, и захочется остаться здесь навсегда. С трудом ей удалось вернуться к теме разговора.
   – Тогда я вообще не вижу во всем этом смысла, – сказала Эстер, потупившись. – Вы говорите, он был замечательным отцом, если не брать во внимание тот случай с Сабеллой…
   – А раз в этом нет смысла, – задумчиво молвил Генри, – стало быть, вы что-то упустили либо неверно истолковали уже известные факты.
   Эстер взглянула на его умное аскетическое лицо и улыбнулась, сама не зная чему.
   – Тогда лучше вернуться к началу и рассмотреть все заново, – подвела она итог. – Я все-таки думаю, что мы именно неправильно что-то истолковали.
   – А стоит ли? – мягко спросил Рэтбоун-старший. – Если вы обнаружите истинную причину убийства, это как-нибудь изменит ее судьбу, Оливер?
   – Не знаю. Возможно, что и нет, – признался тот. – Но не могу же я идти в суд, совсем ничего не имея на руках!
   – Это все твоя гордыня, – прямо сказал ему отец. – А как насчет ее интересов? Если бы она считала, что правда поможет на суде, то, полагаю, не молчала бы.
   – Наверное, – кивнул адвокат. – Но выбирать линию защиты все-таки предоставьте мне.
   – Похоже, ты просто не хочешь оказаться в проигрыше, – бросил старик, снова переключая внимание на свою тарелку. – Но боюсь, что и победа принесет тебе мало радости. Ты всего лишь докажешь, что Оливер Рэтбоун может раскопать правду, несмотря ни на что. Несмотря на то, например, что для Александры легче пойти на виселицу, чем открыть эту правду людям.
   – Я ни одного своего открытия не пущу в ход без ее разрешения, – быстро ответил его сын, слегка зардевшись. – За кого ты меня принимаешь?
   – У тебя горячая голова, мой мальчик, – заметил Генри. – Вдобавок ты самоуверен и дотошен, но это, видимо, от меня.
   Больше они о деле миссис Карлайон в тот вечер не говорили. Шла приятная беседа о музыке, в которой все хорошо разбирались. Генри Рэтбоун оказался горячим поклонником Бетховена и был без ума от его последних квартетов, созданных композитором уже в те годы, когда он был поражен глухотой.
   Побеседовали также о политике. Был разговор о новостях из Индии, где обстановка накалялась с каждым днем. Припомнили и Крымскую войну, но Генри заговорил о бездарности командования и бесполезных жертвах с таким гневом, что Эстер и Оливер, переглянувшись, сменили тему.
   Потом мисс Лэттерли с Рэтбоуном-младшим погуляли по саду и остановились у калитки, за которой в сумерках белели цветущие яблони. Аромат их кружил голову.
   – Новости из Индии весьма тревожны, – сказала Эстер. – А здесь такой покой, что даже больно думать о мятеже и войнах… Невольно чувствуешь себя виноватой.
   Юрист стоял рядом, и она ощущала тепло его тела. Это было острое и приятное чувство.
   – Винить себя не стоит, – ответил он, и мисс Лэттерли показалось, что ее собеседник улыбается, хотя из-за темноты она могла лишь догадываться об этом. – Вы никому не поможете, отвергая то, что дает вам жизнь. Это было бы по крайней мере неблагодарно.
   – Конечно, вы правы, – согласилась женщина. – Когда-то я гуляла вдоль крымских полей сражений, отлично зная, что творилось недавно поблизости. И все же, чтобы выстоять, тянулась к тишине и цветам. Не поддерживая в себе силы, моральные и физические, не принесешь пользы другим. Умом я это понимаю.
   Рэтбоун вежливо взял ее под руку, и они двинулись вдоль увитой шиповником каменной стены.
   – Вы, наверное, испытываете то же самое, когда ведете трудные дела? – спросила Эстер. – Или вы более практичны? Даже не знаю… Вы часто проигрываете?
   – Конечно, нет. – Голос ее спутника был насмешлив.
   – Но были же у вас неудачные случаи!
   Насмешка испарилась.
   – Да, случалось и проигрывать, – не стал отрицать адвокат. – Я долго не мог потом заснуть, представлял себе, что сейчас происходит с осужденным. Я вот валяюсь в своей постели, а этого беднягу, что верил мне и надеялся, через несколько дней уложат в холодную землю…
   – Оливер! – Мисс Лэттерли повернулась к нему и, глядя в глаза, положила обе руки ему на грудь.
   Рэтбоун мягко взял ее руки в свои:
   – А у вас пациенты разве никогда не умирали, моя дорогая?
   – Умирали, конечно.
   – Неужели вы себя потом в этом не винили? За то, что не смогли спасти их, облегчить страдания?
   – Винила. Но здесь вы либо забудете о таких чувствах, либо сойдете с ума – и что тогда будет делать следующий ваш пациент?
   – Верно. – Адвокат поднес руки женщины к своим губам и галантно поцеловал сначала левую, затем – правую. – Мы оба делаем все, что в наших силах. Так давайте ни в чем себя не винить и просто наслаждаться лунным светом и цветущими яблонями. Обещаете?
   – Обещаю, – мягко сказала Эстер. – А также звездами и жимолостью.
   – Ну, насчет звезд не беспокойтесь, – со смехом отозвался Оливер. – Они принадлежат всему мирозданию. А вот жимолость у ограды фруктового сада – английская собственность. Это – наше.
   Рука об руку они вернулись к дому. Генри Рэтбоун стоял у окна и вслушивался в трели ночного соловья.
   Полчаса спустя мисс Лэттерли попрощалась с хозяевами. Она непростительно долго засиделась в гостях, и все-таки это был один из лучших вечеров в ее жизни.
   Наступило двадцать восьмое мая. Больше месяца минуло с тех пор, как был убит генерал Карлайон. Эдит Собелл попросила Эстер подыскать ей какое-нибудь дело, лишь бы не сидеть безвыходно в родительском доме, занимаясь бессмысленным рукоделием. Однако мисс Лэттерли так до сих пор и не смогла сообщить ей в этом плане ничего утешительного.
   Кроме того, майор Типлейди шел на поправку, и это наводило его сиделку на мысль, что пора бы ей самой приглядеть себе новое место работы. Эдит могла и подождать, а Эстер надо было на что-то жить.
   – У вас какой-то озабоченный вид, – встревоженно спросил ее как-то майор. – Что-нибудь случилось?
   – Нет… Вовсе нет, – быстро сказала женщина. – С вашей ногой все в порядке, инфекция уже не грозит. Через неделю-другую вы сможете смело на нее наступать.
   – А когда состоится суд над Карлайон, той несчастной женщиной?
   – Думаю, где-то в середине июня.
   – Тогда в ближайшие две недели я еще точно не смогу без вас обходиться. – Щеки военного слегка порозовели, но голубые глаза остались серьезными.
   Эстер улыбнулась:
   – Это было бы нечестно с моей стороны – получать жалованье и после вашего выздоровления. Как бы это меня зарекомендовало?
   – Я дам вам самые блестящие рекомендации! – пообещал Типлейди. – Но не сейчас. Кстати, а как насчет вашей подруги? Вы подыскали ей место?
   – Пока нет. Потому-то я и была так озабочена. – Сказанное сиделкой отчасти былоправдой.
   – Придется постараться, – серьезно отозвался ее подопечный. – А что она за человек?
   – Вдова военного, из хорошей семьи, образованная. – Эстер взглянула на его младенчески невинное лицо. – Но, думаю, не из тех, кому нравится выслушивать приказы.
   – Трудный случай, – согласился Типлейди с легкой улыбкой. – Не скоро вам удастся ее пристроить.
   – Что-нибудь да должно найтись. – Мисс Лэттерли сгребла со стола и поставила на полку три книги, как всегда не спросив, дочитал ли их майор.
   – А с миссис Карлайон вы тоже так и не разобрались? – продолжал он расспрашивать ее.
   – Нет, к сожалению. Где-то мы, должно быть, ошиблись…
   – Так пойдите и снова расспросите всех, кого сможете, – вполне серьезно посоветовал Типлейди. – Я могу отпустить вас после полудня. Повидайтесь с этой женщиной, как ее… Фэрнивел. Похоже, это жуткая особа!
   Эстер оценила его откровенность. Если Монк и Рэтбоун верно описали Луизу, то именно такие женщины должны были ужасать ее пациента. Но в целом он был прав. Мисс Лэттерли слишком часто полагалась в этом деле на чужое мнение. С Луизой не помешает встретиться лично.
   – Замечательная мысль, майор, – сказала она. – Но под каким предлогом я могла бы навестить женщину, которую ни разу в глаза не видела? Мне просто укажут на дверь.
   Типлейди погрузился в раздумья, и Эстер вышла – дать распоряжения повару. Больше эта щекотливая тема не поднималась вплоть до отхода майора ко сну.
   – Она состоятельная особа? – внезапно спросил он, когда сиделка укладывала его в кровать.
   – Прошу прощения? – Женщина не сразу сообразила, о ком идет речь.
   – Миссис Фэрнивел, – нетерпеливо пояснил больной. – Она богата?
   – Полагаю, да. Кажется, муж ее занимается военными подрядами… А в чем дело?
   – Ступайте и попросите у нее денег. – Майор сел в постели, лишив Эстер возможности поправить одеяло. – Для солдат, раненных в Крыму, или для военного госпиталя, или еще для чего-нибудь. Если она вам что-то даст, вы передадите деньги по назначению. Но я сомневаюсь, что она расщедрится. Или попросите ее нанести благотворительный визит в госпиталь.
   – О нет! – непроизвольно вырвалось у мисс Лэттерли. – Она решит, что я шарлатанка!
   Типлейди был раздражен ее упрямством.
   – Какая разница! Вы с ней поговорите сначала. Сошлитесь на мисс Найтингейл. Ни одна особа, заботящаяся о своей репутации, не посмеет этим пренебречь. Мисс Найтингейл – самая почитаемая женщина Англии после королевы. Вы что, не хотите встретиться с этой Фэрнивел?
   – Хочу, – осторожно согласилась Эстер. – Но…
   – Где же ваша храбрость? Вы видели атаку Легкой бригады! – Пациент вызывающе взглянул на нее. – Сами мне об этом рассказывали. Вы пережили осаду Севастополя! И теперь боитесь какой-то жалкой кокетки?
   – Как и многие бывалые солдаты, – усмехнулась сиделка. – Вы разве не боитесь?
   Майор вздрогнул.
   – Это запрещенный удар!
   – Но удачный, – торжествующе сказала женщина. – А сейчас вам пора лечь в постель.
   – Это не относится к делу! Я идти не могу – стало быть, должны пойти вы. Битву нужно выигрывать и на территории противника. Враг окопался и не ждет опасности – ну так атакуйте! – Типлейди все-таки поднял ноги на постель и лег. Эстер накрыла его одеялом. – Смелее!
   Мисс Лэттерли скорчила гримаску. Майор же величественно лежал на спине и благосклонно наблюдал, как она поправляет его одеяло и простыни.
   – Завтра ближе к вечеру, когда ее муж тоже будет дома, – безжалостно заключил он. – Вам нужно повидать и его.
   Эстер сверкнула на него глазами:
   – Спокойной ночи.
   Так или иначе, а на следующий день, незадолго до пяти, мисс Лэттерли в простеньком серо-голубом платье (никаких рукавов пагодой, никаких вышивок – словно и впрямь на службе у мисс Найтингейл) стояла на крыльце дома Фэрнивелов. Уняв гордость и утихомирив нервы, она постучала, надеясь, что служанка не впустит ее, сославшись на отсутствие Луизы.
   Увы, ей не повезло. Гостью пригласили в холл – подождать, пока доложат хозяйке, кто пришел и зачем. Времени у нее едва хватило оглядеть двери, плавный поворот перил и под ним – лишенные алебарды рыцарские доспехи. Вон там, наверху, наверное, стояли генерал и Александра – может быть, молча, а может, яростно ссорясь. Потом она толкнула его, он перевалился через перила – и… Странно все-таки, что никто не услышал лязга и грохота доспехов. Пол был покрыт толстым ковром. Ковер должен был приглушить звук, но все равно…
   Больше Эстер ничего не удалось рассмотреть. Вернулась девушка и объявила, что миссис Фэрнивел рада будет принять гостью, после чего провела ее по коридору в глубь дома, где располагалась гостиная, выходящая окнами в сад.
   Мисс Лэттерли даже не взглянула на залитую солнцем зелень за окном, поскольку внимание ее было всецело приковано к женщине, ожидающей ее с нескрываемым любопытством. Не исключено, что Эстер пригласили в дом исключительно потому, что Луиза Фэрнивел изнывала от скуки.
   – Добрый день, мисс Лэттерли, – сказала она. – Госпиталь Флоренс Найтингейл? Как интересно! И каким же образом я могу помочь вам?
   Эстер взирала на хозяйку с не меньшим интересом. Надо было составить о ней собственное мнение, и как можно скорее! Ведь через несколько минут незваную гостью, вероятно, выпроводят за дверь.
   Дама, стоящая у камина, была в пышном платье с кринолином, и Эстер мгновенно запомнила его фасон: подчеркнутая талия, мягкий лиф, цветочная вышивка… Хозяйка казалась одновременно и пышной, и хрупкой. Она была смуглой и могла похвастаться роскошными темными волосами. Одета Луиза была безупречно, но без рабского подчинения требованиям моды. Видимо, она была одной из тех женщин, которые создают свой собственный стиль, считая, что не они должны следовать за модой, а мода за ними. Рядом с ней Эстер невольно почувствовала себя неуклюжей и глуповатой. Теперь становилось понятно, почему Александра Карлайон не сомневалась, что люди поверят рассказу о страстной ревности. Подобные сцены должны были разыгрываться по вине этой дамы очень часто.
   С чего же начать? Мисс Лэттерли присела на предложенный ей диванчик, заговорила и тут же пришла в ужас, услышав собственный голос. Он был исполнен бравады и невероятно фальшив.
   – Крымская война показала, сколько солдатских жизней можно спасти с помощью сестер милосердия, – бодро объясняла она. – Конечно, вам должно быть об этом известно. – Тут Эстер невинно округлила глаза. – Но, возможно, вы не задумывались о деталях. Сама мисс Найтингейл, как вы знаете, происходит из прекрасной семьи, ее отец был знаменит и уважаем всеми. Кроме того, она получила отличное образование. Она посвятила уходу за ранеными всю свою жизнь и все свои таланты…
   – Все мы согласны, что это замечательная женщина, мисс Лэттерли, – нетерпеливо перебила ее Луиза. Конечно, не стоило при ней восхвалять никого из представительниц слабого пола! – Но какое все это имеет отношение к вам или ко мне?
   – Сейчас я объясню. – Эстер смотрела в ее узкие удлиненные глаза и видела в них пытливый огонек. Да, считать женщину глупой лишь потому, что она кокетлива с мужчинами, – непростительная ошибка. – Если роль сестер милосердия становится столь велика, то мы должны постараться привлечь в их число как можно больше благородных и образованных женщин.
   Миссис Фэрнивел рассмеялась, благозвучно и застенчиво – это был тонко рассчитанный эмоциональный всплеск. Любой мужчина немедленно счел бы ее таинственной, волнующей и ранимой – словом, обладающей всеми теми чертами, которые отсутствовали у ее гостьи. Интересно, а какое впечатление она бы произвела на Оливера Рэтбоуна?
   – Право, мисс Лэттерли, не собираетесь же вы предложить мне карьеру сестры милосердия? – Голос Луизы еще подрагивал. – Забавно. Я – замужняя женщина.
   Эстер постаралась подавить в себе неприязнь.
   – Разумеется, у меня этого и в мыслях не было. – Ей очень хотелось добавить, что работа сестры милосердия требует храбрости, умения и самоотдачи. Но, конечно, этого она не сказала. – Однако вы – из тех женщин, которых все прочие считают для себя образцом. – При этих словах мисс Лэттерли содрогнулась, хотя ее собеседница восприняла все как должное.
   – Очень любезно с вашей стороны, – заметила она, изучая гостью.
   – И ваши слова прозвучали бы весьма убедительно для многих женщин, еще не определивших, какой путь в жизни им выбрать. – Зная, что говорит правду, Эстер смело смотрела Луизе в глаза. – Если вы дадите знать окружающим, что считаете карьеру сестры милосердия лучшей участью для молодых женщин, это поможет решиться очень многим. Всего лишь слова, миссис Фэрнивел, но они могут принести огромную пользу.
   – Вы весьма убедительны, мисс Лэттерли. – Луиза, несомненно сознавая, насколько она грациозна, двинулась в сторону окна, поддерживая юбки, как на прогулке в парке.
   Эстер молча наблюдала за ней.
   Хозяйка дома задумчиво разглядывала траву за окном. Солнечный свет не выдал ни одной морщинки на ее лице.
   – Вы хотите, чтобы я дала понять в известных мне кругах, что в восторге от женщин, ставших сестрами милосердия, и сама выбрала бы это поприще, не будь я замужем? – спросила она. Предложение явно казалось ей забавным.
   – Совершенно верно, – подтвердила Эстер. – Мы просим от вас только моральной поддержки. Никто не станет требовать, чтобы вы доказали ваши слова на практике.
   Губы Луизы тронула усмешка.
   – И вы полагаете, мне поверят, мисс Лэттерли? Вы, кажется, представляете людей моего круга этакими простачками.
   – Вам часто не верят, миссис Фэрнивел? – как можно вежливей осведомилась Эстер.
   Улыбка ее собеседницы стала жестче:
   – Нет, я бы так не сказала. Просто я никогда прежде не выражала на публике восторгов по поводу сестер милосердия.
   Эстер приподняла брови:
   – И вам никогда не приходилось отклоняться от истины?
   Луиза повернулась к ней:
   – Не будьте вы такой сладкоречивой, мисс Лэттерли. Когда я лгу, мне верят. Но здесь, согласитесь, несколько иной случай.
   – Именно.
   – Как бы то ни было, если вам угодно, я выполню вашу просьбу, – отрезала миссис Фэрнивел. – В этом есть что-то новенькое. Да, чем больше я об этом думаю, тем больше мне нравится ваше предложение… – Она вновь прошла от окна к камину. – Что ж, начну мирный крестовый поход молодых леди, мечтающих стать сестрами милосердия. Представляю лица моих знакомых!.. – Она подошла к Эстер и посмотрела на нее сверху вниз. – А теперь, если уж мне предстоит говорить об этой удивительной карьере, будьте добры, расскажите мне о ней. Не хотелось бы оказаться невежественной. И не желаете ли подкрепиться, пока мы будем беседовать?
   – С удовольствием, – согласилась ее гостья.
   – Кстати, к кому вы еще обращались с таким предложением?
   – Только к вам. – Эстер по-прежнему была совершенно искренней.
   – Да… Я полагаю, это будет забавно. – Луиза взяла серебряный колокольчик и коротко позвонила.
   Мисс Лэттерли рассказывала о наиболее драматических и славных страницах Крымской войны, когда вернулся Максим Фэрнивел. Это был высокий стройный мужчина со смуглым энергичным лицом. Он улыбнулся гостье и вежливо осведомился о ее здоровье, а когда Луиза объяснила, кто такая Эстер и зачем пожаловала, всерьез заинтересовался ее предложением.
   Завязалась беседа. Хозяин дома был очарователен, его жена – холодна, но говорила в основном их гостья – она рассказывала о Крыме, что, впрочем, не мешало ей параллельно анализировать ситуацию. Интересно, сильно ли Максим был когда-то влюблен в Александру и ревнует ли он Луизу? К сожалению, мисс Лэттерли знала Александру лишь по рассказам Рэтбоуна и Монка и поэтому не могла сравнить этих двух женщин.
   Внезапно, по настороженному выражению, появившемуся на лице миссис Фэрнивел, Эстер поняла, что начала повторяться. Тут дверь очень вовремя открылась, и в гостиную вошел темноволосый голубоглазый подросток лет тринадцати. Высокий, нескладный, он остановился и с опасливым любопытством поглядел на гостью.
   – А, Валентайн! – Максим сделал ему знак подойти поближе. – Мой сын Валентайн. Мисс Лэттерли. Мисс Лэттерли была в Крыму вместе с мисс Найтингейл. Она убеждает маму вдохновить других молодых женщин, образованных и из хороших семей, стать сестрами милосердия.
   – Это интересно. Здравствуйте, мисс Лэттерли, – тихо сказал мальчик.
   У него были тяжелые веки, и казалось, что он собирается прикрыть глаза от страха. Вопреки словам Валентайна, на лице его при упоминании о Крыме не отразилось живого интереса. На нем вообще ничего не отразилось. Видимо, он был очень замкнутый ребенок.
   Наверное, все дело в том, что в его доме недавно произошло убийство. К тому же убили человека, к которому он был так привязан. Естественно, Валентайн подавлен. Эстер почувствовала жалость к нему, и ей еще сильнее захотелось узнать причину преступления Александры, даже если при этом не будет найдено смягчающих вину обстоятельств.
   Беседа выдохлась. Луиза уже проявляла признаки нетерпения, и утомленная рассказами Эстер вскоре поблагодарила хозяев и удалилась.
   – Ну? – нетерпеливо спросил майор Типлейди, стоило ей вернуться на Грейт-Титчфилд-стрит. – Каково ваше мнение? Кто она такая, эта миссис Фэрнивел? Вы бы сами стали к ней ревновать?
   Мисс Лэттерли только вошла и еще даже не успела раздеться.
   – Вы были совершенно правы, – сказала она, кладя капор на край стола и расстегивая пуговицы накидки. – Это оказалась хорошая мысль, и все прошло неожиданно гладко. – Она улыбнулась своему подопечному. – Я была очень храброй. Вы можете мною гордиться. Я встретилась лицом к лицу с врагом и выстояла.
   – Перестаньте насмешничать! – Майор ерзал на месте, и на его щеках проступили пунцовые пятна. – О чем вы говорили и что она из себя представляет?
   – Я говорила… – Эстер тоже слегка покраснела, – …что все женщины ее обожают, что ее влияние на других велико и что стоит ей сказать несколько слов, как все юные леди побегут записываться в сестры милосердия.
   – Боже правый! Так и сказали? – Типлейди зажмурился, а затем вновь широко раскрыл голубые глаза. – И она поверила?
   – Вполне. – Его сиделка опустилась на стул. – Это властная особа, весьма самоуверенная, прекрасно знающая, что мужчины от нее без ума, а женщины ей завидуют. Я безбожно ей польстила. Конечно, начни я хвалить ее достоинства – она бы не поверила, но я напирала именно на ее умение вертеть людьми.
   – О боже! – Военный вздохнул. Взаимоотношения женщин казались ему делом крайне таинственным. Только-только он начинал хоть что-то в этом понимать, как Эстер подбрасывала ему новую загадку, и все приходилось начинать сначала. – Так каково ваше мнение?
   – Вы проголодались? – вместо ответа спросила мисс Лэттерли.
   – Да, но сперва скажите: каково ваше мнение?
   – Пока я уверена в одном: любовной связи с генералом у нее не было. Она не из тех женщин, что меняют свои планы, поддавшись глубоким чувствам. Единственный, кто показался мне в их доме потрясенным, это Валентайн, ее сын. Бедняжка выглядит совсем убитым.
   Лицо майора Типлейди выразило сострадание. Услышав о мальчике, он помрачнел и смолк. Эстер тоже замолчала, пытаясь выхватить из своих разрозненных впечатлений что-нибудь пропущенное и Монком, и Рэтбоуном.
   Утро следующего дня началось с неожиданности. Служанка объявила, что к мисс Лэттерли пришли с визитом.
   – Ко мне? – с сомнением спросила Эстер. – Может быть, к майору?
   – Нет, к мисс Лэттерли, мэм. Вас желает видеть леди, представившаяся как миссис Собелл.
   – О! Конечно! – Сиделка взглянула на Типлейди. Тот согласно закивал, и в глазах его мелькнул живой интерес. Эстер повернулась к служанке. – Да, просите, пожалуйста, пусть войдет.
   Вскоре вошла Эдит в темно-лиловом шелковом платье с широкой юбкой. Выглядела она на удивление привлекательно. Если бы не черная отделка, никто бы и не догадался, что эта женщина в трауре. Волосы ее были уложены безупречно, и это наводило на мысль, что прибыла она в экипаже, поскольку утро выдалось ветреное.
   Мисс Лэттерли представила подругу зардевшемуся майору. Ему было и приятно, и досадно, что он не может встать и поприветствовать даму как должно.
   – Как поживаете, майор Типлейди? – вежливо осведомилась Эдит. – С вашей стороны было столь любезно принять меня!
   – Весьма рад вашему приходу, миссис Собелл, – столь же любезно ответствовал хозяин дома. – Разрешите принести глубочайшие соболезнования по поводу смерти вашего брата. Я много о нем слышал. Прекрасный человек.
   – О, благодарю вас. Да… это была трагедия. Во всех смыслах.
   – В самом деле. Но, я надеюсь, приговор не будет столь суров.
   Гостья поглядела на него с удивлением, и военный покраснел под ее взглядом.
   – О боже! – поспешно сказал он. – Боюсь, что я допустил бестактность. Извините. Я знаю об этом исключительно потому, что мисс Лэттерли… Поверьте, миссис Собелл, я не имел в виду… Э… – Типлейди замолчал, не в силах подобрать нужные слова.
   Но Эдит внезапно улыбнулась. Майор расслабился и ответил ей столь же искренней улыбкой.
   – Да, я знаю, Эстер делает все, что может, – сказала гостья, глядя на военного, в то время как сама ее подруга передавала служанке ее капор и накидку. – Подыскала для Александры самого лучшего адвоката, а тот нанял детектива. Но, боюсь, даже им не удастся предотвратить окончательную трагедию.
   – Не теряйте надежды, моя дорогая миссис Собелл! – вскричал майор. – Никогда не сдавайтесь раньше времени. Мисс Лэттерли вчера была у миссис Фэрнивел и уже имеет кое-какие соображения относительно ее участия в событиях.
   – В самом деле? – Эдит с удивлением повернулась к Эстер. – И что ты о ней думаешь?
   Та печально улыбнулась:
   – Боюсь, ничего обнадеживающего. Не желаешь ли чаю? Право, хлопот нам это не доставит.
   Миссис Собелл взглянула на хозяина дома. В этом часу затевать чаепитие было не принято. С другой стороны, ей хотелось найти удачный предлог для продолжения беседы.
   – Разумеется! – поспешил заверить ее майор. – Может быть, вы не откажетесь и позавтракать с нами? Это было бы великолепно! – Он запнулся, поняв, что слишком уж забегает вперед. – Но, возможно, у вас какие-то дела…
   – Да, это было бы прекрасно, если не возражаете, – согласилась гостья.
   Типлейди просиял.
   – Конечно-конечно! Пожалуйста, садитесь, миссис Собелл. Надеюсь, это кресло покажется вам удобным. Эстер, прошу вас, передайте Молли, чтобы завтрак подала на три персоны.
   – Спасибо, – сказала Эдит, с необычной для нее грацией присаживаясь в большое кресло.
   Мисс Лэттерли пошла выполнять распоряжение. Гостья же смотрела на вытянутую в шезлонге ногу майора.
   – Надеюсь, вы идете на поправку? – спросила она.
   – О да, благодарю вас! – Больной поморщился, но не от боли, а от сознания собственной беспомощности. – Утомляешься, знаете ли, сидеть неподвижно. Такое чувство… – Он смолк, не желая напрашиваться на соболезнования. В конце концов, его новая знакомая осведомилась о его самочувствии из чистой вежливости.
   – Конечно, – с мимолетной улыбкой согласилась Эдит. – Все равно что быть запертым в… камере. Мне почти неотлучно приходится находиться в родительском доме, и я уже чувствую себя как в заключении. Но вам куда хуже: вы – солдат, привыкли к походам. – Она чуть подалась к нему. – Должно быть, вы побывали в таких удивительных странах…
   – Ну… – Румянец на щеках майора стал ярче. – Я как-то об этом не думал, но, полагаю, вы правы. Я был в Индии, например, как вам, наверное, известно…
   – Нет, неизвестно, – честно сказала молодая женщина. – Как бы я хотела там побывать!
   – В самом деле? – Новый знакомый посмотрел на нее с удивлением и надеждой.
   – Конечно! – улыбнулась Эдит, словно он задал очень странный вопрос. – А где именно вы были в Индии? Как там?
   – О, ничего особенного, знаете, – скромно пробубнил Типлейди. – Там побывало много народу – офицеры, их жены… Многие присылали сюда подробные описания, так что, боюсь, мне мало что можно к ним добавить. – Он глянул на прикрывающее его ноги одеяло и сложил жилистые руки на коленях. – Правда, я ездил пару раз и в Африку.
   – Африка! Потрясающе! – Восклицание миссис Собелл не было данью вежливости: в ее голосе зазвенел неподдельный интерес. – А где конкретно в Африке? На юге?
   Военный внимательно всмотрелся в ее лицо, пытаясь понять, не докучает ли гостье своими рассказами.
   – Сначала на юге, – ответил он. – А потом и севернее, в Матабелеленд и Машоналенд…
   – В самом деле? – Глаза гостьи расширились. – Там, где был доктор Ливингстон?
   – Нет… Там проповедовал доктор Роберт Моффат, замечательный человек, и его жена Мэри. – Лицо майора оживилось при этом воспоминании. – Удивительная женщина! Безбоязненно нести имя Бога диким народам, в неизведанные земли…
   Эдит жадно ловила каждое его слово.
   – А что там за земли, майор Типлейди? Там жарко? Все, наверное, не так, как в Англии? А какие там животные, цветы? – засыпала она собеседника вопросами.
   – Вы нигде в жизни не увидите такое разнообразие живности, как в тех местах, – с жаром сказал он, не сводя с нее глаз. – Слоны, львы, жирафы, носороги!.. А оленей и антилоп самых разных видов просто видимо-невидимо. Это не говоря уже о буйволах и зебрах. Вы не поверите, но я набредал на такие стада, которые закрывали землю сплошным живым ковром. – Типлейди чуть подвинулся, чтобы быть поближе к слушательнице. – А когда их что-нибудь спугнет – скажем, загорится трава, – грунт буквально содрогается от их топота. Маленькие зверьки удирают от них, как от приливной волны. Почва там красная, глинистая, а деревья!.. – Майор пожал плечами. – В основном там, конечно, трава да акации с плоской кроной, но иногда встречаются такие деревья, что глазам не веришь… – Он внезапно замолчал, потому что в дверях показалась его сиделка. – О боже, боюсь, я злоупотребляю вашим вниманием. Прошу прощения, миссис Собелл.
   Мисс Лэттерли улыбнулась и вошла в комнату.
   – Вовсе нет! – немедленно запротестовала Эдит. – Эстер, майор Типлейди рассказывал тебе хоть раз о своих африканских путешествиях?
   – Нет. – Женщина с легким недоумением поглядела на майора. – Я полагала, вы служили в Индии.
   – О да! Но также и в Африке, – быстро сказала ее подруга. – Майор, вы обязательно должны составить описание этих мест, чтобы с ними могли познакомиться читатели. Многие из нас всю свою жизнь видят лишь ничтожно малую часть Лондона и хотели хотя бы мысленно совершить подобные путешествия. Подумайте, сколько людей будут вам благодарны!
   Военный выглядел несколько сконфуженно, но видно было, что он зажегся идеей.
   – Вы в самом деле так думаете, миссис Собелл? – недоверчиво спросил он.
   – Разумеется! – воскликнула Эдит. – Вы так образно рассказываете, что картины сами собой возникают перед глазами.
   Типлейди покраснел от удовольствия и открыл было рот, чтобы вежливо возразить, но не нашел подходящих слов.
   – Прекрасная идея, – согласилась Эстер, чувствуя, что одобрения ждут и от нее. – Об Африке понаписано столько вздора, что появление заметок настоящего путешественника и очевидца будет замечательным подарком. Думаю, что и в будущем читатели не утратят к ним интерес. Люди всегда хотят узнать побольше об экзотических странах.
   – О… – Майор был не на шутку польщен. – Может, вы и правы. Но все же я увлекся, испытывая ваше терпение, миссис Собелл. Как я догадываюсь, вы пришли сюда по неотложному делу. Так что не обращайте на меня внимания, а если вам требуется обсудить это с мисс Лэттерли наедине…
   – О нет, не беспокойтесь! – заверила его Эдит. – Хотя вы и правы. Я пришла по делу. – Она повернулась к подруге, и ее оживление исчезло. – Эстер, мистер Рэтбоун говорил с Певереллом о предстоящем суде. Процесс начнется в понедельник, двадцать второго июня, а у нас на руках по-прежнему лишь то, с чего мы начинали. Александра сделала это… – молодая женщина не смогла выговорить слово «убила», – …не из ревности к Луизе Фэрнивел. Таддеуш не бил ее и не ограничивал в деньгах. У нее не было любовника. Я не могу поверить, что она сошла с ума, хотя что еще можно предположить? – Миссис Собелл перевела дух. – Может быть, мама права… – Она замолчала, скорбно поджав губы.
   – Нет, моя дорогая, вы не должны отчаиваться, – мягко сказал майор Типлейди. – Мы обязательно что-нибудь да выясним. – Он запнулся, вспомнив, что это не совсем его дело. О процессе он узнал лишь потому, что сломал ногу, а ухаживала за ним именно Эстер. – Извините, – смутился военный. В самом деле, джентльмен не должен вмешиваться в чужие дела, тем более если эти дела касаются женщины.
   – Не извиняйтесь, – поспешив улыбнуться, сказала Эдит. – Вы совершенно правы. Я просто растерялась…
   – Будем логичны. – Эстер села на свободный стул. – Мы повсюду собираем факты и впечатления, но не удосуживаемся их осмыслить.
   Подруга взглянула на нее в замешательстве, однако спорить не стала. Майор выпрямился в шезлонге и приготовился внимательно слушать.
   – Давайте предположим, – продолжила мисс Лэттерли, – что Александра находилась в здравом рассудке и сделала это по некой необходимости, о которой не хочет нам сообщить. Стало быть, у нее есть причина молчать. Всем нам не раз приходила в голову мысль, что она таким образом защищает того, кто для нее дороже собственной жизни.
   – Наверняка, – протянула Эдит. – Но кого? Мы думали, Сабеллу. Однако мистер Монк доказал, что Сабелла не убивала своего отца.
   – Она и не могла его убить, – поспешно согласилась Эстер. – Однако мы не подумали, что Сабелле могла грозить какая-то опасность и Александра убила Таддеуша, чтобы отвести от дочери эту угрозу.
   – Какую же, например? – с сомнением спросила миссис Собелл.
   – Не знаю. Возможно, после рождения ребенка миссис Поул повела себя очень странно, и отец собирался определить ее в приют для душевнобольных.
   – Но при чем тут Таддеуш? – возразила Эдит. – Сабелла – жена Фентона Поула, и решать такие вопросы ему, а не моему брату.
   – Возможно, Фентон Поул поддался настояниям тестя. – Мисс Лэттерли и сама чувствовала, что это не самое удачное предположение, но им все равно нужно было с чего-то начать. – Или было что-то совсем другое, но так или иначе грозящее Сабелле. Александра могла убить, защищая дочь, ведь так?
   – Думаю, что так. Это хотя бы похоже на правду, – кивнула миссис Собелл. – Но что дальше?
   – Мне кажется, Александра не открывает настоящей причины, потому что стыдится ее. Значит, речь идет о чем-то отвратительном, – сказала Эстер. – Прошу прощения, я понимаю, что это весьма отталкивающая версия, но она имеет право на существование.
   Ее подруга кивнула.
   – Или, – предположил Типлейди, – открой она настоящую причину, это никак ее не выручило бы. Поэтому она предпочитает молчать.
   Обе собеседницы взглянули на него.
   – Вы правы, – медленно промолвила Эдит. – В этом тоже есть резон. – Она повернулась к подруге. – Но что это меняет?
   – Не знаю, – угрюмо ответила Эстер. – Но так хотя бы все выглядит более логично. – Она пожала плечами. – Не могу забыть лица Валентайна Фэрнивела. Бедняжка! Такое впечатление, будто все в мире взрослых лишь тяготит его и смущает.
   Миссис Собелл вздохнула:
   – С Кассианом – то же самое. Но ему всего восемь. Подумать только: разом потерять обоих родителей!.. Я пыталась его утешить, сделать так, чтобы он не чувствовал себя брошенным. – Она покачала головой, и лицо ее было печальным. – Но толку от этого мало. Кажется, он не слишком меня любит. Единственный, кому он действительно бывает рад, – это Певерелл.
   – Полагаю, он тяжело переживает смерть отца, – сочувственно сказала мисс Лэттерли. – И наверняка слышит, как слуги шепчутся, что его мать – убийца. Вполне возможно, он сейчас всех женщин считает врагами.
   Эдит со вздохом наклонила голову и спрятала лицо в ладони.
   – Полагаю, что так, – тихо сказала она. – Бедняжка, когда я хочу ему помочь, я сама чувствую себя такой беспомощной…
   – И все-таки нужно надеяться. – Типлейди потянулся, точно желая коснуться своей новой знакомой, но, спохватившись, отдернул руку. – Мы что-нибудь обязательно придумаем, – тихо закончил он.
   Но и неделей позже никто ничего не придумал. Монк не появлялся. Оливер Рэтбоун тихо работал в своей конторе на Виэр-стрит, а майор Типлейди почти окончательно выздоровел, хотя и не желал в этом сознаваться.
   Эстер получила письмо от Эдит, в котором та вновь приглашала ее позавтракать в доме на Кларенс-Гарденс. Ей хотелось, чтобы подруга помогла убедить ее родителей в том, что нет ничего зазорного в работе библиотекарем у какого-нибудь джентльмена с незапятнанной репутацией.
   «Я больше не могу влачить праздную жизнь, – писала молодая вдова. – Сидеть здесь изо дня в день, ожидая суда, я больше не в состоянии».
   Мисс Лэттерли искренне хотелось оказаться ей полезной. Она надеялась, что среди отставных военных, знакомых майора Типлейди найдется именно такой джентльмен с обширной библиотекой.
   Итак, полдень пятого июня застал Эстер в комнате Эдит, где подруги обсуждали возможности подыскать место библиотекаря или компаньонки у богатой дамы со сносным характером. А в крайнем случае, можно было еще попробовать преподавать иностранные языки.
   Потом их позвали к столу, и, спускаясь по лестнице, они встретили у дверей гостиной Чарльза Харгрейва. Доктор оказался выше и изящней, чем Эстер представляла его. Войдя в залу, они поприветствовали Фелицию, а минутой позже вошел Рэндольф в сопровождении Кассиана. Кудрявые волосы падали этому хорошенькому мальчугану на брови, а голубые глаза смотрели тревожно и устало.
   – Доброе утро, Кассиан, – вежливо сказал Харгрейв, с улыбкой глядя на мальчика.
   Ребенок передернул плечами и улыбнулся вответ:
   – Доброе утро, сэр.
   Доктор смотрел на него в упор, как бы не замечая находящихся здесь же взрослых – смотрел, словно они с мальчиком были одни в зале.
   – Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Все нормально? Я слышал, дедушка подарил тебе прекрасный набор оловянных солдатиков?
   – Да, сэр. Армия Веллингтона при Ватерлоо, – ответил мальчик, и бледное его лицо на секунду оживилось. – Дедушка тоже был при Ватерлоо, вы знаете? Он все видел сам, разве это не потрясающе?
   – Конечно, – охотно согласился Чарльз. – Представляю, какие удивительные истории он тебе рассказывает!
   – О да, сэр! Он видел императора Франции. И, знаете, это был такой забавный человечек в треугольной шляпе, совсем маленький, если он слезал со своего белого коня. Дедушка еще говорил, что Железный Герцог был великолепен… Как бы мне хотелось там оказаться! – Кассиан снова передернул плечами и улыбнулся, избегая, однако, смотреть в лицо медику. – А вам, сэр?
   – Очень, – кивнул Харгрейв. – Но, полагаю, в будущем нас ждут еще более грандиозные сражения, в которых ты обязательно примешь участие. Ты увидишь крутые повороты истории и великих людей, в один день проигрывающих и выигрывающих целые страны.
   – Вы так думаете, сэр? – На секунду глаза Кассиана широко раскрылись от восхищения.
   – Почему бы и нет? – небрежно бросил Чарльз. – Перед нами лежит целый мир, и империя год от года становится все более обширной и величественной. Австралия, Новая Зеландия, Канада… В Африке – Гамбия, Сьерра-Леоне, Южная Африка. А в Индии – Бенгалия, Северо-Западная Провинция, Ассам, Аракан и дальше на юг, включая Цейлон и острова всех океанов Земли.
   – Я не уверен, что найду на карте все эти места, сэр, – с удивлением сказал ребенок.
   – Я все их тебе покажу, – пообещал врач, широко улыбаясь, а потом посмотрел на Фелицию. – У вас здесь еще сохранилась классная комната?
   – Она была долгое время заперта, но мы собирались на днях снова открыть ее для Кассиана, – ответила та. – Мы также хотим нанять подходящего учителя. Думаю, мальчику необходима полная смена обстановки.
   – Хорошая мысль, – одобрил Харгрейв. – Конечно, лучше избавиться от прошлого. – Он повернулся к мальчику: – Тогда после полудня мы с тобой поднимемся в старую классную комнату, отыщем там глобус, и ты покажешь мне все известные тебе части империи, а я потом покажу то, что тебе неизвестно. Идет?
   – Да, сэр. Спасибо, сэр, – с готовностью согласился Кассиан. Затем он взглянул на бабушку, прочтя в ее глазах одобрение, но на деда почему-то поднять глаза не решился.
   Эстер невольно улыбнулась, наконец увидев в этом маленьком печальном существе что-то действительно детское. Хорошо, что среди чопорного, холодного окружения у него остался по меньшей мере один настоящий друг. Да и рассказы дедушки о битвах и подвигах былых времен должны отвлечь Кассиана от пугающих мыслей о случившемся. Честно говоря, она никак не ожидала от Рэндольфа такой чуткости и такта по отношению к внуку. Полковник заметно вырос в ее глазах.
   Завтрак был подан, когда вошел Певерелл. Юрист извинился за опоздание, сославшись на неотложные дела. Приветствовав Эстер и Харгрейва, он поискал глазами Дамарис.
   – Она опять опаздывает, – сказала Фелиция, поджав губы. – Но не можем же мы ее ждать до скончания века! Если она останется без завтрака, это будет ее собственная вина.
   Все расселись, служанка внесла суп, и в этот момент на пороге возникла миссис Эрскин. На этот раз она была в серо-голубом платье с неожиданно узким кринолином.
   Возникла пауза. Служанка застыла с половником, занесенным над супницей.
   – Прошу прощения, я задержалась, – сказала Дамарис, скривив губы в вежливой улыбке. Она нашла глазами Певерелла, потом Эдит и Эстер и лишь после этого взглянула на мать.
   – Твои извинения немногого стоят, – кисло заметила старая миссис Карлайон. – Вот уже пятый раз за последние две недели ты опаздываешь к столу. Пожалуйста, продолжайте разливать, Мэриголд.
   Служанка погрузила половник в супницу.
   Дамарис собиралась двинуться к своему обычному месту, когда вдруг заметила среди сидящих Чарльза Харгрейва. Кровь отлила от ее щек, она замерла и, покачнувшись, ухватилась за косяк.
   Ее муж немедленно вскочил, резко отодвинув стул.
   – Что случилось? Ты больна? Иди сюда, присядь, дорогая! – Он провел побледневшую женщину через залу и заботливо усадил на ее место. – В чем дело? Слабость?
   Эдит подала ему стакан воды, и Певерелл поднес его к губам Дамарис.
   Харгрейв поднялся и, подойдя к миссис Эрскин, склонился над ней, вглядываясь в ее лицо с профессиональным спокойствием.
   Рэндольф что-то раздраженно пробормотал, принимаясь за суп.
   – Вы что-нибудь ели с утра? – озабоченно хмурясь, спросил Чарльз у Дамарис. – Или опоздали и на первый завтрак? Затянувшаяся голодовка может вызвать головокружение.
   Миссис Эрскин медленно подняла голову и заглянула ему в глаза. На секунду они оба странно замерли. Врач смотрел с интересом, женщина – словно только придя в себя после обморока.
   – Да, – несколько хрипловато сказала наконец Дамарис. – Наверное, дело в этом. Прошу прощения за беспокойство. – Она с трудом сглотнула. – Спасибо за воду, Пев, Эдит. Мне уже лучше.
   – Забавно! – Фелиция гневно смотрела на дочь. – Не только опоздала, но и устраиваешь здесь представления, как оперная дива… Право, Дамарис, твои мелодрамы становятся нелепы и оскорбительны. Я прошу тебя в следующий раз думать, прежде чем затевать что-либо подобное.
   Эстер испытывала острое чувство неловкости. Такие сцены постороннему лучше не наблюдать.
   Певерелл поднял глаза, лицо у него было необычно злым.
   – Вы несправедливы, матушка. Дамарис не притворяется, – заявил он. – Мне бы очень хотелось, чтобы вы высказывали ваши критические замечания с нами наедине, а не в присутствии мисс Лэттерли и доктора Харгрейва.
   Его речь была произнесена самым вежливым тоном, но это не могло смягчить ее смысла. Эрскин обвинял тещу в нарушении приличий, несоблюдении семейных тайн и, самое страшное, в неуважении к гостям, что, как известно, считается в обществе грехом непростительным.
   Кровь прилила к щекам хозяйки дома и отлила вновь. Вся бледная, она открыла рот, но подходящих слов так и не нашла.
   Певерелл же снова повернулся к жене:
   – Думаю, тебе лучше прилечь, дорогая. Я прикажу Гертруде принести завтрак наверх.
   – Я… – Дамарис сидела прямо, отвернувшись от медика. – Я действительно…
   – Ты почувствуешь себя лучше, если приляжешь, – заверил ее муж, но голос у него теперь был стальной. – Я провожу тебя. Пошли!
   Опираясь на его руку, миссис Эрскин послушно покинула залу. Выходя, она пробормотала через плечо:
   – Извините…
   Эдит приступила к еде, и вскоре завтрак вернулся в обычное русло. Чуть позже появился Певерелл и, как ни в чем не бывало, сел за стол.
   Но во время десерта миссис Собелл спровоцировала еще один взрыв.
   – Я собираюсь подыскать себе место библиотекаря или, возможно, компаньонки, – объявила она, глядя прямо перед собой – на стоящий в центре стола букет садовых цветов.
   Фелиция подавилась печеным яблоком.
   – Ты… что? – переспросил Рэндольф.
   Харгрейв, сморщившись, с изумлением смотрел на Эдит.
   – Я собираюсь подыскать место библиотекаря, – повторила она. – Или компаньонки. Или, в крайнем случае, учителя французского языка.
   – У тебя всегда было развито чувство юмора, – холодно сказала миссис Карлайон. – Словно недостаточно того, что Дамарис валяет здесь дурака, теперь еще ты с этой идиотской новостью… Что с тобой? Такое впечатление, что смерть брата окончательно расстроила твой ум. Я тебе запрещаю даже упоминать об этом, слышишь? Мы в трауре! Изволь помнить об этом и вести себя прилично. – Лицо Фелиции внезапно постарело. – Твой брат, этот замечательный, прекрасный человек, погиб во цвете лет, убитый собственной женой, утратившей рассудок! Какая потеря для всей нации! Тебе что же, недостаточно нашего горя? Ты хочешь еще и опозорить нас своим поведением и совершенно дикими сумасбродствами? Мне выразиться ясней или этого достаточно?
   Эдит хотела было запротестовать, но слова застряли у нее в горле. Она видела горе в глазах матери, и все доводы, которые она сама полчаса назад приводила в разговоре с Эстер, показались ей теперь такими ничтожными!
   – Да, мама, я… – Молодая женщина тяжело вздохнула.
   – Вот и хорошо. – Миссис Карлайон с трудом заставила себя вернуться к десерту.
   – Я прошу прощения, Харгрейв, – хмурясь, сказал полковник Рэндольф. – Нашей семье тяжело, вы знаете. Горе иногда творит с женщинами странные вещи… с большинством из них. Фелиция – другое дело, это удивительная женщина, у нее потрясающая сила воли, я бы сказал.
   – Совершенно согласен с вами. – Доктор кивнул хозяйке дома и улыбнулся. – Примите изъявления моего глубочайшего почтения, мэм.
   Фелиция чуть зарделась и ответила на любезность легким наклоном головы.
   Завтрак закончился в молчании, если не считать нескольких незначительных фраз.
   Эстер поблагодарила миссис Карлайон, попрощалась со всеми и вместе с Эдит пошла в ее комнату. Миссис Собелл выглядела совершенно убитой: по лестнице она поднималась, опустив плечи и еле передвигая ноги.
   Мисс Лэттерли было искренне жаль подругу. Она понимала, почему та так ничего и не возразила матери. Это было бы просто жестоко.
   Да, но каково ей теперь: придется сидеть, по сути дела, взаперти и влачить не отличимые друг от друга дни!
   Они миновали половину лестничного пролета, когда их почти бегом обогнала, шурша черными юбками, пожилая женщина, худощавая, чтобы не сказать – тощая, ростом с Эстер. Ее волосы, бывшие когда-то каштановыми, теперь почти полностью поседели, темно-серые глаза глядели испытующе, а брови были сдвинуты. Испещренное морщинами худое лицо говорило о сильном характере.
   – Привет, Буки! – приободрилась миссис Собелл. – Куда это ты так летишь? Опять на битву с кухаркой?
   – Я не сражаюсь с кухарками, мисс Эдит, – живо отозвалась та. – Я просто высказываю ей то, что следует. Правда на моей стороне, потому она вечно и бесится. А я терпеть не могу женщин, которые выходят из себя, тем более на службе.
   Эдит спрятала улыбку.
   – Буки, ты еще не знакома с моей подругой, Эстер Лэттерли. Мисс Лэттерли работала в Крыму с мисс Найтингейл. Эстер, это мисс Катриона Бушан – когда-то она была моей гувернанткой.
   – Здравствуйте, мисс Бушан, – с интересом сказала гостья.
   – Добрый день, мисс Лэттерли, – откликнулась пожилая женщина, изучая новую знакомую. – Крым, да? Ну-ну. Я попрошу Эдит все мне об этом рассказать. Потом. А сейчас мне хотелось бы увидеть Кассиана в классной комнате.
   – Не собираешься же ты его учить, Буки? – удивилась ее воспитанница. – Я думала, ты покончила с преподаванием много лет назад.
   – Конечно, покончила, – резко сказала мисс Бушан. – Мне, как вам известно, шестьдесят шесть. Я учила считать вас, а еще раньше – ваших сестру и брата. Но теперь уж поздно мне возвращаться к занятиям.
   – А разве доктор Харгрейв не поднялся с Кассианом туда, чтобы показать ему глобус?
   Лицо старой гувернантки окаменело, приняв до странности сердитое выражение.
   – В самом деле… Пойду-ка я туда и прослежу, чтобы ничего не сломали, – сказала она. – А теперь извините меня, мисс Эдит! Надеюсь, мы еще встретимся, мисс Лэттерли.
   И, не дожидаясь ответа, она протиснулась между ними и побежала по лестнице дальше – наверх, в классную комнату.
  
         Глава 7
   
   Чем прилежнее Монк расследовал убийство генерала Карлайона, тем яснее ему становилось, почему Рэтбоун назвал это дело безнадежным. Но он обещал сделать все, что возможно, и, стало быть, дороги назад у него не было. До суда оставалось чуть более двух недель, а он еще не нашел ни одного смягчающего обстоятельства. Однако в Уильяме уже заговорила гордость, да и любопытство его было задето. Кроме того, он не любил проигрывать. До несчастного случая Уильям, как следовало из полицейских отчетов, не допускал крупных промахов и поэтому надеялся, что не допустит их и впредь. К тому же иных дел детектив сейчас не вел, и, стало быть, деньги Рэтбоуна составляли единственную статью его дохода.
   Монк решил снова навестить Чарльза Харгрейва. Этот человек много лет был домашним доктором Карлайонов, и если кто и знал правду или хотя бы отдельные кусочки, из которых правда складывается, – то именно он.
   Сыщика встретили весьма любезно и, стоило ему объяснить, зачем он пожаловал, немедленно провели в уже знакомый ему кабинет. Хозяин приказал слугам их не беспокоить (разве что по совсем неотложному делу) и, предложив гостю сесть, изъявил готовность ответить на его вопросы.
   – Вы понимаете, что касаться в своих ответах интимной жизни миссис Карлайон я не имею права, – предупредил он с вежливой улыбкой. – Она все еще является моим пациентом, и до вынесения приговора я считаю ее невиновной. Но если я увижу, что какой-то факт может облегчить ее положение, тогда я, конечно, поделюсь с вами этой информацией. – Врач слегка приподнял плечи. – Правда, пока я таких фактов не вижу. У нее были только недуги, свойственные большинству женщин, так что она в полной мере ответственна за содеянное. Роды ее проходили без осложнений. Право, мне нечего добавить.
   – А Сабелла? – спросил Уильям.
   Лицо его собеседника омрачилось:
   – Боюсь, Сабелле просто много пришлось выстрадать. Она, напротив, рожала тяжело, да и в послеродовой период у нее не все было гладко… Бог знает, отчего женщины порой так трудно переносят беременность! Был момент, когда я думал, что мы ее потеряем.
   – Ее мать была бы потрясена таким исходом?
   – Конечно. К сожалению, смерть во время родов – весьма частое явление, мистер Монк. Рожая, женщины рискуют жизнью, и им хорошо об этом известно.
   – Может, Сабелла именно поэтому и не хотела выходить замуж?
   Медик удивился:
   – Нет, насколько мне известно. Думаю, она действительно хотела посвятить себя церкви. – Он вновь слегка пожал плечами. – Это часто бывает с девочками в определенном возрасте. Потом они обычно благополучно забывают о своих грезах. Вполне естественно: одни мечтают об идеальном мужчине из прочитанных ими романов, а другие выбирают самого идеального, то есть Сына Божьего… – Доктор меланхолично улыбнулся. – Это любовь, о которой мы никогда не перестанем мечтать. Она не грозит нам крахом иллюзий, потому что сама лежит в иллюзорной области.
   – А что с нею было после беременности и рождения ребенка? – настаивал детектив.
   – О… Да, боюсь, после родов она страдала меланхолией, что тоже случается довольно часто. Была расстроена, не хотела видеть ребенка, отказывалась от удобств и от какой-либо помощи, ни с кем не общалась – только с матерью. – Чарльз выразительно развел руками. – Но это прошло. Это обычно проходит. Бывает, что через несколько лет, а бывает, через месяц-другой.
   – Никогда не возникало нужды изолировать ее?
   – Нет! – Харгрейв даже вздрогнул. – Решительно нет! Муж ее был терпелив, и они наняли кормилицу. Да и с чего бы вдруг?
   Уильям вздохнул:
   – Так, просто версия.
   – Да вы скажите, что вам нужно, мистер Монк? Что вы надеетесь найти?
   – Сам пока не знаю, – признался сыщик. Он не доверял ни Харгрейву, ни кому-либо другому, поскольку предполагал, что кто-то угрожал Александре. И кому, как не доктору, было знать многие ее тайны!
   – А как насчет генерала? – сказал детектив вслух. – Он мертв и вряд ли будет против, если вы посвятите меня в детали его жизни. С медицинской точки зрения. Вдруг что-нибудь подскажет, почему он был убит.
   Врач нахмурился:
   – Не думаю. Это был вполне здоровый человек. Если, конечно, не брать в расчет полученных им ранений. – Он улыбнулся. – Я оказывал ему медицинскую помощь всего один раз, когда он порезал ногу. Так, глупость…
   – О! Видимо, он серьезно порезался, раз вызвали вас.
   – Да, скверный был порез, и достаточно глубокий. Пришлось промыть его, остановить кровотечение, наложить швы… Я потом еще несколько раз наведывался к нему, боялся инфекции, но все обошлось.
   – Как это случилось? – Уильяму в голову вдруг пришла дикая мысль – что, если это было первое и неудавшееся покушение Александры на генерала?
   На лице Харгрейва отразилось смущение:
   – Таддеуш сказал, что чистил декоративное оружие, индийский нож. Генерал привез его в качестве сувенира юному Валентайну Фэрнивелу. Ножны были тугие, вывернулись, и он всадил нож себе в бедро.
   – Валентайн Фэрнивел? Он был у генерала с визитом?
   – Нет-нет, это случилось в доме Фэрнивелов. Меня вызвали туда.
   – И вы видели это оружие? – спросил Монк.
   – Нет, не озаботился. Генерал утверждал, что лезвие было чистое, и я не видел смысла не верить ему. Даже если это был не несчастный случай, а результат семейной ссоры, какое мне дело? – Чарльз улыбнулся. – Но если вы решили, что и здесь замешана Александра, то, скорее всего, вы ошибаетесь. Вряд ли Таддеуш позволил бы ей повторить попытку.
   – Александра присутствовала тогда в доме Фэрнивелов?
   – Понятия не имею. Я ее не видел.
   – Понимаю. Благодарю вас, доктор Харгрейв.
   И хотя разговор продолжался еще около часа, Монк больше не выяснил ничего полезного для своего дела. Он так и не нащупал ниточку, которая бы привела его к пониманию, почему миссис Карлайон убила своего мужа и почему она столь упорно хранит молчание.
   Он ушел от доктора ближе к вечеру, растерянный и озадаченный.
   Необходимо было попросить Рэтбоуна вновь организовать встречу с миссис Карлайон. Но лишь после того, как Монк повидается с Сабеллой Поул. Ответ, почему Александра убила генерала, был каким-то образом связан с характером и жизнью ее младшей дочери. Так, во всяком случае, казалось теперь детективу.
   Поэтому в одиннадцать часов утра он постучал в двери дома Поулов, что на Олбани-стрит, и, передав служанке визитную карточку, попросил о встрече с хозяйкой.
   Он не зря выбрал именно это время. Фентон Поул отсутствовал, и Уильям надеялся, что Сабелла примет его с радостью. Вскоре его провели в гостиную, и с зеленого дивана навстречу ему встала миссис Поул – с надеждой в глазах. Она была в широком кринолине, и ее юбки мягко зашуршали, когда она стремительно подошла к сыщику.
   Мозг его внезапно пронзило воспоминание, восстановив на миг совсем другую, освещенную газовыми рожками комнату с зеркалами и канделябрами – тогда точно так же с надеждой в глазах навстречу ему поднялась другая женщина, которой ему было нечего сказать. Но этот образ исчез так же быстро, как и возник, оставив детектива в растерянности и смущении.
   – Мистер Монк, – торопливо заговорила Сабелла. – Я рада видеть вас снова! После того как мой муж столь бесцеремонно с вами обошелся, я боялась, что вы больше не придете. Как там мама? Вы ее видели? Сможете ли вы помочь ей? Никто не хочет сказать мне ничего определенного, и я схожу с ума от страха за нее!
   Солнечный свет казался Уильяму нереальным, как если бы он видел его лишь в зеркальном отражении. Глаза сыщика все еще невольно искали газовые рожки.
   Красивое лицо Сабеллы было тревожным. Он должен сосредоточиться. О чем она сейчас его спросила? Сосредоточься же!
   – Я намерен просить разрешения снова встретиться с ней – и чем скорее, тем лучше, миссис Поул, – ответил Монк. – Я не уверен еще, смогу ли помочь ей. Пока что я слишком мало знаю.
   Сабелла закрыла глаза, словно от физической боли, и отступила на шаг.
   – Мне нужно знать о ней как можно больше, – продолжал Уильям. – Пожалуйста, миссис Поул, если вы в силах помочь мне – помогите. Она ничего нам не скажет, кроме того, что убила своего мужа. То, как она объясняет причины своего поступка, правдой быть не может. Я искал другие мотивы, но так и не нашел. Разгадка кроется либо в ее характере, либо в характере вашего покойного отца. Пожалуйста, расскажите мне о ваших родителях.
   Молодая женщина медленно открыла глаза и посмотрела на гостя. Ее бледные щеки чуть порозовели.
   – Что вы хотите знать, мистер Монк? Я расскажу вам все, что смогу. Спрашивайте. – Сабелла села и жестом пригласила сесть и собеседника.
   – Это может быть неприятно, – предупредил он. – Если какой-то вопрос причинит вам боль – скажите. Я не стану настаивать на ответе.
   Редко с кем он вел беседу столь мягко. Может быть, именно потому, что, волнуясь за мать, сидящая перед ним женщина совершенно не боялась за себя? Страх других людей всегда пробуждал в детективе охотничьи инстинкты. Почуяв чужой страх, он злился, поскольку считал это чувство непозволительной слабостью.
   – Мистер Монк, жизнь моей матери в опасности, – откликнулась миссис Поул, глядя на него в упор. – Полагаю, моими неприятными ощущениями можно и пренебречь.
   Сыщик впервые улыбнулся ей – сам того не желая.
   – Спасибо. Приходилось ли вам за последние два-три года слышать ссоры ваших родителей? – спросил он.
   Сабелла слабо улыбнулась в ответ.
   – Я сама об этом думала, – серьезно сказала она. – Боюсь, что нет. Папа никогда ни с кем не ссорился. Он был генералом, как вы знаете. А они не затевают ссор. – Лицо ее чуть скривилось. – По-моему, с генералом осмелится ссориться лишь другой генерал. Но они редко сходятся один на один. Как правило, между ними выстраиваются целые армии.
   Она внимательно поглядела на посетителя и продолжила:
   – В Крыму, правда, они, говорят, все-таки перессорились, и результаты этого были катастрофичны. По крайней мере, так утверждает Максим Фэрнивел. Остальные это отрицают, говоря, что солдаты там были отважны, а генералы – мудры. Однако я верю Максиму…
   – Я тоже, – кивнул Уильям. – Были там, конечно, и отвага, и мудрость, но слишком уж много было наделано непростительных ошибок.
   – Вы тоже так полагаете? – Миссис Поул вновь улыбнулась. – Не всякий бы осмелился сказать, что генералы могут натворить глупостей. Но мой отец был генералом, так что мне это известно доподлинно. Они совершенно не разбираются в людях. А половина людей в мире – женщины, как вам известно. – Сабелла произнесла это, словно удивляясь собственной мысли.
   Она определенно нравилась детективу.
   – И ваш отец был именно таким генералом? – спросил он, и не только для того, чтобы поддержать разговор. Ему в самом деле было интересно.
   – Во многом. – Молодая женщина подняла голову и поправила локон – характерный жест, откуда-то знакомый ее собеседнику. В этом движении сквозила детская беспомощность, вызывающая желание защитить, уберечь от опасности. Но чувства, всколыхнувшиеся в Монке, относились не к ребенку, а к взрослой женщине, которую он все никак не мог вспомнить.
   Кто же она все-таки? Что произошло между ними? Осталась ли она в живых? Или ему так же не удалось защитить ее, как не удалось помочь старому Уолбруку? Может, они просто разошлись? Значит ли это, что Уильям был слишком поспешен в проявлении своих чувств? Или она полюбила другого?
   Если бы сыщик знал о себе побольше, то смог бы ответить на эти вопросы. Пока все указывало на то, что в прошлой жизни (до несчастного случая) он не отличался кротким нравом, не умел щадить чужие чувства и его слова и методы подчас были просто жестокими. Монк вспоминал с нарастающей неловкостью, как по возвращении из госпиталя его приветствовали ставшие внезапно незнакомыми сослуживцы. Они восхищались им, уважали его профессиональную хватку, его честность, отвагу. Но его боялись – и не только разгильдяи и мошенники, но даже добросовестные трудяги. Следовательно, он часто бывал несправедлив, оттачивал свой сарказм на слабых, равно как и на сильных… Малоприятное открытие!
   – Расскажите мне о нем. – Детектив взглянул на Сабеллу. – О его характере, увлечениях… Что вам нравилось в нем, что не нравилось…
   – Что нравилось? – Миссис Поул сосредоточилась. – Думаю, мне нравилось в нем…
   Уильям не слушал. Женщина, которую он любил… Да, именно любил!.. Почему он не женился на ней? Она ему отказала? Пусть так, но почему он не может вспомнить ее лица, ее имени?
   Или все-таки она была виновна в убийстве? Не поэтому ли его рассудок, защищаясь от безумия, вытравил всю память о ней? Не потому ли он не может припомнить и обстоятельства, связанные с ее делом? Неужели он так ошибся в ней? Не может быть! Ведь суть его профессии – как раз отличать правду от вымысла!
   – …еще мне нравилось, что он никогда не повышал голоса, – рассказывала тем временем Сабелла. – Не могу припомнить, чтобы он накричал на кого-то или грубо выразился – во всяком случае, при нас. – Она подняла глаза к потолку, и лицо ее смягчилось. – Он часто читал нам Библию, как правило, что-нибудь из Книги пророка Исайи. Содержания я не помню, но у него был такой обволакивающий, приятный голос…
   – А что не нравилось? – спросил Уильям, понадеявшись, что она еще не говорила об этом.
   – Подчас он замыкался до такой степени, что, казалось, вообще не замечал моего существования, – не колеблясь, ответила его собеседница, и в глазах у нее возникли боль и грусть. – И он никогда не шутил со мною… словно чувствовал себя неловко в моем присутствии. – Сдвинув светлые брови, она смотрела на Монка. – Вы понимаете, о чем я? – Однако тут же отвела взгляд и вздохнула. – Извините, это был глупый вопрос. Боюсь, я так и не смогу ничем вам помочь.
   В голосе женщины прозвучало такое отчаяние, что сыщику захотелось успокаивающе коснуться ее руки. Но это было бы просто неприлично с его стороны. Все, что ему оставалось, это задать очередной вопрос:
   – Думаю, мистер и миссис Фэрнивел были его старыми друзьями?
   Сабелла вскинула глаза.
   – Да… они дружили в течение шестнадцати или семнадцати лет. Но в последние семь-восемь лет сошлись гораздо ближе, чем раньше. Отец навещал их каждую неделю. – Она слегка нахмурилась. – Хотя он дружил с ними обоими. Легко поверить, что он был увлечен Луизой, но, по-моему, это неправда. Максим очень хорошо относился к маме, вы ведь знаете? Иногда мне даже приходило в голову… Но это уже другой вопрос и никакого отношения к делу не имеет… Мистер Фэрнивел занимается поставками для армии, и папа во многом помогал ему при заключении контрактов. Кавалерийским соединениям требуется огромное количество зерна, овса, сена и прочего. Полагаю, Максим поставлял также седла и сбрую. Я не вдавалась в детали, но он, кажется, изрядно нажился на этом и пользуется уважением среди других поставщиков. Думаю, что дела у него идут превосходно.
   – В самом деле? – Монк мысленно сделал пометку. Весьма интересная информация, хотя каким образом она могла быть связана с преступлением Александры Карлайон, сказать трудно. Даже если предположить, что генерал по дружбе предпочитал одного поставщика другим, это никак не могло потрясти и ужаснуть его супругу, и уж тем более толкнуть ее на убийство.
   Но это была еще одна ниточка, ведущая к семейству Фэрнивелов.
   – Вы помните тот случай, когда ваш отец нечаянно нанес себе удар декоративным ножом? Это произошло в доме Фэрнивелов. Рана оказалась серьезной.
   – Это был не удар, – поправила Сабелла с улыбкой. – Нож просто выскользнул у него из рук. Отец хотел его почистить или что-то в этом роде. Не представляю зачем. Им никто не пользовался.
   – Но вы помните этот случай?
   – Конечно. Бедняга Валентайн был потрясен. Видимо, это произошло в его присутствии. Ему тогда было лет одиннадцать или двенадцать.
   – Ваша мать тоже там находилась?
   – У Фэрнивелов? Да, наверное. Я не помню. Но Луиза была точно. Она и послала за доктором Харгрейвом, поскольку рана сильно кровоточила. Он наложил столько бинтов, что нога едва пролезла в штанину и пришлось звать на помощь камердинера Максима Фэрнивела. Когда отца под руки вели по лестнице, было заметно, насколько толще стало его бедро. Он выглядел ужасно бледным и тут же уехал домой.
   Уильям попытался представить, как все это выглядело. Нелепый случай. Относится ли он к делу? Первое и неудачное покушение на генерала? Определенно нет, слишком уж давно это было! Но почему опять в доме Фэрнивелов? Ведь там его в конце концов и убили. Тогда почему не было ни одной попытки между этими двумя?
   Миссис Поул сказала, что бинты распирали штанину, но ни словом не обмолвилась ни о пятнах крови, ни о распоротой ножом материи. Не могло так случиться, что Александра, застав генерала в постели с миссис Фэрнивел, ударила его ножом, когда он был еще раздет? После чего оба постарались замять скандал. Спрашивать об этом Сабеллу не стоило. Она бы все отрицала, чтобы выгородить мать.
   Около получаса Уильям еще поспрашивал молодую женщину о том, как жили ее родители, ни разу не дав понять, что многое ему уже известно от слуг Карлайонов. Отношения между супругами были прохладными, но вполне терпимыми. Генерал не оскорблял Александру, был щедр и не имел явных дурных наклонностей. Обычный, не слишком чувствительный человек, прежде всего заботящийся о собственных интересах. Большинство замужних женщин живут именно с такими мужьями, и вполне благополучно.
   Наконец Монк поблагодарил Сабеллу, еще раз пообещал ей сделать все возможное и вышел, чувствуя себя виноватым в том, что не смог сообщить ей ничего утешительного.
   Он шел по нагретой солнцем мостовой, вдыхая свежесть цветущей сирени, как вдруг остановился и едва не был сбит с ног спешащим куда-то посыльным. Сирень и тепло, исходящее от раскаленных камней, отозвались внезапно нахлынувшим на него чувством одиночества и невосполнимой потери.
   Чья дружба и чья любовь были им безвозвратно утрачены? Когда это случилось? Почему? Его предали или предал он сам? Не дай бог, если он…
   Уильям уже чувствовал, что это новый отголосок памяти о той женщине, которую он пытался когда-то спасти. Белокурая женщина с карими глазами тоже обвинялась в убийстве мужа.
   Он должен все выяснить! Если он вел это дело, то в полиции наверняка сохранились записи: имена, даты, место, обстоятельства… Он узнает, кто была та женщина и что с ней случилось.
   Монк снова двинулся по мостовой – твердым решительным шагом. В конце Олбани-стрит он свернул на Юстон-роуд и там кликнул кеб. Он должен найти Джона Ивэна и попросить сержанта поднять для него старые дела.
   Но это оказалось не так-то легко сделать. Своего бывшего подчиненного Уильям встретил лишь под вечер, когда тот возвращался, утомленный и измотанный бесполезными поисками негодяя, который, как выяснилось, вовремя почуял опасность и заблаговременно бежал на континент. Теперь волей-неволей придется просить помощи у французской полиции.
   Ивэн обрадовался и даже воспрянул духом, когда Монк окликнул его на выходе из полицейского участка. Они прошли вместе некоторое расстояние до дома Джона, а потом, догадываясь, что сыщик вряд ли подстерег его с целью совместной прогулки, сержант сам спросил его, не может ли чем-нибудь быть ему полезен.
   – Да, мне нужна помощь, – признался Уильям, обходя вместе со своим спутником старуху, торгующую фруктами.
   – По делу Карлайонов? – осведомился Ивэн, когда они снова ступили на тротуар.
   – Нет, тут другое… Вы уже обедали?
   – Нет. Стало быть, вы забросили дело Карлайонов? Я слышал, скоро суд.
   – Давайте пообедаем вместе? Тут, за углом, есть хороший ресторанчик.
   Лицо Джона озарилось улыбкой.
   – С удовольствием. Но если речь не о деле Карлайонов, то что же вас тогда интересует?
   – Я все еще занимаюсь этим делом. Но сейчас мне хотелось кое-что узнать об одном расследовании, которое я вел давно, еще до несчастного случая.
   Ивэн вздрогнул, и зрачки его расширились:
   – Вы что-то вспомнили?
   – Нет… Только кое-что по мелочи. Так, фрагменты… Помню, что какую-то женщину обвиняли в убийстве мужа, а мне поручили расследование. Или, если уж быть совсем точным, я пытался доказать ее невиновность.
   Они свернули на Гудж-стрит и вскоре дошли до ресторанчика. Внутри было тепло и людно. Клерки, дельцы и торговцы беседовали и закусывали, звякали ножи и вилки, приятно пахло горячими блюдами.
   Монк и Ивэн выбрали столик, сели и, не требуя меню, сделали заказ. Как в старые добрые времена. Конечно, отделаться от Ранкорна, пусть даже уволившись ради этого из полиции, было хорошим делом, но вот по Джону Уильям откровенно скучал.
   – И все-таки? – спросил сержант, его румяное лицо выражало живейший интерес. – Это как-нибудь связано с делом миссис Карлайон?
   – Нет. – Детектив был вполне откровенен с коллегой, но испытывал неловкость, вынужденно демонстрируя ему свою беспомощность. – Просто у меня случаются моменты, когда я ясно вспоминаю, что это давнее дело было для меня очень важным. Мне необходимо узнать, кто она такая и что с нею потом случилось. – Он взглянул на Ивэна, опасаясь заметить в его глазах сострадание.
   – Она? – осторожно переспросил Джон.
   – Та женщина. – Монк уставился на белую скатерть. – Ее образ постоянно преследует меня, отвлекая от текущих дел. Я должен разобраться в своем прошлом.
   – Конечно. – Если сержант и испытывал жалость, то не подал виду, за что сыщик был ему весьма благодарен.
   Принесли заказ, и они принялись за еду: Монк – равнодушно, Ивэн – с аппетитом.
   – Ладно, – сказал Джон, утолив первый голод. – А что требуется от меня?
   Его бывший начальник уже обдумал ответ. Ему не хотелось требовать от сержанта невозможного.
   – Заглянуть в папки с моими старыми делами и выяснить, не напоминает ли какое-нибудь из них то, о котором я говорю, – сказал он. – Если да, то дайте мне знать, и я просто пройду по собственным следам. Сообщите только имена свидетелей, а я уж их разыщу.
   Ивэн отправил в рот кусок мяса и принялся жевать с задумчивым видом. Он не упомянул, что такое, в общем-то, запрещалось, да и узнай об этом Ранкорн – сержанту не избежать неприятностей. Они оба об этом знали.
   – Что вы о ней помните? – наконец спросил Джон, протягивая руку к стакану с сидром.
   – Она была молода, – начал Уильям, игнорируя веселый огонек, вспыхнувший в глазах друга. – Белокурые волосы, карие глаза. Обвинялась в убийстве мужа, и я вел это дело. Это все. Еще, наверное, расследование было долгим, поскольку я успел ее хорошо узнать и даже… проникся к ней теплыми чувствами.
   Лицо Ивэна тут же стало серьезным.
   – Я разыщу все похожие дела, – пообещал он. – Служебные документы, конечно, принести не смогу, но выписки оттуда сделаю.
   – Когда?
   – В понедельник вечером. Раньше мне просто не удастся до них добраться… Хорошие отбивные! – Джон усмехнулся. – Уже второй раз вы кормите меня здесь обедом, а я сообщаю вам все, что узнал.
   – Я ваш должник, – отозвался Монк не без сарказма, хотя имел в виду гораздо больше, чем позволил себе высказать вслух.
   – Вот первое, – сказал Ивэн своему бывшему шефу в понедельник вечером, выкладывая на стол сложенный листок бумаги. Они расположились все в том же ресторанчике. – Марджери Уорт, обвинялась в отравлении мужа. Якобы намеревалась бежать потом с парнем помоложе. – Сержант скорчил гримасу. – Боюсь, приговора я не знаю. Наши записи свидетельствуют лишь о том, что косвенных доказательств набралось предостаточно. Извините.
   – Вы сказали – первое. – Монк взял бумагу. – Значит, были и другие?
   – Еще два. У меня хватило времени скопировать лишь одно из них, и то в общих чертах. Филлис Декстер, обвинялась в убийстве мужа кухонным ножом. – Джон выразительно пожал плечами. – Утверждала, что действовала в порядке самозащиты. По вашим записям не скажешь, так это было или нет. Вроде бы вы ей симпатизировали и полагали, что муж получил по заслугам. Но это еще не значит, что она говорила правду.
   – Какие-нибудь пометки относительно приговора? – Уильям постарался не выдать волнения. Похоже, это был тот самый случай, если даже в его полицейских отчетах Ивэн смог обнаружить какие-то проблески чувств. – Что с ней случилось? Когда это было?
   – Не имею понятия, что с ней потом стало, – с печальной улыбкой ответил Ивэн. – В записях я никаких упоминаний об этом не нашел, а спрашивать было опасно – могли догадаться, чем я занимаюсь.
   – Конечно. Но хотя бы дата!
   – Пятьдесят третий год.
   – А та, первая, Марджери Уорт?
   – Пятьдесят четвертый. – Сержант протянул сыщику другой лист. – Это все, что я пока успел выписать. Но места и свидетели указаны.
   – Спасибо. – Монк поискал слова, которые бы не прозвучали неловко. – Я…
   – Да, – с ухмылкой отозвался Ивэн. – Конечно. По-моему, я заработал еще одну кружечку сидра.
   Следующим утром, испытывая смешанное чувство возбуждения и страха, Уильям сел в саффолкский поезд, чтобы добраться до селения Йоксфорд. Светило солнце, в небе торчали белые башни облаков, по полям разбегались зеленые волны, а живые изгороди были обсыпаны цветами боярышника. Монк с гораздо более сильным удовольствием прошелся бы сейчас пешком, вдыхая напоенный сладким ароматом воздух. В такой день обидно трястись в вагоне, влекомом лязгающим и ревущим железным чудовищем.
   Однако он сорвался в путь по необходимости, и где-то впереди его ждало угнездившееся среди холмов и утонувшее в зелени селение, в котором, может быть, проживала когда-то женщина, чей смутный образ теперь преследовал его.
   Детектив прочел выписки Ивэна, как только вернулся к себе домой. Дело Марджери Уорт он выбрал по той причине, что селение Йоксфорд располагалось ближе к Лондону. Второе дело было связано с Шрусбери, и на путешествие туда пришлось бы потратить целый день. Кроме того, Шрусбери – довольно большой город, и свидетели дела трехлетней давности легко могли в нем затеряться.
   Судя по выпискам, история Марджери Уорт была проста. Хорошенькая молодая женщина вышла замуж за человека чуть ли не вдвое старше ее. На восьмом году замужества октябрьским утром она сообщила местному доктору о смерти супруга. Сама Марджери, по ее словам, не спохватилась вовремя, так как была простужена и спала в другой комнате, чтобы не беспокоить мужа.
   Доктор констатировал смерть Джека Уорта, но засомневался в ее причине. Тело было повторно обследовано специалистом из Саксмундхема, и выяснилось, что Уорт был отравлен. Какой именно яд послужил причиной смерти, врач установить не смог.
   Вызванная на место происшествия сельская полиция со следствием не справилась. Марджери была второй женой Джека Уорта. Кроме того, у него имелось два взрослых сына от первого брака, которым по завещанию отходила большая и доходная ферма. Его вторая супруга получала лишь дом – в пожизненное пользование и при условии, что она не выйдет замуж повторно. Жалкой денежной ренты едва хватало ей на пропитание.
   Вмешался Скотленд-Ярд. Монк прибыл в Йоксфорд первого ноября 1854 года. Он немедленно переговорил с местной полицией, затем допросил саму Марджери, докторов, обоих сыновей умершего, а также соседей. У Ивэна не было возможности снять копии с протоколов допросов, он лишь переписал имена свидетелей, но Уильяму и этого было достаточно, чтобы пройти по собственным следам. Сельские жители обычно цепко держат в памяти такие происшествия, даже спустя несколько лет.
   Через два часа сыщик вышел на маленькой станции в трех четвертях мили от селения. Главная улица, протянувшаяся с востока на запад, имела лишь одно ответвление. Для ланча было рановато, но в трактир можно зайти и ради стакана сидра.
   В заведении его встретили с молчаливым любопытством, и прошло, наверное, минут десять, прежде чем хозяин начал разговор:
   – Доброе утро, мистер Монк. Чего опять в наши края? Убийств больше вроде не было…
   – Отрадно слышать, – поддержал детектив беседу. – Уверен, что и одного более чем достаточно.
   – Более чем, – согласился хозяин.
   Несколько минут протекли в молчании. В трактир вошли еще двое разгоряченных и жаждущих выпить мужчин. У них были обветренные загорелые руки и лица. Покидать трактир никто не торопился.
   – А чего тогда приехали? – снова заговорил наконец хозяин.
   – Уточнить кое-какие подробности, – многозначительно ответил Уильям.
   Трактирщик поглядел с подозрением:
   – Чего уточнять-то? Бедняжку Марджери вздернули. Что ж еще?
   Итак, он сразу получил ответ на вопрос, который намеревался задать последним. Монк ощутил неприятный холодок внутри. Однако имя женщины ничего ему не говорило. Он смутно припоминал эту улицу, но что из того? Была ли Марджери Уорт той самой женщиной, воспоминания о которой не давали ему покоя? Как можно это выяснить? Только взглянув на нее, но это уже невозможно.
   – Мне необходимо задать еще пару вопросов. – Детектив старался говорить спокойно, и все же горло его словно что-то сдавило. Может, его память отказывалась воссоздать этот фрагмент именно потому, что дело Марджери явилось страшной ошибкой, стоившей жизни невинному человеку? – Мне хотелось бы восстановить события и проверить, не упустил ли я что-нибудь из виду, – сказал Уильям, и голос его прозвучал хрипловато.
   – А кому это надо-то? – встревожился хозяин трактира.
   Монк уклонился от прямого ответа:
   – Их превосходительствам в Лондоне. Большего я сказать не могу. А теперь прошу меня извинить, но мне нужно повидать доктора, если он еще живет здесь.
   – Живет, – кивнул трактирщик. – А вот старый док Силлитоу из Саксмундхема уже помер. Упал с лошади и разбил башку.
   – Печально слышать.
   Уильям покинул трактир и снова вышел на улицу, надеясь, что память подскажет ему, куда идти. Впрочем, в крайнем случае любой житель мог указать ему дом врача.
   Он провел в Йоксфорде два дня. Поговорил с доктором, с сыновьями Джека Уорта, теперь владеющими фермой, с констеблем, который приветствовал его со страхом и смущением, даже теперь всячески стараясь ему услужить. Сыщик изучил свои первые протоколы, но его память ни разу не отозвалась острым чувством потери, равно как и при взгляде на эту улицу или вековое дерево у обочины. Места были красивыми: тихое небо с башнями облаков, зелень полей, изгороди, оплетенные цветущим шиповником, каштаны, возносящие к солнцу мириады свечей…
   Однако все это не имело к Уильяму ни малейшего отношения. Образ той, почти полностью забытой женщины так ни разу и не возник перед его внутренним взором.
   Судя по реакции старых знакомых, дело Марджери Уорт он вел с излишней жесткостью, но теперь об этом уже поздно было сожалеть. Люди вокруг нервничали, лебезили, чувствуя себя при нем не в своей тарелке. Да, дело он провел тогда быстро и точно, изрядно запугав при этом жителей селения, где отродясь не водилось иных преступлений, кроме редких пьяных ссор да мелких случайных краж.
   Местный эскулап выказал Монку глубочайшее уважение, с удовольствием вспоминая, с каким блеском столичный детектив распутал это темное дело. Доктор высоко ценил безошибочное чутье и проницательность, позволившие Уильяму угадать яд и заподозрить тайного любовника, вынудившего Марджери отделаться от мужа.
   – Блестяще, – повторял медик, качая головой. – Просто блестяще. Вы показали нашим увальням, как должен работать настоящий детектив. – Он смотрел на сыщика с интересом, но без особой симпатии. – А та картина, что вы купили у сквайра Лидбеттера, как сейчас помню, обошлась вам в кругленькую сумму. У нас до сих пор об этом толкуют.
   – Картина?.. – Монк насупился, пытаясь восстановить в памяти это событие. Нет, никакой особо выдающейся картины среди его вещей не было. Не подарил ли он ее той женщине?
   – Господи, да неужели же вы не помните? – Врач в изумлении поднял белесые брови. – Вы за нее выложили не меньше, чем я зарабатываю в месяц. Должно быть, очень уж она вам понравилась. Но дело вы, конечно, расследовали блестяще. Так что бедняжка Марджери, скорее всего, получила по заслугам, прости ее, Господи…
   Зря Уильям сюда ехал. Если он, удовлетворенный расследованием, вознаградил себя за труды экстравагантной покупкой, значит, его нисколько не трогала печальная судьба Марджери Уорт. Еще одно блестящее дело инспектора Монка, и ни единой ниточки, ведущей к загадочной женщине, являющейся ему снова и снова в течение стольких дней…
   Было уже поздно. Детектив поблагодарил доктора, переночевал в Йоксфорде, а одиннадцатого июня, в четверг, отправился утренним поездом в Лондон, испытывая что-то вроде раскаяния. Он потратил два дня, преследуя призрак, в то время как менее чем через две недели должен был начаться суд над Александрой Карлайон. А он все еще не знал причины, побудившей ее убить своего мужа, и по-прежнему ничем не мог помочь Оливеру Рэтбоуну.
   После полудня, получив, благодаря Рэтбоуну, пропуск, Монк снова явился в тюрьму к миссис Карлайон. Проходя сквозь огромные ворота во двор, где его обступили серые высокие стены, он все еще не знал, о чем сейчас будет говорить. Одиннадцатое июня! А двадцать второго начнется суд.
   История повторялась: опять он тщетно пытался спасти женщину от нее же самой.
   Сыщик застал Александру в прежнем состоянии. Она неподвижно сидела на кровати, уставив незрячие глаза в противоположную стену. Хотел бы он знать, о чем она сейчас думает…
   – Миссис Карлайон, – тихо позвал ее детектив.
   Дверь с лязгом захлопнулась, и они остались наедине.
   Заключенная подняла глаза, узнала посетителя и слегка удивилась. Скорее всего, ждала, что придет Рэтбоун. Александра похудела еще сильнее. На ней было все то же тюремное одеяние. Лицо ее поражало бледностью. Она молчала.
   – Миссис Карлайон, у нас осталось очень мало времени, – с порога заявил ей сыщик. – Приходится говорить прямо, без светских любезностей. Мне нужна правда.
   – Она вам известна, мистер Монк, – устало промолвила узница. – Я убила своего мужа. Это единственная правда, которая заинтересует присяжных. Пожалуйста, не обманывайте ни себя, ни меня. Это нелепо и бесполезно.
   Уильям стоял посреди камеры, глядя на Александру сверху вниз.
   – Их заинтересует, почему вы это сделали, – жестко сказал он, – при условии, что вы перестанете лгать. Я хочу знать истинную причину. Либо у вас на лестнице произошла ссора и вы толкнули мужа через перила, а затем, сбежав следом, прикончили его алебардой… – Детектив увидел, как при этих его словах у женщины расширились зрачки, но глаз она не отвела. – Либо вы задумали убийство давно и заманили его на лестницу умышленно. Может, вы надеялись, что он свернет себе шею, и сошли вниз, чтобы удостовериться в этом. А когда убедились, что он еще жив, взяли алебарду – и добили.
   – Вы ошибаетесь, – невыразительно ответила миссис Карлайон. – Мне это не приходило в голову, пока мы не оказались там, на лестнице… Хотя мне и раньше подчас хотелось убить его. И когда мой муж встал спиной к перилам и я поняла, что он… – Она замолчала и отвела вспыхнувшие на миг голубые глаза.
   Монк ждал.
   – Я его толкнула, – помолчав, продолжала Александра. – И как только он упал на доспехи, решила, что он мертв. Спускалась я очень медленно. Думала, что это все, конец… Ждала, что все сейчас сбегутся, так как доспехи рассыпались с грохотом. Я собиралась сказать, что он потерял равновесие и перевалился через перила сам. – Лицо ее на секунду выразило недоумение. – Но никто не пришел. Даже слуги. Видимо, они просто не услышали. Наклонившись над ним, я поняла, что он жив. Он дышал ровно. – Женщина тихо охнула, и скулы ее свело судорогой. – Тогда я подняла алебарду и покончила с этим. Я знала: больше шанса мне не представится. Но вы ошибаетесь, полагая, что я задумала все это заранее.
   Сыщик верил ей. Вне всякого сомнения, она говорила правду.
   – Но почему? – снова спросил он. – Ведь не Луиза же была причиной и не какая-нибудь другая женщина!
   Александра встала и отвернулась, глядя в крохотное зарешеченное окошко.
   – Это не имеет значения, – ответила она.
   – Предпочитаете быть повешенной, миссис Карлайон? – Это звучало жестоко, но Уильям не видел другого выхода. Нужно хотя бы запугать ее. – Скверная процедура. Висельник не всегда умирает мгновенно. Вас выведут из подвала во двор, где уже будет готова петля…
   Он с трудом сглотнул. Смертная казнь вызывала у него особое отвращение, потому что этот способ убийства был санкционирован законом. Люди собираются поглазеть на тщательно разработанную процедуру, а затем поздравляют друг друга с удачным исполнением приговора. Конечно, ведь они в очередной раз защитили основы цивилизованного общества!
   Александра стояла неподвижно, и ее худое стройное тело болезненно напряглось.
   – И веревку на вас накинут лишь после того, как на голову наденут мешок. Они говорят: чтобы вы не видели, как накидывают веревку. Но мне кажется, что они сами боятся глядеть. Боятся увидеть ваше лицо, ваши глаза…
   – Прекратите! – процедила женщина сквозь зубы. – Я знаю, что буду повешена. Но почему я должна переживать это по вашей милости несколько раз?
   Детективу захотелось встряхнуть ее и развернуть к себе лицом, но после этого исчезла бы последняя надежда на то, что она заговорит.
   – Вы пытались убить его раньше? – внезапно бросил Монк.
   Заключенная вздрогнула:
   – Нет! Почему вы об этом спросили?
   – Он был ранен ножом в бедро.
   – Ах, это… Нет, Таддеуш тогда поранился сам, показывая нож Валентайну Фэрнивелу.
   – Понимаю…
   Александра молчала.
   – Это шантаж? – снова быстро спросил Уильям. – Кто-то угрожает вам?
   – Нет.
   – Скажите мне! Может, мы сумеем остановить их. По крайней мере, попытаемся.
   – Меня никто не шантажирует. Мне угрожает закон. Что же еще мне может грозить?
   – Не вам. А близкому вам человеку. Кому? Сабелле?
   – Нет. – В голосе узницы послышался истерический смех.
   Но сыщик отказывался ей верить. Что-то здесь было не так. Конечно, что-то грозило Сабелле, но что?
   Детектив смотрел на выпрямленную худую спину Александры и понимал, что она ничего ему больше не скажет. Значит, придется выяснять все самому. А до суда всего двенадцать дней…
   – Я не сдамся, – тихо произнес он. – И постараюсь спасти вас от петли, хочется вам того или нет. До свидания, миссис Карлайон.
   – Прощайте, мистер Монк.
   За ужином Уильям поведал Ивэну о своем неудачном путешествии в Саффолк, а тот вручил ему выписки из последнего дела. Но вечером сыщик мог думать только об Александре Карлайон.
   Наутро он явился в контору Оливера Рэтбоуна, рассказал о недавнем визите в тюрьму и поделился своими новыми соображениями. Адвокат был весьма удивлен, но после минутного колебания вдруг воспрял духом. По крайней мере, история начинала приобретать какой-то смысл.
   Только следующим вечером Монк ознакомился со второй порцией выписок сержанта Ивэна. Это было дело Филлис Декстер из Шрусбери, которая убила мужа кухонным ножом. Фактов местная полиция собрала достаточно. Адам Декстер был крупный мужчина, беспросветный пьяница, известный умением влезать в случайные потасовки, но никто никогда не слышал, чтобы он избивал жену. Возможно, он был даже нежен с нею на свой манер.
   Однако местная полиция зашла в тупик, будучи не в силах разобраться, правду ли говорит Филлис. Потратив на допросы почти неделю, они обратились за помощью в Скотленд-Ярд, и Ранкорн прислал в Шрусбери Уильяма.
   Записи скупо сообщали, что Монк подробно беседовал с Филлис, с соседями, которые могли слышать ссору, с доктором, осматривавшим тело, и, конечно, с местной полицией.
   Получалось, что, занимаясь этим делом, Уильям провел в Шрусбери не менее трех недель. Ранкорн уже требовал его возвращения, но его подчиненный отказывался и продолжал следствие.
   Ему удалось восстановить следующую картину: у Филлис Декстер было три выкидыша, и дважды она рожала мертвых младенцев. Наконец женщина отказалась от исполнения супружеских обязанностей, не в силах больше переносить боль. В пьяном угаре супруг попытался овладеть ею силой. Разыгралось настоящее сражение. В руках у мужа оказалось горлышко разбитой бутылки, а у жены – кухонный нож. И спустя некоторое время бездыханное тело Адама уже валялось на полу с ножом в груди и в окружении множества бутылочных осколков.
   Об исходе дела записи не сообщали. Оставалось лишь гадать, приняла ли полиция Шрусбери доводы столичного инспектора и каково было потом решение суда.
   Не имея выбора, детектив приобрел билет на поезд и отправился в Шрусбери. Там могли еще помнить об этом деле.
   Солнечным днем тринадцатого июня он прибыл в город и двинулся к полицейскому участку по узким улочкам, стиснутым зданиями времен королевы Елизаветы.
   В полицейском участке дежурный сержант вежливо спросил его о целях визита и был неприятно поражен, узнав посетителя. Тот заметил это, внутренне напрягся, но оправдываться не стал, ибо понятия не имел, чем успел насолить этому полицейскому. Не объяснять же, что четыре года назад здесь побывал незнакомец с лицом Уильяма.
   – Ну, мистер Монк, вы, право, не по адресу, – ответил сержант, выслушав его вопрос. – С этим расследованием давно покончено. Мы думали, что она виновна, а вы доказали, что нет. Конечно, не мое это дело, но что ж тут хорошего, если женщина убивает мужа только потому, что тот требует от нее выполнения супружеских обязанностей! Этак все женщины бог знает что вобьют себе в голову…
   – Вы правы, – сухо сказал сыщик.
   Дежурный удивленно и обрадованно вскинул брови.
   – Вы правы, что это не ваше дело, – пояснил детектив.
   Лицо сержанта вытянулось.
   – Ну тогда я не представляю, что вы еще от нас хотите. Если вы мне растолкуете, я, может, и помогу.
   – Не знаете, Филлис Декстер проживает здесь по-прежнему? – спросил Монк.
   В глазах полицейского вспыхнуло самодовольство.
   – Знаю. Она покинула эти места сразу после суда. Как только ее оправдали – тут же собрала вещи и переехала.
   – Куда? – Уильям с трудом сдерживал раздражение. Его бесила улыбка этого человека.
   Самодовольства в сержанте поубавилось. Он встретился с сыщиком глазами и перестал скалиться:
   – Я слышал, что куда-то во Францию, сэр. А куда именно – в городе всякое говорят. По крайней мере, отсюда-то она точно убралась. А где ее искать, я думаю, вам виднее, вы же у нас детектив!
   Вряд ли здесь можно было выяснить что-нибудь подробнее, поэтому Монк сухо попрощался и вышел.
   Ночь он провел в гостинице под названием «Бык», а утром отправился искать доктора. Детектив нервничал. В этом городке он явно оставил о себе недобрую память, и вчерашнее поведение дежурного сержанта откровенно об этом свидетельствовало. Виной всему, конечно, были его язвительный язык и бесцеремонное обращение с людьми, менее талантливыми, чем он сам. Нашел чем гордиться!
   Он добрался до докторского особнячка и с удовлетворением отметил, что помнит это место. Строение было ему знакомо: Уильям, не глядя на табличку, сознавал, что бывал здесь раньше.
   У него даже слегка сдавило горло, когда он постучал в дверь. Казалось, прошла вечность, прежде чем послышались знакомые шаркающие шаги. Седые пряди старика, открывшего дверь, лежали на лысеющей голове, как приклеенные. Во рту у него недоставало нескольких зубов, однако при виде гостя его морщинистое лицо озарилось улыбкой.
   – А, мистер Монк вернулся! – сказал он надтреснутым фальцетом. – Что же опять занесло вас в наши края? Убийств больше не было. Я, например, ничего не слышал. А вы?
   – Я тоже, мистер Реггс. – Уильяму было очень приятно, что он помнит даже имя слуги местного врача. – Я здесь по личному делу. Мне нужендоктор.
   – Ах, какая жалось, сэр! – Лицо старика стало озабоченным. – Пройдите, сядьте, прошу вас. Я вам сейчас чего-нибудь накапаю.
   – Нет-нет, мистер Реггс, я вполне здоров, благодарю вас, – поспешно заверил его сыщик. – Я рассчитывал на дружескую встречу, а не на консультацию специалиста.
   – Ну, это другое дело! – Его собеседник вздохнул с облегчением. – Тогда всё в порядке. Да вы войдите! Доктор ушел по вызову, но скоро будет. Не желаете чего-нибудь отведать, мистер Монк? Вы только намекните.
   Отказываться от такого радушного предложения было бы просто неприлично.
   – Если вас не затруднит, стакан сидра и кусочек хлеба с сыром, – сказал детектив.
   – Сию минуту! – с восторгом отозвался Реггс и зашаркал в кладовую.
   Сыщик был немало удивлен таким приемом и втайне надеялся, что дело тут не просто в добром нраве старого слуги. Ожидая прихода доктора, он затеял с ним непринужденный разговор, из которого выяснилось очень многое. Филлис Декстер была хорошенькой женщиной с волосами цвета темного меда и золотисто-карими глазами. Весь город во время суда разделился на ее сторонников и противников: одни яростно доказывали ее вину, другие столь же яростно отрицали. Мэру и полиции хотелось во что бы то ни стало подвести ее под виселицу, зато врач и священник держали ее сторону, как и хозяин гостиницы, хорошо осведомленный о нраве Адама Декстера. Реггс с благоговением вспоминал, как Уильям, не давая себе отдыха ни днем ни ночью, с красными от бессонницы глазами, неустанно выискивал все новые свидетельства в пользу обвиняемой.
   – Она обязана вам жизнью, мистер Монк, – говорил слуга. – Вы показали себя редким бойцом. Я в этом на Библии готов поклясться!
   – А куда она направилась, мистер Реггс, когда покинула город?
   – Ах, она никому про это не сказала, бедняжка! – покачал головой старик. – И кто бы ее за это осудил, спрошу я вас? Легко ли было слышать людские толки!
   У детектива упало сердце. Он так надеялся, что хотя бы старый добрый Реггс знает, что стало с этой женщиной.
   – У вас нет никаких догадок? – спросил он и ужаснулся, услышав свой сдавленный голос.
   – Нет, сэр, ни единой. – Слуга уставился на него с тревогой и печалью. – Она была благодарна вам до слез. А потом собрала вещи и уехала. Странно, знаете, я почему-то был уверен, что вам это известно. Не вы ли помогали ей с отъездом? Впрочем, я, должно быть, ошибся.
   – Дежурный сержант в полицейском участке полагает, что она перебралась во Францию.
   – Ну, не удивлюсь. – Реггс покивал. – Конечно, ей лучше всего было уехать из Англии туда, где ее никто не знал.
   – С тем же успехом она могла бы осесть где-нибудь на юге, – резонно заметил Монк. – Сменить имя и затеряться в толпе.
   – Нет, сэр, вряд ли. После того как ее портреты напечатали во всех газетах? Кроме того, она была красавицей: ее быстро узнали бы. Нет, лучше скрыться за границу. Надеюсь, ей там повезет больше.
   – Портреты?
   – Да, сэр, во всех иллюстрированных изданиях. Неужто не помните? Я сейчас достану. Мы их все храним. – И, не дожидаясь ответа, Реггс зашаркал к столу в углу. Порывшись в ящиках минуты две, он вернулся и положил перед гостем газетный листок.
   Это был хорошо отпечатанный портрет красивой женщины лет двадцати пяти или двадцати шести. Нежное, чуть удлиненное лицо, широко раскрытые глаза… При взгляде на портрет Монк вспомнил ее окончательно. Вспомнил обуревавшие его тогда чувства: жалость, гнев, боль, страстное желание защитить и огромное облегчение, когда это ему удалось. Но не более того: ни любви, ни отчаяния, ни безжалостных неотвязных воспоминаний.
  
         Глава 8
   
   15 июня, за неделю до начала суда, газетчики вновь вспомнили об убийстве генерала Карлайона. Они строили предположения, охотились за свидетелями, выпытывали у всех подряд подробности… Таддеуш Карлайон был героем, и обстоятельства его смерти вызывали глубочайшее потрясение у читающей публики.
   Эстер опять пригласили в Карлайон-хаус, но не потому, что за последнее время она успела стать другом этой семьи. Просто семейство желало знать, что из себя представляет Оливер Рэтбоун и как он собирается защищать Александру. В конце концов, это ведь она, мисс Лэттерли, рекомендовала им адвоката.
   Женщина согласилась с неохотой. Самое большое, что она могла сделать, – это сообщить Карлайонам о репутации Рэтбоуна и о его прошлых делах, но это мог сделать и Певерелл. Хотя, с другой стороны, Эстер надеялась, что в застольной беседе всплывет какая-нибудь мелочь, которая поможет Оливеру все-таки выяснить подлинные мотивы преступления.
   – Я хотел бы узнать больше об этом Рэтбоуне, – мрачно произнес Рэндольф, устремив взгляд на дальний конец стола, где сидела гостья. – Кто он такой? Откуда взялся?
   – Какая разница, папа? – заморгав, спросила Эдит. – Он лучший адвокат. Если кто-нибудь и может помочь Александре, так это он.
   – Помочь Александре! – Лицо главы семейства было гневным, а брови – насуплены. – Дорогая моя девочка, Александра убила твоего брата, потому что вбила себе в голову безумную мысль, будто он был ей неверен. Да хоть бы было и так – она должна была не подавать виду, как и следует настоящей леди. Но мы все знаем, что он хранил ей верность. – Голос полковника звучал глухо от горя. – Нет ничего страшнее на свете, чем ревнивая женщина. Эта пагубная слабость толкнула ее на убийство одного из самых замечательных мужчин нашего времени!
   – И мы хотим знать, – тихо добавила Фелиция, – каким образом ее собираются защищать. – Она повернулась к Эстер. – Вы с ним близки, мисс Лэттерли. – Тут пожилая леди уловила быстрый взгляд Дамарис и неохотно поправилась: – Прошу прощения. «Близки» – не совсем удачное слово. Я не так выразилась. – Фелиция моргнула, ее широко раскрытые глаза смотрели пристально и холодно. – Вы достаточно знакомы с этим человеком, чтобы описать его нам. Можете вы поручиться за его… моральные принципы? Уверены ли вы в том, что он не попытается бросить тень на память нашего сына, стараясь во что бы то ни стало защитить его жену?
   Эстер несколько опешила. Она ожидала иных вопросов, но родителей Таддеуша тоже можно было понять. Их действительно это волновало.
   – Я не знаю, как он собирается строить защиту, миссис Карлайон, – хмуро ответила она. – Он нанят не нами, а самой Александрой. Но, думаю, не в его интересах бросить в адрес генерала хотя бы одно не подкрепленное доказательствами обвинение, – добавила она. – Это немедленно настроит суд против обвиняемой. Да к тому же это будет просто бесполезно! Окажись даже генерал человеком грубым и порочным, все равно, если он не угрожал в тот момент жизни своей жены, она не имела права убивать его.
   Фелиция откинулась на спинку стула, и лицо ее стало спокойнее.
   – Вот и славно. Я надеюсь на благоразумие мистера Рэтбоуна. Он должен указать на ее безумие и просить у суда снисхождения. – Она с трудом сглотнула и, чуть приподняв подбородок, уставилась широко раскрытыми голубыми глазами куда-то в пространство. – Таддеуш был замечательным человеком, джентльменом во всех смыслах. – В голосе ее чувствовалось волнение. – Он никогда не поднимал на нее руку, хотя подчас она этого и заслуживала. А Александра была легкомысленной, взбалмошной; она не понимала, что он обязан в интересах своей карьеры отправиться на службу за границу и сражаться там во славу отечества и королевы.
   – Мы постоянно получаем письма с соболезнованиями, – вздохнул Рэндольф. – Сегодня утром принесли письмо от сержанта, который служил в Индии под его началом. Честный, простой парень – он был потрясен. Пишет, что Таддеуш – лучший из офицеров, с кем ему приходилось служить. Упоминает его храбрость, умение зажечь людей… – Он вдруг заморгал, и голова его ушла в плечи. – Пишет, что однажды, когда они были окружены бандой завывающих, точно черти, дикарей и считали, что им всем конец, Таддеуш один поддерживал в них боевой дух и убеждал принять геройскую смерть за Британию и королеву. – Полковник снова тяжело вздохнул.
   Певерелл печально улыбался. У Эдит вытянулось лицо – то ли от горя, то ли от неловкости.
   – Это должно вас утешать, – в наступившей тишине сказала Эстер. – Вы теперь знаете, как его обожали солдаты.
   – Мы знали это и раньше, – глядя мимо нее, отрезала Фелиция. – Все обожали Таддеуша. Это был прирожденный лидер. Офицеры считали его героем, солдаты были готовы последовать за ним куда угодно. У него был дар командовать. – Она наконец-то обратила взор на гостью. – Мой сын знал, как воспитать в людях преданность. Он наказывал за трусость и бесчестие и поощрял храбрость и верность долгу. Он не притеснял подчиненных и карал лишь тогда, когда был уверен, что человек действительно виновен. У него была строгая дисциплина, и все-таки люди его любили.
   – На то она и армия, – добавил Рэндольф, воззрившись на мисс Лэттерли. – Представляете, что стало бы с армией без дисциплины? Она бы развалилась под огнем противника. Каждый сам за себя… Ужасно! Не по-британски! Солдат должен подчиняться командиру беспрекословно!
   – Да, я знаю, – не подумав, отозвалась Эстер. – Хотя иногда это приводит к блестящим победам, а иногда – к страшным несчастьям.
   Лицо ее пожилого собеседника потемнело.
   – Что, черт возьми, вы имеете в виду, юная леди? Что вы вообще об этом знаете? Возмутительная дерзость! Я был под Ватерлоо! Мы сражались против императора Франции и победили!
   – Да, полковник Карлайон. – Женщина бестрепетно встретила его взгляд. Ей было жаль старика, но она все-таки гнула свою линию. – Кампании, в которых вы участвовали, – украшение британской истории. Но времена изменились. А некоторые из наших командиров – нет. Они применяли в Крыму прежнюю тактику – и, как правило, неудачно. Слепое подчинение солдата командиру ведет к успеху лишь тогда, когда командир хорошо понимает ситуацию и действительно талантлив.
   – Таддеуш был блестящим командиром, – холодно заметила Фелиция. – Он никогда не проигрывал крупных сражений и не терял зря людей.
   – Истинно так, – поддакнул ее муж, устраиваясь в кресле поглубже. На него напала икота.
   – Мы все знаем, что он был очень хорошим солдатом, папа, – тихо сказала Эдит. – И я рада, что люди, которыми он командовал, так хорошо о нем отзываются. Просто удивительно, как им восхищались!
   – Не просто восхищались, – быстро поправила ее мать. – Его любили.
   – Некрологи были безукоризненны, – вставил Эрскин. – Не многие люди удостаиваются слов, исполненных такого уважения.
   – Меня пугает только, что несчастье так далеко зашло, – сказала Фелиция с таким выражением, словно вот-вот сморгнет слезу.
   – Не понимаю, о чем ты. – Дамарис бросила недоуменный взгляд на мать. – Как далеко?
   – До суда, конечно. – Миссис Карлайон поморщилась, точно от боли. – Этого нельзя было допускать. – Она повернулась к Певереллу. – И виноват в этом ты. Я рассчитывала, что ты займешься делом сам и не допустишь, чтобы обстоятельства гибели Таддеуша и безумие Александры стали предметом газетных сплетен и грязных домыслов. Как юрист, ты должен был сделать это ради блага и спокойствия всей семьи.
   – Но это нечестно, – немедленно вступилась за мужа ее старшая дочь. Глаза ее засверкали, а щеки разгорелись. – Будучи юристом, Пев не имеет права обходить законы. Не представляю, как бы он мог иначе замять это дело.
   – Я полагала, он настоит на том, чтобы Александру признали сумасшедшей и не способной отвечать за свои поступки, – резко ответила Фелиция. – Вместо этого вы подыскали адвоката, который, возможно, вывернет наизнанку жизнь нашей семьи перед публикой, и все это лишь ради того, чтобы узнать и так хорошо всем известное: Александра убила Таддеуша. Видит бог, она сама не отрицает этого!
   Кассиан сидел бледный, глядя на бабушку во все глаза.
   – Почему? – раздался вдруг среди полной тишины его тихий голос.
   Эстер и Фелиция одновременно повернулись к нему и заговорили.
   – Мы не знаем, – сказала мисс Лэттерли.
   – Потому что она больна, – отрезала пожилая леди. – Бывают болезни тела, а бывает болезнь души. Твоя мама больна душевно, поэтому и совершила такую страшную вещь. Тебе лучше не думать об этом. – Она протянула руку – погладить мальчика, но внезапно передумала. – Конечно, тебе сейчас тяжело, но ты тоже Карлайон и обязан быть мужественным. Думай лучше о своем отце, об этом замечательном человеке; вспомни, как он гордился тобой. Становись взрослым и старайся во всем походить на него. – Голос ее прервался, но она справилась с собой, как всегда не выказав душевной боли. – У тебя получится. И мы тебе в этом поможем – дедушка, я и твои тети.
   Кассиан не ответил, но повернулся и бросил быстрый угрюмый взгляд на деда. Затем он нерешительно улыбнулся с полными слез глазами. Все поспешно потупились, опасаясь встретиться с ним взглядом.
   – Его не вызовут в суд? – тревожно спросила Дамарис.
   – Конечно, нет! – Сама мысль об этом показалась ее матери нелепой. – Да и что в этом толку?
   Миссис Эрскин вопросительно посмотрела на Певерелла.
   – Не знаю, – ответил тот. – Очень сомнительно.
   Фелиция воззрилась на зятя.
   – Так сделай что-нибудь, чтобы его точно не вызвали! Предотврати это. Ему же всего восемь лет!
   – Я не могу этому воспрепятствовать, матушка, – терпеливо объяснил юрист. – Если обвинение или защита пожелают вызвать его как свидетеля, то окончательное решение останется за судьей. Если он посчитает, что Кассиан способен давать показания, мальчика вызовут непременно.
   – Поэтому тебе и не следовало доводить дело до суда, – в ярости ответила миссис Карлайон. – Александра призналась. Для чего еще понадобился этот публичный процесс? Ее повесят в любом случае. – Она уставилась на другой конец стола, где сидела ее дочь. – И не смей так на меня смотреть, Дамарис! Мальчик рано или поздно все узнает. Может, это даже лучше, что мы не лжем ему. Но если бы Певерелл своевременно позаботился, чтобы ее отправили в Бедлам, проблемы бы вообще не возникло.
   – Как бы он это сделал? – спросила миссис Эрскин. – Он же не доктор.
   – А по-моему, она не сумасшедшая, – вмешалась Эдит.
   – Замолчи, – оборвала ее мать. – Твоего мнения никто не спрашивал. С чего бы нормальной женщине убивать мужа?
   – Не знаю, – согласилась миссис Собелл. – Но она имеет право на защиту в суде. И Певерелл, и все мы обязаны подумать…
   – Думай лучше о своем брате, – угрюмо сказала Фелиция. – И о добром имени всей семьи. Я понимаю, что ты была совсем мала, когда он покинул дом и ушел в армию, и все-таки ты его знала. Знала, каким храбрым и честным человеком он был. – Голос ее впервые дрогнул. – Разве ты не любила его? Разве память о нем не дорога тебе? Где твои чувства, девочка?!
   Ее младшая дочь густо покраснела и бросила через стол несчастный взгляд.
   – Я не могу помочь Таддеушу, мама.
   – Ты не можешь помочь и Александре, – добавила Фелиция.
   – Мы все знаем, что Таддеуш был хорошим человеком, – попыталась примирить их Дамарис. – Конечно, Эдит тоже это знает. Просто из-за разницы в возрасте она мало с ним общалась. Для нее это был юноша в военном мундире, которым все почему-то гордились. Но мне-то известно, что подчас он мог быть добрым и отзывчивым. И хотя он поддерживал среди солдат строжайшую дисциплину, вне службы ему удавалось проявить себя и с другой стороны. Таддеуш был… – Внезапно замолчав, миссис Эрскин закусила губу. Выражение лица ее было страдальческим, и она избегала взгляда Певерелла.
   – Мы знаем, что ты высоко ценишь память о своем брате, – негромко произнесла миссис Карлайон. – Но мне кажется, ты сказала уже достаточно. Мы не будем вдаваться в подробности, не так ли?
   Рэндольф выглядел сконфуженным. Он собирался что-то сказать, но передумал. Все равно его никто не слушал.
   Эдит тревожно смотрела то на мать, то на Дамарис. Певерелл, казалось, хотел обратиться к жене, но та его не замечала.
   А Фелиция и Дамарис сверлили друг друга взглядом. Затем губы старой леди скривились в скупой улыбке. Лицо же ее дочери, до этого несколько изумленное, внезапно исказилось. И Эстер готова была поклясться, что причиной тому был страх.
   – Разумеется, – протянула миссис Эрскин, по-прежнему глядя на мать. – Я не собиралась вдаваться в подробности. Просто вспомнила, что Таддеуш мог быть очень отзывчивым… когда надо…
   – Вот и держала бы свои воспоминания при себе, – отчеканила Фелиция. – Как бы то ни было, предлагаю считать тему закрытой. Мы все высоко оценили твою любовь к покойному брату.
   – Не понимаю, о чем идет речь, – хмуро буркнул полковник.
   – Об отзывчивости, – терпеливо пояснила ему жена. – Дамарис сказала, что Таддеуш подчас бывал отзывчивым. – Лицо ее снова стало непроницаемым. – Что ж, в человеке важны достоинства разного масштаба.
   – Конечно, – пробормотал ее несколько озадаченный супруг. Он смутно подозревал, что его дурачат. – Никто это и не отрицает.
   Фелиция не стала растолковывать главе семьи суть размолвки с дочерью и снова повернулась к Эстер:
   – Мисс Лэттерли, как уже выразился мой муж, ревность – мерзкое и непростительное чувство, губительное для мужчин и тем более для женщин. Каким же образом намерен защищать Александру ваш мистер Рэтбоун? Надеюсь, он не будет настолько безрассуден, чтобы утверждать, будто она вовсе этого не делала?
   – Это было бы бесполезно, – ответила женщина, чувствуя на себе опасливый, почти враждебный взгляд Кассиана. – Она призналась, и спорить тут не о чем. Защита может лишь сослаться на какие-либо смягчающие обстоятельства.
   – В самом деле? – Пожилая дама подняла брови. – И что же этот мистер Рэтбоун считает смягчающими обстоятельствами?
   – Я не знаю. – Уверенность Эстер таяла на глазах. – Да, собственно, я и не имею права это знать, миссис Карлайон. Я имею отношение к этой трагедии только как подруга Эдит и, надеюсь, также и ваша. Имя мистера Рэтбоуна я упомянула еще до того, как виновность Александры была доказана. Однако и после этого я бы непременно сообщила о нем, поскольку даже убийце нельзя отказать в праве на защиту.
   – Стоит ли подогревать в ней напрасные надежды? – кисло заметила Фелиция. – Это жестоко, мисс Лэттерли, затягивать страдания несчастной, выставляя ее на потеху толпе.
   Гостья вспыхнула и не нашлась с ответом.
   На помощь ей пришел Певерелл:
   – Если так рассуждать, матушка, то обвиняемых следует вешать быстро и без суда. Боюсь, однако, что сами они с этим не согласились бы.
   – Откуда ты знаешь? – возразила его теща. – Возможно, Александра и согласилась бы. Но ты своим вмешательством лишил ее такой возможности.
   – Мы предоставили ей адвоката, – ответил Эрскин. – Она была вольна отказаться, но не сделала этого.
   – И зря. Тогда дело, по крайней мере, не дошло бы до открытого процесса. Теперь же нам всем остается лишь явиться в суд и вести себя там с достоинством. Полагаю, тебе придется выступать свидетелем, поскольку ты присутствовал на том злосчастном обеде?
   – Да. Выбора у меня нет.
   – Свидетелем обвинения? – продолжала допрос пожилая леди.
   – Да.
   – Ну, я надеюсь, хоть Дамарис не тронут. Не знаю, что бы ты им мог сообщить. – Миссис Карлайон произнесла это с утвердительной интонацией, но по ее напряженному взгляду Эстер поняла, что она ждет ответа.
   – Я тоже не знаю, о чем меня спросят, матушка, – сказал Певерелл. – Возможно, им понадобится уточнить, кто где находился в определенное время. И, может быть, подтвердить, что Алекс и Таддеуш поссорились, что Луиза Фэрнивел увела Таддеуша наверх и что Алекс была раздражена этим.
   – Ты так и скажешь?! – ужаснулась Эдит.
   – Да, если спросят, – как бы извиняясь, произнес юрист. – Скажу то, что видел.
   – Но, Пев… – умоляюще взглянула на него миссис Собелл.
   Ее зять чуть подался вперед.
   – Дорогая, им все и так известно. Кроме меня, об этом наверняка скажут Максим и Луиза. И Фентон Поул, и Чарльз, и Сара Харгрейв…
   Дамарис, слушая его речь, сидела страшно бледная. Эдит спрятала лицо в ладони:
   – Это будет ужасно.
   – Конечно, ужасно, – вмешалась Фелиция. – Поэтому мы должны тщательно продумать, как себя вести. Говорить одну лишь правду, не произносить ничего недостойного, отвечать только на заданный вопрос и постоянно помнить о том, кто мы такие!
   Миссис Эрскин конвульсивно сглотнула. Кассиан вытаращил глаза и приоткрыл рот. Рэндольф чуть приподнялся в кресле.
   – Никаких собственных домыслов, – продолжала миссис Карлайон. – Помните, что бульварная пресса тут же воспользуется вашими словами, причем наверняка исказит их. И воспрепятствовать вы этому не сможете. Говорить извольте четко и ясно, не допуская ни всхлипов, ни хихиканья… Какая гадость! Виновата одна Александра, а под суд идет целое семейство.
   – Спасибо, дорогая. – Полковник посмотрел на супругу со смешанным выражением восхищения, признательности и благоговения. Однако Эстер показалось, что она успела заметить на его лице еще и мимолетный страх. – Ты, как всегда, позаботилась о самом необходимом.
   Фелиция не ответила. Лицо ее вновь исказилось от боли, но она моментально овладела собой. Эта женщина не позволяла себе слабости.
   – Да, мама, – послушно повторила Дамарис. – Мы все будем вести себя с достоинством.
   – Тебя туда не вызовут, – сказала старая леди с ноткой неуверенности в голосе. – Но если ты все-таки не усидишь дома, какой-нибудь сплетник непременно признает в тебе Карлайон.
   – А я пойду, бабушка? – встревоженно спросил Кассиан.
   – Нет, мой милый, конечно, нет. Ты останешься с мисс Бушан.
   – Разве мама меня там не ждет?
   – Нет, она хочет, чтобы ты оставался здесь, где тебе удобно. Потом мы расскажем тебе все, что требуется.
   Миссис Карлайон метнула взгляд на Певерелла и завела разговор о завещании генерала. Оно было составлено весьма просто и в толковании не нуждалось, но Фелиция хотела сменить тему.
   Все вернулись к еде, хотя жевали теперь чисто механически. Эстер размышляла о Дамарис, о ее внезапно сменившемся выражении лица: от удивления – к страху. Если верить Монку, миссис Эрскин была на грани истерики в тот вечер, когда погиб генерал, и вела себя подчеркнуто оскорбительно с Максимом Фэрнивелом.
   Почему? Певерелл, кажется, не догадывался о причине этого и просто старался успокоить жену.
   Что, если Дамарис заранее знала о предстоящем убийстве? Или даже оказалась свидетельницей преступления? Нет, она ведь была в расстроенных чувствах еще до того, как Александра поднялась по лестнице вслед за генералом! И почему тогда она срывала злость на Максиме?
   Значит, эта женщина знала настоящий мотив и предвидела возможность трагедии? Тогда почему молчала? Скажи она о своих подозрениях мужу, и они вдвоем смогли бы предотвратить несчастье. Но юрист явно не знал, что ее тревожит, как, впрочем, не знает и сейчас. Это видно по его поведению.
   Может быть, та же самая сила, тот же ужас заставляют молчать и Александру даже под угрозой позорной смерти?
   В замешательстве Эстер покинула залу и поднялась вместе с Эдит в ее комнату. Супруги Эрскин удалились к себе, в другое крыло. Мисс Лэттерли оставалось лишь удивляться долготерпению Певерелла, живущего под одной крышей с Фелицией, но, возможно, имей они собственный дом, адвокат не смог бы обеспечить жене такую жизнь, как в доме ее родителей. Забавно, но при всей независимости ее характера, Дамарис, видимо, предпочитала жить под опекой отца с матерью. Впрочем, сама Эстер к роскоши не привыкла и поэтому не бралась судить об этих соблазнах.
   Как только дверь за подругами закрылась, Эдит бросилась на диван и, не заботясь о приличиях, устроилась на нем с ногами. Не скрывая своего испуга, она взглянула на гостью.
   – Эстер… Это ужасно!
   – Конечно, – спокойно согласилась та. – Независимо от исхода судебное разбирательство отвратительно. Если кого-то убивают – это всегда трагедия, и неважно, кого убили и почему.
   – Почему… – Миссис Собелл смотрела в пол. – Мы ведь этого не знаем…
   – Не знаем, – кивнула мисс Лэттерли, задумчиво глядя на нее. – А ты не думаешь, что это может знать Дамарис?
   Эдит подскочила, и глаза ее широко раскрылись:
   – Дамарис? Каким же образом? Откуда? И почему ты спрашиваешь?
   – Она что-то знала в тот вечер. Говорят, была на грани истерики.
   – Кто говорит? Пев об этом не упоминал даже!
   – Он сам не мог понять, что с ней, – ответила Эстер. – Но, по собранным Монком сведениям, еще задолго до смерти генерала Дамарис была взволнована настолько, что буквально не могла себя контролировать. Не могу понять, как это мне не пришло в голову раньше, но, может, Дамарис знала, почему Александра это сделала? Возможно, она даже предвидела несчастье и боялась…
   – Но если так… – медленно проговорила миссис Собелл, и лицо ее выразило отвращение и просыпающийся ужас. – Нет… она бы не допустила! Ты… ты хочешь сказать, что она была соучастницей?
   – Нет. Конечно, нет, – поспешно заверила ее подруга. – Я имею в виду, что она боялась этого, так как узнала нечто, явившееся потом причиной убийства. И если Александра предпочитает быть повешенной, чем раскрыть этот секрет, то, думаю, Дамарис из уважения к ее чувствам тоже ничего не скажет.
   – Да, – медленно выговорила Эдит и побледнела. – Возможно… Руководствуясь своими понятиями о чести… Но что это за секрет? Я не могу представить себе ничего настолько… ужасного… – Она замолчала не в силах найти подходящего слова.
   – Я тоже, – согласилась Эстер. – И тем не менее это так, а иначе зачем Александре скрывать истинную причину?
   – Не знаю. – Миссис Собелл опустила голову.
   В дверь постучали – нервно и настойчиво.
   Эдит удивленно вскинула глаза. Слуги так не стучат.
   – Да? – Она выпрямилась и спустила ноги на пол. – Войдите.
   Дверь открылась, и вошел Кассиан. Лицо мальчика было бледным как полотно, а в глазах застыл испуг.
   – Тетя Эдит, мисс Бушан и повариха опять ссорятся! – голосок его сорвался. – У поварихи кухонный нож!
   – О… – Миссис Собелл едва сдержалась, чтобы не выругаться при ребенке. Она встала с дивана и обняла Кассиана за плечи. – Не беспокойся, я сейчас разберусь. Подожди здесь. Эстер…
   Но ее гостья была уже на ногах.
   – Пойдем вместе, если ты не возражаешь, – сказала Эдит. – Если все так плохо, как говорит Касс, то необходимо вмешательство двоих. Оставайся здесь, дорогой! Все будет в порядке, я обещаю! – И, ни слова не прибавив, она устремилась из комнаты, а затем – по коридору, в глубь дома.
   Подруги еще не достигли черной лестницы, когда стало ясно, что Кассиан ничуть не преувеличил.
   – Убирайся отсюда, старая кляча! Пасись где-нибудь в другом месте! – донесся снизу разгневанный женский голос.
   – А ты оставайся в своем загоне, жирная свинья! – последовал язвительный ответ.
   – Жирная? На тебя бы кто польстился, мешок с костями! Потому и провозилась всю жизнь с чужими детьми, что своих нет!
   – На себя посмотри! Щенишься каждый год! Так и бегают на четвереньках в своем свинарнике…
   – Я тебе сейчас кишки выпущу, старая дура!
   За этим «обменом любезностями» последовали взвизг и смех.
   – О, проклятье! – раздраженно воскликнула миссис Собелл. – Это даже хуже, чем обычно!
   – Промахнулась! – послышалось насмешливое карканье. – Хрюшка пьяная! Да ты и в амбарную дверь не попадешь, глаза твои поросячьи!
   – А-а-а!
   Теперь уже к визгу служанки присоединился вопль лакея.
   Эдит сбежала по ступеням, Эстер – следом. Глазам их предстала следующая картина: по направлению к ним боком двигалась Катриона Бушан, а в паре ярдов от нее размахивала кухонным ножом толстая краснолицая кухарка.
   – Сука уксусная! – вопила она в бешенстве, пронося лезвие в опасной близости от лакея, пытавшегося перехватить ее руку.
   – Бурдюк ты винный! – огрызнулась старая гувернантка, рванувшись к ней.
   – Прекратите! – вскрикнула миссис Собелл. – Прекратите немедленно!
   – Лучше враз от нее отделайтесь! – Уставившись на Эдит, толстуха не глядя махнула ножом в сторону мисс Бушан. – Не будет от нее добра! Нашли кого нанять бедному мальчику!
   Позади нее снова взвизгнула служанка и заткнула себе рот краешком фартука.
   – Не говори, чего не знаешь, жирная дура! – в ярости закричала на повариху гувернантка. – Думаешь, напичкала его булочками – и забот больше нет?
   – Замолчите! – громко сказала миссис Собелл. – Вы обе! Замолчите немедленно!
   – Зато ты горазда морочить ему голову, ведьма старая! – продолжала вопить кухарка, не обращая на Эдит никакого внимания. – Не даешь покоя бедному крошке! Уж не знаю, чего ты хочешь!
   – Не знаешь? – взвыла в ответ Катриона. – Ах, не знаешь? Конечно, тупая старая обжора! Ты ничего не знаешь! И никогда не знала!
   – Ты, что ли, знаешь, рухлядь старая? – Ее противница снова взмахнула ножом. Лакей отпрянул и споткнулся. – Сидела бы у себя наверху, – продолжала она, не обращая внимания на толпящихся в коридоре слуг. – Ан нет, является сюда, вниз, к приличным людям… Тебе бы родиться сотню-другую лет назад. Вот бы поджарили тебя на костре! Бедный мальчик… Так и вьется вокруг него!
   – Невежда! – огрызнулась мисс Бушан. – Ты невежда, как и всякая свинья! Думаешь только о своем брюхе! Ты ничего не знаешь! Раз мальчик сыт, то, значит, ему больше ничего не надо? Ха! – Она огляделась, чем бы запустить в толстуху, но, поскольку к тому времени уже оказалась на лестнице, под руку ей ничего не попалось. – Думаешь, что знаешь все, а на самом деле ничего не знаешь!
   – Буки, замолчи! – снова прикрикнула на нее миссис Собелл.
   – Правильно, мисс Эдит, – совсем разошлась повариха. – Велите ей заткнуть свою злобную пасть! Давно пора вам ее выгнать! Она всю жизнь провозилась с чужими детьми и совсем спятила! Бедный кроха! Лишиться отца и матери и попасть в руки этой старой ведьмы! Вы знаете, чему она его учит? Вы знаете?
   – Не знаю и знать не хочу, – отрезала Эдит. – Замолчи и ты сейчас же!
   – А неплохо бы вам это узнать! – Глаза толстой женщины горели, шпильки повылезали из ее прически, и волосы растрепались. – И если я вам этого не скажу, то никто не скажет! Бедному мальчику вконец заморочили голову. Сначала бабушка говорит ему, что его мама рехнулась, убила папу и ее теперь за это повесят. И, видит бог, все это правда!
   Набравшийся храбрости слуга попытался оттащить кухарку, но та почти машинально отпихнула его.
   – А потом приходит эта ведьма, – безжалостно продолжала она, – и говорит мальчику, что мама его любит и что она хороший человек. Что ему после этого думать? – Голос ее становился все пронзительнее. – Он уже не отличает плохого от хорошего и правды от лжи! – Толстуха выхватила из кармана фартука мокрое полотенце и швырнула им в мисс Бушан.
   Полотенце попало гувернантке в грудь и соскользнуло на пол. Но та даже не заметила этого. Глаза ее сверкали, лицо было бледным, а тонкие костлявые руки сжались в кулаки.
   – Ты мерзкая старая дура! – закричала она в ответ. – Ты ничего об этом не знаешь. Возись со своими горшками и кастрюлями, готовь ему пищу, заботься о его желудке, а о его мозгах я как-нибудь позабочусь сама!
   – Буки, что ты говорила Кассиану? – переспросила миссис Собелл.
   Катриона побледнела еще сильнее.
   – Только то, что его мать хорошая женщина, мисс Эдит. Не один ребенок не должен думать плохо о своей матери.
   – Она убила его отца, ты, старая летучая мышь! – взвыла повариха. – И ее повесят за это! Как он это поймет, если будет думать, что его мать хорошая?!
   – Это мы еще посмотрим, повесят ее или нет, – сказала гувернантка. – Ее согласился защищать лучший адвокат Лондона. Ничего еще не ясно.
   – Давно уже все ясно, – торжествуя победу, хохотнула ее противница. – Ее повесят, и она того заслуживает. Да что ж это будет, если жены начнут убивать мужей, а их за это будут отпускать на все четыре стороны?
   – Есть вещи похуже, чем убийство, – мрачно ответила мисс Бушан. – Ты ничего не знаешь.
   – Достаточно! – Миссис Собелл встала между ними. – Возвращайтесь в кухню и займитесь делом. Вы меня слышите? – окликнула она кухарку.
   – Вам ее лучше уволить, – повторила та, глядя через плечо молодой госпожи на Катриону. – Вот попомните мои слова, мисс Эдит, она еще…
   – Хватит! – Эдит взяла толстуху за руку, развернула ее и подтолкнула в сторону кухни.
   – Мисс Бушан, – быстро сказала Эстер. – Я думаю, нам лучше уйти отсюда. Иначе обеда в этом доме сегодня не будет.
   Старая гувернантка молча уставилась на нее.
   – В любом случае, – продолжила мисс Лэттерли, – это бесполезный разговор. Она вас не слышит, и даже если услышит, то все равно не поймет.
   Старуха замешкалась, вновь посмотрела на Эстер, на уходящую под присмотром Эдит кухарку, снова на Эстер…
   – Пойдемте, – сказала та. – Вы что, не знаете вашу повариху? Она к вам хоть раз прислушалась? Поняла, о чем вы ей говорите?
   Катриона вздохнула, повернулась и пошла вместе с мисс Лэттерли вверх по лестнице.
   – Никогда, – устало призналась она, а потом, помолчав, добавила: – Идиотка…
   Добравшись до комнаты гувернантки, Эстер вошла в нее следом за хозяйкой и закрыла дверь. Мисс Бушан встала у мансардного окна и уставилась на шевелящуюся над крышами листву.
   Мисс Лэттерли не знала, как начать разговор с этой женщиной. Следовало вести себя очень осторожно, не называя вещи своими именами. Ей казалось, что правда, которую они ищут, очень близко.
   – Я рада, что вы велели Кассиану не думать плохо о его маме, – как бы невзначай обронила мисс Лэттерли. Она видела, как напряглась спина мисс Бушан. Только бы не спугнуть ее! Отступать было поздно, а спешка могла все погубить. Если даже в ярости эта старуха не проговорилась, то она вряд ли поделится тем, что знает, с ней, с незнакомкой. – Страшно, когда такие мысли приходят в голову ребенку.
   – Верно, – согласилась Катриона, глядя в окно.
   – Даже если учесть, что он, как я понимаю, больше был привязан к отцу.
   Гувернантка промолчала.
   – Очень великодушно с вашей стороны так говорить с ним о миссис Карлайон, – продолжала Эстер, отчаянно надеясь найти нужные слова. – Вы ведь питали к генералу теплые чувства, должно быть, знали его с детства?
   «Господи, помоги мне угадать! – взмолилась она про себя. – Была мисс Бушан гувернанткой Таддеуша – или нет?»
   – Знала, – тихо подтвердила старая женщина. – Он был очень похож на Кассиана.
   – В самом деле? – Мисс Лэттерли присела на стул, как будто ей предложили остаться. Хозяйка комнаты по-прежнему смотрела в окно. – Вы хорошо его помните? Он был такой же белокурый, как Кассиан? – Новая мысль пришла ей в голову – неопределенная, бесформенная. – Хотя иногда люди бывают очень похожи друг на друга, даже если различаются внешне. Манера держаться, голос…
   – Да, – снова согласилась гувернантка, поворачиваясь к Эстер и награждая ее еле заметной улыбкой. – У Таддеуша был точно такой же взгляд – осторожный, оценивающий.
   – Он тоже обожал своего отца? – Эстер попыталась представить, как молодой Рэндольф, гордящийся своим единственным сыном, рассказывает ему о великих битвах. И, наверное, точно так же разгорались глаза юного Таддеуша при мысли о славе, опасностях и героизме.
   – Именно, – сказала мисс Бушан, и ее печальное лицо внезапно вспыхнуло злостью, но лишь на долю секунды.
   – А мать? – спросила мисс Лэттерли, уже совсем не зная, с какого конца подойти к нужному ей вопросу.
   Собеседница взглянула на нее и снова отвернулась к окну, поморщившись, точно от боли.
   – Мисс Фелиция сильно отличалась от мисс Александры. – Голос ее дрогнул. – Ах, бедняжка, прости ее, Господь…
   – Вам ее жалко? – мягко спросила Эстер.
   – Конечно, – ответила Катриона, горько усмехнувшись. – Но что толку!..
   – Вы думаете, что приговор суда предрешен? Мне показалось, что недавно вы говорили совсем другое…
   Пожилая гувернантка замолчала на несколько минут. Снаружи садовник уронил грабли, и стук их деревянной рукоятки о дорожку достиг открытого окна.
   – Мисс Александре можно помочь, – сказала наконец старуха. – Хотя, видит бог, я не знаю как. И что будет с ребенком? Нет, что сделано, то сделано, назад ничего не вернешь…
   Внезапно отдельные кусочки начали стремительно складываться у Эстер в мозгу в картину – нечеткую, незаконченную, но уже имеющую смысл.
   – Так вот почему Александра ничего нам не сказала, – медленно проговорила она. – Чтобы уберечь ребенка?
   – Чего не сказала? – Мисс Бушан повернулась к ней, недоуменно сдвинув брови.
   – Не сказала настоящей причины – почему она убила генерала.
   – Нет… Конечно, нет. Как она могла? Но вы-то откуда об этом знаете?
   – Догадалась.
   – Александра не пойдет на это. Боже, помоги ей, она думает, что все уже кончено, что генерал был единственным! – Глаза старой женщины наполнились слезами, и она снова отвернулась. – Но я-то знаю, что есть и другие. Я это вижу по его лицу, по тому, как он улыбается, и лжет, и кричит по ночам. – Она говорила очень тихо, но голос ее был исполнен давней боли. – Мальчик напуган, возбужден, он чувствует себя то взрослым, то ребенком, и он отчаянно, болезненно одинок – точь-в-точь как его отец, покарай его Бог! – Катриона глубоко, судорожно вздохнула. – Вы сможете спасти ее, мисс Лэттерли?
   – Я не знаю, – честно ответила Эстер. На ложь у нее просто не было времени. – Но я сделаю все возможное, клянусь вам!
   Ни слова не прибавив, она встала, покинула комнату, прикрыв за собой дверь, и двинулась по коридору в поисках Кассиана.
   Мисс Лэттерли нашла мальчика у дверей его собственной спальни. Он повернул к ней бледное, настороженное лицо.
   – Ты правильно поступил, позвав тетю Эдит, – сказала женщина. – Тебе нравится мисс Бушан?
   Кассиан продолжал смотреть на нее из-под тяжелых век, и угадать, о чем он думает, было непросто.
   – Давай зайдем в твою комнату, – предложила Эстер. Она не знала, что ему скажет, но отступать было нельзя. Правда таилась совсем рядом – во всяком случае, часть правды.
   Он молча повернулся и отворил дверь. Гостья вошла за ним в комнату и вдруг почувствовала бешенство при мысли, что вся тяжесть трагедии, греха, смерти легла на эти хрупкие детские плечи.
   Мальчик встал у окна, и льющийся с улицы свет выдал следы слез на его нежном лице.
   – Кассиан, – тихо начала женщина.
   – Да, мэм? – Он медленно повернул к ней голову.
   – Мисс Бушан была права. Твоя мама – хороший человек и очень тебя любит.
   – Тогда почему она убила папу? – Губы ребенка задрожали, он с трудом сдержал слезы.
   – Ты очень любил папу?
   Кассиан кивнул, но рука его метнулась вверх, словно он хотел зажать себе рот.
   Эстер чувствовала, что ее уже трясет от ярости.
   – У вас с папой были свои особые секреты, не так ли?
   Младший из Карлайонов приподнял правое плечо и нерешительно улыбнулся. Но в глазах его она увидела страх.
   – Я не собираюсь тебя о них расспрашивать, – мягко сказала мисс Лэттерли. – Если, конечно, он тебя просил никому о них не говорить. Ты ведь обещал ему?
   Мальчик снова кивнул.
   – Наверное, хранить тайну было трудно?
   – Да.
   – Потому что ты не должен был выдавать ее маме?
   Кассиан испуганно взглянул на Эстер и отступил на шаг.
   – Это было так важно – не говорить маме?
   Ребенок медленно кивнул, не сводя с нее глаз.
   – А сначала ты все хотел рассказать ей?
   Детская фигурка застыла неподвижно.
   Женщина ждала. Издалека в комнату доносился приглушенный уличный шум: дребезжание колес и цоканье копыт. За окном трепетали листья, бросая на стекло узорчатую тень.
   Мальчик медленно опустил голову.
   – Было больно? – продолжала спрашивать мисс Лэттерли.
   Вновь долгое молчание, затем – кивок.
   – Но это было то, чем могут заниматься лишь взрослые, и, как честный человек, ты никому не сказал?
   Ребенок затряс головой.
   – Я понимаю, – прошептала женщина.
   – Вы хотите рассказать маме? Папа говорил, что если она узнает, то возненавидит меня, не будет больше любить, не поймет и прогонит меня. Поэтому мама и ушла, да? – Глаза Кассиана были полны страха, точно для себя он давно уже ответил на свой вопрос.
   – Нет. – Эстер с трудом сглотнула. – Она не ушла, ее увели. Мама вовсе не хотела бросать тебя. Я ничего не собираюсь говорить ей, но, думаю, она и сама все узнала – и тем не менее не возненавидела тебя. И никогда не возненавидит.
   – Возненавидит! Так сказал папа! – Теперь в голосе ребенка звучала паника, он попятился назад.
   – Нет, никогда. Мама в самом деле очень тебя любит. Она готова все для тебя сделать.
   – Тогда почему она ушла? Она убила папу! Так мне сказала бабушка. И дедушка тоже. И бабушка говорит: ее заберут, и она больше не вернется. Говорит, чтобы я забыл ее и не думал о ней больше! Она никогда не вернется!
   – А ты сам хочешь забыть ее?
   Наступило долгое молчание. Потом рука мальчика снова потянулась ко рту.
   – Я не знаю… – ответил он еле слышно.
   – Конечно, ты не знаешь, извини. Мне не надо было об этом спрашивать. Но теперь ты хоть рад, что никто не делает с тобой того, что делал папа?
   Тяжелые веки ребенка опустились. Задрав правое плечо, он глядел в пол.
   Эстер почувствовала дурноту:
   – Кто-то еще это делает? Кто?
   Кассиан с трудом сглотнул и ничего не сказал.
   – Ты можешь не говорить, если это тоже тайна.
   Карлайон-младший снова вскинул глаза.
   – Кто-то еще? – повторила Эстер.
   Медленно-медленно он наклонил голову.
   – Только один?
   Испуганный малыш снова уставился в пол.
   – Хорошо-хорошо, это твой секрет. Но если тебе понадобится помощь или ты захочешь с кем-то поделиться, обращайся к мисс Бушан. Она хорошо хранит секреты и все понимает. Ты слышишь меня?
   Мальчик кивнул.
   – И помни: твоя мама очень тебя любит, и я постараюсь сделать все, чтобы она к тебе вернулась. Я тебе это обещаю.
   Ребенок смотрел на женщину сквозь слезы.
   – Обещаю, – повторила она. – Помни: если захочешь рассказать – обращайся к мисс Бушан. Она здесь все время, и она умеет хранить тайны. Хорошо?
   Кассиан в последний раз кивнул и резко отвернулся. Эстер захотелось обнять его за плечи, прижать к груди, пожалеть, дать ему выплакаться, но она понимала, что сейчас делать этого не следует. Ему еще потребуется недетское самообладание, чтобы пережить ближайшие несколько дней, а то и недель.
   Она с неохотой повернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
   Эстер извинилась перед Эдит и без объяснений покинула Карлайон-хаус. Оказавшись на улице, она быстрым шагом двинулась к Уильям-стрит, где кликнула первый попавшийся кеб и велела вознице ехать на Вир-стрит.
   В конторе Оливера ее приветствовал удивленный клерк.
   – Мне не было назначено, – торопливо объяснила женщина. – Но мне нужно немедленно повидать мистера Рэтбоуна. Я нашла мотив в деле Карлайонов, и, сами понимаете, времени терять нельзя.
   Служащий встал, отложил перо и закрыл гроссбух:
   – Понимаю, мэм. Я немедленно сообщу мистеру Рэтбоуну. Сейчас у него клиент, но, уверен, он будет вам весьма обязан, если вы подождете, пока он освободится.
   – Конечно. – Эстер села и стала следить за стрелками часов.
   Через двадцать пять минут дверь кабинета открылась, и к выходу прошествовал величественный джентльмен с золотой цепочкой поперек внушительного живота. Молча взглянув на посетительницу, он попрощался с клерком и отбыл.
   Клерк же немедленно прошел к своему начальнику и тут же вернулся.
   – Будьте любезны, мисс Лэттерли. – Он отступил, пропуская ее.
   – Спасибо.
   Оливер Рэтбоун сидел за столом, но встал, стоило ей показаться на пороге.
   – Эстер?
   Женщина закрыла дверь и в изнеможении привалилась спиной к косяку.
   – Я знаю, почему Александра убила генерала. – Она болезненно сглотнула. – Видит бог, я бы на ее месте поступила точно так же! И скорее пошла бы на виселицу, чем открыла кому-нибудь причину.
   – Почему? – хриплым шепотом спросил адвокат. – Да не тяните вы, ради всего святого!
   – Потому что генерал имел половые сношения с собственным сыном!
   – Боже правый! Вы уверены?! – Оливер сел столь внезапно и неловко, что, казалось, силы разом оставили его. – Генерал Карлайон был… Эстер…
   – Да, и не он один. Возможно, что и старый полковник тоже – и бог знает кто еще!
   Юрист закрыл глаза, и лицо его стало пепельного цвета.
   – Неудивительно, что она его убила, – сказал он очень тихо.
   Мисс Лэттерли приблизилась к нему и села по другую сторону стола. Ничего не нужно было объяснять. Оба прекрасно понимали безнадежное положение женщины, пытающейся оградить своего ребенка от отца. Дети по закону принадлежат мужу, а не жене. Даже если бы речь шла о младенце, ей бы не отдали его, потребуй она развода.
   – Что ей еще оставалось делать? – обессиленно вздохнула Эстер. – Да и если бы она осмелилась сказать – кто бы ей поверил? Ее бы тут же отправили в приют для душевнобольных, посягни она на такой столп общества, как генерал Карлайон.
   – Его родители? – Рэтбоун с горечью засмеялся. – Они бы не поверили, даже если б увидели все своими глазами!
   – Не знаю, – сказала она. – Если старый полковник тоже был этим грешен, то помощи от него ждать не приходилось. Предположим, что Фелиция ничего не знала. Не представляю, как могла узнать Александра – мальчик ей ничего не говорил. Он поклялся хранить этот секрет и к тому же был очень напуган. Ему внушили, что если он обо всем расскажет матери, она перестанет его любить, возненавидит и прогонит.
   – А как вы об этом узнали?
   Мисс Лэттерли во всех подробностях пересказала Оливеру все события сегодняшнего дня. В дверь постучал клерк и сказал, что пришел клиент. Адвокат велел ему выйти.
   – О боже! – тихо сказал он, дослушав до конца. Женщина видела, что лицо его искажено гневом и жалостью. – Эстер…
   – Вы сможете ей помочь? – умоляюще спросила она. – Если вы этого не сделаете, ее повесят. А мальчик останется в том доме – и все будет продолжаться!
   – Я знаю. – Рэтбоун встал и подошел к окну. – И сделаю все, что смогу. Дайте мне подумать. Приходите завтра вместе с Монком. – Руки его сжались в кулаки. – У нас нет ни единого доказательства.
   Мисс Лэттерли хотела крикнуть, что они непременно должны быть, но вспомнила, что Оливер никогда не бросался словами. Она встала и подошла к нему.
   – Вы и прежде творили чудеса, – напомнила она.
   Юрист глянул на нее и улыбнулся:
   – Моя дорогая Эстер…
   Она продолжала смотреть ему в глаза – умоляя, требуя.
   – Я попытаюсь, – тихо сказал Рэтбоун. – Обещаю вам, что попытаюсь.
   Женщина ответила ему быстрой улыбкой и внезапно погладила Оливера по щеке, сама не зная почему. Затем повернулась и, высоко подняв голову, прошествовала мимо клерка и дальше, на улицу.
   Утром следующего дня Рэтбоун, Монк и мисс Лэттерли встретились в конторе на Вир-стрит. Двери были заперты, а все прочие дела отложены. Было это 16 июня.
   Уильям выслушал рассказ Эстер о том, что ей удалось выяснить в Карлайон-хаус. Бледный, с плотно сжатыми губами, он сидел и стискивал кулаки. Это был чувствительный удар по его самомнению. Он не мог простить себе, что, ослепленный безупречной репутацией генерала Карлайона, не решился предположить ничего подобного. Но сильнее уязвленной гордости сыщика было чувство гнева. Все его мысли теперь сосредоточились на Александре и Кассиане.
   – Это можно считать самообороной? – спросил он Оливера. – Ее освободят?
   – Нет, – тихо сказал адвокат. Он был очень хмур этим утром, и его длинное лицо выглядело усталым. – Я всю ночь изучал различные дела, искал подходящую статью закона и каждый раз возвращался к мысли, что единственный шанс – это спровоцированное убийство. По закону, если некое лицо подверглось чрезвычайно сильной провокации, то убийство может рассматриваться как непредумышленное.
   – Но этого мало, – перебил его детектив. – Есть еще смягчающие обстоятельства. Господь свидетель, что ей оставалось делать?! Муж совершает кровосмешение и содомию с ее сыном. Да тут не только право, но и долг – защитить своего ребенка. А по закону у нее даже не было прав на сына. Ребенок принадлежит отцу, но в каком законе сказано, что отец может проделывать такое с собственным чадом?
   – Разумеется, это противоестественно, – подтвердил Рэтбоун, стараясь унять дрожь в голосе. – Но закон действительно не предоставляет женщине никаких прав на ребенка. У нее нет собственных средств на содержание детей. Она не может оставить супруга, не получив на то его согласие. И уж, конечно, не может забрать ребенка с собой.
   – То есть единственный выход – убить мужа? – Монк был бледен. – Как мы можем терпеть такие законы? Их несправедливость очевидна!
   – Мы изменяем их, не отменяя, – ответил юрист.
   Уильям коротко и яростно выругался.
   – Согласен, – с несколько натянутой улыбкой сказал Оливер. – Но давайте вернемся к делу.
   Сыщик и Эстер молча воззрились на адвоката.
   – Непредумышленное убийство – самое большее, на что мы можем надеяться, и доказать его будет весьма затруднительно, – объясним он им. – Если нам все же это удастся, то наказание определит суд. Закон в этих случаях предусматривает заключение от нескольких месяцев до десяти лет.
   Его собеседники с облегчением вздохнули, а мисс Лэттерли даже вымученно улыбнулась.
   – Но, повторяю, это еще следует доказать, – продолжал Рэтбоун. – И сделать это будет сложно. Генерал Карлайон – герой, а людям не нравится, когда образы героев чернят или даже просто разрушают. – Он откинулся на спинку стула, засунув руки в карманы. – Мы склонны видеть человека либо хорошим, либо плохим. Так проще и для наших мозгов, и для сердца. Черное и белое. Нам больно сознавать, что обожаемый всеми человек, исполненный высочайших достоинств, может обладать самыми омерзительными, отталкивающими наклонностями.
   Оливер говорил, глядя поверх голов Эстер и Уильяма, словно сам с собой:
   – Если же мы все-таки признаем это, то немедленно начинаем ненавидеть своего бывшего кумира, точно так же, как раньше обожали его. Крушение иллюзий приводит людей в ярость. Они чувствуют себя так, словно их предали… – Красивые губы Рэтбоуна сложились в печальную улыбку. – Немногие могут пережить крушение иллюзий достойно и с честью. Боюсь, что таких храбрецов найдется очень мало. Люди весьма неохотно верят тому, что может возмутить их покой. А времена сейчас беспокойные: война, разговоры о неумелом командовании и бесполезных жертвах, мятежные настроения в Индии, наконец… Одному богу известно, чем это все закончится! – Он откинулся на спинку стула. – Нам нужны герои. Мы не желаем видеть их слабости и отвратительные наклонности, которые сами не всегда осмеливаемся даже назвать по имени.
   – Мне наплевать, что людям нравится, а что нет! – взорвался Монк. – Это правда. И мы должны заставить их ее увидеть. Что же, повесить невинную женщину только потому, что правда показалась нам отвратительной?
   – Многие бы предпочли именно такое решение. – Оливер взглянул на него с легкой усмешкой. – Но я не намерен доставить им это удовольствие.
   – Если ее повесят, значит, нашему обществу уже ничто не поможет, – еле слышно произнесла Эстер. – Когда мы закрываем глаза на зло, потому что оно нам отвратительно, мы невольно становимся его соучастниками. Мало-помалу мы сами делаемся такими же, как те, кто его творит, ведь творят они его с нашего молчаливого согласия.
   Адвокат бросил на нее ласковый взгляд.
   – Мы обязаны это доказать, – произнес сквозь зубы Уильям. – Мы не должны оставлять им ни одного шанса.
   – Я попытаюсь. – Рэтбоун перевел взгляд с женщины на детектива и обратно. – Но у меня пока очень мало сведений. В идеале мне нужно знать имена других участников этого кружка, поскольку их может оказаться несколько. – Он повернулся к Эстер. – И, разумеется, я не осмелюсь огласить ни одно из этих имен, если у меня не будет убедительных доказательств. Кассиану всего восемь лет. Я могу вызвать его в суд, но разрешат ли ему дать показания, будет зависеть от решения судьи. И одних его слов будет маловато.
   – Я думаю, Дамарис тоже кое-что знает, – задумчиво сказала мисс Лэттерли. – Я, правда, не уверена, но, по-моему, она выяснила на том вечере что-то потрясшее ее до глубины души.
   – Многие могут это подтвердить, – добавил Монк.
   – Если она на это согласится, нужно еще, чтобы ей поверили, – сказал Оливер. – Но и в этом случае есть затруднение. Она вызвана как свидетель обвинения.
   – Дамарис? – недоверчиво переспросила Эстер. – Но почему? Я думала, она на нашей стороне.
   Адвокат невесело улыбнулся:
   – У нее не было выбора. Ее вызвал обвинитель, и она обязана явиться, иначе это будет рассматриваться как неуважение к суду. Кроме нее, вызваны Певерелл Эрскин, Фентон и Сабелла Поул, Максим и Луиза Фэрнивел, доктор Харгрейв, сержант Ивэн и Рэндольф Карлайон.
   – То есть все! – Женщина была в ужасе. У нее внезапно исчезла всякая надежда. – Что же остается нам? Вы вправе тоже их вызвать?
   – Нет, свидетель вызывается лишь одной стороной. Но я могу задавать им дополнительные вопросы, – пояснил Рэтбоун. – Конечно, мне было бы много легче, окажись они свидетелями защиты. Кстати, обвинение вызвало не всех родственников. Я мог бы привлечь Фелицию Карлайон, но не думаю, что это целесообразно. Хотя, возможно, я вызову ее в последний момент, когда ей придется считаться с показаниями других свидетелей.
   – Она ничего не скажет, – покачала головой мисс Лэттерли. – Даже если знает. А по-моему, она знает. Вы можете представить Фелицию в суде, публично подтверждающей, что члены ее семьи повинны в кровосмешении и содомии?
   – Добровольно она этого не скажет. – Лицо Оливера по-прежнему было угрюмым, но в глазах у него зажегся холодный огонек. – Однако в том и заключается, дорогая моя, искусство адвоката – вынуждать людей говорить то, о чем они сами предпочли бы молчать.
   – Да уж, – проворчал Монк. – Что-что, а это вы умеете.
   – Верно, – подтвердил Рэтбоун, и какое-то время двое мужчин с вызовом смотрели друг на друга.
   – И Эдит, – подсказала Эстер. – Вы можете вызвать Эдит. Она хочет помочь нам.
   – А что она знает? – повернулся к женщине Уильям. – Одного желания помочь мало.
   Но мисс Лэттерли не обратила внимания на его слова.
   – Еще мисс Бушан, – добавила она. – Уж она-то знает точно.
   – Она у них служит. – Оливер закусил губу. – Пожилая женщина с горячим нравом и преданная семейству… Если она начнет свидетельствовать против них, ей этого не простят. Ее просто вышвырнут на улицу, и она останется без куска хлеба и без крыши над головой. А в ее годы новую работу подыскать трудновато. Незавидная судьба.
   Эстер снова почувствовала всю безнадежность их положения.
   – Тогда что же мы можем сделать? – спросила она в отчаянии.
   – Найти других свидетелей, – ответил адвокат. – И соучастников.
   Монк призадумался:
   – Тут одно из двух: либо они сами наведывались к мальчику, либо приглашали его к себе. Слуги должны знать, кто приходил в гости. Лакей наверняка помнит, кто приглашал к себе домой ребенка… – Его лицо исказилось. – Бедный мальчуган! – Он с сомнением покосился на Рэтбоуна. – Но даже если подтвердится, что этой мерзостью с ним занимались и другие мужчины, – как доказать, что среди них был его отец и что Александра об этом узнала?
   – Вы, главное, принесите мне факты, – ответил Оливер. – А уж распоряжаться ими предоставьте мне.
   Уильям встал, отодвинув стул:
   – Тогда не будем терять времени. Видит бог, его и так в обрез.
   – А я пойду и попытаюсь убедить Александру Карлайон, – сказал Рэтбоун с натянутой улыбкой. – Без ее разрешения мы все равно не сможем пустить это в ход.
   – Оливер! – Эстер была ошеломлена его последними словами.
   Адвокат повернулся к ней и мягко коснулся ее руки:
   – Не беспокойтесь, моя дорогая. Вы проделали все блестяще. Вы открыли истину. Позвольте же и мне выполнить свою часть работы.
   Какое-то время женщина неотрывно смотрела ему в глаза. Потом наконец она перевела дыхание.
   – Конечно, – сказала она. – Извините. Отправляйтесь к Александре. А я пойду и расскажу все Калландре. Думаю, ее это ужаснет не меньше нашего.
   Александра Карлайон стояла, чуть запрокинув голову к окошку под потолком. Она обернулась и вздрогнула, увидев Оливера.
   Дверь закрылась, лязгнул металл, и они остались вдвоем.
   – Вы зря теряете время, мистер Рэтбоун, – хрипло произнесла она. – Я ничего не могу добавить к тому, что уже сказала.
   – Я и не прошу вас об этом, миссис Карлайон, – вежливо ответил адвокат. – Я знаю, почему вы убили мужа, и, видит бог, сделал бы на вашем месте то же самое.
   Женщина посмотрела на него непонимающе.
   – Чтобы уберечь вашего сына от дальнейшей противоестественной связи… – продолжил Оливер.
   Александра побледнела еще больше, и глаза ее широко раскрылись. В тусклом свете они показались ему почти черными.
   – Вы… знаете… – Она тяжело опустилась на койку. – Вы не можете знать. Пожалуйста…
   Рэтбоун присел рядом и повернулся к ней:
   – Миссис Карлайон, я понимаю, что вы готовы пойти на виселицу, лишь бы не раскрывать эту унизительную тайну. Но я вынужден сообщить вам нечто ужасное, после чего вы, возможно, измените свое решение.
   Узница подняла на него глаза.
   – Ваш муж был не единственным, кто использовал таким образом вашего сына, – сказал Оливер.
   Дыхание Александры прервалось. Казалось, она не в силах набрать воздуха в легкие. Женщина была на грани обморока.
   – Вы должны бороться, – тихо, но настойчиво произнес юрист. – Вполне возможно, что вторым был его дедушка и что есть еще кто-то третий. Вам потребуется все ваше мужество, но вы должны сказать правду. Необходимо уничтожить их, чтобы они больше не смогли причинить вреда ни Кассиану, ни любому другому ребенку.
   Заключенная покачала головой, все еще пытаясь вдохнуть глубже.
   – Вы должны! – Рэтбоун взял ее за руки. Сначала ее пальцы показались ему вялыми, бессильными, но потом они вдруг судорожно вцепились в него. – Вы должны! Иначе Кассиан останется со своим дедом и трагедия продолжится. Выходит, вы зря убили своего мужа! И на виселицу пойдете – зря!
   – Я не могу… – Он еле расслышал ее слова.
   – Можете! Вы не одиноки. Вам помогут. Те, кто знают правду, тоже испуганы, но они придут вам на помощь. Ради вашего сына вы должны продолжать борьбу. Скажите правду, и я заставлю их поверить! Понять!
   – Вы сможете?
   Оливер вздохнул. Глаза их встретились.
   – Да, – тихо сказал юрист. – Смогу.
   Александра смотрела на него в полном изнеможении.
   – Смогу, – повторил он еще раз.
  
         Глава 9
   
   Суд над Александрой Карлайон начался утром в понедельник 22 июня. Майор Типлейди непременно хотел там присутствовать, и отнюдь не из праздного любопытства. Явиться на суд в качестве зрителя он считал неприличным вторжением в чужую жизнь, но дело миссис Карлайон давно уже не казалось ему чужим. Майору хотелось морально поддержать Александру и все ее семейство, а если быть честным до конца, то в первую очередь Эдит.
   Выйдя из дома, он с удовлетворением отметил, что нога его слушается и, похоже, вполне зажила. Однако когда майор попытался сесть в кеб, выяснилось, что сгибаться как до€лжно она не желает. Сообразив, что выбраться из кеба возле суда ему будет еще труднее, взбешенный и пристыженный Типлейди вернулся домой. Стало ясно, что ноге необходима еще как минимум неделя покоя.
   Тогда, воспользовавшись тем, что Эстер по-прежнему состоит у него на службе, майор поручил ей присутствовать на суде вместо него и затем подробнейшим образом все ему сообщать – суть показаний, малейшие тонкости в поведении свидетелей и присяжных, а также (тут Типлейди целиком полагался на проницательность женщины), не юлил ли кто-либо из выступавших, уклоняясь от строгой истины. Для этой цели он даже вручил сиделке блокнот и несколько заточенных карандашей.
   – Да, майор, – покорно согласилась мисс Лэттерли, надеясь, что сумеет справиться с поручением, хотя Типлейди требовал, чтобы она не упускала ни единой подробности – вплоть до выражения лиц и интонаций.
   – Кроме того, я хочу знать ваше отношение к происходящему, – в который уже раз повторил военный. – Чувства тоже важны. Люди не всегда руководствуются логикой, особенно в таких вот случаях.
   – Да, я знаю, – с пониманием заверила его Эстер. – Обещаю следить и за интонациями.
   – Буду весьма вам обязан. – Типлейди опустил глаза и покраснел. – Я понимаю, что это не входит в ваши обязанности…
   Женщина едва удержалась от улыбки.
   – И что просьба не из приятных, – добавил ее пациент.
   – Мы просто поменялись ролями. – Сиделка все-таки улыбнулась.
   – Что? – Майор непонимающе посмотрел на нее.
   – Если бы на суд пошли вы, то я бы выспрашивала у вас обо всем, что там происходило. А я не вправе требовать этого от вас. Так гораздо удобнее.
   – О… Понимаю. Но вам стоит поторопиться, чтобы занять место получше.
   – Да, майор. Я вернусь, как только станет ясно, что я ничего не упустила. Молли приготовила вам завтрак и…
   – Не беспокойтесь. – Типлейди нетерпеливо махнул рукой. – Ступайте же!
   – Слушаюсь, майор!
   Эстер пришла раньше времени, и все-таки зал суда был уже переполнен. Ей бы ни за что не удалось отыскать свободного места, если бы об этом заранее не позаботился Монк.
   Зал оказался меньше, чем она себе представляла, и немного напоминал театр с высокой галереей и с возвышением, где находились скамья подсудимых и кожаные сиденья для адвокатов.
   Левее – одна за другой – располагались две скамьи присяжных, усевшихся спиной к ряду высоких окон. Обведенное перилами возвышение, откуда свидетелям надлежало давать показания, было хорошо видно отовсюду.
   У дальней стены напротив галереи и скамьи подсудимых стояло красное кресло судьи. Справа – ложа для прессы. В помещении, каждая деталь интерьера которого говорила о незаурядности происходящего, было яблоку негде упасть.
   – Опаздываете! – сердито бросил Монк. – Куда вы запропастились?
   Эстер засомневалась – огрызнуться ей или поблагодарить за занятое для нее место? В конце концов она предпочла не ссориться и поблагодарила, изрядно удивив этим сыщика.
   Ранее Большое жюри уже вынесло решение о предании обвиняемой суду.
   – Как насчет присяжных? – спросила мисс Лэттерли. – Когда их выбрали?
   – В пятницу, – сказал Уильям и неожиданно добавил: – Бедолаги.
   – Почему «бедолаги»?
   – Не хотел бы я оказаться на их месте. Не так-то легко им будет вынести справедливый вердикт.
   – Нелегко, – подтвердила Эстер, кивая своим мыслям. – А кто они?
   – Присяжные как присяжные. Озабоченные, очень серьезные, – ответил детектив, неотрывно глядя на пустое судейское кресло.
   – Все средних лет, полагаю? И все, разумеется, мужчины?
   – Средних лет далеко не все, – возразил Монк. – Двое помоложе, а один и вовсе в преклонных годах. Присяжному должно быть не меньше двадцати одного года и не больше шестидесяти. Кроме того, он должен иметь значительный доход или земельные владения либо проживать в доме с не менее чем пятнадцатью окнами…
   – Что? – удивилась женщина.
   – С не менее чем пятнадцатью окнами, – повторил Уильям, покосившись на нее с саркастической улыбкой. – Ну и, конечно, все они мужчины. Иначе и быть не может. Мыслимо ли доверить женщинам решение таких вопросов! Поскольку женщины не имеют собственности, то как же они могут решать в суде судьбу мужчины?
   – В данном случае решается судьба женщины, – резко возразила Эстер, – и я бы предпочла, чтобы и среди присяжных была хоть одна женщина.
   – Не думаю, что это что-либо изменило бы, – буркнул Монк.
   Мисс Лэттерли оглядела собравшихся. Здесь были представители всех возрастов и сословий, причем женщин не меньше, чем мужчин. Все были возбуждены и переговаривались вполголоса. Стоящие переминались с ноги на ногу и озирались в поисках освободившегося местечка.
   – И чего я сюда пришла? – говорила за спиной Эстер какая-то женщина. – Только нервы расстраивать. Жуткое дело, а еще леди называется!
   – Да уж, – согласилась ее соседка. – Если аристократы такое выделывают, чего ждать от низших слоев, а?
   – Интересно, как она выглядит… Не удивлюсь, если вульгарно. Да нет, конечно, ее повесят!
   – Даже и не сомневайтесь. Что тут еще остается?
   – И поделом.
   – Еще бы! Я вот тоже не всегда могу за мужа поручиться, но я же его не убиваю!
   – И никто не убивает. Что началось бы, если б убивали!..
   – Просто жутко! А еще говорят, что в Индии мятеж. Конечно, если люди начинают резать друг друга… Один бог знает, чего еще ждать.
   Эстер очень хотелось положить конец этой глупой болтовне, но тут служитель призвал публику к порядку. Все примолкли, а затем по залу прошелестел возбужденный шепот. Это проследовал на свое место обвинитель в черной мантии и белом парике. Уилберфорс Ловат-Смит был невелик ростом, но шествовал с таким самоуверенным, даже чуть надменным видом, что все взгляды невольно устремлялись к нему. У него было очень смуглое лицо, что особенно бросалось в глаза на фоне парика из белого конского волоса. К своему удивлению, мисс Лэттерли заметила, что глаза у Ловат-Смита серо-голубые. Его трудно было назвать красавцем, но выглядел он весьма внушительно: крупный нос, иронически сложенные губы, тяжелые веки… В целом он производил впечатление человека, привыкшего побеждать. Его сопровождал помощник.
   Обвинитель занял свое место, и тут же по залу снова пронесся шепоток – это показался Рэтбоун, тоже в черном одеянии, в парике и тоже сопровождаемый помощником. Эстер, привыкшей видеть Оливера в обычной одежде, он показался незнакомцем. Адвокат прошел, не обращая внимания на публику, сосредоточенный на мыслях об Александре и, возможно, о Кассиане. Мисс Лэттерли и Монк сделали что могли, и теперь наступил черед Оливера. Он выходил, как гладиатор на арену, – а толпа жаждала крови. Когда он повернулся, Эстер увидела на секунду его профиль: длинный нос и красивые выразительные губы.
   – Ну, сейчас начнется, – прошептал сзади женский голос. – Это Рэтбоун. Интересно, что он скажет?
   – Ничего он не сможет сказать, – отозвался мужской голос чуть левее. – Не знаю, зачем ему было беспокоиться. Повесили бы, и все тут. А так только деньги переводят.
   – При чем тут деньги-то?
   – Тсс!
   – Сам тсс!
   Уильям обернулся.
   – Если вам не интересно, – зло проговорил он, – уступите свои места другим. А если вам не хватает вида крови, то в Лондоне есть масса боен.
   На это тут же последовал взрыв негодования.
   – Как вы смеете так обращаться к моей жене?! – накинулся на детектива мужчина.
   – Не к вашей жене, а к вам, – отрезал Монк. – Или вы без ее помощи ответить не можете?
   – Тише вы! – яростно прошипел еще кто-то. – А то нас сейчас всех выведут. Судья идет!..
   В роскошной мантии с алой оторочкой и в белом парике, несколько более пышном, чем у остальных, в зал вошел высокий широкобровый мужчина. Он был гораздо моложе, чем представлялось Эстер, и сердце у нее беспричинно екнуло. Она бы предпочла человека средних лет или даже старика, причем сама не знала почему. Наверное, потому, что умудренный годами и по-отечески благодушный мужчина мог бы проявить к подсудимой большее сочувствие. Мисс Лэттерли обнаружила, что сидит выпрямившись и стиснув руки.
   Затем шепот смолк и наступила внезапная тишина. Это ввели обвиняемую. Все тянули шеи, стараясь разглядеть ее получше. Даже присяжные, точно против собственной воли, разом повернули головы в ее сторону.
   Александру провели на скамью подсудимых, увидеть которую с галереи было невозможно.
   – Нам следовало сесть вон туда, – сказала Эстер Уильяму, кивая на несколько скамей, стоящих позади адвокатских кресел.
   – Нам? – язвительно переспросил он. – Если бы не я, вы бы сейчас стояли снаружи.
   – Я знаю и весьма вам благодарна. Но все равно мы должны попытаться пересесть.
   – Надо было приходить раньше.
   – В следующий раз я так и сделаю.
   – Чего вы, собственно, хотите? – саркастически осведомился сыщик. – Бросить эти места и отправиться вниз?
   – Да, – шепнула Эстер в ответ. – Именно так! Пойдемте.
   – Что за нелепость! Вы просто потеряете место.
   – Оставайтесь, если вам угодно. А я пойду.
   К ним обернулась женщина с передней скамьи.
   – Тише! – злобно прошипела она.
   – Занимайтесь своим делом, мэм, – огрызнулся Монк и, взяв мисс Лэттерли за локоть, повел ее меж рядов, вызывая бурные протесты публики. Он хранил молчание, пока они не оказались в верхнем холле и не спустились затем по лестнице.
   – Прекрасно, – наконец сказал он, уничтожающе глядя на свою спутницу. – Что вы намерены делать дальше?
   Эстер посмотрела на него и, отвернувшись, направилась к дверям.
   Дорогу ей преградил судебный пристав:
   – Прошу прощения. Туда нельзя, мисс. Там уже много публики. Вам следовало прийти раньше. Теперь придется прочитать обо всем в газетах.
   – Нам этого недостаточно, – ответила женщина с достоинством. – Мы явились на процесс по приглашению мистера Рэтбоуна, защитника подсудимой. Это мистер Монк. – Она кивком указала на детектива. – Он работает на мистера Рэтбоуна, и у защиты в любой момент может возникнуть необходимость в его консультации.
   Пристав повернулся к Уильяму:
   – Это правда, сэр?
   – Разумеется, – не моргнув глазом ответил тот и протянул ему свою визитную карточку.
   – Тогда, конечно, другое дело, – осторожно промолвил пристав. – Но в следующий раз приходите пораньше.
   – Приношу вам наши извинения, – тактично отозвался Монк. – Задержали дела, знаете ли.
   И, покончив с любезностями, он подтолкнул Эстер к двери.
   С этого уровня зал суда выглядел совершенно по-другому. Кресло судьи казалось куда выше и внушительнее, а скамья подсудимых напоминала клетку, настолько высоки были ее деревянные перила.
   – Садитесь, – шепнул сыщик мисс Лэттерли.
   Она подчинилась и пристроилась на край скамьи, потеснив сидящих. Уильям же остался стоять, пока кто-то не пересел на следующий ряд, освободив ему место.
   Эстер впервые увидела Александру Карлайон. Она иначе представляла себе ее лицо – менее выразительным и не таким бледным и изможденным. Какое-то время мисс Лэттерли изучала это лицо, но потом вдруг смутилась и отвела глаза, вспомнив, сколько всего пришлось пережить этой женщине.
   Судебное разбирательство пошло быстро. Было оглашено обвинение. Предварительные речи оказались весьма краткими. Ловат-Смит заявил, что дело совершенно ясно и что он берется последовательно доказать, как подсудимая в беспочвенной вспышке ревности убила собственного мужа, генерала Таддеуша Карлайона, а затем попыталась представить все в виде несчастного случая.
   Рэтбоун в ответной речи выразил надежду, что в процессе разбирательства на эти факты прольется некий новый свет, и призвал присяжных при вынесении приговора слушаться велений сердца и голоса совести.
   Обвинитель вызвал своего первого свидетеля, Луизу Мэри Фэрнивел. В зале зашептались, и послышалось шуршание материи – это зрители привстали с мест, чтобы лучше разглядеть свидетельницу. И зрелище того стоило. На Луизе было платье темно-пурпурного цвета с аметистовой отделкой, не слишком яркое (сообразно случаю), но вызывающе модного покроя – с подчеркнутой талией и пышными причудливыми рукавами. Шляпка, увенчивающая ее роскошную пышную прическу, сидела на ней почти залихватски. Напустив на себя печальный вид, подобающий женщине, скорбящей о безвременно почившем друге, миссис Фэрнивел все же держалась так живо, с таким осознанием собственной красоты и магнетизма, что большинство зрителей мгновенно забыли о ее утрате.
   Миновав пустое пространство и взойдя по ступеням, она изящно подобрала юбки, чтобы протиснуть кринолин в узкий проход между перилами, ограждавшими место для дачи свидетельских показаний. Затем дама повернулась лицом к Уилберфорсу и была приведена к присяге.
   – Миссис Фэрнивел. – Ловат-Смит двинулся к ней, заложив руки в карманы под мантией. – Не расскажете ли вы нам все, что помните о том ужасном вечере, когда скончался генерал Карлайон? Если вам не трудно, начните с прибытия гостей.
   Луиза даже не дрогнула. Если она и чувствовала волнение, то этого никто не заметил. Ее изящные руки спокойно лежали на дереве перил.
   – Первыми прибыли мистер и миссис Эрскин, – начала красавица. – Следующими – генерал Карлайон и Александра.
   Она так ни разу и не скосила глаза на скамью подсудимых. Уилберфорс тоже задавал вопросы, словно не замечая присутствия обвиняемой:
   – Миссис Фэрнивел, каковы были в тот момент отношения между генералом и миссис Карлайон? Не бросилось ли вам в глаза что-либо в этом смысле необычное?
   – Генерал вел себя как всегда, – ровным голосом отвечала Луиза. – Александра, похоже, немного нервничала, и я решила, что вечер мне предстоит сложный. – Она позволила себе слегка улыбнуться. – Будучи хозяйкой, я хотела, чтобы вечер удался.
   Это вызвало в зале негромкий смех, тут же, впрочем, угасший.
   Эстер поглядела на Александру. Лицо у подсудимой было совершенно бесстрастным.
   – Кто прибыл следующим? – спросил обвинитель.
   – Сабелла Поул и ее муж Фентон Поул. Она немедленно нагрубила своему отцу, генералу. – Лицо миссис Фэрнивел чуть омрачилось. Она явно старалась сделать вид, что ей хотелось бы воздержаться от каких-либо критических замечаний. – Впрочем, Сабелле в последнее время нездоровится. Отсюда и ее простительная нервозность.
   – Вам не показалось, что в этом был какой-то злой умысел? – с интересом спросил Ловат-Смит.
   – Нет-нет! – Луиза сопроводила слова отрицательным жестом.
   – Кто прибыл потом?
   – Доктор Харгрейв с супругой. Они явились последними.
   – Больше никто не был приглашен?
   – Нет.
   – Можете вы рассказать нам, как развивались события, миссис Фэрнивел?
   Красавица слегка пожала плечами и улыбнулась.
   Эстер взглянула на присяжных: все, как один, были очарованы свидетельницей – и не без стараний со стороны последней.
   – Какое-то время мы провели в гостиной, – небрежно промолвила Луиза. – Беседовали о том о сем, как и бывает обычно в таких случаях. О чем именно, я сейчас не вспомню, но миссис Карлайон явно пыталась поссориться с генералом, который всячески старался от этого уклониться.
   – Поссориться из-за чего?
   – Не знаю, ее реплики были весьма туманны. Это была просто застарелая обида, насколько я могу судить. Естественно, я не прислушивалась… – Дама деликатно потупилась, тем самым не исключая из списка мотивов и ревность к сопернице.
   – А за столом, миссис Фэрнивел? – настойчиво допытывался Ловат-Смит. – Как по-вашему, размолвка между генералом и миссис Карлайон продолжалась?
   – Да, боюсь, что так. Конечно, мне тогда и в голову не приходило, что все может кончиться столь серьезно… – Свидетельница запнулась, словно устыдившись своей тогдашней слепоты. В зале послышался одобрительный шепот. Один из присяжных глубокомысленно кивнул.
   – А что было после обеда? – спрашивал Уилберфорс дальше.
   – Леди удалились и оставили мужчин в обеденном зале с их портвейном и сигарами, – продолжала Луиза. – А мы в гостиной опять заговорили о разных пустяках, о модах и обо всем прочем. Потом, когда к нам присоединились мужчины, я проводила генерала Карлайона наверх – повидать моего сына, который очень его уважал и считал своим добрым другом. – Скорбь тронула на секунду безупречные черты лица Луизы, и в зале вновь послышался приглушенный одобрительный гул.
   Мисс Лэттерли взглянула на Александру и увидела, что ее лицо исказилось, как от боли.
   Судья поднял голову и оглядел зал. Шум стих.
   – Продолжайте, мистер Ловат-Смит, – распорядился он.
   Обвинитель снова повернулся к свидетельнице:
   – Как вы предполагаете, миссис Фэрнивел, этот факт как-нибудь повлиял на события?
   Та скромно опустила глаза:
   – Боюсь, что да. Кажется, это окончательно рассердило миссис Карлайон. Тогда я приняла это за очередную вспышку раздражения. Конечно, теперь-то я могу представить, что творилось в ее душе.
   Оливер Рэтбоун встал:
   – Я протестую, милорд. Свидетельница…
   – Поддерживаю, – перебил его судья. – Миссис Фэрнивел, мы хотим знать лишь то, что вы наблюдали в тот момент, а не ваши умозаключения по поводу случившегося. Истолковать события – долг присяжных. Вы заметили очередную вспышку раздражения – этого вполне достаточно.
   Луиза выказала признаки досады, но спорить с судьей не следовало, и она это понимала.
   – Милорд! – Уилберфорс принял замечание к сведению, а затем снова повернулся к Луизе. – Миссис Фэрнивел, вы проводили генерала Карлайона наверх, чтобы он мог повидать вашего сына, которому сейчас четырнадцать лет, верно? Отлично. Когда вы вернулись?
   – Когда мой муж поднялся сказать мне, что Александра… миссис Карлайон… крайне расстроена и атмосфера вечера чересчур напряжена. Он хотел, чтобы я спустилась и попробовала улучшить настроение гостей. Естественно, я так и сделала.
   – Оставив генерала Карлайона наверху с вашим сыном?
   – Да.
   – И что случилось потом?
   – Туда поднялась миссис Карлайон.
   – Как она себя при этом вела, миссис Фэрнивел, на ваш взгляд? – Ловат-Смит покосился на судью, но тот безмолвствовал.
   – Александра была очень бледна, – ответила Луиза. Она не смотрела на скамью подсудимых и говорила так, словно речь шла о ком-то отсутствующем. – Я никогда не видела ее в такой ярости. Остановить ее я не смогла, но полагала, что это просто семейная ссора и что дома они помирятся.
   Обвинитель улыбнулся:
   – Мы вправе сделать вывод, что вы не предвидели предстоящей трагедии, иначе бы вы постарались этому помешать. Но причины раздражения были вам неясны, не так ли? Не пришло ли вам тогда в голову, например, что обвиняемой руководила ревность, что она вообразила, будто между вами и генералом существуют некие близкие отношения?
   Свидетельница напустила на себя загадочный вид и впервые мельком взглянула на подсудимую, после чего тут же отвела глаза.
   – В каком-то смысле – да, – серьезно сказала она. – Мы с Таддеушем были большими друзьями, но это были чисто платонические отношения – давняя привязанность, и Александра об этом знала, как и все наши знакомые… А будь все иначе, вряд ли мой муж стал бы дружить или даже просто общаться с генералом. Я не думала, что она… одержима этой идеей. Предполагала, что она, может быть, слегка завидовала нашей духовной близости. Дружба – весьма ценное чувство, а ее отсутствие подчас глубоко уязвляет.
   – Совершенно верно. – Ловат-Смит улыбнулся в ответ. – А что произошло потом? – спросил он, засовывая руки еще глубже в карманы.
   – Потом миссис Карлайон вернулась в гостиную. Одна.
   – Поведение ее как-нибудь изменилось?
   – Я не заметила… – Луиза смотрела на Уилберфорса, словно ожидая подсказки. Но он хранил молчание, и ей пришлось продолжить: – Затем мой муж вышел в холл. – Она сделала драматическую паузу. – В парадный холл, а не в тот, через который мы обычно поднимаемся в комнату сына… Он тут же вернулся, потрясенный, и сказал нам, что с генералом Карлайоном несчастье, что он серьезно ранен.
   – Серьезно ранен! – прервал ее обвинитель. – Но не мертв?
   – Я думаю, он был слишком потрясен, чтобы подойти к Таддеушу и рассмотреть его, – ответила миссис Фэрнивел, и легкая печальная улыбка коснулась ее губ. – По-моему, он просто хотел как можно быстрее позвать Чарльза. Я бы сделала то же самое на его месте.
   – Конечно. И доктор Харгрейв поспешил на помощь?
   – Да… Вскоре он вернулся и сказал, что Таддеуш мертв и что необходимо вызвать полицию… Но мы думали, это несчастный случай, и даже не допускали возможности убийства.
   – Естественно, – согласился Ловат-Смит. – Благодарю вас, миссис Фэрнивел. Будьте любезны задержаться еще на некоторое время, если у моего ученого друга есть к вам вопросы. – Он поклонился и повернулся к Рэтбоуну.
   Адвокат встал, любезно кивнул своему оппоненту и направился к Луизе. Ступал он осторожно, но без видимого почтения к свидетельнице. С самого начала его пристальный взгляд был устремлен на нее.
   – Благодарю вас, миссис Фэрнивел, за ясное и детальное описание событий этого трагического вечера. – Голос Оливера был глубок и выразителен. Он улыбнулся и вновь стал серьезен. – Но, полагаю, вы все же упустили пару деталей, имеющих определенное отношение к данному делу. Все ведь сразу не припомнишь, не так ли? – Он снова улыбнулся. – Поднимался ли еще кто-нибудь в комнату вашего сына Валентайна?
   – Я… – Женщина замялась, как бы в нерешительности.
   – Миссис Эрскин, например?
   Ловат-Смит привстал, видимо желая возразить, но передумал и снова сел.
   – Да, если не ошибаюсь, – согласилась Луиза, давая понять, что считает это несущественным.
   – Изменилось ли ее поведение, когда она вернулась в гостиную? – вежливо допытывался Рэтбоун.
   Свидетельница колебалась:
   – Она выглядела… расстроенной.
   – Расстроенной – и только? – удивился Оливер. – Не потрясенной, не смятенной настолько, что не могла более поддерживать разговор?
   – Ну… – Луиза пожала плечами. – Она пребывала в весьма странном настроении. Я думала, Дамарис просто нездорова.
   – Вы как-нибудь объяснили себе, почему она вдруг пришла в такое агрессивное, граничащее с безумием состояние?
   Уилберфорс вскочил:
   – Протестую, милорд! Свидетельница не упоминала ни об агрессивности, ни о безумии. Она говорила лишь о том, что миссис Эрскин была расстроена и не поддерживала беседу.
   Судья взглянул на адвоката:
   – Мистер Ловат-Смит прав. В чем суть ваших вопросов, мистер Рэтбоун? Я, признаться, пока не могу ее уловить.
   – Я объясню это в свое время, милорд, – пообещал Оливер, и Эстер заподозрила, что ее друг блефует в надежде, что, когда вызовут Дамарис, он уже узнает, в чем именно состояло ее открытие. Несомненно, все это было как-то связано с генералом.
   – Очень хорошо. Продолжайте, – сказал судья.
   – Миссис Фэрнивел, вам удалось выяснить, что расстроило миссис Эрскин? – изменил свой вопрос защитник.
   – Нет.
   – И что расстроило миссис Карлайон – тоже? Но вы же допускаете, тем не менее, что миссис Карлайон ревновала к вам генерала?
   Луиза нахмурилась.
   – Разве это не так, миссис Фэрнивел? – продолжал Оливер. – Говорила ли миссис Карлайон вам или кому-нибудь другому в вашем присутствии, что она подозревает в вашей дружбе с ее мужем более интимные отношения? Пожалуйста, ответьте поточнее!
   Свидетельница перевела дыхание. Лицо ее помрачнело, и она явно старалась не смотреть в ту сторону, где на скамье подсудимых неподвижно сидела другая женщина.
   – Нет, – ответила миссис Фэрнивел наконец.
   Рэтбоун обнажил в улыбке превосходные зубы:
   – Итак, вы ничем не можете подтвердить, что имели дело именно с ревностью. Ваша дружба с генералом была совершенно благопристойной, и разумная женщина, пусть даже и завидующая этой дружбе, вряд ли была бы потрясена очередным ее доказательством. И уж тем более она не впала бы в ярость от ревности. Нет никаких оснований так полагать, не правда ли?
   – Да, верно…
   Кажется, это была небольшая победа, и Эстер с улыбкой оглянулась на Монка, но тот не обратил на это внимания. Он следил за реакцией присяжных.
   – И эта дружба между вами и генералом тянулась на протяжении многих лет? Лет тринадцать-четырнадцать фактически? – задал адвокат новый вопрос.
   – Да, – ответила свидетельница.
   – Ваш муж знал о вашей дружбе и одобрял ее?
   – Разумеется.
   – И миссис Карлайон?
   – Да.
   – Давала ли она хоть раз понять, что недовольна вашей дружбой?
   – Нет. – Луиза подняла брови. – Все случилось так внезапно…
   – Что случилось, миссис Фэрнивел?
   – Как – что? Убийство, конечно. – Дама была несколько сбита с толку и не могла понять, мудро она сейчас себя ведет или нет.
   Оливер едва заметно улыбнулся:
   – Тогда что вам дало повод предполагать, что причиной всему была ревность обвиняемой к вам?
   Красавица медленно вздохнула, собираясь с мыслями:
   – Я… Я не знаю, но она сама в этом призналась. Однако мне и раньше приходилось сталкиваться с беспричинными вспышками ревности, так что поверить этому было нетрудно. Зачем ей лгать? Ревность – не то чувство, в котором легко сознаются.
   – Вы задали весьма меткий вопрос, миссис Фэрнивел, на который я со временем отвечу. Благодарю вас. – Рэтбоун говорил, уже полуотвернувшись от свидетельницы. – Это все, о чем я хотел спросить вас. Может быть, у моего ученого друга возникли еще какие-нибудь вопросы?
   Ловат-Смит встал, улыбаясь:
   – Нет, благодарю вас. Я думаю, одна лишь внешность миссис Фэрнивел делает предположение о ревности вполне допустимым.
   Луиза покраснела, но скорее от удовольствия, чем от неловкости. Подобрав пышные юбки, она протиснулась в проход между столбиками перил и, спускаясь по лесенке, бросила холодный взгляд на адвоката.
   В зале послышался шум и отдельные возгласы восхищения. Очаровательная свидетельница выплыла из двери с гордо поднятой головой.
   Эстер почувствовала, как в груди ее закипает гнев, хотя и понимала, что это было несправедливо. Луиза не знала правды и, по всей видимости, действительно верила в то, что мотивом убийства послужила именно ревность, но мисс Лэттерли ничего не могла с собой поделать.
   Она обернулась к скамье подсудимых и снова вгляделась в бледное лицо Александры. На ее изможденном лице не было заметно ни ненависти, ни презрения. Там не было вообще ничего, кроме усталости и страха.
   Следующим свидетелем вызвали Максима Фэрнивела, который держался строго и был бледен. На этот раз он показался мисс Лэттерли мужчиной более крепкого сложения, чем ей запомнилось. Она снова взглянула на Александру и успела уловить быструю смену выражения ее лица: на секунду оно смягчилось – но лишь на секунду.
   Максим был приведен к присяге, и Ловат-Смит снова поднялся со своего места:
   – Конечно, вы тоже присутствовали на том злополучном званом обеде, мистер Фэрнивел?
   У супруга красавицы Луизы был несчастный вид. В отличие от своей жены он не привык приковывать к себе слишком много внимания. Чувствовалось, что его и в самом деле преследует память о том страшном вечере. Он открыто взглянул на Александру, и в его взгляде не было заметно ни гнева, ни осуждения.
   – Да, – ответил мужчина.
   – Естественно, – кивнул Уилберфорс. – Будьте добры рассказать нам все, начиная с того момента, когда начали съезжаться гости.
   Тихим голосом, но без колебаний Максим повторил показания Луизы. Разница была лишь в подборе слов. Обвинитель не перебивал его, пока речь не зашла о вернувшейся в одиночестве Александре.
   – Как она себя вела, мистер Фэрнивел? – спросил он. – Вы не упомянули об этом, хотя ваша жена нашла поведение миссис Карлайон в тот момент весьма примечательным. – Он взглянул на Рэтбоуна, ожидая возражений, но тот лишь улыбнулся в ответ.
   – Я не обратил на это внимания, – ответил Максим, и это прозвучало настолько очевидной ложью, что у толпы вырвался приглушенный вздох. Судья с удивлением воззрился на свидетеля.
   – Напрягите вашу память, мистер Фэрнивел, – строго произнес Ловат-Смит, на этот раз умышленно повернувшись спиной к Оливеру. – Я думаю, вы все-таки найдете в себе силы вспомнить.
   Свидетель нахмурился:
   – Она была сама не своя весь вечер. – Он смело взглянул в глаза обвинителя. – Я одинаково беспокоился за состояние миссис Карлайон как до, так и после ее возвращения в гостиную.
   Уилберфорс, по-видимому, собирался повторить свой вопрос, но, услышав, что защитник встал, готовясь возразить, изменил намерение.
   – Что случилось потом? – поинтересовался он вместо этого.
   – Я вышел в парадный холл – для чего, сейчас уже не вспомню, – и увидел, что Таддеуш лежит на полу среди разбросанных частей рыцарского доспеха – и с алебардой в груди. – Максим остановился, собираясь с духом, и Ловат-Смит не стал его торопить. – Было ясно, что он серьезно ранен, настолько серьезно, что моя помощь вряд ли потребуется. Поэтому я сразу вернулся в гостиную за Чарльзом Харгрейвом, доктором…
   – Естественно. Была ли там миссис Карлайон?
   – Да.
   – Как она восприняла известие о том, что с ее мужем случилось серьезное, возможно непоправимое несчастье, мистер Фэрнивел?
   – Она была потрясена и, я думаю, на грани обморока. А как еще, по-вашему, женщина может воспринять подобное известие?
   Обвинитель улыбнулся, опустил глаза и снова засунул руки в карманы.
   Эстер взглянула на присяжных. Их нахмуренные брови и озабоченно поджатые губы свидетельствовали о том, что они озадачены. Множество невысказанных и оттого еще более серьезных вопросов смущали их умы. Ловат-Смит великолепно держал паузу.
   – Ну разумеется, – сказал он наконец. – В самом деле, это страшное известие. Полагаю, вы глубоко за нее переживали. – Он внезапно повернулся к Максиму. – Скажите, мистер Фэрнивел, подозревали вы когда-нибудь вашу жену в интимных отношениях с генералом Карлайоном?
   Свидетель побледнел. Вопрос был отвратителен, но он предвидел, что ему его зададут.
   – Нет, никогда, – заявил он. – Если я скажу, что доверяю своей жене, это вас, возможно, не впечатлит, но я еще и хорошо знал генерала Карлайона, знал, что этот человек никогда не допустит такой связи. Он был нашим общим другом на протяжении пятнадцати лет. Заподозри я на секунду такую возможность, наша дружба прервалась бы немедленно. Этому, я надеюсь, вы поверите?
   – Конечно, мистер Фэрнивел. Но в таком случае не следует ли нам назвать ревность миссис Карлайон абсолютно беспочвенной, лишенной каких-либо оснований, к которым мы могли бы проявить толику сочувствия?
   У Максима был скорбный вид. Он опустил глаза, не желая встречаться взглядом с Ловат-Смитом.
   – Я не верю, что она могла подумать, будто они в близких отношениях, – тихо произнес он. – Я не берусь это объяснить.
   – Ваша жена – очаровательная женщина, сэр, а ревность часто побеждает рассудок. Необоснованные подозрения могут…
   Рэтбоун мигом оказался на ногах:
   – Милорд, рассуждения моего ученого друга относительно природы ревности не имеют отношения к данному делу, но могут повлиять на мнение присяжных, поскольку в таком контексте невольно связываются с миссис Карлайон.
   – Возражение поддержано, – без колебаний сказал судья и обратился к обвинителю: – Мистер Ловат-Смит, вам ли этого не знать? Доказывайте свою точку зрения, но без философствований.
   – Прошу прошения, милорд, – пошел на попятный Уилберфорс. – Благодарю вас, мистер Фэрнивел, у меня всё.
   – Мистер Рэтбоун? – промолвил судья.
   Защитник встал и повернулся к свидетелю.
   – Мистер Фэрнивел, вернемся к тому моменту, когда миссис Эрскин поднялась по лестнице, с тем чтобы повидать вашего сына. Вы это помните?
   – Да. – Максим выглядел озадаченным.
   – Говорила ли она вам – в тот вечер либо после, – что  она обнаружила, оказавшись наверху?
   Свидетель нахмурился:
   – Нет.
   – Но, может, об этом говорил кто-нибудь другой? Например, ваш сын Валентайн?
   – Нет.
   – И вы, и миссис Фэрнивел утверждаете, что, когда миссис Эрскин вернулась в гостиную, она была заметно расстроена и не могла прийти в себя весь остаток вечера. Это так?
   – Да. – Максиму было неловко. Впрочем, Эстер предполагала, что неловкость он испытывал не столько за себя, сколько за Дамарис. Неприлично обсуждать поведение знакомой женщины, да еще и на публике. Джентльмены так не поступают.
   Оливер ослепительно улыбнулся:
   – Спасибо. Давайте вернемся к неприятному вопросу: не находились ли миссис Фэрнивел и генерал Карлайон в непозволительной связи. Вы поклялись, что ни разу в течение пятнадцати лет у вас не возникло ни малейшего подозрения в этом и что дружба эта одобрялась и вами, и женой генерала, ныне обвиняемой. Правильно ли я вас понял, сэр?
   Некоторые присяжные с удивлением покосились на Александру.
   – Да, вы поняли меня правильно. Ни разу за все время у меня не было повода усомниться в том, что это именно добрая дружба. – Сведя брови, Максим мрачно поглядел на адвоката.
   Мисс Лэттерли видела, что двое из присяжных кивают. Они верили свидетелю. Его честность была теперь очевидна.
   – И вы полагаете, что миссис Карлайон тоже испытывала подобные чувства?
   – Да, полагаю. – Лицо Фэрнивела впервые оживилось. – Я… Я до сих пор не могу поверить, что она…
   – В самом деле? – прервал его Рэтбоун. – Говорила ли вам сама миссис Карлайон или, может, вы слышали от кого-то другого, что она думает иначе? Пожалуйста, отвечайте на поставленный вопрос, не отвлекаясь на рассуждения о том, что случилось после. Итак, проявляла ли когда-нибудь подсудимая гнев или ревность по поводу отношений ее мужа с вашей женой?
   – Нет, никогда, – без колебаний ответил Максим. – Вообще никогда.
   До сих пор он избегал смотреть на скамью подсудимых, точно опасаясь, что присяжные неверно истолкуют его мотивы или усомнятся в его честности, но теперь взгляд его невольно устремился к Александре.
   – Вы уверены? – настаивал Оливер.
   – Абсолютно.
   Судья нахмурился и поглядел на адвоката, словно желая вмешаться, но передумал.
   Хмурился и обвинитель.
   – Спасибо, мистер Фэрнивел. – Рэтбоун подбодрил его улыбкой. – Вы отвечали прямо, и все мы высоко это ценим. Ужасно задавать такие вопросы, да еще и на публике, но, увы, нас вынудили к этому обстоятельства. А теперь, если у мистера Ловат-Смита нет к вам вопросов, вы можете быть свободны.
   – Нет, благодарю вас, – чуть приподнявшись, отозвался Уилберфорс. – Ни единого.
   Максим медленно сошел по ступенькам, и следующим свидетелем была вызвана Сабелла Карлайон-Поул. В зале снова возбужденно зашушукались и зашуршали юбками. Зрители с галереи, толкаясь, вытягивали шеи.
   – Это ее дочка, – шепнули за спиной Эстер. – Говорят, ненормальная. Отца терпеть не могла.
   – Я своего тоже терпеть не могу, – последовал на это сердитый ответ. – Что ж я теперь, тоже ненормальная?
   – Тсс! – сердито шикнул кто-то еще.
   Высоко задрав подбородок, Сабелла с напряженно выпрямленной спиной приблизилась к возвышению. Она была очень бледна, но держалась вызывающе. Встретившись с матерью глазами, молодая женщина постаралась улыбнуться.
   Впервые лицо Александры дрогнуло. Губы ее затряслись, взгляд смягчился, и она моргнула несколько раз подряд. Мисс Лэттерли не смогла вынести этого зрелища и отвернулась, чувствуя себя трусихой.
   Сабелла присягнула.
   – Я понимаю, что это причинит вам боль, миссис Поул, – вежливо начал Ловат-Смит. – Мне очень хотелось бы избавить вас от неудобств, но выбора у меня, к сожалению, не оставалось. Попытаюсь быть кратким. Помните ли вы тот званый обед, во время которого оборвалась жизнь вашего отца?
   – Конечно, – кивнула свидетельница. – Такое не забудешь.
   – Действительно… – Уилберфорс несколько опешил. Он предполагал, что женщина ударится в слезы, испугается обвинителя или хотя бы почувствует трепет перед ним. – Я слышал, что у вас тогда возникли некоторые разногласия с вашим отцом. Это так?
   – Да, совершенно верно.
   – А по какому поводу, миссис Поул?
   – Он пытался навязать мне свои взгляды на события в Индии. И, как выяснилось, права была я.
   По залу пронесся шепот одобрения, но он тут же был заглушен ропотом на девчонку, осмелившуюся перечить герою, отцу и мужчине, который вдобавок теперь был мертв и не мог ее осадить. А тут еще эти тревожные вести из Индии и Китая…
   – И это все? – Ловат-Смит поднял брови.
   – Да. Я сказала ему несколько резких слов, не больше.
   – А ваша мать ссорилась с ним тем вечером?
   Эстер покосилась на Александру. Лицо у подсудимой было напряженное, но мисс Лэттерли полагала, что это страх не за себя, а за Сабеллу.
   – Я не знаю. При мне – нет, – ровным голосом отвечала миссис Поул.
   – Вы когда-нибудь слышали, как ссорились ваши родители?
   – Конечно.
   – Из-за чего это бывало чаще всего? Ну, скажем, в последние месяцы.
   – Чаще всего они спорили, отправить ли Кассиана в пансион или же оставить дома, но нанять учителя. Это мой брат, и ему уже восемь лет.
   – И ваши родители ссорились по этому поводу?
   – Да.
   – Бурно? – Обвинитель был удивлен и озадачен.
   – Да, – резко ответила свидетельница. – Они всегда очень бурно это обсуждали.
   – Ваша мать хотела, чтобы сын остался с нею дома, а отец – чтобы он поскорее начал самостоятельную жизнь?
   – Наоборот. Отец хотел, чтобы тот остался дома. Мама же предпочитала отправить его в школу.
   Присяжные переглянулись, и многие с интересом посмотрели на Александру.
   – В самом деле? – Своей интонацией Уилберфорс дал понять, что эта подробность любопытна, но к делу не относится, хотя он сам же до нее и докапывался. – А о чем еще они спорили?
   – Не знаю. У меня собственный дом, мистер Ловат-Смит. Я редко навещала родителей. Вам наверняка известно, что мы с отцом были весьма далеки друг от друга. Мать приходила ко мне часто. Отец – нет.
   – Понимаю. Но вы видели, что отношения между вашими родителями натянутые? В частности, на том злополучном званом обеде?
   Сабелла колебалась. Ей казалось, что она предает мать. Эстер видела, как становятся суровыми лица присяжных. Один из них взглянул на Александру и тут же отвернулся, словно его могли уличить в подсматривании.
   – Миссис Поул? – окликнул обвинитель свидетельницу.
   – Да, конечно, видела, – отозвалась та. – Все это видели.
   – А причина? Подумайте как следует. Вы близки с матерью – не говорила ли она вам что-либо, объясняющее причину ее гнева?
   Рэтбоун приподнялся, но, почувствовав взгляд судьи, снова сел на место. Это не укрылось и от присяжных.
   Сабелла стала отвечать очень медленно:
   – Когда люди несчастливы друг с другом, поводом к ссоре может послужить что угодно. Отец зачастую бывал деспотичен. Но единственная причина их ссор, какую я могу вспомнить, – это Кассиан и его воспитание.
   – Не предполагаете же вы, что ваша мать убила отца, не сойдясь с ним во взглядах на воспитание их общего сына, миссис Поул? – Тон Ловат-Смита стал насмешливым, почти оскорбительным.
   Александра внезапно подалась вперед, и охранявшая ее женщина тут же шагнула к ней, словно опасаясь, что подсудимая сможет перепрыгнуть через перила. На галерее этого не увидели, но присяжные невольно вздрогнули.
   Свидетельница молча смотрела на обвинителя, ничего не отвечая.
   – Благодарю вас, миссис Поул. Мы все поняли. – Уилберфорс улыбнулся и сел, уступив место Рэтбоуну.
   Сабелла взглянула на адвоката с опаской. Щеки ее пылали.
   Оливер улыбнулся ей.
   – Миссис Поул, вы уже несколько лет знакомы с миссис Фэрнивел?
   – Да.
   – Вы верите, что она состояла в интимной связи с вашим отцом?
   Зал затаил дыхание. Наконец-то кто-то решился задать ей главный вопрос!
   – Нет! – пылко воскликнула Сабелла. Потом она взглянула на Рэтбоуна и добавила более спокойно: – Нет, не верю. Я ни разу не видела и не слышала ничего такого, что могло бы навести меня на эту мысль.
   – Говорила ли вам когда-нибудь ваша мать, что ее раздражают и тревожат отношения, сложившиеся между вашим отцом и миссис Фэрнивел?
   – Нет, никогда… Я не могу припомнить ничего подобного.
   – Никогда? – удивленно повторил защитник. – Но вы же были близки с ней!
   Впервые Сабелла прямо взглянула на скамью подсудимых:
   – Да, мы были… Мы очень близки.
   – И она никогда не упоминала ничего подобного?
   – Никогда.
   – Благодарю вас. – Адвокат с улыбкой повернулся к Ловат-Смиту.
   Тот встал.
   – Миссис Поул, это вы убили вашего отца?
   Судья поднял руку, чтобы остановить Сабеллу, и посмотрел на Рэтбоуна в ожидании возражений. Это был непозволительный вопрос, поскольку он не имел отношения к данному разбирательству. К тому же никто не обязан свидетельствовать против себя.
   Оливер только пожал плечами.
   Судья вздохнул, опустил руку и неодобрительно воззрился на обвинителя.
   – Если хотите, можете не отвечать на последний вопрос, – сказал он свидетельнице.
   – Нет, я не убивала, – сдавленным голосом произнесла та.
   – Благодарю вас. – Ловат-Смит наклонил голову. Больше у него вопросов не было.
   – Вы можете идти, миссис Поул, – мягко сказал судья. – Это всё.
   – О… – Молодая женщина несколько растерялась, а затем неохотно сошла с возвышения, чувствуя, что ничем не смогла помочь матери. На последних двух ступенях она была вынуждена опереться на руку судебного клерка и растворилась в толпе.
   Объявили перерыв. Монк и Эстер покинули зал суда, купили по сандвичу и, торопливо жуя, вернулись обратно, боясь потерять свои места.
   Как только перерыв окончился, вызвали следующего свидетеля.
   – Фентон Поул! – объявил судебный пристав.
   Муж Сабеллы поднялся на возвышение, упрямо сжав челюсти и всем своим видом выражая крайнее неодобрение. На вопросы он отвечал не по существу, то и дело давая понять, что считает свою тещу виновной, но безумной. К скамье подсудимых он не повернулся ни разу. Дважды Ловат-Смиту пришлось прервать его пространные рассуждения. Поула можно было понять: от безумия не застрахован никто, ни одна семья, даже самая приличная.
   Ответы его сопровождались одобрительным шепотком в зале. Кто-то даже отчетливо поддакнул, но Эстер видела, что один из присяжных хмурится. За этим человеком она наблюдала особенно внимательно. Было видно, что он очень серьезно относился к своим обязанностям и, строго следуя принципам непредвзятости, с неприязнью смотрел на Фентона, когда тот увлекался, выгораживая семейство своей жены. Странно, но мисс Лэттерли почувствовала облегчение. Хотя бы один из присяжных не спешит поставить крест на Александре!
   Рэтбоун задал Поулу всего несколько вопросов, касающихся отношений между его тестем и миссис Фэрнивел.
   – Ни о какой связи не может быть и речи, – заявил тот. – Генерал Карлайон был достойным человеком, и такое предположение я считаю нелепым и оскорбительным.
   – Совершенно верно, – согласился Оливер. – А был ли у вас повод, мистер Поул, предполагать, что ваша теща, миссис Карлайон, подозревает своего мужа в супружеской неверности?
   Фентон поджал губы:
   – Я думаю, наше присутствие здесь служит печальным тому доказательством.
   – О нет, мистер Поул, нисколько, – ответил ему адвокат с ноткой неприязни в голосе. – Это доказывает лишь то, что генерал Карлайон умер насильственной смертью и что полиция пришла к выводу – верному или ошибочному – о необходимости начать дело против миссис Карлайон.
   Среди присяжных возникло движение. Кто-то выпрямился и стал слушать внимательней.
   Зять обвиняемой смутился и не стал спорить.
   – Вы не ответили на мой вопрос, мистер Поул, – напомнил ему Рэтбоун. – Был ли у вас повод предполагать, что миссис Карлайон подозревает своего мужа в неверности?
   – Э, ну… Так я сказать не могу. Что вы, собственно, имеете в виду?
   – Ничего, мистер Поул. С моей стороны было бы весьма некорректно навязывать вам свою точку зрения. Уверен, его честь не преминул бы указать на эту оплошность.
   Фентон даже не взглянул на судью.
   Следующим Ловат-Смит вызвал лакея Джона Бартона. Свидетель боялся выступать в суде, и лицо его то и дело заливал румянец. Запинаясь, он произнес слова клятвы, назвал свое имя, род занятий и место жительства. Обвинитель был с ним очень учтив и обращался к нему не менее вежливо, чем к Фэнтону Поулу или Максиму Фэрнивелу. В напряженной тишине слуга поведал о событиях вечера, о том, как понес ведерко с углем по главной лестнице мимо стоящего в исправности рыцарского доспеха, о своей встрече со служанкой и о том, кого он заметил в гостиной. Стало очевидно, что Таддеуша Карлайона могли убить либо Сабелла, либо Александра.
   Сидящие в зале затаили дыхание, чувствуя приближение грозы.
   В полной тишине поднялся Оливер. Присяжные сидели неподвижно.
   – У меня нет вопросов к этому свидетелю, милорд, – заявил защитник.
   По залу прошел изумленный вздох. Присяжные недоверчиво переглядывались.
   Судья чуть подался из кресла:
   – Вы уверены, мистер Рэтбоун? Показания этого свидетеля могут иметь серьезные последствия для вашего клиента.
   – Благодарю вас, милорд, я уверен.
   Судья нахмурился:
   – Очень хорошо. – Он повернулся к Джону. – Вы свободны.
   Уилберфорс вызвал рыжеволосую служанку, и из ее ответов стало ясно, что в момент убийства находиться с генералом на лестнице могла только Александра.
   – Не понимаю, чего они тянут, – сказал мужской голос позади Монка. – Только время теряют.
   – И деньги, – согласился другой. – Взять да повесить. А почему нет?
   Детектив резко обернулся.
   – Потому что англичане не вешают людей, не дав им возможности оправдаться, – процедил он сквозь зубы. – Эта традиция многим кажется странной, но мы должны выслушать любого, как бы мы к нему ни относились. А если вам это не по душе, отправляйтесь туда, где судят по-иному.
   – Куда туда? Я что, иностранец? – огрызнулся человек, которому были адресованы эти упреки. – Я такой же англичанин, как вы! Я плачу налоги, и я верю в закон! Не может женщина убить из ревности мужа и остаться безнаказанной! Где угодно, только не в Англии!
   – Вы не верите в законы, – с горечью возразил Уильям. – Вы верите в веревку и в короткую расправу, как сами сейчас сказали.
   – Не говорил я этого! Ты лживый сукин сын!
   – Вы сказали, что суд не нужен и что можно повесить ее, не дожидаясь приговора.
   – Когда это я такое говорил?!
   Монк взглянул на разошедшегося мужчину с отвращением и повернулся к Эстер. Заседание суда на сегодня было закончено, и они под руку пошли к выходу, пробираясь в бурлящей толпе.
   Оба предпочитали хранить молчание. Что ж, они предвидели все заранее. Толпа знала только то, что ей сообщили газеты. Судья был беспристрастен. Обвинитель – искусен. Из показаний свидетелей явствовало, что Александра убила своего мужа. Какие тут могли быть вопросы!
   Уильям методично прокладывал путь в толпе и заговорил, лишь когда они выбрались из толчеи Олд-Бейли и направились к Ладгейт-Хилл:
   – Господи, надеюсь, он не ошибся…
   – Глупости! – сердито отрезала его спутница, сама немало напуганная и к тому же переживающая за Рэтбоуна. – Он делает все, что в его силах. Разве у нас есть выбор? Она виновна. Какой смысл отрицать ее вину? Единственное, что еще можно предпринять, – это раскрыть всем, почему она это сделала.
   – Да, – угрюмо согласился сыщик. – Именно так… Проклятье, однако холодно! Июнь – и вдруг такая погода…
   Мисс Лэтерли заставила себя улыбнуться:
   – Так часто бывает.
   Монк покосился на нее и ничего не сказал.
   – Еще потеплеет. – Она поежилась и подняла капюшон накидки. – Спасибо, что заняли для меня место. Завтра я приду снова.
   Они попрощались. Эстер кликнула кеб и велела ехать к дому Калландры Дэвьет.
   – Что случилось? – немедленно спросила Калландра, поднимаясь из кресла. Она с тревогой вгляделась в утомленное и испуганное лицо своей молодой гостьи. – Садись и рассказывай.
   Эстер послушно села.
   – Случилось только то, чего мы и ожидали, – начала она. – Присяжные кажутся мне людьми, весьма упорными в своих мнениях. Они знают, что Александра виновна – Ловат-Смит доказал это очень убедительно. Все искренне верят, что генерал – прекрасный человек, солдат, герой… Как им доказать, что этот герой занимался содомским грехом с собственным сыном? – Женщина намеренно выбрала самое резкое определение и была раздосадована, что миссис Дэвьет даже не моргнула. – Ее лишь еще больше возненавидят за клевету на этого прекрасного человека… и повесят как можно выше для назидания, – закончила она с мрачным сарказмом.
   – Надо найти других, – спокойно ответила Калландра. Взгляд ее серых глаз был тверд и печален. – Или сдаться. Вы готовы сдаться?
   – Нет, конечно, нет! Но если рассуждать трезво, то нам следует готовиться к поражению.
   Миссис Дэвьет смотрела на нее, выжидая.
   Эстер задумалась.
   – Генерала наверняка растлил в детстве его отец. – Она пыталась ухватить ускользающую мысль. – Ведь вряд ли Таддеуш ни с того ни с сего пришел к этому сам, не так ли?
   – Понятия не имею, но почему бы и нет?
   – Значит, что-то можно найти в прошлом – если, конечно, знаешь, что искать, – продолжала мисс Лэттерли, пытаясь сама поверить собственным словам. – Мы должны найти других, найти еще людей, творивших подобную мерзость. Но где? К чему твердить, что старый полковник – один из них, если мы ничего не сможем доказать? Он отопрется, как и всякий на его месте, а генерал – мертв.
   Эстер медленно откинулась на спинку кресла.
   – И потом – как это поможет Александре? Если мы докажем, что были другие, каким образом связать их с генералом? Я не знаю, с чего начать. Ведь времени почти не остается. – Она жалобно взглянула на Калландру. – Все карты – на руках у Ловат-Смита, а Оливер должен как-то выстроить защиту. Пока он может лишь опровергнуть мнение, что Александра убила из ревности.
   – Говоря о других, я не имела в виду растлителей, – спокойно объяснила Калландра. – Я имела в виду их жертв. Нужно снова поднять армейские архивы.
   – Нет времени! – в отчаянии воскликнула ее гостья. – На это уйдет несколько месяцев. Да и есть ли там что искать?
   – Если он занимался этим и в армии, значит, есть. – Голос хозяйки дома был тверд. – Вы продолжайте ходить в суд. А я попробую найти какого-нибудь барабанщика или кадета, который согласится отомстить за свою обиду публично.
   – Вы думаете… – Мисс Лэттерли почувствовала, как к ней возвращается надежда.
   – Помолчи и сосредоточься, – велела ей Калландра. – А потом расскажи мне еще раз все, что тебе известно об этом деле.
   И Эстер повиновалась.
   Когда заседание суда закончилось, Рэтбоуна на пути к выходу перехватил Ловат-Смит. Смуглое лицо обвинителя выражало крайнее любопытство. Оливеру не очень хотелось встречаться сейчас со своим противником, но избежать беседы было невозможно. Иногда даже полезно лишний раз дотронуться до раны, чтобы убедиться, насколько она глубока и болезненна.
   – Что, черт возьми, вас заставило взяться за это дело? – пристально глядя на коллегу, спросил Уилберфорс; глаза его выдавали жалость и еще добрую дюжину столь же неприятных эмоций. – Что за игру вы затеяли? В поддавки? Чудес не бывает, вы же знаете. Она его убила!
   Почему-то Рэтбоун воспрянул духом. Он взглянул на своего коллегу, которого, кстати, весьма уважал. Знай он его получше, возможно, они даже стали бы друзьями. У них было много общего.
   – Я знаю, что она его убила, – сказал адвокат с несколько натянутой улыбкой. – Заинтригованы, Уилберфорс?
   Ловат-Смит улыбнулся в ответ.
   – Встревожен, Оливер, встревожен. Мне не хотелось бы видеть вас поверженным. Ваш талант – истинное украшение нашей профессии. Было бы… огорчительно… – он тщательно подбирал слова, – …разбить вас вдребезги. Это никому из нас не принесло бы пользы.
   – Как мило с вашей стороны, – саркастически промурлыкал Рэтбоун. – Но легкие победы пресыщают. И потом, если всегда побеждать, перестаешь работать над собой, что, в свою очередь, ведет к упадку.
   Они прошли мимо двух о чем-то беседующих юристов. Оба подняли головы и с нескрываемым интересом проводили Оливера взглядом.
   – Все это, возможно, так, – с улыбкой согласился Ловат-Смит, продолжая изучать собеседника глазами. – Но сколь бы ни была привлекательной ваша философия, к делу Карлайонов она неприменима. Вы собираетесь уменьшить степень ее ответственности за содеянное? Об этом надо было думать раньше. С самого начала следовало настаивать на ее невменяемости.
   – А вы сами в это верите? – Рэтбоун удивленно приподнял брови.
   Обвинитель скорчил гримасу:
   – Мне она кажется вполне нормальной. Но, учитывая ваши безупречные доказательства, что никто, в том числе и сама миссис Карлайон, не верил в связь ее мужа с миссис Фэрнивел… Видно ведь, к чему вы ведете: ее подозрения были беспочвенны и нелепы – значит, она сумасшедшая.
   Улыбка адвоката сделалась шире:
   – Продолжайте, Уилберфорс! Вы все знаете лучше меня! Но свою линию я вам открою только на суде.
   Ловат-Смит покачал головой. Меж бровей у него залегла морщина.
   Оливер насмешливо попрощался, стараясь выглядеть бодрее, чем на самом деле, и его оппонент остался стоять в глубоком раздумье прямо посреди лестницы, равнодушный к гаму и сутолоке Олд-Бейли.
   Вместо того чтобы отправиться домой, что было бы вполне естественно, адвокат взял кеб и поехал на Примроуз-Хилл, поужинать вместе с отцом. Генри Рэтбоуна он нашел в саду, где тот любовался бледной луной, повисшей над фруктовыми деревьями, и рассеянно прислушивался к щебетанию скворцов.
   Некоторое время оба стояли в молчании, наслаждаясь тихим вечером, разглаживающим морщины суетного дня.
   – Ну? – спросил наконец Генри, искоса взглянув на сына.
   – Как и следовало ожидать, – ответил Оливер. – Ловат-Смит полагает, что я начисто утратил хватку. Возможно, он и прав. Во время заседания дело казалось мне безнадежным. Я уже не верю в свои силы. Слишком уж впечатляет публику незапятнанная репутация Карлайона. – Ему вспомнились гнев и отвращение на лице отца, когда тот впервые услышал об истинных причинах убийства генерала. Теперь им было неловко смотреть друг на друга.
   – Кого сегодня вызывали? – тихо спросил Рэтбоун-старший.
   – Фэрнивелов. Боже, как мне отвратительна Луиза Фэрнивел! – воскликнул Оливер с неожиданной горячностью. – В ней все противоположно тому, что я всегда ценил в женщинах. Лживая, самовлюбленная, совершенно без чувства юмора, материалистка и вдобавок бесчувственная… Но я не мог придраться к ней как к свидетелю. – Лицо его напряглось. – Какая жалость! Будь моя воля, я бы в клочки ее разорвал.
   – А как Эстер Лэттерли?
   – Что?
   – Как насчет Эстер? – повторил Генри.
   – А почему ты об этом спрашиваешь?
   – Все ли в ней соответствует тому, что ты ценишь в женщинах? – слегка улыбнувшись, поинтересовался старший Рэтбоун.
   Оливер покраснел, что случалось с ним не часто.
   – Я ее не видел, – ответил он, чувствуя себя обманщиком, хотя сказанное было чистой правдой.
   Генри промолчал, и его сын окончательно смутился.
   Из-за стены взвилась щебечущая стая скворцов и закружилась в бледном вечернем небе. Жимолость была в полном цвету, и аромат ее разносился легким ветерком по всему саду. Рэтбоун-младший внезапно ощутил всю хрупкость этой красоты, ощутил одиночество, смущение и пронзительную надежду. И он не проронил ни слова, так как только тишина могла вместить в себя все то, что ему так хотелось сохранить невредимым.
   Следующим утром Оливер Рэтбоун до начала заседания увиделся с Александрой. Он не знал, что сказать этой несчастной женщине, но и оставлять ее в одиночестве тоже не следовало. Услышав его шаги, она обернулась. Глаза ее широко раскрылись, а кровь отлила от лица. Адвокат почти физически ощущал разлившийся в комнате страх.
   – Все меня ненавидят, – просто сказала миссис Карлайон, но ее голос выдавал, что она готова расплакаться. – Мысленно они уже вынесли приговор. Никто даже не слушает. Вчера какая-то женщина крикнула: «Вздернуть ее!» – Александра была на грани обморока. – Если так кричат женщины, то чего же ждать от суда присяжных, где одни мужчины?
   – Не стоит отчаиваться, – мягко сказал Рэтбоун, постаравшись вложить в эти слова как можно больше уверенности. Он взял подсудимую за руки, и та позволила ему это сделать, словно была тяжело больна и слишком слаба, чтобы чему-либо противиться. – Не стоит отчаиваться, – повторил он. – Та крикунья была просто напугана. Она боится, что вас оправдают, потому что ей нечем утешить себя, кроме сознания собственной непорочности. У нее нет ни таланта, ни красоты, ни положения в обществе, но у нее есть добродетель! Вернее, то, что она называет добродетелью. В ее понимании это – незапятнанная репутация. А то, что действительно наполнено смыслом – щедрость, терпение, отвага, милосердие, – ей попросту неизвестно.
   Александра вяло улыбнулась:
   – Вы говорите убедительно, но я не о том. Я чувствую только их ненависть. – Голос ее дрогнул.
   – Конечно, они ненавидят. Потому что боятся. А страх – это одно из самых омерзительных чувств. Однако позже, когда они узнают правду, их ненависть немедленно обратится в другую сторону.
   – Вы так думаете? – Надежды в голосе миссис Карлайон не прибавилось.
   – Да, – сказал ее защитник с уверенностью, которой сам он не ощущал. – Вы еще увидите их ярость и сострадание, когда они представят, что такое может произойти и с их детьми. Мы должны сказать им правду и дать им возможность все это прочувствовать.
   Александра задрожала и сделала попытку отвернуться:
   – Это глас вопиющего в пустыне, мистер Рэтбоун. Они не захотят поверить. В их глазах Таддеуш был героем; поднять руку на него – все равно что поднять руку на империю. – Она сгорбилась. – Герои защищают нас и от врагов, и от наших собственных сомнений. Если вы посягнете на образ британского солдата в красном мундире, выстоявшего против всей Европы, победившего Наполеона, завоевавшего Африку, Индию, Канаду, с чем же вы тогда останетесь? Никто не отважится делать это ради одной-единственной женщины, которая, так или иначе, преступница.
   – Вы странным образом сами себе противоречите, – промолвил Оливер, тщательно пряча собственные эмоции. – Те же самые красные мундиры не бросали поле боя, не будучи уверены в победе. Вы, видимо, плохо знаете историю. Самые блистательные победы были одержаны именно тогда, когда положение казалось безнадежным.
   – Например, атака Легкой бригады? – с внезапным сарказмом спросила женщина. – Знаете, сколько их там полегло? И, главное, ни за что!
   – Да, каждый шестой… И одному богу известно, сколько было ранено… Но я, признаться, думал о «тонкой красной линии» – о той шеренге, что сдерживала врага и не отступила ни на шаг, пока атака не захлебнулась.
   Миссис Карлайон недоверчиво улыбнулась со слезами на глазах:
   – Так вот чего вы хотите?
   – Именно!
   Не в силах больше с ним спорить, Александра отвернулась. Ей нужно было побыть одной и набраться мужества, чтобы снести страх и позор очередного дня.
   Первым на возвышение поднялся Чарльз Харгрейв, вызванный Ловат-Смитом, чтобы подтвердить все уже известные суду детали званого обеда, а главное – рассказать, как было найдено бездыханное тело генерала с ужасной раной в груди.
   – Мистер Фэрнивел вернулся в гостиную и сказал, что с генералом несчастье. Это верно? – спросил Уилберфорс.
   Харгрейв был очень серьезен. Присяжные слушали его внимательно и с уважением, как слушают только людей определенных профессий: врачей, юристов и священников.
   – Совершенно верно, – отвечал медик со скупой улыбкой. – Думаю, он выразился таким образом, чтобы не поднялось ненужной суматохи.
   – Почему вы так полагаете, доктор?
   – Потому что когда я вышел в холл и увидел тело, мне сразу стало ясно, что генерал мертв. Даже человек, не имеющий медицинского образования, понял бы это с первого взгляда.
   – Вы можете описать все повреждения, обнаруженные вами на теле, доктор Харгрейв?
   Присяжные шевельнулись и замерли со скорбным вниманием.
   Тень пробежала по лицу Чарльза, но необходимость заданного вопроса была очевидна.
   – Конечно, – согласился он. – Я нашел генерала лежащим на спине. Его левая рука была откинута в сторону приблизительно на уровне плеча и согнута в локте, а правая располагалась вдоль тела, дюймах в тринадцати-четырнадцати от бедра. Ноги были согнуты, причем правая лежала в неестественном положении, что позволило мне допустить возможность перелома в районе голени, а левая выглядела сильно вывихнутой. Впоследствии оба моих предположения подтвердились. – В тот миг на лице доктора Харгрейва можно было прочитать все, что угодно, – но не самодовольство. Он смотрел в основном на обвинителя и ни разу не обернулся к Александре.
   – Были ли у него еще ссадины, ушибы? – настаивал на более подробном ответе Ловат-Смит.
   – Мне бросилось в глаза повреждение в районе виска, которым он, очевидно, ударился об пол. Рана еще кровоточила.
   Зрители на галерее тянули шеи, чтобы увидеть Александру. Слышались шепот, бормотанье.
   – Верно ли я вас понял, доктор? – Уилберфорс поднял крепкую короткопалую руку. – На голове вами было замечено лишь одно повреждение?
   – Совершенно верно.
   – О чем вам, как врачу, это говорит?
   Чарльз слегка пожал широкими плечами:
   – О том, что, упав через перила, он ударился головой лишь один раз.
   Ловат-Смит коснулся пальцем своего левого виска:
   – Здесь?
   – Да, приблизительно.
   – Но вы сказали, он лежал на спине?
   – Да, – тихо ответил медик.
   – Мистер Фэрнивел сообщил нам, что алебарда торчала у генерала из груди. – Обвинитель в раздумье прошелся по залу, а потом обернулся и сосредоточенно посмотрел на свидетеля. – Как мог человек, упав с балкона лестницы на алебарду, удерживаемую перчаткой пустого рыцарского доспеха, проткнуть себе грудь, а потом повредить череп в том месте, где вы показали?
   Судья посмотрел на Рэтбоуна. Тот поджал губы. У него не было возражений. Он и не спорил с тем, что Александра убила генерала.
   Ловат-Смит, казалось, был удивлен, что его не перебили.
   – Доктор Харгрейв! – окликнул он Чарльза, переминаясь с ноги на ногу.
   Присяжные беспокойно задвигались. Один из них хмурился и почесывал нос.
   – Не имею представления, – ответил врач. – Остается предположить, что генерал падал спиной, но перевернулся в воздухе после… – Он замолчал, не закончив фразу.
   Черные брови Уилберфорса удивленно приподнялись.
   – Неужели, доктор? – Обвинитель развел руками. – Он падал спиной вниз, перевернулся в воздухе, чтобы угодить грудью на алебарду, а затем снова перевернулся и ударился об пол виском? Причем алебарда так и осталась в теле… А потом он еще и перекатился на спину, подогнув ноги? Вы меня удивляете.
   – Конечно, все не так, – ответил Харгрейв, выказывая едва заметное беспокойство.
   Оливер оглядел присяжных. Чувствовалось, что доктору они симпатизируют, а Ловат-Смит их раздражает. Причем и то, и другое явно входило в планы ловкого обвинителя. В конце концов, Чарльз – его свидетель, так пусть присяжные проникнутся к нему полным доверием.
   – А как, доктор? – продолжал расспрашивать медика Уилберфорс.
   Харгрейв со всей серьезностью смотрел на Ловат-Смита и обращался только к нему, словно беседа шла с глазу на глаз:
   – Он должен был упасть, удариться головой, а алебарда пронзила ему грудь, когда он уже лежал на полу. Возможно, его перевернули, но совсем не обязательно. Скорее он сам перекатился на спину после падения. Шея его, помнится, была неестественно вывернута, хотя и не сломана. За это я ручаюсь.
   – Значит, вы утверждаете, что это не могло быть несчастным случаем, доктор Харгрейв?
   Лицо медика помрачнело:
   – Да.
   – Сколько времени вам потребовалось, чтобы прийти к этому трагическому выводу?
   – Начиная с того момента, как я увидел тело… минуты две. – Тень улыбки скользнула по его губам. – В подобных обстоятельствах время ведет себя очень странно. Иногда оно тянется бесконечно, как прямая дорога, а иногда обрушивается ливнем. Две минуты – это всего лишь догадка, основанная на последующих умозаключениях. Поверьте, это были самые ужасные мгновения в моей жизни!
   – Почему? Вы поняли, что один из ваших друзей, находящихся в тот момент в доме, убил генерала Карлайона?
   Судья, нахмурившись, снова взглянул на адвоката, но тот не двинулся с места, невозмутимо пропуская опасный вопрос.
   – Да, – еле слышно признался Чарльз. – Увы, но этот вывод был неизбежен. Мне очень жаль. – И он в первый раз за все время посмотрел на Александру.
   – Именно так, – торжественно подтвердил Ловат-Смит. – И вы вызвали полицию?
   – Вызвал.
   – Благодарю вас.
   Рэтбоун снова оглядел присяжных. Никто из них не смотрел теперь на скамью подсудимых. Обвиняемая сидела неподвижно. Ее голубые глаза были устремлены на Оливера, но в них не было ни гнева, ни удивления, ни надежды.
   Он улыбнулся ей, чувствуя себя весьма нелепо.
  
         Глава 10
   
   Со все возрастающим беспокойством Монк слушал вопросы, которые Ловат-Смит задавал Чарльзу Харгрейву. Доктор произвел на присяжных превосходное впечатление. Уильям видел их серьезные, внимательные лица. Харгрейва не только уважали – ему верили. Что бы он ни сказал о миссис Карлайон, сомнения это не вызовет.
   Рэтбоун ничего не мог с этим поделать, и сыщик отлично это понимал. Ему оставалось лишь стискивать от злости кулаки.
   Ловат-Смит держался не то чтобы элегантно (этого за ним не водилось), но весьма уверенно, и голос его был приятен, звучен и неповторим, как у хорошего актера.
   – Доктор Харгрейв, вы общались с семьей Карлайонов много лет и были их домашним врачом, не так ли?
   – Так.
   – Вы должны были за это время хорошо узнать их характеры и взаимоотношения…
   Рэтбоун замер, но прерывать противника не стал.
   Уилберфорс с улыбкой взглянул на адвоката и снова повернулся к свидетелю.
   – Пожалуйста, опирайтесь в ответах исключительно на ваши личные наблюдения, – предупредил он. – Не надо ссылаться на чье-либо мнение, если только вас об этом не попросят. И не стоит строить собственных догадок, лишь факты.
   – Я понимаю. – Медик позволил себе скупую улыбку. – Мне приходилось давать показания и раньше, мистер Ловат-Смит. Что бы вы хотели узнать?
   Так, заботливо соблюдая все правила, обвинитель в течение всего утра и части дня вытягивал из Чарльза показания о том, каким замечательным человеком был генерал Карлайон. Герой, прирожденный лидер, пример подрастающему поколению, образец доблести, дисциплины и чести. Идеальный муж, никогда не поднимавший руки на свою жену, никогда не вынуждавший ее к сожительству против воли, но, с другой стороны, подарившей ей трех прелестных детей. Любящий отец, связывавший надежды с единственным сыном, который его, в свою очередь, обожал. Нет никаких свидетельств, что он не был верен жене, что пил, играл или ограничивал ее в средствах.
   Проявлял ли он когда-нибудь признаки умственного расстройства или эмоциональной неуравновешенности?
   Нет, никогда. Эта мысль смехотворна, чтобы не сказать – оскорбительна.
   А как насчет обвиняемой? Она ведь тоже была пациенткой мистера Харгрейва.
   Тут, по словам врача, дело, к сожалению, обстояло иначе. В последние годы обвиняемая часто и беспричинно впадала в возбужденное состояние. Наблюдались приступы меланхолии, внезапные слезы, неожиданные отлучки из дому и яростные ссоры с мужем.
   Присяжные снова смотрели на Александру. На этот раз – в смущении, как если бы они застали ее нагой или в момент интимной близости с мужем.
   – А откуда вы все это знаете, доктор Харгрейв? – допытывался Ловат-Смит.
   Рэтбоун сидел молча.
   – Конечно, сам я при этих ссорах не присутствовал, – сказал Чарльз, покусывая губу. – Но плаксивость, меланхолия и внезапные отлучки Александры бросались в глаза каждому. Несколько раз, являясь к Карлайонам по приглашению, я не заставал ее дома. Часто она была близка к истерике – я сознательно употребляю это слово. Но причин такого своего состояния она не объяснила мне ни разу, ограничиваясь совершенно дикими намеками.
   – На что?
   Уилберфорс нахмурился и изумленно повысил голос, как если бы не знал ответа заранее. Однако Монк, сидящий там же, где и накануне, мог побиться об заклад, что ответ обвинителю известен. Даже полное отсутствие сопротивления со стороны Оливера вряд ли могло усыпить бдительность опытного юриста.
   Присяжные слегка подались вперед. Эстер, сидящая рядом с Уильямом, застыла.
   – Это были намеки на супружескую неверность генерала? – допытывался Ловат-Смит.
   Судья взглянул на Рэтбоуна. Обвинитель явно провоцировал свидетеля. Но адвокат молчал, и его честь не стал вмешиваться.
   – Нет, – нехотя ответил Харгрейв и глубоко вздохнул. – Намеки совершенно беспредметные. Она была склонна к истерике, как я уже упоминал.
   – Понимаю. Благодарю вас. – Уилберфорс поклонился. – У меня всё, доктор. Будьте добры, задержитесь, если у моего ученого друга возникли вопросы.
   – Да, возникли. – Оливер поднялся, и движения его чем-то напоминали движения тигра. – Вы говорили с такой прямотой о семействе Карлайонов, что, полагаю, сказали нам по этому поводу все, что могли. – Он в упор взглянул на Чарльза. – Верно ли я понял, доктор Харгрейв, что вы состоите с ними в дружеских отношениях вот уже лет пятнадцать-шестнадцать?
   – Да, верно. – Медик был несколько сбит с толку – ведь он уже говорил об этом Ловат-Смиту!
   – Однако четырнадцать лет назад вы несколько охладели к этой семье в целом и с тех пор предпочитали общаться в основном с генералом, не правда ли?
   – Допустим. – Врач отвечал неохотно, но не проявлял признаков беспокойства. Тема разговора не особенно его трогала.
   – Значит, вы не имеете авторитетного мнения о характере, скажем, миссис Фелиции Карлайон или полковника Карлайона?
   Харгрейв пожал плечами:
   – Если вам угодно – да. Но это едва ли существенно. Судят ведь не их.
   Рэтбоун обнажил зубы в улыбке:
   – Но вы упомянули о вашей дружбе с генералом Карлайоном?
   – Да. Я был его врачом, а также врачом его жены и детей.
   – Я к тому и веду. Вы сказали, что у миссис Карлайон, обвиняемой, обнаружились признаки того, что вы назвали истерией?
   – Да… К сожалению, – согласился Чарльз.
   – А в чем это конкретно выражалось?
   Свидетель почувствовал неловкость и взглянул на судью. Тот молчал.
   – Вас смущает вопрос? – осведомился Оливер.
   – Есть ли в нем необходимость?.. Раскрывать врачебные тайны, да еще в присутствии пациента… – Говоря это, Харгрейв смотрел на защитника, словно не замечая Александры.
   – Позвольте мне самому позаботиться об интересах миссис Карлайон, – сказал Рэтбоун. – Я их здесь как раз и представляю. Будьте добры, ответьте на мой вопрос. Опишите ее поведение. Она визжала? – Адвокат отступил на шаг, смерил свидетеля взглядом и удивленно округлил глаза. – Падала в обморок, билась в припадках? – Он развел руками. – У нее были галлюцинации? В чем выражалась ее истеричность?
   Чарльз начал выказывать нетерпение.
   – У вас дилетантское представление об истерии, простите за резкость. Это состояние умственного расстройства, и оно вовсе не обязательно выражается в бесконтрольном поведении.
   – Как же вы заметили ее умственное расстройство, доктор Харгрейв?
   Рэтбоун был безукоризненно вежлив. Наблюдая за ним, Монк вынужден был признаться себе, что сам он давно бы уже разорвал доктора на куски на виду у присяжных, хотя в глубине души и понимал, что расплата за это последовала бы незамедлительно и платить пришлось бы жизнью Александры.
   Прежде чем ответить, медик задумался.
   – Она не могла оставаться в покое, – сказал он наконец. – Ходила с места на место, садилась, вскакивала. Ее часто била дрожь, и за что бы она ни взялась, у нее все валилось из рук. Голос постоянно дрожал – бывало, она не могла связать двух слов.
   – Но никаких галлюцинаций, обмороков, визга? – нажимал адвокат.
   – Нет. Я ведь уже сказал вам. – Чарльз не скрывал своего нетерпения и поглядывал на присяжных, взывая к их сочувствию.
   – Скажите нам, доктор Харгрейв, чем отличаются эти симптомы от поведения, вызванного сильным и продолжительным потрясением?
   Прежде чем ответить, врач помедлил несколько секунд.
   – Не думаю, что их вообще можно отличить, – произнес он наконец. – Но она не говорила ни о каком потрясении.
   Оливер демонстративно уставился на свидетеля, словно не веря своим ушам:
   – Она даже ни разу не намекнула вам, что ее муж изменяет ей с другой женщиной?!
   Харгрейв наклонился вперед, опершись на перила:
   – Нет… Не намекала. Я уже говорил, мистер Рэтбоун, что никакого драматического открытия она сделать не могла, потому что открывать было нечего. Эта измена, если вам так угодно, является плодом ее воображения.
   – Или вашего, доктор, – процедил сквозь зубы Оливер.
   Чарльз вспыхнул, но скорее от смущения и злости, чем от чувства вины, после чего бестрепетно взглянул адвокату в глаза.
   – Я лишь ответил на ваш вопрос, мистер Рэтбоун, – резко сказал он. – Вы же извращаете мои слова. Я не говорил о том, что измена была. Напротив, я говорил, что ее не было.
   – Совершенно верно, – согласился защитник, поворачиваясь к залу. – Измены не было, и миссис Карлайон ни разу не упоминала о ней как о причине своего потрясения.
   – Это… – Харгрейв колебался, точно не находя нужных слов.
   – Но чем-то она была сильно потрясена, эту возможность вы допускаете?
   – Конечно.
   – Благодарю. Когда это случилось? Я имею в виду, когда вы впервые заметили ее смятенное состояние?
   – Точной даты назвать не могу, но где-то в июле прошлого года.
   – Приблизительно за девять месяцев до смерти генерала?
   – Совершенно верно. – Чарльз улыбнулся, позабавленный этим быстрым арифметическим подсчетом.
   – И вы не имеете представления, что могло послужить причиной этого?
   – Ни малейшего.
   – Вы были врачом генерала Карлайона?
   – Я уже говорил вам, что да.
   – В самом деле. И вы утверждали, что можете сосчитать по пальцам все случаи, когда оказывали ему медицинскую помощь. Похоже, у генерала было великолепное здоровье, а раны, полученные в бою, ему обрабатывали военные хирурги.
   – Вы утверждаете очевидное, – надменно произнес медик.
   – Тогда вам, вероятно, очевидно и то, что вы не упомянули об одной ране, которую пришлось обрабатывать лично вам, – тонко улыбнувшись, сказал Рэтбоун.
   Впервые на лице Харгрейва отразилось настоящее замешательство. Он открыл рот, но, так ничего и не сказав, снова закрыл его. Костяшки его вцепившихся в перила пальцев побелели.
   В зале стало тихо. Адвокат сделал пару шагов в сторону и обернулся. Все с интересом ждали продолжения.
   Лицо Чарльза застыло, но уклониться от ответа было невозможно, и он это знал.
   – Это был несчастный случай, причем довольно глупый, – произнес он в конце концов, пожимая плечами. – Генерал чистил декоративный кинжал и порезал себе бедро.
   – Вы при этом присутствовали? – как бы невзначай поинтересовался Оливер.
   – Э… нет. Меня вызвали, потому что рана сильно кровоточила, и, естественно, я спросил генерала, как это произошло.
   – То есть вы все узнали с чужих слов? – Рэтбоун приподнял брови. – Неудовлетворительно, доктор. Может быть, это правда, а может, и нет.
   Ловат-Смит встал со своего места.
   – Имеет ли все это отношение к делу, милорд? Я догадываюсь, что мой ученый друг пытается подорвать доверие присяжных к доктору Харгрейву, задавая ему совершенно посторонние вопросы, но он лишь попусту тратит наше время.
   Судья взглянул на адвоката.
   – Мистер Рэтбоун, объясните нам, что вы, собственно, хотите выяснить? В противном случае я буду вынужден прервать вас.
   – О да, милорд, – уверенно ответил Оливер. – Я убежден, что ранение, о котором мы говорим, имеет непосредственное отношение к данному делу.
   Уилберфорс оглянулся, выразительно разведя при этом руки – ладонями вверх. В зале послышались смешки, но тут же стихли.
   Чарльз вздохнул.
   – Будьте добры, опишите ту рану, доктор, – вернулся к расспросам адвокат.
   – Это был глубокий порез бедра спереди и немного смещенный внутрь, как и должен был вонзиться выскользнувший из руки нож.
   – Насколько он был глубоким? Дюйм? Два дюйма? И какой длины, доктор?
   – Около полутора дюймов глубиной и пять дюймов длиной, – устало произнес медик.
   – Серьезное ранение. А в каком направлении был нанесен удар?
   Побледневший свидетель молчал.
   Александра подалась чуть вперед со скамьи подсудимых, как будто впервые услышала что-то неожиданное.
   – Пожалуйста, отвечайте на вопрос, доктор Харгрейв, – вмешался судья.
   – Э… снизу вверх, – с трудом выдавил Чарльз.
   – Снизу вверх? – Рэтбоун моргнул, точно усомнившись, что расслышал правильно. – Вы имеете в виду… от колена к паху, доктор Харгрейв?
   – Да, – еле слышно ответил тот.
   – Прошу прощения! Не могли бы вы повторить это теперь и для присяжных?
   – Да, – угрюмо сказал врач.
   Присяжные были явно озадачены. Двое из них наклонились вперед. Кто-то заерзал, а прочие сосредоточенно нахмурились. Они не понимали, куда клонит защитник, но видели, что свидетель неожиданно замкнулся в себе.
   Даже толпа в зале хранила молчание.
   Менее опытный юрист, чем Ловат-Смит, наверняка бы попробовал вмешаться, но Уилберфорс знал, что тем самым лишь выдаст собственную растерянность.
   – Скажите нам, доктор Харгрейв, – негромко продолжал Оливер, – каким образом человек, чистящий клинок, может выронить его так, чтобы рассечь себе бедро от колена к паху? – Адвокат медленно кружил на одном месте. – Мы будем весьма вам обязаны, если вы покажете, какое именно движение себе вообразили, когда… хм, поверили в объяснение генерала. Кроме того – почему, по-вашему, опытный солдат чистил клинок столь неуклюже? И, наконец, насколько это занятие соответствовало его положению? – Рэтбоун нахмурился. – У меня, например, нет дома декоративного кинжала, но я же не чищу сам свое столовое серебро или, скажем, ботинки!
   – Я понятия не имею, зачем ему это понадобилось, – ответил медик, качнувшись вперед и еще крепче хватаясь за перила. – Но поскольку он сам пострадал от несчастного случая, почему я должен был ему не верить? Возможно, генерал проявил такую неловкость как раз потому, что не привык чистить ножи собственноручно.
   Это была ошибка, и доктор сам ее немедленно осознал. Ему вовсе не следовало искать оправдания!
   – Вы не можете знать, кто именно пострадал от несчастного случая и был ли это вообще несчастный случай, – вежливо напомнил ему Оливер. – Наверное, вы хотели сказать, что генерал пострадал от удара кинжалом?
   – Если вам угодно, – сухо отозвался Чарльз. – Мне все это представляется всего лишь игрой слов.
   – Тогда объясните нам, каким образом нужно было держать нож, чтобы нанести себе описанную вами рану? – Рэтбоун сжал руку, словно сомкнув пальцы на рукояти кинжала и, нелепо изгибаясь, попробовал изобразить предполагаемый удар. Это оказалось невозможно, и в зале послышались нервные смешки. Адвокат вопросительно посмотрел на свидетеля.
   – Хорошо! – огрызнулся тот. – Так, как он мне рассказывал, нанести себе рану нельзя. И что вы хотите этим доказать? Что Александра пыталась зарезать генерала и раньше? Чего вы добиваетесь? Дважды все равно не вешают.
   Судья сердито подался вперед:
   – Доктор Харгрейв, вы нарушаете порядок, допуская предвзятые замечания. Немедленно возьмите свои слова обратно.
   – Конечно. Прошу прощения, – послушался врач. – Но, полагаю, вы могли бы предупредить и мистера Рэтбоуна. Он, будучи защитником миссис Карлайон, оказывает ей дурную услугу.
   – Сомневаюсь. Я знаю мистера Рэтбоуна уже много лет. Однако если обвиняемая посчитает его некомпетентным, она вправе подать апелляционную жалобу. – Судья взглянул на Оливера. – Прошу вас, продолжайте.
   – Благодарю, милорд. – Адвокат отвесил легкий поклон. – Нет, мистер Харгрейв, я вовсе не считаю, что миссис Карлайон пыталась ударить кинжалом своего мужа. Просто я продемонстрировал, что его рассказ о несчастном случае не соответствует истине. Позже я еще выскажу свои предположения, кто и почему пытался это сделать.
   В зале зашептались, а лица присяжных выразили растерянность. Впервые они усомнились, что дело действительно настолько просто, как утверждал Ловат-Смит.
   Чарльз повернулся, собираясь сойти с возвышения.
   – Еще одна маленькая деталь, доктор, – остановил его Рэтбоун. – В чем был в тот день генерал Карлайон?
   – Прошу прощения? – непонимающе переспросил свидетель.
   – Что на нем было? – повторил Оливер. – Как он был одет?
   – Понятия не имею. Боже правый! Какое это имеет значение?
   – Пожалуйста, ответьте на мой вопрос, – настаивал адвокат. – Уверен, вы обратили на это внимание, когда вам пришлось разрезать материю, чтобы добраться до раны.
   Врач собрался ответить, но запнулся и побледнел.
   – Итак? – мягко подбодрил его Рэтбоун.
   – Он уже был раздет. – Харгрейв взял себя в руки. – Остался в нижнем белье.
   – Понимаю. И не было никаких… окровавленных панталон? – Защитник выразительно пожал плечами. – Кто-то, стало быть, уже оказал ему первую помощь? Одежда лежала где-нибудь поблизости?
   – Нет… не думаю. Я не обратил внимания.
   Рэтбоун нахмурился, затем глаза его зажглись интересом.
   – Кстати, а где это произошло, мистер Харгрейв?
   Доктор заколебался:
   – Я… Я не уверен…
   Обвинитель встал, но судья, посмотрев на него, отрицательно покачал головой:
   – Если вы собираетесь возразить, мистер Ловат-Смит, то не стоит себя утруждать. Я тоже хотел бы услышать ваш ответ, доктор Харгрейв. Должна же у вас быть какая-то идея. С такой раной генерал вряд ли мог далеко уйти от места происшествия. Где вы обрабатывали ему рану, доктор?
   Чарльз был белее мела.
   – В доме мистера и миссис Фэрнивел, милорд, – пробормотал он.
   По залу пронесся изумленный вздох. Многие из присяжных обратили взоры на Александру, но та сама глядела непонимающими глазами.
   – Вы говорите, в доме мистера и миссис Фэрнивел, доктор? – переспросил судья, также весьма удивленный.
   – Да, милорд, – с несчастным видом подтвердил свидетель.
   – Мистер Рэтбоун, – распорядился судья. – Будьте добры, продолжайте.
   – Слушаю, милорд. – В отличие от всех остальных, адвокат не выглядел озадаченным. Он снова повернулся к Харгрейву. – То есть из ваших слов следует, что генерал чистил декоративный нож в доме Фэрнивелов?
   – Полагаю, да, – подтвердил медик. – Он сказал, что показывал оружие юному Валентайну Фэрнивелу. Антикварная вещь… Возможно, объяснял, как ею пользоваться… или что-нибудь в этом роде…
   По залу пробежал нервный шепоток. Лицо Оливера выразило откровенный сарказм, но от язвительного замечания адвокат воздержался. Внезапно он сменил тему, застав всех врасплох:
   – Скажите, доктор Харгрейв, а в чем был генерал, когда покидал дом Фэрнивелов?
   – В той же одежде, в какой пришел, конечно.
   Брови Рэтбоуна взмыли вверх, и Чарльз запоздало осознал свой промах.
   – В самом деле? – изумленно промолвил защитник. – В окровавленных и разрезанных панталонах?
   Доктор молчал.
   – Мне вызвать миссис Сабеллу Поул, которая очень хорошо помнит этот случай? – предложил адвокат.
   – Нет… нет. – Теперь врач был не на шутку взволнован. – Панталоны были целы и не запятнаны кровью. Я не могу этого объяснить, да никогда и не пытался. Это не мое дело. Я просто обрабатывал рану.
   – Действительно, – с тонкой улыбкой согласился Рэтбоун. – Благодарю вас, доктор Харгрейв. У меня больше нет к вам вопросов.
   Следующим на возвышение взошел сержант Ивэн. Его показания были вполне предсказуемы и интереса для Монка не представляли. Он разглядывал скорбное лицо Джона, не вслушиваясь особо в его рассказ о том, как сержант был вызван в дом Фэрнивелов, в каком положении нашел тело и каким образом пришел к печальному выводу о насильственной смерти.
   Нет, каким бы блестящим адвокатом ни был Оливер, ему не достичь успеха без неопровержимых доказательств! Наивно было бы рассчитывать, что на перекрестном допросе он неким чудесным образом сможет вытянуть у кого-то из Карлайонов признание о мерзком пороке генерала. Перед началом заседания Уильям столкнулся с ними в коридоре: все, как один, были в трауре и с постными лицами, исполненными достоинства и скорби, – сплоченное семейство. Даже Эдит Собелл, то и дело озабоченно поглядывающая на отца, не являла собой исключение. В зал была допущена только Фелиция – ее единственную не вызвали свидетельницей обвинения. Она сидела как каменная, и лицо ее поражало бледностью даже под вуалью.
   Выход был один – найти остальных, кто был замешан в педерастии, кроме генерала и его отца. Кассиан говорил о «других». Значит, это не только его дед. Но кто? Кто еще имел возможность встречаться с мальчиком в приватной обстановке? Приватность – важное условие. Такие люди не любят рисковать.
   Еще кто-то из членов семьи? Певерелл Эрскин? Не это ли открытие потрясло Дамарис до такой степени, что весь остаток вечера она была на грани истерики? Причем случилось это после того, как она поднялась в комнату Валентайна Фэрнивела. Кого она там застала? Мужа и племянника в момент противоестественного акта? Нет, не может быть, поскольку Певерелл оставался в гостиной, и многие тому свидетели. А Кассиана в это время в доме Фэрнивелов не было.
   И все-таки она что-то если не увидела, то услышала! И не случайно это совпало по времени с убийством генерала. Но что? Что она могла обнаружить?
   Еще в доме присутствовал Фентон Поул. Не являлся ли он другим растлителем Кассиана, чем и вызвал ненависть Сабеллы?
   Или это сам Максим Фэрнивел? Была ли его близость с генералом обусловлена только общими деловыми интересами или же еще и общим пороком? Не потому ли генерал столь часто наносил им визиты, не ухаживая при этом за Луизой? Какова ирония судьбы! Неудивительно, что Александра усмотрела в ситуации некий жутковатый комизм.
   Нет, она не знала о других. Ведь Александра убила генерала, полагая, что этим окончательно избавляет сына от поругания. Об остальных – даже о старом полковнике – она не подозревала.
   Тем временем Ивэна уже допрашивал Рэтбоун. Вопросов, впрочем, было немного, и задавались они, чтобы удостовериться в том, что уже было известно: ни одного факта, свидетельствующего о безумной ревности Александры, сержант суду сообщить не мог.
   Монк вновь отвлекся. Эта рана на бедре генерала… Вряд ли ее мог нанести Кассиан. Судя по словам Эстер, мальчик относился к содомскому греху весьма неопределенно, сам не зная, хорошо это или плохо. Он боялся утратить любовь матери, скрытничал, пугался, но до ненависти дело не доходило. Возможно, ему даже льстило, что он так рано вошел в тайный мир взрослых мужчин.
   Привозили ли его хоть раз в дом Фэрнивелов? Об этом никто даже не догадался спросить. Непростительная ошибка!
   – Генерал когда-нибудь брал с собой Кассиана к Фэрнивелам? – шепнул сыщик Эстер.
   – Ничего об этом не знаю, – ответила она. – А в чем дело?
   – Был еще один извращенец, – сообщил Уильям еле слышно. – Нужно узнать, кто именно.
   – Максим Фэрнивел? – От изумления женщина повысила голос.
   – Тише! – сердито шикнули на нее сзади.
   – Почему бы и нет? – прошептал Монк ей на ухо. – Это должен быть кто-то, имевший возможность часто встречаться с мальчиком, причем так, чтобы об этом не знала Александра.
   – Максим? – нахмурившись, повторила мисс Лэттерли.
   – Не имею понятия. Кстати, кто ударил генерала ножом? Рэтбоун знает – или только надеется, что мы успеем это выяснить?
   – Только надеется, – с несчастным видом ответила Эстер.
   – Тсс! – зашипел сзади зритель и ткнул детектива указательным пальцем в плечо.
   Уильям пришел в ярость, но затевать ссору было не время. Лицо его исказилось, однако он нашел в себе силы смолчать.
   – Валентайн, – внезапно сказала мисс Лэттерли.
   – Да тише вы! – теперь уже обернулся мужчина, сидящий впереди. – Если не хотите слушать, ступайте на улицу!
   Монк не обратил на него внимания. Конечно, Валентайн! Он ненамного старше Кассиана. Идеальная первая жертва. Все в один голос утверждают, что у них с генералом была нежная дружба. Генерал постоянно наезжал в дом Фэрнивелов. Может быть, не вынеся в конце концов страха и отвращения, Валентайн и нанес Таддеушу Карлайону тот удар?
   Как бы это проверить? И как потом доказать?
   Сыщик глянул на Эстер. Она, судя по всему, думала о том же.
   – Стоит попытаться, – прочел он по движению ее губ.
   Затем в глазах женщины появилась тревога.
   – Но будьте осторожны, – шепнула она. – Малейшая неловкость – и вы все погубите.
   С губ детектива уже готов был сорваться резкий ответ, но тем не менее он сдержался.
   – Я буду осторожен, – еле слышно пообещал Уильям, после чего, к величайшему негодованию сидевших сзади, встал и, наступая на ноги соседей, на цыпочках выбрался из зала суда.
   Начать следовало с наиболее простого. Если Фентон Поул ни разу не оставался наедине с Валентайном или Кассианом, значит, он вне подозрений. Это можно выяснить у слуг, особенно у лакеев, которые должны знать, куда ездят с визитами их хозяева и кто ездит к ним. Если же Фентон был настолько осторожен, что назначал свидания в условном месте и пользовался при этом кебом, то задача резко усложнялась.
   Но начать нужно было именно с него. Монк кликнул кеб и назвал адрес Поулов.
   Весь остаток дня он потратил на беседы со слугами. Те отвечали ему неохотно, поскольку мало что знали. Но одна служанка, помнившая Сабеллу еще до замужества, оказалась весьма толковой особой и вдобавок преданной Александре Карлайон. Она не только сама с готовностью отвечала на вопросы Уильяма, но и взялась выведать для него кое-что у лакеев и грумов.
   Конечно, мистер Поул познакомился с генералом раньше, чем с Сабеллой. Собственно, генерал их и сосватал. Да, увы, общество Фентона нравилось генералу больше, чем общество миссис Карлайон. Причины? Причин служанка не знала. Разве что нежелание мисс Сабеллы выходить замуж. Она хотела стать монахиней. О мистере Поуле ничего плохого сказать нельзя. Он всегда был джентльменом.
   Он водил близкое знакомство с мистером и миссис Фэрнивел?
   Не очень, они познакомились недавно.
   Часто ли он наезжал к генералу?
   Нет, едва ли. Скорее генерал приезжал сюда.
   Брал ли генерал с собой маленького Кассиана?
   Она не помнит такого случая. Кассиана часто привозила миссис Карлайон, навещая Сабеллу, но только днем, когда мистера Поула не было дома.
   Монк поблагодарил служанку и удалился. Вроде бы мистер Поул оказывался вне подозрений. У него просто не было физической возможности быть замешанным в это дело.
   Пешком детектив добрался до Грейт-Титчфилд-стрит, заполнившейся к вечеру экипажами и гуляющими людьми. Дамы в шляпках с лентами прохаживались рука об руку с кавалерами, болтая и кокетничая. Какой-то мужчина выгуливал своего пса. Уильям застал Эстер в доме майора Типлейди, только что вернувшуюся из суда. Выглядела она утомленной и встревоженной. Сам майор, восседающий на этот раз в обычном кресле, смотрел на нее озабоченно.
   – Добро пожаловать, мистер Монк, – попросту приветствовал он гостя. – Боюсь, новости не слишком обнадеживающие, но присаживайтесь и выслушаем их вместе. Молли принесет нам по чашке чаю. Может, желаете поужинать? Бедняжке Эстер определенно следует подкрепиться. Прошу вас, садитесь. – Хозяин сделал приглашающий жест рукой, хотя глаза его были по-прежнему устремлены на мисс Лэттерли.
   Сыщик сел. Поужинать он и вправду не отказался бы.
   – Извините. – Типлейди поднялся и заковылял к двери. – Я дам распоряжение Молли и кухарке.
   – Ну что? – спросил тем временем Монк у Эстер. – Что случилось?
   – Ничего нового, – устало ответила та. – То, чего и следовало ожидать. Ивэн рассказал о признании Александры.
   – Мы знали, что это произойдет, – заметил Уильям, злясь на ее малодушие. Что ж, его опасение подтвердилось. Какое право они имели вселять в Александру хоть каплю надежды?
   – Конечно, – огрызнулась мисс Лэттерли. – Но вы сами спросили меня, что случилось.
   Их взгляды встретились. Это был момент полного взаимопонимания: оба чувствовали одну и ту же жалость, один и тот же гнев. И оба промолчали, потому что слова здесь ничем не могли помочь.
   – Я начал проверку, – сказал Монк спустя несколько секунд. – Думаю, что Фентон Поул не мог быть в числе растлителей. У него просто не было физической возможности оставаться наедине с Кассианом или с Валентайном.
   – Что же вы намерены делать дальше?
   – Отправлюсь к Фэрнивелам.
   – К Луизе? – спросила Эстер безнадежно.
   – К слугам. – Уильям хорошо понимал, что она имеет в виду. – Конечно, Луиза изо всех сил будет выгораживать Максима, пойми она, в чем мы его собираемся обвинить. Но поскольку речь об этом еще не шла, она решит, что мы по-прежнему раскапываем ее отношения с генералом.
   Женщина не ответила.
   – А потом – к Карлайонам, – продолжил детектив.
   – К Карлайонам? – удивилась его собеседница. – Вы там ничего не обнаружите. И даже если вам это удастся, пользы не будет. Они все пойдут на обман, защищая полковника. К тому же о нем мы уже и так знаем достаточно! Надо искать других.
   – Я не имел в виду полковника. Я имел в виду Певерелла Эрскина.
   Мисс Лэттерли оторопела. Лицо ее выразило изумление и недоверие.
   – Певерелл? О нет! – воскликнула она. – Не думаете же вы, что это он…
   – А почему нет? Потому что он нам нравится? – Монку самому неприятно было так говорить, и Эстер это чувствовала. – Вы полагаете, что тот, кого мы ищем, должен выглядеть чудовищем? Необузданным, злобным, алчным? А это может быть просто человек, которому так и не удалось повзрослеть, человек, робкий с женщинами и чувствующий себя спокойно лишь с детьми, не замечающими его слабости, неловкости или физических недостатков.
   – Такое впечатление, что вы задались целью меня разжалобить, – с отвращением сказала мисс Лэттерли, сама, впрочем, не зная, к чему это отвращение относится: к словам Монка, к тому, кого они ищут, или к ситуации в целом.
   – Мне все равно, что вы чувствуете, – солгал Уильям. – Меня интересует лишь то, что вы думаете. Да, Певерелл Эрскин – симпатичный человек, он любим женою, но это еще не значит, что в нем не может таиться порок, гибельный для него самого и для других.
   – Я не верю, что это Певерелл, – упрямо повторила Эстер.
   – Ну и глупо, – огрызнулся сыщик, больше всего злясь на то, что у него нет других подозреваемых. – Похоже, вы уже не способны рассуждать здраво.
   – Я лишь поделилась своими сомнениями, – отрезала его собеседница. – Я не говорила, что отказываюсь проверить эту версию.
   – Вот как? – Детектив саркастически приподнял брови. – И каким же образом вы думаете ее проверить?
   – Через Дамарис, конечно, – язвительно ответила мисс Лэттерли. – Она что-то обнаружила в тот вечер и была потрясена своим открытием. Вы что, забыли? Или думаете, что у меня короткая память?
   Монк взглянул на нее, готовясь дать достойный отпор, но тут вернулся Типлейди, за которым следовала служанка с чайным подносом. Было объявлено, что ужин подадут через полчаса. Это был прекрасный повод сменить тон, стать любезным, осведомиться о здоровье майора, оценить чай и даже вежливо заговорить с Эстер. Толковали о разном: о новостях из Индии, об ужасных слухах об очередной опиумной войне в Китае, о Персидской войне и о разногласиях в правительстве. События были невеселыми, но они не имели непосредственного отношения к собравшимся, так что беседу вполне можно было назвать приятной.
   Весь следующий день Ловат-Смит вытягивал из свидетелей доказательства безупречного характера генерала Карлайона. Эстер добросовестно выполняла просьбу майора Типлейди, а Монк отправился к Калландре Дэвьет, где, к своему огорчению, узнал, что ей не удалось отыскать ни малейшего намека на непозволительные отношения генерала с подчиненными в армии. Все, что она могла предложить Уильяму, – это список юнцов, служивших под началом генерала в Индии и в Англии.
   – Не расстраивайтесь, – с неожиданной нежностью обратился к ней детектив. – Возможно, это как раз то, что нам требуется.
   Калландра поглядела на него без особой надежды.
   Он пробежал глазами список и на второй странице наткнулся на посыльного Фэрнивелов. Роберт Эндрюс, с почетом вышедший в отставку в связи с боевым ранением. Сыщик поднял глаза и улыбнулся.
   – Ну? – спросила миссис Дэвьет.
   – Уже кое-что, – отозвался он. – Этим стоит заняться.
   – Монк!
   – Да. – Уильям посмотрел на Калландру, внезапно осознав, сколько для него сделала эта женщина. – Думаю, это посыльный Фэрнивелов, – воспрянув духом, пояснил он. – Тот самый, что нес выглаженное белье и столкнулся нос к носу с генералом. Я отправлюсь сейчас в дом Фэрнивелов и все выясню. Благодарю вас.
   – Ах! – только и произнесла Калландра, но в голосе ее наконец прозвучало удовлетворение. – Ну хорошо…
   Сыщик поблагодарил ее еще раз и, послав на прощание изящный воздушный поцелуй, поспешил на улицу, где остановил кеб и велел вознице ехать к дому Фэрнивелов.
   Он прибыл туда без четверти десять, как раз чтобы проводить взглядом Максима, когда тот вышел из дома, направляясь, по-видимому, в Сити. Монк подождал еще полтора часа, пока лично не проследил, как разодетая для визита Луиза садится в карету, с трудом протискивая в дверцу свой пышный кринолин.
   Убедившись, что хозяйка укатила, детектив направился к двери черного хода и постучал. Открыл посыльный. Увидев Уильяма, он очень удивился, словно ждал кого-то другого.
   – Да? – спросил он весьма недружелюбно. Это был ладный паренек. Держался он очень прямо, но глядел настороженно, точно чего-то опасался.
   – Я бывал здесь раньше и беседовал с миссис Фэрнивел, – начал Монк издалека. – Она оказала мне большую любезность тем, что помогла выяснить подробности трагедии, случившейся с генералом Карлайоном.
   Парень потемнел лицом, прищурился и невольно стиснул челюсти.
   – Если вы к миссис Фэрнивел, то вам следовало войти через парадную дверь, – сказал он.
   – Не в этот раз, – улыбнулся сыщик. – Мне нужно уточнить всего несколько деталей, касающихся гостей, и, может быть, побеседовать с молодым Валентайном Фэрнивелом. А также встретиться с кем-нибудь из лакеев, лучше всего – с Джоном.
   – Ну, тогда войдите, – осторожно промолвил посыльный. – Я скажу мистеру Диггинсу, он наш дворецкий. Без него я ничего не могу позволить.
   – Конечно, – кивнул гость.
   – Как ваше имя-то? – спросил паренек.
   – Монк. Уильям Монк. А ваше?
   – Чье? Мое? – Посыльный вздрогнул.
   – Да. Как вас зовут? – небрежно поинтересовался детектив.
   – Роберт Эндрюс, сэр. Вы подождите здесь, а я доложу мистеру Диггинсу. – Молодой человек круто повернулся и двинулся прочь, держась прямо, как солдат на параде. Глядя ему вслед, сыщик ломал голову, как бы поделикатнее выспросить его обо всем и при этом не спугнуть.
   Спустя несколько минут появился дворецкий.
   – Что на этот раз, мистер Монк? – спросил он. – Уверен, мы уже рассказали вам о том случае все, что могли. Теперь нам остается только забыть о нем и заниматься своей работой. Я не могу позволить вам снова расстраивать горничных.
   – Горничные мне на этот раз не нужны, – успокоил его Уильям. – Мне надо поговорить с лакеем и, может быть, с посыльным. О визитерах в основном.
   – Роберт сказал еще про молодого Валентайна. – Дворецкий всмотрелся в лицо детектива. – Но это невозможно без разрешения хозяина или хозяйки. А их сейчас нет дома.
   – Понимаю. – Сыщик решил не настаивать. Все равно успеха это сейчас не принесет. – Но вы-то знаете дом как свои пять пальцев. Не уделите ли мне немного времени?
   Диггинс заколебался. Он не был равнодушен к лести, если, конечно, она не слишком бросалась в глаза.
   – Что именно вы хотели бы выяснить, мистер Монк? – Он повернулся и направился к своей комнате, где они смогли бы поговорить без помех. Не пристало дворецкому беседовать с гостем стоя и на виду у всех.
   – Как часто генерал Карлайон навещал миссис Фэрнивел или, скажем, Валентайна?
   – Ну, мистер Монк, когда-то он бывал здесь регулярно, но это еще до несчастного случая. Потом стал ездить гораздо реже.
   – Несчастного случая?
   – Да, сэр… Когда он поранил себе ногу.
   – Должно быть, это то досадное происшествие с ножом. Чистил клинок и порезал бедро. – Уильям произнес это как нечто всем известное.
   – Да, сэр.
   – Где это случилось? В какой комнате?
   – Боюсь, что не знаю, сэр. Где-то наверху. Скорее всего, в классной. Там есть декоративный нож. Во всяком случае, был. После того несчастья я его что-то уже не видел. А могу я спросить, зачем вам все это нужно, сэр?
   – Ничего особенного, просто уж больно неприятное событие. А кто-нибудь еще наносил регулярные визиты Валентайну? Мистер Поул, например?
   – Нет, сэр, ничего об этом не знаю.
   – Или мистер Эрскин?
   – Об этом мне тоже ничего не известно. А что, это имеет какое-то отношение к смерти генерала Карлайона?
   – Я не уверен, – чистосердечно признался сыщик. – Просто я думаю, что кто-то мог… оказывать некоторое… давление на молодого Фэрнивела.
   – Давление, сэр?
   – К сожалению, я не могу сказать вам большего. Это может прозвучать как бездоказательное обвинение.
   – Понимаю, сэр. – Дворецкий глубокомысленно покачал головой.
   – Ездил ли Валентайн в Карлайон-хаус?
   – Нет, сэр, ничего об этом не знаю. Не думаю, чтобы мистер или миссис Фэрнивел были знакомы с полковником и миссис Фелицией Карлайон. Да и их знакомство с мистером и миссис Эрскин нельзя назвать слишком близким.
   – Понимаю. Спасибо. – Монк не знал, радоваться ему или огорчаться. Он не хотел, чтобы растлителем оказался Певерелл Эрскин, но, с другой стороны, на дальнейшие поиски почти не оставалось времени. Вполне вероятно, что это сам Максим – уж он-то был здесь все время. Еще один отец, насилующий собственного сына? При одной только мысли об этом детектив почувствовал дурноту и стиснул зубы. В глубине его души даже шевельнулась жалость к Луизе.
   – Что-нибудь еще, сэр? – с надеждой спросил дворецкий.
   – Да нет, наверное. – Уильям уже понимал, что этот человек не сможет ответить на интересующие его вопросы. Что ж, последняя попытка. – Как вы думаете, почему ваш посыльный, которого вы наказали за рассыпанное белье, повел себя так странно в тот вечер? Вроде он сообразительный малый, не увалень, приучен к порядку…
   – Я и сам не могу понять, сэр. – Диггинс покачал головой, и Монк видел, что дворецкий не пытается уклониться от ответа. – Он хороший парень, этот Роберт. Расторопный, вежливый, схватывает все на лету. Два раза ему повторять ничего не приходится. Вы правы, сэр, он славный малый. Служил, знаете ли, в армии, барабанщиком. Был ранен где-то в Индии и с почетом освобожден от воинской службы. Превосходные рекомендации. Ума не приложу, что с ним тогда случилось. Совсем на него не похоже. Вышколенный посыльный – и вдруг… С того самого вечера с ним не все ладно.
   – Вы не думаете, что он заметил что-нибудь имеющее отношение к убийству? – как можно равнодушнее спросил сыщик.
   Диггинс покачал головой:
   – По-моему, он обязательно рассказал бы об этом, сэр, поскольку знает, что это его долг. Кроме того, это случилось задолго до убийства. Рано вечером, господа еще даже к столу не сели… Не вижу здесь никакой связи.
   – Это было до того, как миссис Эрскин поднялась наверх?
   – Не знаю, сэр. Знаю только, что миссис Брейтуэйт, экономка, велела Роберту отнести белье наверх, а он, столкнувшись с генералом, стал столбом, как парализованный, уронил белье на пол и кинулся бежать в кухню, будто за ним черти гнались. Белье пришлось снова разбирать и гладить. От прачки ему досталось, будьте уверены! – Дворецкий пожал плечами. – И ни слова ведь не сказал. Бледный был, тихий. Наверное, просто прихворнул. Молодежь – народ странный.
   – Барабанщик, говорите? – переспросил Монк. – Должно быть, всякое повидал…
   – Полагаю, да, сэр. Сам я в армии никогда не служил, но могу представить. Зато он дисциплинирован, послушен, почитает старших. Славный малый. Уверен, что с ним такого больше не повторится.
   – Да, конечно. – Уильям представил себе стыд и страх, которые пришлось внезапно пережить посыльному. Понятно, что от неожиданности парень просто потерял голову. – Большое вам спасибо, мистер Диггинс. Я высоко ценю оказанную вами помощь.
   – Это мой долг, мистер Монк.
   Выйдя на улицу, детектив остановился в нерешительности. Барабанщик, служивший с Карлайоном, встречается с генералом лицом к лицу в день убийства – и убегает. Что это было? Ужас, паника, стыд? Или элементарная неловкость?
   Нет. Он был солдатом, хотя и совсем юным. Он бы не бросил белье и не убежал только потому, что нечаянно налетел на гостя.
   Стоило ли вообще Уильяму заниматься этим парнем? Да и сумел бы Рэтбоун своими вопросами пробить броню стыда и вынудить посыльного рассказать все перед присяжными? И что бы это доказывало? Только то, что Карлайон сожительствовал с малолетними. А что потом станет с этим юношей? Александра ничего о нем не знала – стало быть, к убийству это никакого отношения не имеет.
   Нет, доказать что-либо можно, лишь найдя еще одного растлителя. Максим Фэрнивел? Или Певерелл Эрскин? Монку претили обе версии.
   Он ускорил шаг, двигаясь по Олбани-стрит, и вскоре оказался у Карлайон-хаус. Охотничьего азарта детектив не ощущал – одно лишь болезненно тоскливое предчувствие.
   Все члены семейства были на суде – либо в качестве свидетелей, либо как зрители. Сыщик постучал в двери черного хода и спросил, не сможет ли он поговорить с мисс Бушан. На всякий случай Уильям попросил передать ей, что он – друг мисс Эстер Лэттерли и явился с поручением.
   Минут десять он изнывал в неопределенности, после чего наконец был приглашен в дом и проведен по лестнице в комнатку старой гувернантки.
   – Слушаю вас, мистер Монк, – сказала она, с сомнением глядя на него.
   Детектив смотрел на нее с интересом. На вид ей было скорее лет семьдесят, а не шестьдесят. Худое с длинным носом лицо, резкие черты, умные настороженные глаза… Седые волосы, несомненно, имели когда-то каштановый оттенок. Это явно была женщина с горячим и бесстрашным нравом. Похоже, Эстер описала ее правильно.
   – Я друг мисс Лэттерли, – повторил Уильям, сознавая, насколько сложна его задача.
   – Вы уже сообщили об этом Агнессе, – заметила гувернантка, скептически оглядывая гостя с ног до головы. Глаза ее задержались на лакированной коже его башмаков, на жилете безупречного покроя и, наконец, остановились на широкоскулом лице пришельца. Похоже, мисс Бушан уже поняла каким-то образом, что сам он воспитывался не гувернанткой. В нем не чувствовалось трепета бывшего подопечного, уважения к женщине, некогда руководившей первыми шагами в его жизни.
   Монк стыдливо покраснел, хотя давно уже истребил из своей речи провинциальный акцент и избавился от замашек, свойственных рабочему классу. По иронии судьбы, его выдало собственное бесстрашие. Он не спасовал под строгим взглядом гувернантки, но это лишь доказало его уязвимость. Чего стоит теперь его внешний лоск?
   – Ну? – сказала женщина нетерпеливо. – Что вы хотите? Вряд ли вы пришли только поглазеть на меня.
   – Да. – Уильям быстро взял себя в руки. – Мисс Бушан, я сыщик. Я пытаюсь помочь миссис Александре Карлайон. – Он напряженно следил, как она отреагирует.
   – Зря теряете время, – безразлично произнесла гувернантка, но за этим безразличием чувствовалась затаенная боль. – Ей, бедняжке, уже ничего не поможет.
   – А Кассиану? – спросил детектив.
   Глаза его собеседницы сузились, и она несколько секунд пристально смотрела на него. Монк не отвел взгляда.
   – Чего вы добиваетесь? – спросила она наконец.
   – Чтобы впредь с ним не случилось ничего подобного.
   Мисс Бушан стояла выпрямившись и не сводя с него глаз.
   – Вам не удастся, – сказала она. – Мальчик останется в этом доме со своим дедом. У него больше никого нет.
   – У него есть сестры.
   В ответ старушка лишь чуть скривила губы, словно мысленно взвешивая его слова.
   – Он может жить с Сабеллой, – настаивал Уильям.
   – Вы ничего не докажете, – очень тихо произнесла гувернантка. Оба они понимали, о чем идет речь. Казалось, старый полковник обретается где-то поблизости и может подслушать их в любую минуту. Так дым от непогашенной сигары еще долгое время напоминает о человеке, вышедшем из комнаты.
   – Я мог бы попробовать, – медленно проговорил Монк. – Вы позволите мне поговорить с Кассианом?
   – Не знаю. Смотря что вы хотите ему сказать. Расстраивать его я вам не дам… Бедняжка уже достаточно вынес, и одному богу известно, что ждет его в будущем.
   – Я не скажу ничего лишнего, – заверил старую женщину детектив. – Кроме того, вы ведь будете присутствовать.
   – Конечно, буду, – мрачно подтвердила она. – Ну, пойдемте, не стоит терять времени. Все, что делается, должно делаться быстро.
   Кассиан находился один в своей комнате. Учебников нигде видно не было, и Уильям сделал вывод, что мисс Бушан в последнее время не слишком перегружает своего питомца учебой, позволяя ему размышлять над вопросами, о которых он все равно рано или поздно задумается. В душе Монк одобрял такое решение.
   Ребенок стоял у окна и обернулся, когда они вошли. Лицо его было бледным, но невозмутимым. Оставалось лишь предполагать, какие чувства бурлят под этой маской напускного спокойствия. В пальцах мальчика был зажат брелок от карманных часов. По желтому блику сыщик понял, что вещица золотая.
   – Мистер Монк хотел бы немного поговорить с тобой, – обратилась гувернантка к своему подопечному. – Я не знаю, о чем именно, но это касается твоей мамы, так что будь внимателен и говори правду.
   – Да, мисс Бушан, – послушно ответил мальчик, безбоязненно устремив на гостя серьезные глаза. Должно быть, все его страхи сконцентрировались сейчас в зале суда. Голос его звучал невыразительно и устало.
   Уильяму нечасто приходилось иметь дело с детьми. Он не знал, как надлежит говорить с Кассианом.
   – Ты знаком с мистером Фэрнивелом? – чересчур прямолинейно спросил он, чувствуя себя безоружным. Все его обычные приемы были рассчитаны на взрослых.
   – Нет, сэр, – немедленно отозвался ребенок.
   – И никогда не встречался с ним? – Монк был удивлен.
   – Нет, сэр. – Кассиан сглотнул. – Я знаю только миссис Фэрнивел.
   Однако Луиза сыщика сейчас не интересовала.
   – Вот как! – Он взглянул на мисс Бушан. – А вы знаете мистера Фэрнивела?
   – Нет, не знаю, – ответила та.
   Детектив снова повернулся к мальчику:
   – А мужа твоей сестры Сабеллы, мистера Поула, ты знаешь? – спросил он, сильно сомневаясь, что Фентон Поул именно тот, кого он ищет.
   – Да, сэр, – ответил Кассиан равнодушно, разве что с легким удивлением. Возможно, вопросы казались ему бесцельными.
   Монк взглянул на золотую вещицу в руке мальчика.
   – Что это?
   Пальцы ребенка сжались, на щеках появился румянец. Очень медленно он протянул гостю брелок.
   Безделушка была выполнена в виде пары чашечек, как на весах, с которыми изображают слепую богиню правосудия. Уильяму стало не по себе.
   – Красивая штучка, – сказал он. – Подарок?
   Кассиан сглотнул и промолчал.
   – От дяди Певерелла? – спросил Монк как бы невзначай.
   Секунды две в комнате стояла тишина, а потом мальчик кивнул.
   – Когда он тебе это подарил? – Словно любуясь, сыщик вертел брелок в пальцах.
   – Не помню, – ответил Кассиан, но Уильям знал, что он лжет.
   Он отдал вещицу, и ребенок торопливо засунул ее в кармашек.
   Притворившись, что не заметил этого, Монк прошелся мимо окна к столу, где, судя по линейке, кипе бумаг и подставке для карандашей, младший Карлайон делал уроки. Мисс Бушан смотрела на сыщика с неудовольствием, готовая в любую секунду прервать их беседу. Он и сам чувствовал, как возрастает тревога Кассиана. Внезапно мальчик тоже подошел к столу, причем лицо у него было испуганное.
   На столе лежали карманный словарь, книжица с математическими таблицами, французская грамматика и изящный складной нож. Сначала детектив не заметил в нем ничего особенного, но, присмотревшись, понял, что вещица слишком изысканна и сложна для ребенка. Он потянулся к ножу и краем глаза увидел, как Кассиан дернулся, словно желая остановить его.
   Уильям раскрыл нож. Прекрасная сталь, острое, как бритва, лезвие… Такими ножами взрослые обычно затачивают и расщепляют гусиные перья для письма. На рукоятке были выгравированы инициалы: «П. Э.».
   – Прекрасно, – сказал Монк с полуулыбкой, оборачиваясь к Кассиану. – Еще один подарок от мистера Эрскина?
   – Да… нет! – Ребенок запнулся. – Да. – Подбородок его затвердел, а нижняя губа выпятилась.
   – Щедрый подарок, – заметил окончательно выбитый из колеи сыщик. – Он дарил тебе что-нибудь еще?
   – Нет, – сказал мальчик, но его взгляд невольно метнулся к висящей у двери курточке, из кармана которой выглядывал кончик цветного шелкового платка.
   – Должно быть, он нежно любит тебя, – предположил детектив, ненавидя себя за притворство.
   Кассиан не ответил.
   Монк повернулся к мисс Бушан.
   – Благодарю вас, – устало произнес он. – Еще буквально несколько минут.
   Гувернантка глядела на него с сомнением. Разговор о подарках удивил старую женщину, поскольку ей и в голову не приходило подозревать Певерелла Эрскина. Может, оно и к лучшему…
   Уильям задал еще пару совершенно несущественных вопросов – исключительно для того, чтобы отвлечь внимание Кассиана от первоначальной темы. Затем он попрощался с мальчиком, поблагодарил мисс Бушан и покинул Карлайон-хаус с чувством горького сожаления.
   Солнечный свет и шум улицы отодвинулись куда-то далеко-далеко. Две смеющиеся дамы в бледно-розовых платьях с оборками и с парасольками в руках, цокот копыт и скрип колес по булыжнику – все это теперь раздражало Монка, как жужжание назойливой мухи.
   Эстер пришла с процесса измотанная и смогла рассказать майору Типлейди мало что нового. Все события дня можно было предвидеть заранее. Первым давал показания Певерелл Эрскин, с неохотой отвечая на вопросы о том, каким замечательным человеком был Таддеуш Карлайон.
   Рэтбоун не пытался ни сбить его с толку, ни заставить присяжных усомниться в точности его характеристик.
   Следующей была Дамарис Эрскин, как эхо повторившая показания своего мужа. Рэтбоун также не задал ей ни одного дополнительного вопроса, но попросил разрешения вызвать ее еще раз, позже, если того потребуют интересы защиты.
   Никаких откровений в тот день никто не услышал. Толпа продолжала накапливать злобу против Александры. Генерал оставался рыцарем без страха и упрека, а также без опасных идей и обостренного чувства юмора. Получалось, что он был зверски убит собственной женой по непонятным причинам. Такую женщину надлежало повесить в назидание другим ревнивицам – и чем скорее, тем лучше. Это мнение шепотом передавалось из уст в уста весь день, а к вечеру, когда был объявлен перерыв на уик-энд, им уже козыряли во всеуслышание.
   Денек выдался безрадостный, и Эстер вернулась на Грейт-Титчфилд-стрит утомленная, злая и испуганная. Пересказывая последние события майору, она несколько раз чуть не расплакалась. Все, что он мог, это посочувствовать ей и призвать ее к мужеству, поскольку на победу рассчитывать не приходилось.
   На следующий день – ветренный, хотя и безоблачный – заседание суда не проводилось, так как была суббота. Наступала краткая передышка. Однако утром мисс Лэттерли проснулась в крайнем напряжении, испытывая острое желание немедленно продолжить начатое. Вынужденная пауза лишь усиливала ее боль и чувство беспомощности. Женщина долго ворочалась в постели, тщетно пытаясь собраться с мыслями. Итак, им удалось выяснить, что произошло с Александрой, удалось разобраться, как и почему это произошло. Несчастная просто не подозревала, что был еще один, а может, и двое насильников.
   Было бы наивно доказывать, что одним из них является старый Рэндольф Карлайон. Сам он никогда бы в этом не признался, а семейство сплотилось бы вокруг него, как железная стена. Обвинить его – значило еще больше настроить публику и присяжных против Александры.
   Нужно было найти третьего и добыть против него неопровержимые доказательства. Тогда можно было бы рассчитывать на помощь со стороны Кассиана и Валентайна Фэрнивела, если он тоже был жертвой. А также на помощь тех, кто знал обо всем или подозревал, но молчал. Например, на помощь мисс Бушан.
   Но для гувернантки было рискованно поддерживать подобное обвинение. Карлайоны просто выбросят ее на улицу, оставив без работы. И кто потом ее примет, престарелую слабую женщину, вдобавок предавшую своих хозяев и благодетелей, обвинив их в содомии и кровосмешении?
   Нет, этот уик-энд явно не принесет с собой долгожданного покоя! Солнце уже вовсю било в прорезь штор, нужно было подниматься и первым делом справиться о здоровье майора Типлейди. Все-таки Эстер пока еще состоит у него на службе.
   Конечно, можно было бы с большей пользой потратить утро на поиски новой работы. Тут она продержится разве что до завершения суда. На имеющиеся у нее сбережения можно протянуть неделю-другую, не больше. И, что самое печальное, мисс Лэттерли требовалась не просто работа, но еще и с правом проживания в доме пациента. От собственного жилья она недавно отказалась, поскольку не могла себе позволить снимать комнату про запас.
   После завтрака женщина спросила своего подопечного, не согласится ли тот отпустить ее на день, чтобы она смогла выяснить, не требуется ли кому-нибудь сиделка. К сожалению, она имела смутное представление об акушерстве, равно как и об уходе за малыми детьми. Будь она акушеркой, устроиться на работу ей было бы легче.
   Типлейди согласился, но с большой неохотой, и не потому, что ему по-прежнему требовалась помощь сиделки. Просто майор привык к ее обществу. Однако, вняв ее доводам, он в конце концов смирился с необходимостью провести полдня без нее.
   Эстер поблагодарила его и полчаса спустя уже стояла на пороге, когда вошла удивленная служанка и доложила о приходе миссис Собелл.
   – О! – Майор вздрогнул и зарделся. – К мисс Лэттерли, надо понимать? Будьте добры, Молли, пригласите ее. Не заставляйте милую леди дожидаться в холле!
   – Слушаю, сэр. – Служанка удивилась еще больше и пошла выполнять поручение.
   Вскоре вошла Эдит в розово-лиловом платье. Черные ленты на ее капоре были единственным напоминанием о смерти брата. Несмотря на удрученный вид, сегодня она выглядела невероятно женственной.
   Хозяин дома поднялся ей навстречу, позабыв о неудобствах. Нога его практически зажила и лишь иногда напоминала о себе внезапными болями.
   – Доброе утро, миссис Собелл. Чрезвычайно рад вас видеть. Надеюсь, с вами все в порядке, вопреки… – Он запнулся и взглянул на гостью пристальней. – Прошу прощения, глупо, конечно, было так говорить. Разумеется, вы потрясены происходящим. Чем могу служить? Пожалуйста, присаживайтесь. Без сомнения, вы хотите побеседовать с мисс Лэттерли. Прошу вас, не стесняйтесь, я найду себе занятие.
   – Нет-нет! Пожалуйста! – торопливо сказала Эдит. – Мне будет неловко, если вы нас покинете. Это не деловой разговор. Я… Я просто… – Теперь уже зарделась она сама. – Просто я не могу больше оставаться дома, с семьей…
   – Конечно, – быстро ответил военный. – Вы хотели бы выговориться, не рискуя при этом оскорбить или расстроить своих близких.
   – Вы удивительно проницательны, мистер Типлейди, – с облегчением сказала гостья.
   Майор в свою очередь покраснел, решительно не зная, куда девать глаза.
   – О, садитесь, прошу вас, – вмешалась Эстер, видя, что неловкость все возрастает. – Эдит!
   – Спасибо. – Молодая женщина села. Насколько помнила Эстер, ее подруга никогда еще не усаживалась столь грациозно и с таким достоинством, как это подобает делать истинной леди. Мисс Лэттерли не смогла удержаться от улыбки.
   Усевшись, гостья вздохнула.
   – Эстер, что происходит? Я прежде не бывала в суде и теперь ничего не понимаю. Говорили, что мистер Рэтбоун – блестящий адвокат, а он сидит сложа руки. Я бы и то справилась лучше! Пока он только доказал, что Таддеуш не изменял жене ни с Луизой, ни с какой-либо другой женщиной. Да еще то, что Александра была в этом уверена. Но какой от этого прок? – Лицо Эдит страдальчески скривилось. – Положение Александры теперь даже хуже, чем в начале процесса. Исчезла единственная причина, которая хоть как-то все объясняла. Ведь она же сама во всем призналась! И мистер Рэтбоун этого даже не отрицает. Почему, Эстер? Что он делает?
   Мисс Лэттерли ничего не говорила подруге о своих страшных открытиях и до сих пор сомневалась, имеет ли она на это право. Не подведет ли она Оливера, сломав какие-нибудь его планы, связанные с опросом свидетелей? Что, если преданность своему семейству возьмет верх в душе Эдит и она предупредит родственников о грозящей им опасности? Да и поверит ли она вообще в то, что услышит?
   Нет, Эстер не имела права так рисковать. Не ее жизнь и не ее ребенок были поставлены сейчас на карту.
   Она села в кресло напротив подруги.
   – Я не знаю, – солгала она, глядя ей в глаза и ненавидя себя за эту ложь. – У меня есть лишь догадки, и было бы нечестно по отношению к тебе и к мистеру Рэтбоуну говорить о них сейчас. – Она видела, как вытянулось лицо Эдит, и поспешила добавить: – Но я уверена, что у него имеется какой-то план.
   Типлейди растерянно смотрел то на одну, то на другую собеседницу.
   – Правда? – спросила миссис Собелл. – Пожалуйста, не обнадеживай меня зря, Эстер! Это жестоко.
   Майор набрал воздуха в грудь, собираясь что-то сказать, но встретился с ними обеими взглядом и раздумал.
   – Надежда есть, – твердо сказала мисс Лэттерли. – Хотя насколько она велика – не знаю. Все зависит от того, удастся ли Оливеру убедить присяжных…
   – В чем? – перебила ее Эдит. – В чем он может их убедить? Она это сделала! Даже сам Рэтбоун это признает! Чего еще ждать?
   Эстер колебалась. Она была рада, что этот разговор зашел при майоре: общаться с подругой с глазу на глаз было бы еще хуже.
   Печально улыбнувшись, миссис Собелл продолжала:
   – Рэтбоун не сможет сделать так, чтобы ее оправдали. Таддеуш был ужасно добродетельным во всем. – Она внезапно нахмурилась. – Мы даже до сих пор не знаем, почему она это сделала. Не собирается же он доказывать, что Александра сошла с ума? По-моему, она не сумасшедшая… – Эдит взглянула на майора. – Меня вызывают в суд. Что мне делать?
   – Давать показания, – ответила Эстер. – Больше ничего не остается. Просто отвечай на вопросы, и всё. Будь честна. Не гадай, чего от тебя хотят. Рэтбоун умеет спрашивать. Если присяжные заметят, что ты стараешься ему помочь, тебе могут не поверить. Главное, не лги – о чем бы он тебя ни спросил.
   – Но о чем он может меня спросить? Я ничего не знаю.
   – Понятия не имею, о чем он тебя спросит, – устало промолвила мисс Лэттерли. – Он не откроет мне этого, даже если я его попрошу. Но я не вправе допытываться. И так даже лучше. Однако я уверена: у Оливера есть план. И он должен сработать. Пожалуйста, поверь мне и не требуй от меня невозможного!
   – Извини. – Эдит встала и подошла к окну, двигаясь куда менее грациозно, чем раньше. – Когда суд кончится, я все равно собираюсь искать работу. Знаю, мама будет в бешенстве, но я уже задыхаюсь под одной крышей с ней. Я трачу свою жизнь попусту. Плету никому не нужные кружева и малюю никуда не годные акварели, ужасно играю на фортепиано, и слушают меня исключительно из вежливости. – Внезапно ее голос дрогнул. – Мне тридцать три, а я чувствую себя старухой… Эстер, мне страшно, что однажды я проснусь и обнаружу, что состарилась, что жизнь прошла, а я так и не сделала ничего стоящего. – Она замолчала, продолжая стоять к ним спиной.
   – Ты должна найти себе занятие, – твердо сказала мисс Лэттерли. – Пусть трудное, малооплачиваемое, даже неблагодарное – все лучше, чем просыпаться каждое утро, зная, что и этот день будет потерян. Кто-то сказал: чаще всего мы сожалеем не о том, что сделали, а о том, чего нам так и не удалось сделать. Как верно! Ты здорова. Так не лучше ли служить другим, чем никому?
   – Поступить на службу? – У миссис Собелл вырвался нервный скептический смешок.
   – Ну, я вовсе не так требовательна! Этого твоя мать все-таки не заслужила. Я имею в виду – помогать беднягам, тем, кто слишком стар или немощен, чтобы помочь себе… – Женщина запнулась. – Конечно, это не приносит никакого дохода и, вероятно, тебе не подойдет…
   – Да, боюсь, не подойдет. Мама мне этого не простит, и придется искать пристанище, и тогда мне потребуются деньги, которых у меня нет.
   Внезапно майор Типлейди кашлянул:
   – Вы все еще интересуетесь Африкой, миссис Собелл?
   Его гостья обернулась, широко раскрыв глаза.
   – Вы предлагаете мне поехать в Африку? Но каким образом? И кому я там буду нужна? А как бы хотелось…
   – Нет, не поехать. – Майор стал пунцовым. – Я… э… Я не уверен, конечно…
   Эстер не пришла ему на выручку, хотя уже прекрасно поняла, к чему он клонит.
   Военный бросил на нее отчаянный взгляд, и сиделка ободряюще улыбнулась ему в ответ.
   Эдит ждала.
   – Э… – Типлейди снова прокашлялся. – Я думал… Я полагал, что могу… Я имею в виду, что если вы говорили серьезно насчет интереса публики… Мне кажется, я мог бы написать мемуары об Африке и… э…
   Его гостья все поняла и просияла от восторга:
   – Вам нужен секретарь? О, это было бы великолепно! Я о таком и не мечтала! «Мои приключения в Африке» майора… майора Типлейди. Как ваше имя?
   Подопечный Эстер покраснел до корней волос и отвел глаза.
   Его сиделка знала лишь его инициал – «Г». Майор всегда подписывал конверты только так: инициал и фамилия.
   – Имя автора обязательно, – настаивала Эдит. – Я так и вижу его в золотом тиснении… Как вас зовут, майор?
   – Геркулес, – тихо сказал он, бросив на нее умоляющий взгляд.
   – Великолепно! – воскликнула молодая женщина. – «Мои африканские приключения» майора Геркулеса Типлейди. Можем мы приступить к работе сразу, как только закончится весь этот судебный кошмар? Это самое радостное событие в моей жизни за последние годы!
   – В моей – тоже, – признался будущий писатель, чье лицо приобрело совсем темно-багровый оттенок. Он был счастлив.
   Эстер встала и вышла распорядиться насчет завтрака. Прикрыв за собой дверь, она тихо прыснула со смеху. Женщина смеялась от облегчения и внезапно вспыхнувшей надежды – по крайней мере, за свою подругу и за пациента, к которому успела привязаться.
   Пусть одно, но все-таки светлое событие.
  
         Глава 11
   
   Монк встретил уик-энд в самом скверном расположении духа, и не потому, что расследование зашло в тупик. Напротив, оно вышло из тупика, но принесло ему тяжелое разочарование. Певерелл Эрскин нравился Уильяму. Однако выходило, что он – именно тот, кого они ищут. Зачем еще ему дарить ребенку такие дорогие безделушки? Кассиану не требовались ни перочинный нож, ни шелковый носовой платок. Золотой брелок для карманных часов тоже был непозволительной роскошью для восьмилетнего ребенка и, несомненно, указывал на профессию Певерелла. Сами Карлайоны были людьми военными и предпочли бы брелок с армейской символикой.
   Вчера детектив доложил обо всем Рэтбоуну, и тот тоже не пришел в восторг. Рассказывая о посыльном Карлайонов, Монк предупредил, что, кроме бегства этого парня от Таддеуша в день убийства, ничто не указывает на интимные отношения генерала с бывшим барабанщиком. Судить о планах Оливера было трудно, но Уильяму казалось, что адвокат не слишком интересуется странным поведением посыльного.
   Сыщик стоял у окна и разглядывал мостовую Графтон-стрит, по которой ветер гонял обрывок газеты. На углу уличный торговец предлагал прохожим шнурки для обуви. Мостовую пересекла парочка: мужчина изящно поддерживал женщину под руку, что-то говоря ей на ухо. Оба смеялись. И одиночество, застав Монка врасплох, вновь уязвило его душу. Он вдруг почувствовал себя отверженным, точно все самое важное в жизни мог видеть только через стекло и на расстоянии.
   Сложенный листок бумаги с последними выписками Ивэна лежал на столе и, возможно, содержал в себе ответ на вопрос, кто была та женщина, чей образ преследовал Уильяма, вселяя сумятицу в его мысли и чувства. Почему-то детектив не решался развернуть этот листок, должно быть боясь очередного разочарования. Мысленно упрекнув себя в трусости, он все-таки подошел к столу и, так и не присев, пробежал глазами первую страницу.
   Дело там излагалось не слишком сложное. Гермиона Уорд вышла замуж за состоятельного вдовца, который был старше ее на несколько лет. С новой женой супруг обращался холодно, ограничивал ее в средствах, не давал вести светскую жизнь и требовал всецело посвятить себя двум его детям от первого брака.
   Однажды ночью произошла кража со взломом, и Элберт Уорд, услышав шум, спустился по лестнице, чтобы застигнуть вора на месте преступления. Завязалась борьба. Хозяину был нанесен удар по голове, от которого он вскоре и скончался.
   Монк подошел к креслу, сел и принялся за вторую страницу.
   Местная полиция Гилдфорда, проводя расследование, обратила внимание на весьма подозрительные обстоятельства. Осколки выбитого оконного стекла лежали не внутри помещения, как следовало ожидать, а снаружи. Вдова даже по прошествии недели не смогла назвать ни одной украденной вещи. Поиски в ломбардах и у известных полиции перекупщиков не принесли желаемых результатов. Шестеро слуг в один голос утверждали, что не слышали той ночью никакого шума. Не было найдено и следов неизвестного взломщика.
   Полиция арестовала Гермиону Уорд, предъявив ей обвинение в убийстве собственного мужа. Вмешался Скотленд-Ярд. Ранкорн направил в Гилдфорд Уильяма. Все прочие сведения, вероятно, находились в архиве гилдфордской полиции.
   Единственный способ ознакомиться с ними – это отправиться в Гилдфорд. Поездка на поезде займет не так много времени. Но сегодня суббота. Вероятно, Монк просто не найдет нужных ему людей. Суд над Александрой Карлайон продолжится в понедельник, и сыщику необходимо там присутствовать. Управится ли он за два дня?
   А кроме всех этих опасений, он просто боялся возможных открытий.
   Детективу претила трусость. В ней коренились все ненавистные ему слабости. Он мог простить себе и другим гнев, безрассудство, алчность, но только не страх. Храбрость он почитал основой всех добродетелей. Ведь даже в любви требовалась определенная отвага.
   Монк снова подошел к окну и стал смотреть на сияющие под солнцем крыши. Зачем он, собственно, увиливает? Ему не будет покоя, пока он не выяснит подробности того дела, а главное – кто эта женщина и почему он, страстно влюбленный, в конечном счете отступил? Почему не сохранил никаких напоминаний о ней – ни портрета, ни писем, ни скромного сувенира? Неужели сама мысль о ней была столь болезненна? Да, и он старательно гнал прочь эту мысль. Но реальность оказалась еще сложнее. Боль не утихала. Неужели он так и будет просыпаться по ночам с чувством горького разочарования и мучительного одиночества? В сущности, ему даже не удалось похоронить образ своей любимой. Он помнит ее глаза, характерные жесты, цвет волос и платья, шелест шелка… Почему же он теперь не может вспомнить ни ее имени, ни лица?
   Планы на уик-энд окончательно оформились. Заседание суда отложено до понедельника, а искать еще одного подозреваемого не имело смысла. Он сделал что мог, теперь настала очередь Рэтбоуна.
   Сыщик отвернулся от окна, подошел к вешалке, оделся для выхода на улицу, взял шляпу и открыл дверь.
   – Еду в Гилдфорд, – сообщил он через порог владелице дома миссис Уорли. – Вернусь, скорее всего, только завтра.
   – Но вернетесь? – спросила хозяйка, дружелюбная толстушка, не лишенная деловитости, вытирая руки о фартук. – Вам ведь нужно идти в суд…
   Ульям был несколько удивлен. Он и не подозревал, что ей это известно.
   – Да… Вернусь, – кивнул он.
   Женщина покачала головой:
   – Не знаю, на что вы надеялись, берясь за это дело. Вы сильно опустились, мистер Монк, уйдя из полиции. Тогда вам бы и в голову не пришло помогать таким людям.
   – На ее месте вы бы тоже его убили, миссис Уорли, найди вы в себе достаточно мужества, – резко ответил детектив.
   – Ни за что! – возразила хозяйка. – Никакая любовь к мужчине не заставит меня пойти на убийство!
   – Да что вы об этом знаете? Любовь там вообще ни при чем!
   – Подбирайте выражения, мистер Монк! – одернула его толстушка. – Я знаю, потому что просматриваю газеты, в которые заворачивают овощи. Там все написано черным по белому.
   – Они тоже ничего не знают, – ответил Уильям. – А вы, значит, увлеклись газетами, миссис Уорли? А что на это скажет мистер Уорли? Может, вы у нас падки на сенсации? – Он усмехнулся.
   Хозяйка оправила юбки и, выпрямившись, сверкнула глазами:
   – Не ваше дело, мистер Монк. Что я читаю, касается только меня и моего мужа.
   – Это касается только вас и вашей совести. Не верьте газетам, миссис Уорли. Давайте подождем конца процесса и посмотрим, что вы тогда скажете.
   – Ха! – ответила рассерженная женщина и, резко повернувшись, прошествовала в кухню.
   Сыщик сошел с поезда в Гилдфорде сразу после полудня и еще четверть часа трясся в кебе до полицейского участка. Дежурный сержант был на месте.
   – Что вам, сэр? – спросил он холодно, но затем его лицо вдруг озарилось улыбкой. – Мистер Монк? Как поживаете, сэр? – В голосе его слышалось благоговение, но не страх. Слава богу, кажется, хоть здесь язвительный детектив оставил о себе добрую память!
   – Спасибо, сержант, хорошо, – вежливо отозвался Уильям. – А вы?
   Сержант явно не привык к такому обращению. Лицо его выразило изумление, и, чуть помедлив, он ответил:
   – Благодарю вас, сэр, со мной все в порядке. Чем могу служить? Мистер Маркхэм здесь – вы ведь, наверное, хотели поговорить с ним? Правда, мне ничего не известно о каком-нибудь крупном деле, которое бы требовало вашего участия. Видно, что-то совсем новенькое? – Дежурный был сбит с толку. Ему представлялось невероятным, чтобы кто-то мог послать запрос в Скотленд-Ярд и не дать ему об этом знать. Видимо, речь шла о каком-то совсем уж неслыханном (возможно, политическом) преступлении.
   – Я больше не служу в полиции, – объяснил Монк, чувствуя, что лгать сейчас не стоит. – Я теперь частный детектив. – Он увидел в глазах сержанта недоверие и улыбнулся. – Мы с начальством не сошлись во взглядах по поводу одного дела.
   Полицейского осенило почти сразу.
   – Дело Мюидора? – радостно спросил он.
   – Совершенно верно. – Теперь уже настал черед сыщика удивляться. – Как вы об этом узнали?
   – Прочел, сэр. И вы оказались совершенно правы. – Дежурный удовлетворенно покивал, пусть и несколько запоздало. – Так чем могу служить на этот раз, мистер Монк?
   Уильям решил ничего не скрывать. Этот человек был настроен дружелюбно, но, почувствовав ложь, мог и насторожиться.
   – Я забыл некоторые детали того расследования, что я здесь вел, и хотел восстановить их в памяти. Было бы неплохо переговорить кое с кем по этому поводу. Я понимаю, сейчас суббота и мало кого можно застать на месте, но, к сожалению, выбраться из столицы в другой день мне не удастся. Я занят сейчас весьма важным делом.
   – Нет проблем, сэр. Мистер Маркхэм сегодня в участке и, думаю, будет рад увидеть вас снова. Тем более освежить в памяти детали того самого дела! – Полицейский кивнул на дверь справа. – Если вам угодно, сэр, вы найдете мистера Маркхэма в самом конце, как всегда. Скажите, что вас к нему направил я.
   – Спасибо, сержант, – поблагодарил Монк и двинулся по указанному коридору, так и не дав дежурному понять, что не может вспомнить его имени. Где располагается нужный ему кабинет, детектив тоже забыл, но, к счастью, оказалось, что коридор упирается прямиком в нужную дверь.
   Сержант Маркхэм стоял к Уильяму спиной. Что-то в линии его плеч, а также в наклоне головы и осанке показалось сыщику до боли знакомым. Да, он шел по верному следу!
   Затем Маркхэм повернулся, и это ощущение исчезло. Перед детективом стоял белокурый и голубоглазый, как миллионы англичан, человек, о котором ему было известно лишь то, что когда-то они вели вместе трудное расследование.
   – Да, сэр? – спросил он, поначалу обратив внимание лишь на штатскую одежду посетителя. Затем сержант всмотрелся – и повел себя точно так же, как и дежурный. – Боже, да это мистер Монк! – И все же в глазах этого человека детектив прочел не только восхищение, но и настороженность. – Как поживаете, сэр? Какое-нибудь новое дело?
   – Нет, то же самое. – Уильям задумался, не улыбнуться ли ему в ответ. Или он только вызовет подозрения нетипичным для себя дружелюбием? В итоге это желание испарилось само собой. – Я забыл некоторые подробности дела и хотел бы восстановить их в памяти. Точнее – чтобы вы помогли мне в этом. Отчеты у вас сохранились?
   – Да, сэр. – Маркхэм был явно удивлен. По-видимому, как и прежде, он готов был выполнить просьбу Монка, хотя и не понимал ее смысла.
   – Я больше не служу в полиции, – не желая прибегать к обману, предупредил его сыщик.
   – Не служите? – растерянно переспросил сержант. Он уже ничего не мог понять.
   – Стал частным детективом, – пояснил Уильям, встречаясь с ним взглядом. – В понедельник продолжится суд по делу Карлайонов, и к тому времени мне необходимо вернуться в Олд-Бейли. Поэтому я хотел бы освежить в памяти подробности этого старого расследования именно сегодня.
   – Для чего, сэр? – Маркхэм весьма уважал Монка, но привык не принимать на веру голословные утверждения и усомнился, вправе ли он раскрывать детали дела постороннему. Похоже, этому его учил сам бывший столичный полицейский.
   – Для собственного успокоения, – как можно более небрежно отозвался детектив. – Хочу убедиться, что сделал тогда все возможное. А заодно, если получится, отыскать ту женщину.
   Уже произнеся последнюю фразу, он понял, что сам себя выдал: собеседник мог принять его за ненормального. Увы, было уже слишком поздно. Уильяма бросило в жар.
   – Миссис Уорд? – недоверчиво переспросил сержант.
   – Да. – Монк с трудом сглотнул. Должно быть, она жива, иначе бы Маркхэм отреагировал с еще большим изумлением.
   – А вы разве не поддерживали с ней связь, сэр? – нахмурился полицейский.
   У сыщика перехватило дыхание.
   – Нет. – Он закашлялся. – Нет… А почему вы полагаете, что я…
   – Ну, сэр. – Сержант слегка зарделся. – Я знаю, вы работали над этим делом, не щадя сил… Чтобы установить истину, разумеется… Но я видел также, что леди вам не безразлична, да и вы ей тоже. Я думал… Да и все мы думали… – Он пошел красными пятнами. – Хотя какая разница! Прошу прощения, сэр, неважно как люди относятся друг к другу, лишь бы это не вело к судебным ошибкам. Я не могу показать вам протоколы, поскольку вы уже не в полиции, но я все хорошо помню. Сейчас я на службе, однако вскоре смогу отлучиться на ланч. Уверен, что дежурный согласится меня подменить. Давайте встретимся в «Трех перьях», и я расскажу вам все, что вспомню.
   – Благодарю вас, Маркхэм, это весьма любезно с вашей стороны. Надеюсь, вы позволите мне вас угостить?
   – Да, сэр, почту за честь.
   В полдень Монк и сержант Маркхэм сидели в трактире «Три пера» за круглым столиком. Перед каждым стояла тарелка с вареной бараниной под острым соусом, а также с картофелем, ранней капустой, давленой репой и маслом. У локтя каждого располагался стакан с сидром, а рядом дымился сладкий пудинг.
   Маркхэм сдержал слово. Бумаг при нем не было, но памятью он отличался феноменальной. Хотя, возможно, он все же успел заглянуть в архив. Утолив первый голод, полицейский начал:
   – Сначала вы изучили показания и отправились на место происшествия. – Он счел нужным не добавлять на этот раз слово «сэр», что несколько позабавило его собеседника.
   – Прибыв туда, вы заинтересовались разбитым стеклом, – продолжал сержант. – Осколки, конечно, были давно убраны, но мы показали вам, как они лежали. Затем мы заново допросили слуг и саму миссис Уорд. Вас интересует, что я об этом помню?
   – В общих чертах, – ответил сыщик. – Самое основное.
   Маркхэм принялся скучно излагать ход следствия, в результате которого любой полисмен немедля арестовал бы Гермиону Уорд. Улики против нее казались неопровержимыми. Единственная разница между ней и Александрой Карлайон заключалась в том, что у Гермионы были все причины покончить с мужем, унаследовав при этом солидную часть имущества. Александра же, идя на преступление, теряла все: положение в обществе, деньги и прочее. Кроме того, она призналась почти сразу же, а миссис Уорд яростно отрицала свою вину.
   – Дальше! – попросил Уильям.
   Маркхэм прожевал и продолжил:
   – Я не знаю, почему вы ей поверили. Возможно, в этом и заключается разница между обычным хорошим полицейским и великим сыщиком. Великий сыщик инстинктивно чувствует вину или невиновность человека. Вы работали день и ночь. Я больше никогда не видел такой работоспособности. Сказать по правде, не знаю даже, когда вы спали. Да и нас вы тоже загоняли до упаду.
   – Я слишком многого требовал? – спросил детектив и тут же пожалел об этом. Что можно ответить на такой идиотский вопрос? Но, к своему ужасу, он тут же снова услышал собственный голос: – Вел себя… оскорбительно?
   Его собеседник потупился и некоторое время смотрел в свою тарелку, а потом вскинул глаза на бывшего коллегу, словно пытаясь убедиться, не напрашивается ли тот на комплимент. Уильяму лесть нравилась, но он был слишком гордым для таких хитростей. Кроме того, Маркхэм, судя по всему, был человеком прямодушным.
   – Да, – сказал наконец сержант. – Хотя я бы не назвал ваше поведение оскорбительным. Оскорблялся тот, кто этого заслуживал. Себя я к таким не отношу. Не могу сказать, чтобы вы мне всегда очень нравились: разные люди имеют разные способности, а вы не желали этого понять.
   Сыщик усмехнулся. Ну что ж, во всяком случае, честно.
   – Я прошу прощения, мистер Монк, – сказал Маркхэм, – но вы в самом деле не щадили людей, требуя от них подчас невозможного. – Он отправил в рот кусок баранины, прожевал и заговорил снова: – Хотя вы оказались правы. Мы не сразу это поняли. Перетряхнули много раз свидетелей, лгавших по разным причинам, и выяснили, что убила вовсе не миссис Уорд, а ее служанка с дворецким. Вообще-то они замышляли только ограбление, но проснулся хозяин, и им пришлось убить его.
   Значит, он все-таки спас ее от виселицы!
   Сержант замолчал, удивленно поглядывая на детектива и явно не понимая, что с ним творится. Уильям задавал вопросы, каких не услышишь ни от одного полицейского, и вообще был не похож на себя.
   Чувствуя непривычную уязвимость, Монк заставил себя вернуться к еде. Все же многое было ему по-прежнему непонятно. Он спас жизнь и честь Гермионы. Почему же они с ней больше не встречались? Ведь он явно любил ее! Не зря же образ этой женщины преследовал его столько времени!
   Почему? Что их разлучило? Почему он на ней не женился?
   Сыщик не видел ответа, и это его пугало. Быть может, ему все же не следовало теребить старую рану, позволив ей заживать самой? Но ведь она не заживала! Болела, как невскрытый нарыв…
   Маркхэм внимательно смотрел на него.
   – Вы все еще хотите отыскать миссис Уорд? – спросил он.
   – Да… хочу.
   – Она покинула наши места. Слишком много горьких воспоминаний, понимаете… Пусть ее даже оправдали, но люди-то все равно шушукаются.
   – Это верно, – согласился Уильям. – А куда она перебралась, вы совсем не знаете?
   – Почему же… Она купила домик в Милтон-Уэй. Рядом с домом священника, насколько я помню. Туда можно добраться поездом.
   – Спасибо. – Монк доел свой пудинг, допил сидр и еще раз поблагодарил Маркхэма.
   В воскресенье после полудня он уже стоял на ступенях крыльца каменного дома, построенного еще при короле Георге. Домик содержался в порядке, по обеим сторонам гравийной дорожки цвели розы. Монк набрался храбрости и постучал – чисто механическое действие, осознанное, но совершенное почти против воли.
   Ждать, казалось, пришлось целую вечность. Где-то в саду щебетали птицы, за стеной, окружавшей дом священника, ветер играл листвой яблонь. В отдалении послышалось блеяние ягненка, и ему ответила овца.
   Затем дверь внезапно отворилась. Приближающихся шагов гость так и не услышал. На пороге возникла бойкая хорошенькая девушка в крахмальном переднике.
   В горле у Уильяма пересохло, и ему пришлось откашляться.
   – Доброе утро… То есть добрый день. Я… прошу прощения за беспокойство в такой… э… час… но я прибыл из Лондона… вчера… – Столь нечленораздельно он еще никогда не изъяснялся. – Могу я поговорить с миссис Уорд? Дело весьма важное. – Монк подал визитную карточку, где были указаны лишь его имя и адрес, но не род занятий.
   Служанка посмотрела на него с сомнением. Взгляд ее остановился на новой лакированной обуви, отметил, что башмаки и нижняя часть брюк слегка запылились. Стало быть, незнакомец шел со станции пешком, хотя почему бы и нет – в такой славный денек! Прекрасного покроя жилет, идеальной чистоты крахмальный воротничок и манжеты. В заключение служанка вгляделась в его лицо и приняла решение:
   – Я спрошу. – В глазах ее мелькнули смешливые искорки. – Будьте добры, подождите в прихожей, сэр.
   Он вошел. Судя по всему, гостей здесь принимали не часто. Девушка удалилась, и детектив позволил себе оглядеться. У стены стояли большие, украшенные причудливой резьбой часы. Мягкие кресла золотисто-коричневой кожи показались ему несколько выпадающими из общего стиля этой уютной комнаты. Пол был застелен ковром, а над камином висел традиционный пейзажик с преобладанием голубых тонов. Сыщик предпочел бы мягкие оттенки серого и коричневого…
   Затем взгляд его перебежал на спинку ближайшего кресла, и Монк почувствовал, как тело невольно напряглось. Узор на чехле был ему знаком до боли: белый вереск и пурпурные ленты.
   Это было нелепо. Он и так знал, что это та самая женщина. Понял это уже из рассказа Маркхэма. Никаких доказательств не требовалось.
   За дверью послышались легкие быстрые шаги, и ручка повернулась.
   Сыщик почувствовал, что задыхается.
   Она вошла. Он ни на секунду не усомнился в том, что это именно она. Золотисто-карие, широко расставленные глаза с длинными ресницами, нежные пухлые губы, стройная фигура – все в ней было ему знакомо.
   Она узнала его немедленно – и побледнела.
   – Уильям? – выдохнула Гермиона. Затем она взяла себя в руки и прикрыла за собой дверь. – Уильям… ради бога… зачем вы здесь? Я никогда не думала… снова вас увидеть. – Она медленно двинулась к нему, не спуская глаз с его лица.
   Он хотел ответить, но не нашел слов. Чувства переполняли его. Что она думает о нем, как относится к нему? Почему они расстались? Что это было? Его нежелание обременить себя семьей или просто трусость? Конечно, нет. Скорее всего – гордость и эгоизм.
   – Уильям? – повторила женщина. Гость молчал, и это испугало ее еще больше. – Уильям, что случилось?
   Он не знал, как ей все объяснить. Не мог же он воскликнуть: «Наконец-то я нашел тебя, только вот не помню, почему мы вообще расстались!»
   – Я… Я хотел узнать, как вы живете, – сказал Монк, не в силах выдумать ничего лучше.
   – Я… У меня все хорошо. А вы? – Женщина окончательно растерялась. – Что привело вас сюда?.. Новое расследование?
   – Нет… – Он сглотнул. – Я пришел повидаться с вами.
   – Зачем?
   – Зачем… – Странный вопрос. Затем, что он любил ее. Затем, что она была нужна ему как воздух. – Гермиона! – выдохнул он вдруг со всей страстью.
   Она попятилась, бледнея, и ее руки метнулись к груди:
   – Уильям! Прошу вас…
   Внезапно сыщик почувствовал слабость. Что, если он уже вел с ней этот разговор однажды – и получил отказ? Не потому ли его мозг столь упорно противился восстановить это? Он помнил, что любил, но забыл, что безответно!
   Монк стоял неподвижно, чувствуя теперь лишь ужас и раскаяние.
   – Уильям, вы обещали, – еле слышно произнесла Гермиона, глядя при этом не на него, а в пол. – Я не могу. Я говорила вам и раньше: мне страшно. Я не в силах это сносить. Вы одержимы своей работой. Постоянно вмешиваетесь в чужие трагедии, слишком увлечены борьбой с несправедливостью. Любой ценой добиваетесь желаемого. Беда в том, что я не готова так дорого платить за что бы то ни было. – Она подняла на него умоляющий взгляд. – Ваши чувства слишком сильны. Они пугают меня. Вы меня пугаете. Я чувствую иначе. Я не хочу, чтобы меня так любили. Мне не выдержать такого напряжения. Я хочу… – Женщина закусила губу. – Я хочу покоя, комфорта…
   Комфорта! Боже милостивый!
   – Уильям! Не сердитесь, я ничего не могу с собой поделать, и вы должны это понять. Зачем вы вернулись? У меня есть муж, Джеральд, и он очень добр ко мне. Конечно, он благодарен вам за все, что вы для меня сделали… – торопливо говорила Гермиона, и детектив видел, что она сильно испугана. – Вы знаете, что и я никогда не устану благодарить вас. Вы спасли мне жизнь… и репутацию. Но прошу вас… – Она замолчала, потрясенная его молчанием, не зная, что еще добавить.
   Ради собственного достоинства Монк был обязан успокоить ее, объяснить, что он вовсе не собирался тревожить ее мирное существование. Все встало на свои места. Ее отпугнул его страстный темперамент. Она просто не способна выносить такую бурю чувств. Нежность этой женщины коренилась в страхе перед сильными ощущениями. Страсть Уильяма не вызывала в ней ответной страсти.
   – Я рад, что вы теперь счастливы, – с трудом произнес он. – Вам незачем пугаться. Я заехал просто так. Побывал в Гилдфорде, а теперь возвращаюсь в Лондон – там сейчас судят одну женщину за убийство мужа. Дело настолько похожее, что я невольно вспомнил о вас и решил узнать, как вы живете. Узнал – и ухожу.
   – Спасибо. – Его возлюбленная вздохнула с облегчением. – Я… Мне бы не хотелось, чтобы Джеральд узнал о вашем визите. Ему бы это не понравилось…
   – Тогда и не говорите ему, – посоветовал Монк. – А служанке объясните, что приходил старый знакомый – осведомиться о вашем здоровье.
   – Я здорова и счастлива. Спасибо, Уильям. – Женщина явно испытывала неловкость, возможно почувствовав, насколько жалко прозвучали ее слова. Теперь любое промедление со стороны ее гостя явилось бы намеком на желание отомстить ей за отказ. А сыщик не хотел после жалеть о содеянном.
   – Что ж, я вернусь на станцию и подожду следующего поезда на Лондон. – Он двинулся к двери, и Гермиона поспешно отворила ее перед ним.
   Детектив попрощался и двумя минутами позже уже шагал по обсаженной деревьями дороге. Ветер играл сиявшей на солнце листвой, щебетали птицы… То здесь, то там виднелись цветущие живые изгороди, наполняя воздух нежным ароматом. На глаза невольно наворачивались слезы, но не от жалости по утраченной любви, а от сознания ее изначальной тщетности. С нежного, но пустого личика Гермионы он собственноручно вылепил желанный образ и наполнил его несуществующим содержанием.
   Монк заморгал и ускорил шаги. У него был твердый характер, часто жестокий, но самое главное – мужественный. Если раньше его не могли сломить никакие невзгоды, то не сломит и эта.
   В воскресенье Эстер удалось повидаться с Дамарис. К счастью, на этот раз ей не пришлось встречаться с родителями подруги. Эдит сразу провела ее в то крыло дома, где в относительном уединении жили супруги Эрскин. Мисс Лэттерли испытывала бы неловкость, общаясь с Фелицией, зная то, что ей удалось узнать.
   С Дамарис необходимо было поговорить с глазу на глаз, без риска постороннего вмешательства. Ошарашить фактами, собранными Монком, и, быть может, выудить у нее признание. Миссис Собелл, не пускаясь в расспросы, согласилась отвлечь Певерелла и увести его под каким-нибудь предлогом из дома. Сама Эстер сказала ей лишь то, что разговор с ее сестрой предстоит весьма деликатный и касается довольно болезненной темы. Она не решилась открыть подруге страшную правду – та могла испугаться, и тогда все их с Оливером и Уильямом планы пошли бы прахом.
   Ожидая миссис Эрскин, Эстер вновь и вновь убеждала себя в необходимости такого пусть частичного, но все-таки обмана.
   Комната была типична для Дамарис: с одной стороны, в обстановке чувствовалась любовь хозяйки к порядку, приличию и комфорту, но с другой – многое свидетельствовало о ее склонности к оригинальности и бунтарству. Идиллические пейзажи соседствовали с репродукциями самых экспрессивных работ Уильяма Блейка. На полке можно было заметить книги по религии, философии и рядом – обзоры современной политики. Создавалось впечатление, что в комнате проживают два совершенно разных человека.
   Миссис Эрскин вошла, облаченная в новое платье, однако такое старомодное, что при взгляде на него невольно возникала мысль о временах французской империи. Впрочем, пережив первое удивление, Эстер присмотрелась и поняла, что при всей оригинальности такого наряда он весьма удобен. Красавица Дамарис любила эффекты, но не брезговала и комфортом.
   – Рада вас видеть, – тепло приветствовала она гостью. Лицо ее было бледным, а под глазами залегли круги, свидетельствующие о бессонной ночи. – Эдит сказала, что вы хотите поговорить об этом ужасном деле. Право, не знаю, что я могу вам сказать. Какое несчастье! – Она тяжело опустилась на диван, а потом машинально, ради удобства, подобрала под себя ноги и грустно улыбнулась. – Боюсь, ваш Рэтбоун забрел на слишком глубокое место – он недостаточно сметлив, чтобы выручить Александру. – Дамарис поморщилась. – И, насколько я могу судить, он даже не пытается этого сделать. В чем причина, Эстер? Неужели он отчаялся?
   – О нет, – быстро сказала мисс Лэттерли, уязвленная выпадом против Рэтбоуна. Она уселась неподалеку от миссис Эрскин. – Просто он выжидает. Его черед еще настанет.
   – Как бы не было поздно! Присяжные уже мысленно приговорили ее. Вы видели их лица? Я видела.
   – Нет. Есть факты, которые могут изменить ход всего процесса, поверьте!
   – В самом деле? – Дамарис в сомнении скривила лицо. – Не могу себе представить.
   – Не можете?
   Хозяйка покосилась на гостью:
   – Вы произнесли это так, словно полагаете, что мне эти факты известны. Но я не знаю ничего такого, что могло бы повлиять на решение присяжных.
   Выбора не было. Эстер понимала, что сейчас хороши все средства, включая и предательство.
   – Вы находились в тот вечер в доме Фэрнивелов, – напомнила она, хотя это было и так хорошо известно им обеим.
   – Я ничего не знаю, – искренне ответила Дамарис. – Видит бог, если бы я что-то знала, я бы сказала об этом раньше!
   – Сказали бы? Независимо от того, насколько ужасно это прозвучит?
   Красавица нахмурилась:
   – Ужасно? Александра толкнула Таддеуша через перила, затем сошла вниз, взяла алебарду и вонзила ее в его бесчувственное тело! Вот что ужасно. Что может быть еще ужаснее?
   Ее собеседница сглотнула, но не отвела глаз:
   – То, что вы обнаружили, поднявшись в комнату Валентайна Фэрнивела, незадолго до смерти Таддеуша.
   Дамарис побледнела. Лицо ее сделалось уязвимым и словно помолодело.
   – Это не имеет отношения к смерти Таддеуша, – очень тихо произнесла она. – Абсолютно никакого… Это было другое… – Она чуть ссутулилась, и голос ее сорвался.
   – Думаю, что имеет. – Мисс Лэттерли не могла позволить себе быть мягкой.
   Тень горькой улыбки скользнула по лицу миссис Эрскин и исчезла.
   – Вы ошибаетесь. Поверьте, это не так.
   – Не могу. Я могу лишь поверить в то, что вы так считаете. Но, по-моему, вы не правы.
   Лицо Дамарис застыло.
   – Вы ничего не знаете, а рассказать вам я не могу. Жаль, но Александре это никак не поможет. Это не ее горе, а мое.
   Сердце Эстер сжималось от жалости и стыда.
   – Вы знаете, почему Александра убила мужа? – спросила она.
   – Нет.
   – А я знаю.
   Миссис Эрскин вскинула голову. Глаза ее широко раскрылись.
   – Почему? – сдавленно отозвалась она.
   Ее гостья сделала глубокий вдох.
   – Потому что он вступил в противоестественную связь с собственным сыном, – негромко произнесла она, и в наступившей тишине ее слова прозвучали до непристойного прозаично, как если бы Эстер изрекла какую-то банальность, которую они обе забудут спустя несколько секунд.
   Дамарис не вскрикнула и не упала в обморок. Она даже не отвела взгляда – лишь побледнела сильнее прежнего.
   Мисс Лэттерли стало не по себе, когда она наконец осознала самое страшное: ее собеседница даже не была удивлена. Значит, Монк прав. Тот вечер открыл ей глаза на грехи Певерелла. Женщина готова была обнять Дамарис, точно рыдающего ребенка, но что толку – эту рану уже не исцелить!
   – Вы знали, не так ли? – спросила она вслух. – Вы убедились в этом в тот вечер?
   – Нет, не знала, – тихо и безразлично отозвалась миссис Эрскин.
   – Вы знали. Вы знали, что Певерелл тоже занимается этим – с Валентайном Фэрнивелом. Это потрясло вас. Вы были на грани истерики. Не понимаю, как вам вообще удалось сдержаться. Я бы на вашем месте не смогла…
   – О боже, нет! – Наконец-то ужас взломал лед в душе красавицы. – Нет! – Она рванулась вперед, причем так неловко, что сползла с дивана и оказалась на полу. – Я не знала. Певерелл здесь ни при чем! Как вы вообще могли подумать такое?! Это… Это безумие! Кто угодно, но только не он!
   – И все же вы знали. – Эстер впервые почувствовала сомнение. – Разве не это вы обнаружили, войдя в комнату Валентайна?
   – Нет! – Дамарис умоляюще простирала руки к мисс Лэттерли, и притворства в этом не чувствовалось. – Нет, Эстер… Ради бога, поверьте, вы ошибаетесь!
   Женщина боролась с собой. Могло ли это быть правдой?
   – Тогда что вы там увидели? – Она нахмурилась, собираясь с мыслями. – Вы вышли из комнаты Валентайна, как после светопреставления. Почему? Что еще вы могли там обнаружить? Если это не имеет отношения к Александре и Таддеушу… или к Певереллу… то тогда к кому?
   – Я не могу вам сказать!
   – А я не могу вам поверить. Рэтбоун вызовет вас для дачи показаний. Кассиан был растлен своим отцом, своим дедом, прошу прощения, и кем-то еще. Мы должны выяснить, кто этот третий, и доказать его причастность. Иначе Александра будет повешена.
   Бледность Дамарис приобрела сероватый оттенок, и лицо ее словно сморщилось.
   – Я не могу вам сказать. Это… это убьет Певерелла. – Она метнула взгляд на Эстер. – Нет. Нет, клянусь вам, это не то, что вы думаете.
   – Вам никто не поверит, – тихо сказала мисс Лэттерли, хотя сама уже прониклась к ней доверием. – Что еще это могло быть?
   Миссис Эрскин уронила голову на руки и еле слышно заговорила, периодически всхлипывая:
   – Когда я была моложе и еще не повстречала Пева, я влюбилась в одного человека. Сперва я любила его… целомудренно. Потом… полагая, что теряю его, полюбила безумно… по крайней мере, мне так казалось. А после…
   – Вы вступили с ним в интимную связь, – отчетливо произнесла Эстер. Она не была шокирована. Возможно, на месте этой женщины она поступила бы точно так же. Даже не обладая эффектной внешностью Дамарис, мисс Лэттерли уже успела испытать на себе чары любви.
   – Да. – Миссис Эрскин задохнулась. – Я не думала… что все так закончится.
   Эстер ждала. Похоже, ей еще многое предстояло услышать.
   Кое-как справившись с собственным голосом, Дамарис продолжила:
   – Я узнала, что у меня будет ребенок. И мне помог Таддеуш. Я как раз это имела в виду, когда упоминала о его отзывчивости. Я и не представляла, что мама в курсе… Брат предложил мне на время уехать и после родов отдать ребенка в хорошие руки. Это был мальчик. Я видела его всего один раз. Такой хорошенький… – Она не смогла удержаться от слез, и тело ее сотрясли рыдания.
   Мисс Лэттерли тоже соскользнула на пол и обняла руками вздрагивающие плечи Дамарис. Наконец та слегка успокоилась, и Эстер повторила вопрос:
   – Так что вы узнали тем вечером?
   – Я узнала, где мой сын был все это время. – Красавица всхлипнула и села прямо, доставая носовой платок – крохотный клочок кружевной ткани, ровным счетом ни на что не пригодный.
   Ее гостья поднялась с пола, прошла в гардеробную и, взяв кусок мягкого льняного полотна, молча вручила его Дамарис.
   – Ну? – спросила она через некоторое время.
   – Спасибо. – Ее собеседница по-прежнему сидела на полу. – Я узнала, где он. Я узнала, что сделал Таддеуш. Кому он его… отдал.
   Эстер опустилась в кресло, не проронив ни слова.
   – Фэрнивелам, – жалко улыбнувшись, продолжала миссис Эрскин. – Валентайн Фэрнивел – мой сын. Я поняла это, как только его увидела. Ведь я помнила его совсем маленьким ребенком, так как почти не бывала в доме Фэрнивелов из-за того, что недолюбливала Луизу. И даже если бывала, Валентайн все равно в это время находился в школе. А в этот раз он был дома после кори. Я встретилась с ним… – Женщина глубоко и прерывисто вздохнула. – Он так изменился и теперь как две капли воды похож на своего отца в юности…
   – На своего отца? – Мисс Лэттерли напрягла память. Валентайн и в самом деле кого-то напоминал ей, но кого?
   – Чарльз Харгрейв, – тихо сказала Дамарис, и Эстер словно прозрела. Ну конечно: глаза, рост, размах плеч, манера держаться…
   И тут же другая ужасная мысль пришла ей вголову.
   – Но почему вас так убило это открытие? Вы же были не просто потрясены, а именно убиты! Почему? Даже если бы Певерелл узнал, что Валентайн – сын доктора Харгрейва, он бы не связал это с вами…
   Миссис Эрскин прикрыла глаза. Голос ее вновь был исполнен боли:
   – Я не знала, что Таддеуш растлил Кассиана, поверьте, не знала. Но я знала, что папа растлил самого Таддеуша, когда тот был ребенком. Я видела это по его глазам. В них были страх, смущение, боль и тайное удовольствие. К сожалению, с Кассианом я тоже виделась редко. А о брате я все знала еще и потому, что… сама однажды увидела это.
   Эстер хотелось сказать ей что-нибудь, но она не находила слов.
   Дамарис зажмурилась:
   – А теперь – то же самое выражение в глазах Валентайна, – сдавленно проговорила она. – Я поняла – его тоже растлили. Решила, что это Максим, и возненавидела его до такой степени, что готова была убить. Но мне и в голову не приходило, что и Таддеуш тоже… О господи! Бедная Алекс… Неудивительно, что она убила его. Я бы сделала то же самое на ее месте. Знай я точно, что это он растлил Валентайна… Но я не знала; думала, этим грешат только родные отцы… – Она хрипловато, почти истерически засмеялась. – Я так же виновна, как и Александра, если не в поступках, то в намерениях. Меня остановила только нерешительность – только это…
   – Многие из нас невинны лишь потому, что не представилось возможности совершить преступление, – мягко сказала мисс Лэттерли. – Не корите себя. Вы сами не знаете, решились бы или нет, будь у вас такой шанс.
   – Решилась бы, – без колебаний ответила красавица, а затем посмотрела на Эстер. – Что мы можем сделать для Алекс? Будет чудовищно, если они повесят ее! Любая мать поступила бы точно так же.
   – Засвидетельствуйте это, – незамедлительно ответила женщина. – Расскажите всю правду. Мы должны убедить присяжных, что она защищала своего ребенка.
   Дамарис отвернулась. Глаза ее были полны слез.
   – Но мне придется рассказать про Валентайна! – воскликнула она. – А Певереллу ничего не известно. Пожалуйста…
   – Скажите ему сами, – вполголоса проговорила Эстер. – Он любит вас и знает о вашей любви к нему.
   – Но мужчины злопамятны, они не прощают таких вещей… – В голосе миссис Эрскин снова зазвучало отчаяние.
   Мисс Лэттерли же молила Бога, чтобы ее муж оказался в этой истории ни при чем.
   – Певерелл – не просто мужчина, – задыхаясь, сказала она. – Не судите о нем, как обо всех прочих. Дайте ему возможность проявить великодушие. – Женщина говорила, не веря себе самой. – Дайте ему возможность простить вас, любить вас такой, какая вы есть, а не такой, какой вы хотели бы казаться.
   – Вы думаете, он поймет?
   – Ради бога, попытайтесь!
   – Если не поймет, я его потеряю!
   – А если вы солжете, Александра потеряет жизнь. Что бы об этом сказал Певерелл?
   – Хорошо. – Дамарис медленно поднялась. – Я должна открыться ему. Видит бог, я не хотела. А Чарльз… Как мне смотреть ему в глаза? Я знаю. Не повторяйте, я все знаю сама. Я должна сказать Певу. Другого пути нет.
   – Конечно. – Эстер ободряюще коснулась руки собеседницы. – Простите, но у меня тоже не было выбора.
   – И это я знаю, – ответила та с вымученной улыбкой. – Только постарайтесь спасти Алекс. Мне бы не хотелось жертвовать всем впустую.
   – Я сделаю все, что смогу. Все, что смогу. Обещаю.
  
         Глава 12
   
   Александра с бледным, застывшим лицом сидела на деревянной скамье в тесной камере. Ее измождение достигло предела. Под глазами залегли тени от бессонницы. Несчастная исхудала еще сильнее, а ее волосы окончательно утратили блеск.
   – Я больше не могу, – устало сказала она. – Я не вижу в этом смысла. Это только повредит Кассиану – ужасно повредит. – Она глубоко вздохнула; поднялась и опустилась на груди ткань ее серой тюремной блузы. – Мне не поверят. Да и с чего бы? Никаких доказательств нет и быть не может. Как вообще можно такое доказать? Люди занимаются этим тайно, так, чтобы никто не узнал.
   – Вы же узнали, – тихо напомнил ей Рэтбоун. Он сидел напротив, пристально глядя на свою подопечную.
   Она горько улыбнулась.
   – И кто мне поверит?
   – Я не это имел в виду, – терпеливо объяснил адвокат. – Если узнали вы, значит, могли узнать и другие. Таддеуш сам был растлен, будучи ребенком.
   Миссис Карлайон вскинула голову, и Оливер увидел в ее глазах удивление и жалость.
   – В первый раз слышите? – Он сочувственно посмотрел на нее. – Я, признаться, думал иначе.
   – Простите, – прошептала женщина. – Но если он сам… как же он мог потом… собственного сына! – Лицо ее выразило смятение и боль. – Не понимаю.
   – Я тоже, – просто ответил Рэтбоун. – Поскольку мне это незнакомо. Но кое-что я могу представить. – Он замолчал, не уверенный, слушает ли его Александра.
   – Да? – тихо спросила она.
   – Вообразите, сколько ему самому пришлось выстрадать. Вся его жизнь была полна стыда и страха перед разоблачением. Но та непреодолимая потребность, которая заставила его растлить собственного ребенка…
   – Прекратите! – потребовала заключенная, вновь вскидывая глаза. – Я и так казню себя ежеминутно. Вы что же думаете, мне легко было на это решиться? – Голос ее сорвался. – Я чуть не сошла с ума, отыскивая другой выход. Я умоляла его остановиться, отправить Кассиана в пансион, удалить его из дома. Предлагала ночами делать со мной все, что ему захочется! – Александра устремила на Рэтбоуна невидящие глаза. – Я любила его. Не скажу, что страстно, но все-таки любила. Он – отец моих детей, и я клялась ему в верности до смерти. Вряд ли он сам когда-нибудь любил меня, но он хотя бы давал мне что мог.
   Она сжалась на скамье и закрыла лицо ладонями.
   – Вы что же думаете, я не вижу во сне его распростертое на полу тело? Он мне снится все время. Стоит мне закрыть глаза, и снова начинается этот кошмар. Я просыпаюсь в холодном поту. Ужасаюсь, что Бог не простит меня, что я погубила свою душу навеки. – Она совсем сникла. – Но я не могла допустить, чтобы это продолжалось. Я видела, как меняется Кассиан. Вместе с невинностью он утратил веселый нрав, стал скрытным. Начал бояться меня – меня! Он никому больше не верил, постоянно лгал, пугался людей. И еще в нем проявилась… тайная радость греха. Но он кричал по ночам, свертывался в калачик – и плакал. Я должна была положить этому конец!
   Оливер, нарушая все свои правила, поднялся и взял свою подзащитную за плечи, чтобы успокоить.
   – Конечно. И теперь вы должны довести дело до конца, – сказал юрист твердо. – Если правда не будет произнесена вслух, все продолжится. Дед и еще какой-то мужчина будут делать то же, что проделывал его отец. – Непроизвольно пальцы Рэтбоуна стали жесткими. – Кажется, мы уже догадались, кто третий. И, поверьте, у него не меньше возможностей в этом смысле, чем у самого генерала, – в его распоряжении и день, и ночь.
   Александра всхлипнула, едва сдерживая слезы. Адвокат наклонился, коснувшись лбом ее головы. Ее волосы пахли дешевым тюремным мылом.
   – Таддеуша растлили в детстве, – безжалостно продолжал он. – Его сестра это знала. Она видела это собственными глазами. Теперь она заметила те же признаки в глазах Валентайна Фэрнивела. Потому-то она и была так потрясена в тот вечер. Она согласна присягнуть.
   Миссис Карлайон не ответила, но внезапно перестала всхлипывать и села прямо.
   – Мисс Бушан тоже знала о Таддеуше и о его отце. Теперь она знает и о Кассиане, – добавил Оливер.
   Не отрывая ладоней от лица, узница прерывисто вздохнула.
   – Мисс Бушан не будет свидетельствовать. – Она шмыгнула носом. – Не посмеет. Ее просто уволят – выбросят на улицу. Она все будет отрицать.
   Адвокат устало улыбнулся:
   – Не беспокойтесь об этом. Я никогда не задаю вопросов, если заранее не знаю ответ. Ложь немедленно выплывет наружу.
   – Она погубит себя.
   – Решать ей, а не вам.
   – Но вы не посмеете! – запротестовала Александра, отняв наконец ладони от лица. – Она же умрет с голоду!
   – А что случится с Кассианом? И с вами?
   Женщина не ответила.
   – Кассиан вырастет и повторит путь своего отца, – безжалостно продолжал Рэтбоун, так как это было единственное, что могло перевесить в ее глазах судьбу мисс Бушан. – И вы это допустите? Стыд и грех – все повторится, и другая женщина, подобно вам, будет страдать при мысли о том, что делают с ее ребенком.
   – Я не могу с вами бороться, – прошептала миссис Карлайон.
   – От вас этого не требуется, – отозвался Оливер. – Ваше дело – сидеть на скамье подсудимых и вспоминать не только свою вину, но и свою любовь к сыну, а главное – помнить, почему вы это сделали. А объяснять присяжным ваши мотивы предоставьте мне.
   – Делайте, что считаете нужным, мистер Рэтбоун. Кажется, я уже не способна мыслить здраво.
   – Этого от вас тоже не требуется. – Адвокат встал, чувствуя себя вконец измотанным. Был понедельник, 29 июня. Суд возобновлял работу.
   Первым свидетелем защиты выступала Эдит Собелл. Ловат-Смит сидел, небрежно закинув ногу на ногу и склонив голову набок, с видом человека, приготовившегося к забавному зрелищу. Процесс был фактически выигран, и, оглядывая зал суда, обвинитель мог убедиться, что и остальные в этом не сомневаются. Время от времени люди бросали взгляд то на Александру, то на семейство Карлайон в переднем ряду: женщины – в трауре, лицо Фелиции еще и скрыто вуалью, Рэндольф – молчалив и исполнен скорби.
   Эдит взошла на возвышение. Она дважды запнулась, принимая присягу. Молодая женщина явно нервничала и чувствовала себя неловко. Однако держалась она прямо, словно горе, поразившее ее семейство, не легло на ее плечи тяжким грузом.
   – Миссис Собелл, – вежливо начал Рэтбоун. – Вы – сестра убитого и невестка обвиняемой?
   – Да.
   – Вы хорошо знали вашего брата?
   – Не очень. Он был намного старше меня и ушел в армию, когда я была еще ребенком. Но, конечно, когда он вернулся после службы за границей, я узнала его получше. Он жил недалеко от Карлайон-хаус, где я поселилась после смерти мужа.
   – Не могли бы вы обрисовать нам личность вашего брата? Каким он вам запомнился?
   Обвинитель заерзал в кресле. Толпа утратила интерес к происходящему. Но кое-кто все еще надеялся на внезапный поворот – как-никак эта свидетельница была вызвана защитой.
   Уилберфорс встал:
   – Милорд, мне кажется это лишним. Мы уже достаточно осветили личность покойного. Это был честный, трудолюбивый человек, герой с незапятнанной репутацией, верный жене, а в делах расчетливый, но не скупой. Единственный его недостаток заключался в том, что, будучи несколько чопорным, он не мог забавлять жену в той степени, в какой ей этого хотелось бы. – Обвинитель криво усмехнулся – так, чтобы это могли видеть присяжные. – Хотя в этом все мы подчас грешны!
   – Не сомневаюсь, – ядовито заметил Оливер. – И если миссис Собелл согласна с вашей оценкой, будет лучше, если она не станет повторять ничего из вами перечисленного.
   – Я согласна, – сказала Эдит, поглядев сначала на Рэтбоуна, а затем на Ловат-Смита. – Еще он много времени посвящал своему сыну Кассиану. Он казался мне прекрасным и любящим отцом.
   – Он казался вам прекрасным и любящим отцом, – повторил защитник. – И однако, миссис Собелл, когда вы узнали обо всей этой трагедии, о смерти брата, об аресте вашей невестки – что вы сделали?
   – Милорд, это несущественно! – запротестовал Уилберфорс. – Я понимаю, что мой ученый друг в отчаянном положении, и тем не менее!
   Судья взглянул на адвоката:
   – Мистер Рэтбоун, я согласен проявить некоторую снисходительность, чтобы дать вам возможность защищать обвиняемую наилучшим, по вашему мнению, образом, но предупреждаю: тянуть время я вам не позволю.
   Оливер снова повернулся к Эдит:
   – Итак, миссис Собелл?
   – Я… – Молодая женщина сглотнула, а затем вздернула подбородок, стараясь не смотреть на родителей, которые, выполнив свои свидетельские обязанности, теперь по праву восседали среди зрителей на галерее. На секунду взгляд ее задержался на скамье подсудимых. Затем она продолжила: – Я встретилась со своей подругой мисс Эстер Лэттерли и попросила ее найти хорошего адвоката для защиты Александры… миссис Карлайон.
   – В самом деле? – Защитник поднял брови, хотя знал, что в искренность его изумления никто в суде не поверит. – Почему? Ее же обвинили в убийстве вашего брата, этого идеального человека!
   – Сначала… Сначала я не верила, что она это сделала. – Голос свидетельницы дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – Потом, когда стало ясно, что это все-таки Александра… совершила… я подумала, что тут должна быть совсем другая причина. Не та, в которой она призналась.
   Ловат-Смит снова встал:
   – Милорд, я надеюсь, что мистер Рэтбоун не собирается выяснять, к каким умозаключениям пришла свидетельница. Ее вера в невинность невестки весьма трогательна, но доказывает лишь доброту ее души и, прошу прощения, некоторую слабохарактерность.
   – Мой ученый друг сам поторопился сейчас с умозаключениями, что, боюсь, говорит о некоторой его горячности, – ответил Оливер с легкой улыбкой. – Я не собирался вынуждать свидетельницу делать умозаключения; я всего лишь хотел обратить внимание суда на то, что она сделала и почему.
   – Продолжайте, мистер Рэтбоун, – распорядился судья.
   – Благодарю вас, милорд. Миссис Собелл, много ли времени вы проводили с вашим племянником Кассианом Карлайоном после смерти его отца?
   – Да, конечно. Он живет теперь в нашем доме.
   – Как он воспринял смерть отца?
   – Несущественно! – снова вмешался Уилберфорс. – Как может детское горе свидетельствовать о том, невинна обвиняемая или виновна? Мы не вправе прощать лишь на том основании, что в случае смерти обвиняемой ребенок останется сразу без обоих родителей. Нам всем его жалко, но…
   – Оставьте вашу жалость при себе, мистер Ловат-Смит, – раздраженно прервал его адвокат, – и дайте мне, наконец, возможность попытаться установить истину!
   – Мистер Рэтбоун, – строго заметил судья. – Мы понимаем ваши чувства, но я прошу вас выбирать выражения. Мистер Ловат-Смит, а вас я попросил бы не перебивать столь часто, иначе мы до Михайлова дня не управимся с этим делом.
   Обвинитель широко улыбнулся и сел.
   Оливер отвесил поклон и снова обернулся к Эдит:
   – Думаю, вы можете продолжать, миссис Собелл. Будьте добры. Так что вы скажете насчет поведения Кассиана?
   Свидетельница сосредоточенно сдвинула брови.
   – Меня оно ставило в тупик, – взвешивая каждое слово, выговорила она. – Он горевал по отцу, но как-то… по-взрослому. Он не плакал, казался спокойным, даже умиротворенным.
   Уилберфорс поднялся, но судья знаком приказал ему сесть на место. Адвокат повернулся к Эдит, но судья сделал знак и ему.
   – Миссис Собелл, будьте добры, объясните нам это странное слово – «умиротворенный», – попросил он. – И попытайтесь избежать при этом собственных умозаключений. Что ваш племянник говорил, что делал? Вы меня понимаете?
   – Да, милорд. Прошу прощения. – Пальцы Эдит, выдавая ее нервозность, вцепились в перила. – Я несколько раз случайно видела, как Кассиан сидит и молча улыбается. Я спрашивала его, не страшно ли ему быть одному, но он отвечал, что любит одиночество. Иногда он уходил к моему отцу… своему дедушке…
   – Полковнику Карлайону? – уточнил Рэтбоун.
   – Да. Но потом вдруг начинал избегать его. А еще он боялся моей матери. – Молодая женщина невольно взглянула на Фелицию и снова повернулась к Оливеру. – Он сам так говорил. И еще он был потрясен тем, что случилось с его собственной матерью. Он признался мне однажды, что отец сказал ему, будто мать его… Кассиана… не любит.
   Александра на скамье подсудимых зажмурилась, словно от нестерпимой боли, и прерывисто вздохнула.
   – Доказательство, основанное на слухах, – заявил Ловат-Смит, вставая. – Милорд…
   – Это не разрешается, – объяснил судья Эдит. – Из ваших показаний следует, что мальчик был в сильном смятении. Это все, что вы хотели выяснить, мистер Рэтбоун?
   – Много больше того, милорд: причину смятения, – ответил защитник.
   Обвинитель издал громкий стон и воздел руки.
   – Тогда выясняйте, мистер Рэтбоун, – натянуто улыбаясь, сказал судья. – Хотя вы так и не показали нам, какое отношение это имеет к данному делу. Советую вам сделать это как можно скорее.
   – Обещаю, что это станет ясно из показаний следующего свидетеля, милорд, – заверил его Оливер. Он знал, что этой фразой пробуждает внимание присяжных, и молил Бога, чтобы ему удалось сдержать свое обещание.
   – Миссис Собелл, приходилось ли вам недавно быть очевидцем жаркой ссоры между мисс Бушан, прослужившей вашему семейству всю свою долгую жизнь, и кухаркой, миссис Эмери? – задал он следующий вопрос.
   Лицо Эдит выразило крайнее изумление.
   – Ссор было много, – сказала она. – Наша кухарка и мисс Бушан враждуют уже не первый год.
   – Совершенно верно. Но та ссора, о которой я говорю, случилась две с лишним недели назад на черной лестнице в Карлайон-хаус. Вас позвали, чтобы унять их.
   – Да, это так. Кассиан очень испугался и позвал меня. У кухарки был нож. Уверена, она не пустила бы его в ход, но мальчик этого просто не знал.
   – Из-за чего вышла эта ссора, миссис Собелл?
   Ловат-Смит вновь во всеуслышание застонал.
   – Из-за чего? – Эдит смутилась. Ее не предупредили о возможности такого вопроса – Рэтбоуну важно было убедить присяжных в полной искренности свидетеля.
   – Да. Что явилось предметом спора? – настаивал он.
   Уилберфорс застонал еще громче.
   – Милорд! – взмолился он несчастным голосом.
   Оливер повернулся к судье.
   – Моему ученому другу, кажется, плохо, – сообщил он озабоченно.
   Это вызвало нервозные смешки в зале.
   – Суть! – громко воскликнул обвинитель. – Доберетесь вы когда-нибудь до сути?
   – Несите ваш крест с достоинством, дружище, – заметил защитник, – и не мешайте мне нести мой. – Он опять посмотрел на свидетельницу. – Миссис Собелл, припомните, пожалуйста, что было предметом ссоры между гувернанткой мисс Бушан и кухаркой.
   – Да… Да, конечно, хотя я не вижу, каким образом… – забормотала Эдит в ответ.
   – Этого никто не видит, – снова встрял Уилберфорс.
   – Мистер Ловат-Смит! – резко осадил его судья. – Миссис Собелл, отвечайте на вопрос. Если ответ покажется мне не относящимся к делу, я сделаю замечание мистеру Рэтбоуну.
   – Да, милорд. Миссис Эмери заявила, что мисс Бушан плохо воспитывает Кассиана, – начала рассказывать молодая женщина. – Она сказала нашей гувернантке… Но это были личные оскорбления, мне бы не хотелось их повторять.
   Адвокат колебался. Это, конечно, развлечет присяжных, но, с другой стороны, подорвет в их глазах авторитет мисс Бушан, которую он хотел вызвать следующей. Малая толика смеха, прозвучавшего сейчас, впоследствии может стоить слишком дорого.
   – Избавьте нас от лишних подробностей, – попросил он. – Однако прошу всех заметить: по тому, с каким накалом велась перебранка, можно судить, насколько для этих двух женщин был важен предмет спора.
   Эдит улыбнулась и продолжила:
   – Если в общих чертах, то повариха сказала, что мисс Бушан везде следует за мальчиком по пятам, морочит ему голову и уверяет его, что его мать отнюдь не дурная женщина. – Она беспокойно огляделась по сторонам. Притихшие присяжные пристально смотрели на нее. К ним вернулось ощущение трагедии. Да и в зале теперь тоже стояла тишина.
   – А кухарка? – спросил Оливер.
   – Кухарка сказала, что Александру следует повесить. – Последнее слово миссис Собелл выговорила с трудом. – И что Кассиан должен знать, что она того заслуживает.
   – Что на это ответила мисс Бушан?
   – Что миссис Эмери ничего в этом не смыслит, что она невежественная особа и должна оставаться на кухне, где ей и положено быть.
   – Вы поняли, что имеет в виду мисс Бушан? – Низкий голос Рэтбоуна был лишен какой бы то ни было театральности.
   – Нет.
   – Мисс Эстер Лэттерли при этом присутствовала?
   – Да.
   – Когда вы разняли ссорящихся, мисс Лэттерли пошла наверх вместе с мисс Бушан?
   – Совершенно верно.
   – А после поспешно удалилась, не объясняя причин?
   – Да, но мы с ней не ссорились, – быстро сказала Эдит. – Кажется, она куда-то торопилась.
   – Я могу точно сказать куда, миссис Собелл. Она поспешила тут же встретиться со мною. Спасибо. Это всё. Будьте добры, задержитесь, если у моего ученого друга возникли вопросы.
   В зале послышался шорох и вздохи. Некоторые подталкивали локтями соседей. Все ждали, чем ответит обвинение.
   Ловат-Смит поднялся и, не вынимая рук из карманов, медленно приблизился к возвышению, на котором стояла Эдит:
   – Миссис Собелл, признайтесь честно, много ли из того, что вы сейчас сообщили, имеет отношение к смерти вашего брата?
   Свидетельница растерянно оглянулась на Рэтбоуна.
   – Нет, миссис Собелл, – резко сказал Уилберфорс, – отвечайте, пожалуйста, за себя. Можете вы объяснить мне, какое отношение имеет ссора между вашими слугами к убийству генерала Карлайона и аресту его жены? – Он вынул руки из карманов и совершил ими плавное движение. – Дело суда – установить, виновна Александра Карлайон в убийстве своего мужа и вашего брата или нет. Все прочее – несущественно.
   Зря он произнес эту последнюю фразу!
   – Я не знаю, мистер Ловат-Смит, – с неожиданным спокойствием ответила Эдит. В голосе ее зазвучала неприязнь. – Как вы сами сказали, ваша цель – обнаружить истину, но вы так и не выяснили, почему Александра сделала то, что она сделала. А мне бы очень хотелось это знать. Неужели это несущественно?
   – Вы правы. – Обвинитель был достаточно умен, чтобы почувствовать свою ошибку. – Хотя это и не меняет дела, но, конечно же, существенно, миссис Собелл. У меня больше нет вопросов. Благодарю вас.
   – Мистер Рэтбоун? – спросил судья.
   – У меня всё, милорд, – отозвался адвокат.
   – Спасибо, миссис Собелл, вы можете идти, – обратился судья к Эдит.
   Оливер к этому моменту уже снова стоял перед возвышением для свидетелей:
   – Я вызываю мисс Катриону Бушан.
   Бледная мисс Бушан взошла по ступенькам. Лицо у нее было изможденным, спина – гордо выпрямленной, а взгляд – устремлен куда-то в пространство. Должно быть, с таким видом французские аристократки шли на гильотину. Поднявшись, она обернулась к присяжным и поклялась, что будет говорить одну лишь правду. Затем гувернантка надменно взглянула на адвоката, как смотрят на палача.
   Оливер вынужден был мысленно признаться, что восхищен этой женщиной.
   – Мисс Бушан, я понимаю, чего вам это может стоить, но и вы должны понять, что выбора у нас нет. Я обязан выяснить правду, – сообщил он ей.
   – Да, конечно, – твердо сказала свидетельница. Горло у нее, однако, слегка перехватило. – Будь у меня выбор, я бы здесь не стояла.
   – Действительно. Вы помните ссору с кухаркой, случившуюся около трех недель назад?
   – Да. Она хорошая повариха, но глупая женщина.
   – В каком смысле глупая, мисс Бушан?
   – Она считает, что все можно исправить при помощи хорошего питания.
   – Какая близорукость! И вы поссорились с ней именно по этому поводу, мисс Бушан?
   Гувернантка вздернула подбородок.
   – Мы поссорились из-за Кассиана. Она сказала, будто я морочу мальчику голову, внушая, что его мать не дурная женщина и что она по-прежнему его любит.
   Александра неподвижно сидела на скамье подсудимых. Казалось, она даже перестала дышать.
   – И это всё? – спросил Рэтбоун.
   Катриона сделала глубокий вдох: ее тощая грудь поднялась и опала.
   – Нет… Она также сказала, что я слишком оберегаю ребенка и ни на миг не оставляю его одного, – ответила она.
   – А вы его оберегали, мисс Бушан?
   Старая женщина колебалась лишь секунду:
   – Да.
   – От чего? – Оливер задал вопрос так, словно он был самым обычным.
   – От дальнейшего растления, – ответила свидетельница.
   – Растления? Что вы имеете в виду?
   – Я имею в виду содомский грех, мистер Рэтбоун, – сказала гувернантка почти без дрожи в голосе.
   Зал ахнул – и смолк. Подсудимая спрятала лицо в ладони. Присяжные замерли. На их бледных лицах ясно читался ужас.
   Рэндольф Карлайон в переднем ряду галереи сидел неподвижно, как камень. Фелиция дернула головой, и костяшки ее пальцев, вцепившихся в перила, побелели. Эдит, сидевшая рядом, была ошеломлена.
   Даже судья выпрямился и бросил долгий взгляд на Александру. Ловат-Смит же смотрел на Рэтбоуна – лицо его обмякло от изумления.
   Адвокат выждал несколько секунд и заговорил снова:
   – Кто-то из домашних предавался содомскому греху с ребенком? – Он произнес это совсем негромко, но, прекрасно владея голосом, старался, чтобы его вопрос долетел до самого отдаленного уголка зала.
   – Да, – ответила Катриона, глядя ему в глаза.
   – Откуда вы об этом знаете, мисс Бушан? Вы видели это сами?
   – В этот раз – нет. Но я видела это в прошлом, когда сам Таддеуш Карлайон был ребенком. И мне знакомы признаки этого. Я вижу это по глазам мальчика. Тайное удовольствие, страх, сменяющийся возбуждением, кокетство – и тут же стыд. Ужас, что мать разлюбит его, если узнает, боязнь проговориться и гордость, что он все-таки держит это в тайне, вскрики и плач по ночам… Невозможность поделиться секретом и полное одиночество…
   Александра подняла голову. Лицо у нее было пепельного цвета, все мышцы – напряжены.
   Присяжные сидели неподвижно, точно парализованные кошмарным известием.
   Судья взглянул на обвинителя, но тот впервые не воспользовался правом перебить свидетеля, излагающего собственные умозаключения. Он все еще не оправился от шока.
   – Мисс Бушан, – мягко продолжал адвокат, – а откуда вы так хорошо знаете все эти признаки?
   – Потому что я видела их у маленького Таддеуша… генерала Карлайона. Его растлил отец.
   Вздох ужаса прошел по залу. Послышались изумленные и протестующие восклицания, и свидетельница была вынуждена остановиться.
   На галерее послышалась возня – газетчики кинулись к выходу по ногам и юбкам сидящих, торопясь выскочить на улицу и поймать кеб, чтобы срочно доставить в редакции невероятную новость.
   – К порядку! – Судья стукнул молоточком. – Я призываю к порядку! Или прикажу очистить зал!
   Публика угомонилась не сразу. Присяжные, все до единого, повернулись к Рэтбоуну. Затем – к Катрионе.
   – Это весьма серьезное обвинение, мисс Бушан, – негромко произнес Оливер. – Вы уверены, что не ошиблись?
   – Разумеется, – с горечью ответила она. – Я работаю на семью Карлайонов с двадцати четырех лет. Тогда же я впервые увидела маленького Таддеуша. То есть это было больше сорока лет назад. Теперь я наверняка лишусь работы и крыши над головой. Вы считаете, мне легко далось это признание?
   Адвокат мельком глянул на лица присяжных и убедился, что на них отражается широкая гамма чувств: ужас, отвращение, гнев, смущение и жалость. Старая верная прислуга на их глазах должна была предать либо своих хозяев, либо собственную совесть и беззащитного ребенка. Присяжные сами держали слуг – в противном случае они бы здесь не сидели. У некоторых наверняка были гувернантки. Их смятение можно было понять.
   – Я знаю, мисс Бушан, – сказал Рэтбоун с едва заметной улыбкой. – Но мне бы хотелось, чтобы и уважаемый суд по достоинству оценил ваш поступок. Пожалуйста, продолжайте. Вам было известно, что полковник Рэндольф Карлайон занимался содомией со своим сыном Таддеушем. Вы заметили в поведении Кассиана признаки, свидетельствующие о том, что кто-то растлил и его. Это верно?
   – Да.
   – Вы знаете, кто именно? Пожалуйста, будьте точны и осторожны, мисс Бушан. Я сказал «знаете», а не «подозреваете».
   – Я поняла вас, сэр, – сдавленным голосом ответила гувернантка. – Нет, я не знала. Но поскольку он жил не в Карлайон-хаус, а в своем доме, то я предположила, что его отец Таддеуш поступил со своим ребенком так же, как поступили в детстве с ним самим. И я пришла к заключению, что именно об этом узнала Александра Карлайон, когда решилась на то, что сделала.
   – Но чего вы боялись после смерти генерала? Растлевать ребенка больше было некому.
   – Я наблюдала его отношения с дедушкой и видела те же самые признаки. Боюсь, что все продолжается по-старому.
   В зале повисло полное молчание. Было слышно, как скрипнул корсет – это вздохнула какая-то женщина.
   – Понимаю, – тихо сказал Рэтбоун. – И вы сочли за благо всячески опекать мальчика. Почему же вы никому ничего не сказали? Это было бы куда более верным средством!
   Горькая усмешка тронула губы Катрионы и тут же исчезла.
   – А кто бы мне поверил? – На секунду ее взгляд обратился к неподвижным фигурам Рэндольфа и Фелиции Карлайон, а затем вернулся к Оливеру. – Я, гувернантка, бросаю в лицо уважаемому джентльмену обвинение в самом гнусном грехе? Меня просто выставили бы на улицу умирать с голоду.
   – Но ведь можно было обратиться и к миссис Фелиции Карлайон, бабушке мальчика, – мягко, но настойчиво продолжал адвокат. – Почему вы не поговорили с ней?
   – Вы наивны, мистер Рэтбоун, – утомленно сказала мисс Бушан. – Она бы пришла в ярость и вышвырнула меня за дверь. Да еще и позаботилась бы о том, чтобы меня никто больше не взял на службу. А случись ей узнать обо всем самой, она бы ни за что не предала это огласке, чтобы не покрыть семью позором.
   – Понимаю. – Защитник взглянул на помрачневшие лица присяжных, а затем – на сидящего в сосредоточенном молчании Ловат-Смита. – Итак, вы остались в Карлайон-хаус, – продолжал он, – ничего никому не сказав, но делая для мальчика все, что возможно. Полагаю, мы все понимаем вашу прежнюю позицию и ценим проявленное ныне мужество. Благодарю вас, мисс Бушан.
   Обвинитель встал. Лицо у него было удрученным.
   – Сожалею, мисс Бушан, – со всей возможной искренностью начал он, – но я должен допросить вас с более глубоким пристрастием, нежели мой ученый друг. Ваше обвинение отвратительно и не может остаться без ответа. Оно грозит уничтожить целое семейство. – Он наклонил голову, прислушиваясь к возмущенному ропоту на галерее. – Семейство почтенное и уважаемое в этом городе, прославившее себя на королевской службе даже в самых отдаленных уголках империи.
   Свидетельница промолчала, но взгляд не отвела. Теперь она казалась хрупкой и очень старой. Рэтбоуну до боли хотелось защитить ее, но сейчас он был бессилен это сделать.
   – Мисс Бушан, – вежливо продолжал его противник. – Я полагаю, вы знаете, что такое содомия, и употребили этот термин осознанно?
   Женщина покраснела, но по-прежнему смотрела ему в глаза:
   – Да, сэр. Я знаю, что это такое. Могу рассказать, если вы меня к тому вынудите.
   Обвинитель покачал головой:
   – Нет, я не буду вас на это вынуждать, мисс Бушан. Но я спрошу, откуда вы узнали, что генерал Карлайон сам подвергся этому отвратительному акту, будучи ребенком? И я имею в виду именно знание, а не домыслы, какими бы убедительными они вам ни казались. – Он выжидающе взглянул на Катриону.
   – Мы – слуги, мистер Ловат-Смит, – с достоинством произнесла она. – Мы занимаем в доме странное положение: не то люди, не то род мебели. И подчас бываем свидетелями всевозможных сцен, потому что о нашем присутствии попросту забывают. Хозяева позволяют себе при нас то, что никогда бы не сделали при своих друзьях.
   Один из присяжных вздрогнул и задумался.
   – Однажды мне случилось внезапно вернуться в детскую, – продолжала свидетельница. – Полковник Карлайон был настолько беспечен, что не запер дверь, и я стала свидетельницей полового акта между ним и его сыном. Он не знал, что я их вижу. Я была потрясена. Понимала, что присутствую при чем-то ужасном, но не знала, что именно происходит. К счастью, я тогда не издала ни звука и смогла удалиться незамеченной. Мое свидетельство никак не назовешь домыслом, сэр.
   – Вы все это видели и ничего не предприняли? – В голосе Ловат-Смита звучало недоверие. – Мы вправе усомниться, мисс Бушан. По долгу службы вы обязаны были прийти на выручку мальчику.
   Гувернантка не дрогнула.
   – Я уже говорила, что не могла ничего предпринять.
   – Не могли рассказать матери ребенка? – Уилберфорс взмахнул рукой в сторону застывшей в кресле Фелиции. – Разве она не ужаснулась бы? Не защитила свое дитя? Вы, кажется, хотите убедить нас, что Александра Карлайон… – он прибег к еще одному эффектному жесту, – …представитель следующего поколения, ужаснулась настолько, что предпочла убить мужа, лишь бы прекратить то, о чем вы нам рассказали? Но при этом утверждаете, что Фелиция Карлайон предпочла бы все скрыть!
   Катриона молчала.
   – Вы колеблетесь! – вскричал Ловат-Смит. – Почему, мисс Бушан? Вы внезапно усомнились в ответе?
   Старая женщина осталась тверда. Она уже рискнула всем и наверняка все уже потеряла. Все, кроме чувства собственного достоинства.
   – Вы слишком торопитесь, молодой человек, – сказала она ледяным тоном хорошей гувернантки. – Женщины больше отличаются друг от друга, чем мужчины. Их понятия о верности и чести тоже сильно зависят от условий, в которых они живут. Что вообще может женщина? Кто ей поверит, если она обвинит народного любимца в таком преступлении? – Катриона говорила так, словно Фелиции вообще не было в зале. – Люди не желают признавать пороки своих героев, а Рэндольф и Таддеуш Карлайоны были именно героями. Общество заклеймило бы ее как клеветницу и не поверило бы ни единому ее слову. Если бы она и узнала обо всем, то предпочла бы молчать, чтобы сохранить то, что имеет. Мисс Александра поступила иначе – попыталась спасти своего ребенка. Остается лишь выяснить, напрасна была ее жертва или нет.
   Обвинитель открыл было рот, чтобы предпринять новую атаку, но, взглянув на лица присяжных, передумал.
   – Вы замечательная женщина, мисс Бушан, – сказал он с легким поклоном. – Правда, нам все-таки нужно сначала выяснить, насколько ваше видение фактов соответствует истине. Однако в том, что вы верите в правдивость ваших слов, я не сомневаюсь. Вопросов больше не имею.
   Рэтбоун тоже решил воздержаться от дополнительных вопросов. От добра добра не ищут.
   Суд уходил на перерыв под оглушительный рев толпы.
   …После перерыва первым свидетелем была вызвана Дамарис Эрскин. Бледная, с темными кругами под глазами, она поднялась на возвышение. Взгляд ее то и дело останавливался на Певерелле, который сидел, выпрямившись, в том же ряду, что и Фелиция с Рэндольфом, причем так, будто их рядом не было. Он неотрывно глядел на жену. На губах его играла нерешительная улыбка, словно, ободряя ее, он в то же время боялся показаться легкомысленным.
   Монк устроился двумя рядами дальше, чем Эстер. Он сам не пожелал сесть с нею рядом. Нервы его были еще взбудоражены после свидания с Гермионой. Ему очень хотелось побыть сейчас в одиночестве, но обстоятельства не позволяли ему такую «роскошь». Все его внимание было сосредоточено на разыгрывающейся перед ним трагедии.
   Рэтбоун начал мягко, почти вкрадчиво. Уильям знал, что адвокат готовит решающий удар.
   – Миссис Эрскин, вы присутствовали в доме Фэрнивелов в тот вечер, когда был убит ваш брат, и подробно изложили нам все, что вам известно.
   – Да, – еле слышно ответила свидетельница.
   – Но, думается, вы не упомянули о потрясшем вас событии, происшедшем еще до того, как доктор Харгрейв сообщил о гибели генерала.
   Ловат-Смит подался вперед, нахмурившись, но перебивать противника не стал.
   – Несколько человек засвидетельствовали, – продолжал Оливер, – что, вернувшись из комнаты юного Валентайна Фэрнивела, вы были на грани истерики. Расскажите, пожалуйста, что привело вас в такое состояние?
   Дамарис избегала смотреть на Фелицию и Рэндольфа. Точно так же она не осмеливалась поднять глаза и на Александру. В течение нескольких секунд она собиралась с духом, и адвокат не торопил ее.
   – Я узнала… Валентайна… – хрипло произнесла она наконец.
   – Узнали Валентайна? – переспросил Рэтбоун. – Что за странное выражение, миссис Эрскин! Вы, что, сомневались в том, кто он такой? Я допускаю, что вы не часто с ним виделись, может быть, даже не видели его несколько лет, пока мальчик был в пансионе. Но в комнате из детей мог находиться только он.
   Женщина конвульсивно сглотнула и бросила на защитника такой умоляющий взгляд, что в зале возникло гневное бормотание, а Фелиция подалась вперед из кресла. Однако, подчиняясь нажатию руки Рэндольфа, она снова села прямо.
   Певерелл еле заметно кивнул.
   Дамарис приподняла подбородок:
   – Он не родной сын Фэрнивелов, он приемный. До замужества, четырнадцать лет назад, у меня родился сын. Это он… теперь почти уже взрослый… – Она замолкла, пытаясь справиться со своими чувствами.
   Напротив нее, на галерее, чуть подался вперед Чарльз Харгрейв. Лицо у него было напряжено, брови – сдвинуты. У сидящей рядом Сары Харгрейв вид был сконфуженный и тревожный.
   – Он напомнил мне своего отца, – сдавленно продолжала свидетельница. – Я поняла, что это мой сын. Видите ли, единственным, кто знал об этом и согласился мне помочь, был мой брат Таддеуш. Он забрал меня из Лондона и обещал присмотреть, чтобы ребенка усыновили. И вот тогда я поняла, как он поступил с моим мальчиком.
   – Вы рассердились на вашего брата, миссис Эрскин? Вы негодуете, что ребенок попал именно в семью Фэрнивелов?
   – Нет! Вовсе нет! Они… – Дамарис покачала головой. По щекам ее бежали слезы.
   Судья наклонился вперед. Лицо его выражало живейший интерес.
   Ловат-Смит встал. Вся его блестящая самоуверенность испарилась, уступив место растерянности.
   – Я надеюсь, мой ученый друг не станет усугублять потрясение бедной женщины необоснованным подозрением? – Обвинитель повернулся от Рэтбоуна к Дамарис. – Возможность убить генерала имела только Александра Карлайон. Какими бы ни были мотивы и побуждения миссис Эрскин, если таковые и вправду были, этого преступления она совершить не могла. – Он стал вполоборота к публике. – Необходимы ли эти жестокие вопросы?
   – Необходимы, иначе я бы их не задавал, – процедил сквозь зубы Оливер. Сверкнув глазами, он повернулся к Уилберфорсу спиной. – Миссис Эрскин, вы не сожалеете, как сами только что признались, о том, что ребенок попал в семью Фэрнивелов. Тем не менее, спустившись в гостиную, вы были в ужасном состоянии, причем ваш гнев обрушился именно на Максима Фэрнивела. Вы сами себе противоречите.
   – Я… Я видела… – Дамарис так плотно зажмурила глаза, что лицо ее сморщилось.
   Певерелл сделал движение, готовый вскочить.
   Эдит поднесла к лицу кулачки с побелевшими костяшками пальцев. Александра оцепенела.
   Монк глазами отыскал на галерее Максима Фэрнивела. На его смуглом лице читалось изумление, постепенно сменяющееся мрачным предчувствием. Луиза, сидящая рядом, была вне себя от бешенства.
   Уильям взглянул на Эстер. Исполненная жалости и сочувствия, она не сводила глаз с Дамарис. Почему-то он попробовал вспомнить Гермиону – вспомнить ее глаза. И когда ему это удалось, сыщик понял, что ни разу не замечал в них отражения чужой боли.
   Адвокат шагнул к свидетельнице:
   – Я искренне сожалею, миссис Эрскин, что вынужден настаивать на ответе, но моя ответственность перед миссис Карлайон слишком велика. И перед Кассианом.
   Дамарис подняла голову:
   – Понимаю. Я знала, что моего брата Таддеуша развратили еще в детстве. Как и Буки… то есть мисс Бушан… я тоже видела это однажды, случайно. Я никогда не забуду, как он глядел и как вел себя. И вот то же самое я увидела в глазах Валентайна! Я поняла, что его тоже растлили, и решила тогда, что это сделал его приемный отец, Максим Фэрнивел…
   По залу пролетел шелестящий вздох, похожий на порыв ветра.
   – О боже! Нет! – Максим вскочил, побелев как полотно. Голос его сорвался на сдавленный хрип.
   Луиза окаменела. Ее муж повернулся и уставился на нее, но та даже не шелохнулась.
   – При всей моей искренней к вам симпатии, мистер Фэрнивел, – сказал судья, перекрывая голосом исполненный ужаса и негодования гул толпы, – должен заметить, что перебивать свидетеля запрещается. Пожалуйста, сядьте на место, иначе я прикажу судебному приставу вас вывести.
   Ошарашенный, Максим медленно, с побитым видом опустился в кресло и растерянно оглянулся на Луизу.
   На галерее Чарльз Харгрейв вцепился в перила с такой силой, словно хотел их сломать.
   Рэтбоун вновь повернулся к Дамарис:
   – Вы употребили прошедшее время, миссис Эрскин. В тот вечер вы подумали, что это был Максим Фэрнивел. Что-то заставило вас изменить свое мнение?
   – Да. – Слабая улыбка тронула губы свидетельницы и исчезла. – Моя невестка убила моего брата. Я уверена, она сделала это потому, что он растлил ее сына. О том, что он надругался и над моим ребенком, я думаю, она не знала…
   Ловат-Смит взглянул на Александру и как бы нехотя встал:
   – Это собственное умозаключение свидетеля, милорд, а не факт.
   – Действительно, мистер Рэтбоун, – хмуро сказал судья. – Присяжные не примут во внимание последнее утверждение миссис Эрскин. Это ее убеждение, не больше. Она вполне может и ошибаться. Мистер Рэтбоун, старайтесь в дальнейшем удерживать вашего свидетеля от подобных высказываний. Жаль, что мне приходится вам об этом напоминать.
   – Прошу прощения, милорд, – извинился Оливер.
   – Продолжайте, мистер Рэтбоун.
   Адвокат понимающе кивнул и со странным изяществом вновь повернулся к Дамарис:
   – Миссис Эрскин, вы знаете, кто растлил Валентайна Фэрнивела?
   – Нет.
   – Вы не спросили об этом его самого?
   – Нет! Конечно, нет!
   – Вы говорили об этом с вашим братом?
   – Я никому об этом не говорила.
   – Ни матери? Ни отцу?
   – Нет, никому.
   – Было ли вам известно, что вашего племянника Кассиана Карлайона тоже растлили?
   Дамарис покраснела и сдавленно произнесла:
   – Нет. Я думала, он просто горюет по своему отцу и боится потерять еще и мать. – Она с тоской взглянула на Александру. – Я не так часто общалась с ним, чтобы понять его чувства. Он слишком много времени проводил с дедушкой и с моим мужем. Я думала… причина в том, что его отца убила именно его мать, и теперь он относится ко всем женщинам… – Красавица умолкла с несчастным видом.
   – Вас можно понять, – тихо сказал Рэтбоун. – Но если бы вы знали его лучше, то могли бы сказать с большей уверенностью, подвергался ли он растлению…
   – Протестую! – быстро вмешался Уилберфорс. – Все эти разговоры о растлении – одно сплошное умозаключение. У нас нет никаких доказательств, кроме болезненного воображения старой девы и девочки-подростка. Они могли ошибочно истолковать увиденное, преувеличить, наконец!..
   Судья вздохнул.
   – Мистер Ловат-Смит совершенно прав, мистер Рэтбоун, – сказал он, однако тон его доказывал обратное. – Пожалуйста, постарайтесь впредь избегать подобных ошибок, выбирайте слова осмотрительнее.
   Оливер поклонился и снова повернулся к Дамарис:
   – Много ли времени проводил с Кассианом ваш муж Певерелл Эрскин после того, как мальчик поселился в Карлайон-хаус?
   – Да… много. – Женщина побледнела, и голос ее упал до шепота.
   – Спасибо, миссис Эрскин. У меня к вам нет больше вопросов, но, будьте добры, задержитесь. Возможно, вопросы возникли у мистера Ловат-Смита.
   Свидетельница повернулась к обвинителю.
   – Благодарю вас, – отозвался тот. – Это вы убили вашего брата, миссис Эрскин?
   По залу пронесся тревожный шорох. Судья нахмурился. Кто-то из присяжных нервно кашлянул. На галерее один из зрителей встал во весь рост.
   Дамарис вздрогнула:
   – Нет. Конечно, нет.
   – Ваша невестка говорила вам что-нибудь о растлении до убийства или же после него?
   – Нет.
   – Почему же вы предположили, что именно это послужило поводом к убийству? Не мой ли ученый друг мистер Рэтбоун подал вам такую мысль?
   – Нет. Об этом знала Эстер Лэттерли.
   Уилберфорс замолчал, сбитый с толку.
   В зале изумленно перешептывались. Фелиция Карлайон медленно повернула голову и нашла глазами бледную Эстер. Даже Александра обернулась в ее сторону.
   – Прошу прощения? – переспросил Ловат-Смит, приходя в себя. – Кто такая Эстер Лэттерли? Это имя уже упоминалось здесь однажды. Родственница? Служанка?.. А, вспомнил: это та особа, к которой обратилась миссис Собелл с просьбой подыскать адвоката! Умоляю вас, объясните: каким образом ей стали известны семейные секреты, о которых не знала даже ваша мать?
   Дамарис взглянула на Уилберфорса:
   – Не знаю. Я не спрашивала.
   – Но безоговорочно поверили ей? – В голосе обвинителя отчетливо звучало сомнение. – Она что, специалист, на мнение которого следует полагаться, вопреки всем имеющимся фактам и несмотря на верность своей семье, миссис Эрскин?
   В зале возник ропот. Кто-то на галерее выкрикнул: «Предательница!»
   – Тише! – приказал судья. Он повернулся к свидетельнице. – Миссис Эрскин, сказанное вами нуждается в объяснении. Кто такая мисс Лэттерли и почему вы на нее ссылаетесь?
   Перед тем как ответить, Дамарис взглянула на Певерелла, а отвечая, она повернулась к присяжным, а не к судье и не к Ловат-Смиту.
   – Мисс Лэттерли – просто хороший друг. Она пришла ко мне выяснить, что именно потрясло меня тем вечером еще до того, как был убит мой брат. Она предполагала, что есть еще кто-то, занимающийся с детьми этими ужасными вещами, и я открылась ей. Эстер была права относительно Кассиана, но я так и не спросила, откуда ей это известно. – Свидетельница гордо выпрямилась, и в ее голосе впервые зазвучали знакомые тем, кто ее знал, бунтарские нотки. – А что касается верности моей семье, то вы, кажется, предлагаете мне нарушить присягу и лгать, чтобы спасти бесчестных людей? Чтобы погубить ребенка? Или я должна скрывать правду, давая вам возможность спокойно осудить Александру? – Теперь в голосе ее звенел открытый вызов, глаза красавицы пылали. Несколько раз она бросила уничтожающий взгляд на галерею.
   Обвинителю не оставалось ничего другого, как отступить, что он и сделал с большим изяществом:
   – Конечно, нет, миссис Эрскин. Нам всего лишь потребовались разъяснения, и вы их сделали. Спасибо. Вопросов больше не имею.
   Рэтбоун привстал:
   – Я тоже, милорд.
   Зрители в молчании следили, как Дамарис спускается по ступенькам и, пройдя к своему месту, садится рядом со вставшим ей навстречу Певереллом.
   По залу пронесся отчетливый вздох. Фелиция отвернулась от дочери. Рэндольф сидел неподвижно. Зато Эдит ласково сжала руку миссис Эрскин.
   Судья посмотрел на часы:
   – У вас много вопросов к следующему свидетелю, мистер Рэтбоун?
   – Да, милорд. Его показания могут коренным образом повлиять на исход дела.
   – Тогда продолжим завтра.
   Монк покидал суд, проталкиваясь в бурлящей толпе. Журналисты метались по мостовой, ловя кебы, чтобы быстрей явиться с новостями в свои редакции.
   На ступенях детектив застыл в нерешительности: подождать Эстер или же уклониться сегодня от встречи? Ему нечего было сказать этой женщине, и все же его тянуло в ее общество. Хотя мисс Лэттерли наверняка под впечатлением от заседания и начнет восхищаться Рэтбоуном. Да, адвокат провел день блестяще. Не исключено даже, что он сумеет выиграть этот процесс. С некоторым удивлением Уильям вдруг осознал, что ревнует.
   С досадой отмахнувшись от нового чувства, он сбежал по ступеням и смешался с толпой газетчиков, цветочниц и прочих торговцев. Что за нелепость! Ему нравятся и Эстер, и Оливер… В конце концов, он должен только радоваться за них!
   Оттолкнув какого-то джентльмена в черном, Монк перехватил у него из-под носа кеб и даже не услышал возмущенного оклика.
   – Графтон-стрит, – велел он.
   Видимо, все дело в Гермионе. Разочарование еще долго будет причинять ему боль. Что ж, вполне естественно. Он-то надеялся, что обрел любовь и нежность… Дьявол! Сдалась ему эта нежность! Как же нужно извратить собственную натуру, чтобы представить счастливую жизнь с Гермионой!
   Наемная двуколка тряслась по булыжникам мостовой, унося сыщика к его холостяцкой квартире на Графтон-стрит.
   На следующий день свидетелем был вызван Валентайн Фэрнивел. Несмотря на высокий рост и широкие плечи, он выглядел совсем юным и, как ни задирал голову, страха своего скрыть не мог.
   Публика возбужденно перешептывалась, когда мальчик поднимался на возвышение. Он повернулся к присяжным, и сердце Эстер сжалось при мысли о его матери, разглядевшей в этом подростке отражение Чарльза Харгрейва.
   Инстинктивно она обернулась, ища глазами доктора, который теперь уже должен был знать, что Валентайн – сын Дамарис. Вскоре она увидела его – побледневшего, с остановившимся взглядом. Сара Харгрейв сидела рядом, чуть отстранившись от мужа и не сводя глаз с мальчика. О том, чтобы найти в зале миссис Эрскин, мисс Лэттерли даже не помышляла.
   Судья объяснил Валентайну все, что касалось присяги, и предложил Рэтбоуну приступить к делу.
   – Вы знали генерала Таддеуша Карлайона, Валентайн? – спросил адвокат так просто, словно вокруг не было ни присяжных, ни тянущей шеи публики.
   Подросток сглотнул:
   – Да.
   – Вы знали его хорошо?
   Легкое колебание:
   – Да.
   – Как давно вы с ним познакомились?
   – Мне было тогда лет шесть.
   – Стало быть, вы уже знали его в те дни, когда он получил ножевую рану в бедро? Это ведь случилось в вашем доме?
   Никто не шевелился. В зале повисло молчание.
   – Да, – произнес мальчик в третий раз.
   Оливер приблизился на шаг к возвышению.
   – Как это случилось, Валентайн? Или мне следует спросить: почему?
   Юный свидетель онемел, уставившись на адвоката. Монку даже показалось, что подросток вот-вот лишится чувств.
   На галерее вцепилась в перила Дамарис. Глаза ее были полны отчаяния. Певерелл положил ладонь ей на руку.
   – Если ты скажешь правду, – мягко добавил Рэтбоун, – бояться тебе нечего. Суд защитит тебя.
   Судья, похоже, хотел вмешаться, но так ничего и не сказал. Промолчал и Ловат-Смит. Присяжные оцепенели в ожидании.
   – Это я ударил его. – Валентайн почти прошептал эти слова.
   Во втором ряду Максим Фэрнивел закрыл лицо руками. Луиза грызла ноготь. Александра зажала себе рот, словно боясь закричать.
   – Для такого поступка должна быть весьма серьезная причина, – заметил защитник. – Рана была глубокой. Он мог истечь кровью, задень лезвие артерию.
   – Я… – начал было подросток и задохнулся.
   Рэтбоун явно ошибся в расчетах. Он слишком напугал мальчика и сам тут же это заметил.
   – Но этого не произошло, – быстро добавил он. – Рана оказалась всего лишь неприятной и, я уверен, болезненной.
   Вид у свидетеля был подавленный.
   – Почему вы это сделали, Валентайн? – мягко продолжал Оливер. – Раз вы решились ударить человека кинжалом, значит, на то имелся серьезный повод.
   Подросток готов был расплакаться, и ему стоило больших усилий сдержать слезы.
   Монк глядел на него с состраданием, вспоминая свои тринадцать лет – шаткий мостик между детством и взрослой жизнью.
   – От того, что вы скажете, зависит судьба миссис Карлайон, – напомнил мальчику Рэтбоун.
   И ни Ловат-Смит, ни судья не посмели прервать адвоката.
   – Я не мог больше этого выносить, – с дрожью в голосе проговорил Валентайн. Присяжные едва могли расслышать его слова. – Я просил его прекратить это, но он не слушал!
   – То есть вы в отчаянии защищались? – Зато тихий ровный голос Оливера разносился по залу, словно не встречая препятствий на своем пути.
   – Да.
   – А что вы хотели прекратить?
   Валентайн молчал. Лицо его залилось краской.
   – Если вам больно об этом говорить, разрешите мне помочь вам, – предложил защитник. – Генерал занимался с вами содомией?
   Валентайн кивнул. Это был еле заметный утвердительный наклон головы.
   Максим Фэрнивел издал сдавленный крик.
   Судья повернулся к мальчику.
   – Вы должны отвечать вслух, чтобы не произошло судебной ошибки, – мягко сказал он. – Просто отвечайте: да или нет. Мистер Рэтбоун прав?
   – Да, сэр, – прошептал Валентайн.
   – Понимаю. Спасибо. Уверяю, что за ранение генерала Карлайона вам не будет предъявлено никаких обвинений. Ваши действия являлись самозащитой и не содержат состава преступления. Любой человек имеет право защищать свою жизнь и честь. Мы все понимаем вас и сочувствуем.
   – Сколько вам было лет, когда все это началось? – продолжил Оливер, взглянув на судью и получив в ответ утвердительный кивок.
   – Шесть, кажется, – ответил юный Фэрнивел.
   Зал задохнулся от гнева и ужаса. Дамарис всхлипнула, и Певерелл обнял ее за плечи. На галерее послышались яростные возгласы. Один из присяжных застонал.
   Адвокат выждал несколько мгновений. Задавать вопросы в таком шуме было невозможно.
   – Шесть лет, – повторил он, дождавшись относительной тишины. – Но это продолжалось и после того, как вы ударили его ножом?
   – Нет… Нет, он перестал.
   – А его собственному сыну в то время… сколько было лет?
   – Кассиану? – Валентайн покачнулся и вынужден был взяться за перила. Он был очень бледен.
   – Около шести? – хрипловатым голосом спросил Рэтбоун.
   Подросток кивнул.
   На этот раз никто не настаивал на громогласном подтверждении. Судья сидел такой же бледный, как и все остальные.
   В задумчивости Оливер сделал пару шагов, заложив руки в карманы, а затем снова повернулся к юному свидетелю:
   – Скажите мне, Валентайн, почему вы не обратились за помощью к своим родителям? Почему не пожаловались матери? Ведь это так естественно для маленького ребенка, каким вы тогда были. Она могла бы отказать генералу от дома. Уверен, что ваш отец избил бы хлыстом человека, который позволил себе такое.
   Полные слез глаза мальчика обратились ксудье.
   – Вы должны отвечать, – хмуро произнес тот. – Отец тоже унижал вас?
   – Нет! – Вскрик Фэрнивела-младшего был полон самого искреннего ужаса и изумления. – Нет! Никогда!
   Судья вздохнул и с облегчением откинулся на спинку кресла.
   – Тогда почему вы не попросили его защитить вас? Почему не пожаловались матери? Уж она бы смогла это сделать!
   Слезы катились по щекам Валентайна, но он даже не пытался их утереть.
   – Она знала, – выдохнул он через силу. – Она сказала, чтобы я никому не говорил, особенно папе. Сказала, это… расстроит его дела и будет стоить ему положения.
   Зал взревел. Послышались крики: «Повесить ее!»
   Судейский молоточек застучал, призывая к порядку, но публика угомонилась далеко не сразу.
   – Положения? – непонимающе сдвинув брови, повернулся судья к Рэтбоуну. – Какого положения?
   – Он зарабатывал много денег на военных контрактах, – объяснил мальчик.
   – Которые ему предоставлял генерал Карлайон?
   – Да, сэр.
   – И ваша мать так вам сказала? Подумайте, прежде чем ответить, Валентайн!
   – Да… Она так мне сказала.
   – А вы абсолютно уверены, что ваша мать знала о том, чем занимается с вами генерал? Вы в самом деле все ей рассказали?
   – Да! Я ей говорил! – Слезы снова хлынули у подростка из глаз.
   Атмосфера в зале уже пропиталась яростью.
   Максим Фэрнивел с мертвенно-бледным лицом сидел, неестественно выпрямившись. Луиза застыла как изваяние. Глаза ее пылали, а рот искривился от ненависти.
   – Пристав! – негромко позвал судья. – Приказываю вам взять под стражу Луизу Фэрнивел. Надлежит также сделать соответствующие распоряжения, чтобы позаботиться о будущей безопасности Валентайна. В настоящий момент пусть остается с отцом.
   Огромный судебный пристав, блистая пуговицами, пробрался к тому месту, где сидела бледная Луиза. Не церемонясь, он поднял ее на ноги и повлек вдоль скамей, спотыкающуюся и путающуюся в юбках, – к выходу.
   Максим встал в растерянности, но, уяснив, что тут уже ничего не поделаешь, сел снова. Все, что он слепо лелеял, рушилось в одночасье. Отныне его забота сосредоточилась на Валентайне.
   Судья вздохнул:
   – Мистер Рэтбоун, у вас еще остались вопросы к свидетелю?
   – Нет, милорд.
   – Мистер Ловат-Смит?
   – Нет, милорд.
   – Спасибо, Валентайн, суд благодарен вам за вашу честность и мужество. Верьте, что мы искренне вам соболезнуем. Вы можете вернуться к отцу и быть его утешением.
   Мальчик молча сошел по ступенькам и под сочувственный шепот двинулся туда, где неподвижно сидел и смотрел на него Максим.
   – Мистер Рэтбоун, есть ли у вас еще свидетели? – спросил судья.
   – Да, милорд. Я могу вызвать посыльного Фэрнивелов, служившего когда-то барабанщиком в Индии. Он объяснил бы, почему бросил стопку белья и бежал сломя голову, столкнувшись лицом к лицу с генералом Карлайоном в день убийства… если вы сочтете это необходимым. Но я бы предпочел обойтись без этого – по понятным теперь причинам.
   – Хорошо, мистер Рэтбоун, – одобрил судья. – Вы можете не вызывать его. Мы ограничимся фактом, что он был испуган и растерян. Вас это удовлетворит?
   – Да, благодарю вас, милорд.
   – Мистер Ловат-Смит, у вас есть возражения? – обратился судья к обвинителю. – Настаиваете ли вы на том, чтобы посыльный дал точные объяснения своему поступку, отличные от тех, о которых подумали сейчас присяжные?
   – Нет, милорд, – немедленно отозвался Уилберфорс. – Если защита заверит, что посыльный действительно служил в полку генерала Таддеуша Карлайона.
   – Мистер Рэтбоун? – Судья вновь повернулся к адвокату.
   – Да, милорд. Документы подтверждают, что юноша служил под командованием генерала Карлайона, – отозвался тот.
   – Тогда не стоит вызывать его. Кто ваш следующий свидетель?
   – Я прошу у суда разрешение вызвать Кассиана Карлайона. Ему восемь лет, милорд, и он достаточно сообразителен, чтобы знать разницу между правдой и ложью.
   Александра вскочила.
   – Нет! – выкрикнула она. – Нет! Вы не посмеете!
   Судья посмотрел на нее с угрюмым сочувствием:
   – Сядьте, миссис Карлайон. Как обвиняемая, вы имеете право здесь присутствовать при условии, что не будете вмешиваться в ход процесса. В противном случае я буду вынужден удалить вас из зала. Сожалею, но таковы правила.
   Женщина медленно опустилась на скамью подсудимых. Тело ее сотрясала дрожь. Две надзирательницы в сером взяли ее за руки и помогли сесть.
   – Вызовите его, мистер Рэтбоун. Я сам решу, может ли он давать показания, а присяжные их оценят, – решил судья.
   Судебный чиновник проводил Кассиана до открытого пространства над свидетельским возвышением, а дальше он пошел уже сам. Мальчик был около четырех футов ростом, хрупкий, худенький и очень бледный. Взобравшись на возвышение, он поглядел поверх перил сначала на адвоката, а потом на судью.
   В зале зашептались, завздыхали. Некоторые из присяжных невольно взглянули на оцепеневшую Александру.
   – Как тебя зовут? – тихо спросил судья.
   – Кассиан Джеймс Таддеуш Рэндольф Карлайон, сэр, – ответил ребенок.
   – Ты знаешь, зачем мы здесь собрались, Кассиан?
   – Да, сэр. Чтобы повесить мою маму.
   Александра кусала костяшки пальцев, и по щекам ее катились слезы.
   Присяжные задохнулись. В толпе громко всхлипнула женщина.
   Судья поперхнулся и заметно побледнел.
   – Нет, Кассиан, вовсе не за этим! – сказал он поспешно. – Мы собрались здесь, чтобы понять, как умер твой отец, почему это случилось и рассудить все по закону и справедливости.
   – Правда? – Выражение лица у ребенка стало удивленным. – А бабушка сказала, что вы повесите маму, потому что она дурная женщина. Она убила папу, а папа был хороший.
   Лицо судьи окаменело.
   – Пожалуйста, забудь, что тебе говорила бабушка или кто-нибудь еще, и отвечай только то, что сам считаешь правдой. Ты понимаешь, в чем разница между правдой и ложью, Кассиан?
   – Да, конечно. Лгать – значит говорить неправду и быть нечестным. Джентльмены никогда не лгут, и офицеры тоже.
   – Даже чтобы защитить тех, кого они любят?
   – Нет, сэр. Офицер говорит только правду или молчит, когда спрашивают враги.
   – Кто тебе это сказал?
   – Мой отец, сэр.
   – Он был совершенно прав. Теперь ты должен поклясться перед Богом, что будешь говорить нам правду. Я хочу, чтобы ты либо говорил то, что знаешь наверняка, либо молчал. Ты так сделаешь?
   – Да, сэр.
   – Вот и славно. Мистер Рэтбоун, вы можете привести к присяге вашего свидетеля.
   Все было сделано как до€лжно, и адвокат начал задавать вопросы, стоя возле самого возвышения.
   – Кассиан, ты ведь был близок со своим отцом, не так ли?
   – Да, сэр, – спокойно ответил мальчик.
   – Правда ли то, что года два назад он познакомил тебя с новым, тайным видом любви?
   Ребенок моргнул. Он смотрел только на Оливера и ни разу не взглянул ни вверх, ни на сидящую на скамье подсудимых мать, ни на бабушку с дедушкой.
   – Ему уже не повредит, если ты скажешь правду, – как можно небрежней промолвил Рэтбоун, словно ответ мальчика не имел первостепенного значения. – Зато для твоей мамы очень важно, чтобы ты был с нами откровенен.
   – Да, сэр, – произнес малолетний свидетель.
   – Познакомил ли он тебя с новым, очень интимным способом любви два года назад?
   – Да, сэр.
   – Способом тайным?
   Секундное колебание – и снова все тот жеответ:
   – Да, сэр.
   На галерее кто-то разрыдался. Мужской голос отчетливо произнес слова проклятия.
   – Было больно? – очень серьезно спросил защитник.
   – Только сначала.
   – Понимаю. Твоя мама знала об этом?
   – Нет, сэр.
   – Почему?
   – Папа сказал мне, что женщинам этого не понять и чтобы я ей не говорил. – Мальчик сделал глубокий вдох, и его спокойствие вдруг улетучилось.
   – Почему он велел тебе не говорить ничего маме?
   Мальчик шмыгнул носом:
   – Он сказал, что она перестанет меня любить, если узнает. А Буки говорит, что она меня все равно любит.
   – Буки совершенно права, – поспешно подтвердил Рэтбоун срывающимся голосом. – Ни одна женщина не любит так своего ребенка, уж я-то знаю!
   – Знаете? – Кассиан не сводил с него глаз, словно боялся нечаянно взглянуть на мать.
   – О да! Я очень хорошо знаю твою маму. Она сказала мне, что лучше умрет, чем допустит, чтобы тебе причиняли вред. Посмотри на нее, и ты сам это поймешь.
   Ловат-Смит приподнялся, потом передумал и снова сел.
   Медленно-медленно ребенок повернул голову и впервые взглянул на Александру. Она попыталась улыбнуться, но черты ее лица исказились от боли.
   Кассиан снова повернулся к Оливеру:
   – Да, сэр.
   – Занимался с тобой отец этим незадолго до своей смерти? – продолжил адвокат расспросы.
   – Да, сэр.
   – А кто-нибудь еще, другой мужчина, это делал?
   Теперь в зале стояла тишина, нарушаемая лишь сдавленными вздохами на галерее.
   – Мы знаем от некоторых людей, что это так, Кассиан, – сказал Рэтбоун. – Ты должен быть очень мужественным и правдивым. Пожалуйста, не лги нам теперь. Делал это с тобой кто-нибудь еще?
   – Да, сэр.
   – Кто, Кассиан?
   Мальчик взглянул на судью, потом снова на Оливера:
   – Я не могу сказать, сэр. Я дал слово молчать, а джентльмен всегда держит слово.
   – В самом деле, – кивнул адвокат, не сумев скрыть разочарования. – Очень хорошо. Оставим пока этот разговор. Спасибо. Мистер Ловат-Смит?
   Уилберфорс встал и сменил своего оппонента перед возвышением для свидетелей. Он беседовал с Кассианом простосердечно и тихо, как мужчина с мужчиной:
   – Ты сказал, что не проговорился своей маме?
   – Да, сэр.
   – И даже ни разу ей на это не намекал?
   – Нет, сэр.
   – Думаешь, сама она ничего не знала?
   – Нет, сэр, я никогда не говорил ей! Я же обещал! – Ребенок неотрывно смотрел на обвинителя, как перед этим смотрел на защитника.
   – Понимаю. Наверное, трудно было держать от нее все в секрете? – задал Уилберфорс новый вопрос.
   – Да, сэр. Но я не проговорился.
   – И она сама об этом не заговаривала? Тыуверен?
   – Нет, сэр, никогда.
   – Спасибо. Теперь насчет других мужчин. Был он один или их было больше? Я не прошу тебя назвать их имена, просто скажи, сколько их было. Ты никого этим не предашь.
   Эстер оглянулась на галерею, ища глазами Певерелла. У него было виноватое лицо. Но что это была за вина? Упрекал ли он себя за слепоту или вправду был соучастником этих мерзких дел?
   Кассиан подумал, прежде чем ответить:
   – Двое, сэр.
   – Еще двое?
   – Да, сэр.
   – Спасибо. У меня всё. Рэтбоун?
   – Нет, хватит, не сейчас, – покачал головой Оливер. – Но я прошу разрешения вызвать Кассиана повторно, если это поможет установить имена двух других мужчин.
   – Я разрешу вам, – быстро сказал судья. – Спасибо, Кассиан. Ты пока можешь идти.
   Осторожно, на дрожащих ногах, ребенок сошел с возвышения. Один раз споткнувшись, он добрался до двери, возле которой стоял ожидавший его судебный пристав. В толпе возникло движение, негодующий и соболезнующий шепот. Кто-то окликнул мальчика. Судья подался вперед, но, во&#8209;первых, было уже слишком поздно, а во&#8209;вторых, оклик был ободряющий. Не имело смысла останавливать процесс и искать виновного.
   – Я вызываю Фелицию Карлайон, – громко произнес Рэтбоун.
   Ловат-Смит не возражал, хотя в представленном адвокатом списке свидетелей она не значилась.
   Толпа оживилась. Но теперь настроение ее изменилось полностью: перешептывались уже не с сочувствием, а с настороженным любопытством.
   Поднявшись по ступенькам, Фелиция Карлайон гордо выпрямилась и гневно посмотрела в зал. Судья попросил ее поднять вуаль, и она подчинилась с видом оскорбленного достоинства. Голос ее звенел, когда она произносила слова клятвы.
   – Миссис Карлайон, – начал Оливер, – вы приведены к присяге. Вы слышали показания предыдущих свидетелей?
   – Да. Все это злобная и гнусная ложь. Мисс Бушан, старая женщина, служившая нашему дому сорок лет, покрыла здесь позором свои седины. Я и представить не могла, до чего может довести болезненная фантазия этой выжившей из ума старухи. – Фелиция сделала негодующий жест. – Могу лишь предположить, что, будучи старой девой, она излила свою желчь на нас, не в силах излить ее на мужчин, которые ею пренебрегли.
   – А Валентайн Фэрнивел? – спросил Рэтбоун. – Ему вроде рановато выживать из ума. Это ведь не старый слуга, дерзнувший клеветать на хозяев!
   – Фантазии подростка, – отрезала свидетельница. – Когда мальчики достигают такого возраста, у них всегда разыгрывается воображение. Предположим, кто-то действительно делал с ним то, в чем он здесь сам признался. Что ж, я могу лишь пожалеть его. Но это гадкое и неслыханное обвинение, брошенное им в адрес моего сына! Да наверняка это проделывал с ним его собственный отец, а мальчик просто хочет защитить его, сваливая все на покойника, который даже не может ему возразить!
   – А Кассиан? – В голосе адвоката прозвучали угрожающие нотки.
   – Кассиан, – произнесла Фелиция с презрением. – Смятенный и запуганный восьмилетний мальчик. Боже мой! Отец – убит, мать – повесят, а вы вытаскиваете малыша на публику и предлагаете рассказать правду о том, как отец любил его? Вы что, полоумный? Да он послушно повторит все, что вы захотите!
   – Полагаю, ваш муж также ни в чем не повинен? – саркастически спросил Рэтбоун.
   – Об этом даже не стоит говорить!
   – Но вы все-таки скажите.
   – Да, ни в чем!
   – Миссис Карлайон, как по-вашему, почему Валентайн Фэрнивел нанес ножевое ранение генералу?
   – Это одному богу известно! Мальчишка ненормальный. Если отец использовал его годами, чему тут удивляться!
   – Допустим, – кивнул защитник. – И не такие люди ломались. А почему тогда ваш сын оказался в детской комнате без панталон?
   – Прошу прощения? – Лицо пожилой леди застыло.
   – Мне повторить вопрос?
   – Нет. Нелепость какая-то! Если Валентайн это утверждает, то он лжет. Почему – не знаю и знать не хочу.
   – Миссис Карлайон, рана на бедре генерала была весьма глубокой, однако его панталоны при этом остались целыми и не испачканными кровью. Значит, их просто не могло быть на нем в тот момент.
   Свидетельница уставилась на Оливера с ледяным презрением, плотно сжав губы.
   В толпе послышались негодующие шепотки, шорох, но потом все снова стихло.
   Фелиция молчала.
   – Давайте вернемся к вопросу о вашем муже, полковнике Рэндольфе Карлайоне, – продолжил Рэтбоун. – Он был прекрасным солдатом, не так ли? И он гордился своим сыном, связывал с ним надежды, верил, что мальчик вырастет и станет героем, может быть, даже генералом… И сын действительно стал им.
   – Да. – Вздернув подбородок, миссис Карлайон высокомерно глядела на него сверху вниз. – Наш сын был любим и уважаем всеми. И достиг бы еще большего, не будь он убит. Убит ревнивой женщиной.
   – Ревнивой к кому? К своему ребенку?
   – Опять эта нелепая вульгарность! – бросила Фелиция.
   – Да, звучит вульгарно, – согласился адвокат. – Но это правда. Ваша дочь Дамарис знала обо всем. Как-то случайно она застала…
   – Вздор!
   – И столкнулась с этим снова, встретив своего сына, Валентайна… Она тоже лжет? И мисс Бушан? И Кассиан? Или они все пали жертвой одной и той же болезненной фантазии, причем не сговариваясь, а то и не зная друг о друге?
   Свидетельница вновь промолчала, не желая выставлять себя на посмешище.
   – А вы сами ничего не знали, миссис Карлайон? Ваш муж осквернял вашего сына до тех пор, пока вы не послали его служить в армию кадетом. Не потому ли вы настояли на этом – чтобы спасти его от поползновений мужа?
   Атмосфера в суде накалилась до предела. Присяжные были похожи на ряд висельников. Чарльз Харгрейв выглядел совсем больным. Бледные Эдит и Дамарис сидели бок о бок с Певереллом.
   Лицо Фелиции отвердело, а глаза ее зажглись огнем.
   – В армию уходят юношами, мистер Рэтбоун. Может быть, вам это не известно?
   – Что же оставалось делать после его ухода вашему мужу, миссис Карлайон? Вы не боялись, что он начнет проделывать с детьми своих друзей то же, что проделывал с собственным сыном?
   Свидетельница молчала, не сводя с Оливера глаз.
   – Или вам пришлось снабжать его иными подростками, посыльными, например? – безжалостно продолжал защитник. – Это безопаснее, не правда ли? Посыльный не затеет скандала – стало быть…
   Он замолчал, глядя на нее в упор. Фелиция была на грани обморока. Она покачнулась и ухватилась за перила. Толпа взревела.
   Ловат-Смит поднялся на ноги.
   Рэндольф Карлайон издал сдавленный крик, и лицо его побагровело. Он задыхался, но люди, сидящие рядом, лишь брезгливо от него отодвинулись. Судебный пристав приблизился к полковнику и весьма непочтительно ослабил галстук у него на шее.
   Рэтбоун не терял времени.
   – Вы так и поступали, не правда ли, миссис Карлайон? – продолжал он. – Вы раздобыли другого мальчика своему мужу. А может, поставляли ему многих, одного за другим, пока он не постарел и, казалось, стал безопасен… Но вам не удалось защитить от него собственного внука. Почему вы допустили это, миссис Карлайон? Почему? Неужели ваша репутация стоит таких жертв? Стольких загубленных детских жизней?
   Фелиция оперлась на перила. Ненависть пылала в ее глазах.
   – А чего бы вы хотели, мистер Рэтбоун?! – выкрикнула она. – Предать его публичному поруганию? Разрушить потрясающую карьеру? Карьеру человека, столько раз сражавшегося с врагами империи, шедшего с гордо поднятой головой на верную смерть? Человека, вдохновлявшего солдат на подвиги? Из-за чего? Из-за инстинктов! В мужчинах всегда были сильны инстинкты! Что я могла поделать? Сказать людям? – В ее голосе зазвучало презрение, и она уже не обращала внимания на угрожающий ропот толпы. – Сказать – кому? Кто бы мне поверил? К кому мне следовало обратиться? Женщины не распоряжаются собственными детьми, мистер Рэтбоун. Не имеют собственных денег. Мы принадлежим нашим мужьям. Мы даже не можем покинуть дом без их согласия, а он бы на это никогда не согласился. И уж тем более не отдал бы мне сына.
   Судья стукнул молоточком и призвал зал к порядку.
   Голос Фелиции стал пронзителен от гнева и горечи:
   – Или вы бы предпочли, чтобы я убила его – как Александра?! Вы бы одобрили это? По-вашему, каждая женщина, муж которой изменяет, издевается над ней или мучает ее ребенка, должна обагрить руки кровью?!
   С искаженным лицом она глядела на адвоката и продолжала:
   – Поверьте, это еще не самое худшее! Мой муж был ласков со своим сыном, проводил с ним много времени, никогда не бил его и не оставлял без обеда. Он дал ему прекрасное образование и обеспечил блестящую карьеру. Он был любим и всеми уважаем. И вы хотели бы, чтобы я утратила все это, выдвинув против него дикое и злобное обвинение, которому никто не поверит? Или оказалась на скамье подсудимых и была повешена – подобно ей? – Пожилая леди кивнула на свою невестку.
   – Неужели вы видите только эти две крайности, миссис Карлайон? – мягко спросил Оливер. – Либо потворствовать растлению малолетних, либо убить?
   Женщина молчала, бледная, одряхлевшая буквально на глазах.
   – Благодарю вас, – сказал адвокат с невеселой улыбкой. – Именно это я и хотел доказать. Мистер Ловат-Смит?
   Люди в зале, на время присмиревшие, наконец-то перевели дух. Присяжные казались вымотанными до предела.
   Уилберфорс медленно поднялся. Он тоже выглядел не лучшим образом. Приблизившись к возвышению, обвинитель пристально всмотрелся в лицо Фелиции и отвел глаза:
   – У меня нет вопросов к этому свидетелю, милорд.
   – Вы свободны, миссис Карлайон, – холодно произнес судья. Он хотел еще что-то добавить, но передумал.
   В полной тишине пожилая дама по-старушечьи неловко сошла по ступенькам и проковыляла к двери.
   Судья взглянул на Оливера:
   – У вас есть еще свидетели, мистер Рэтбоун?
   – Я хотел бы вызвать еще раз Кассиана Карлайона, милорд, если вы не возражаете.
   – Есть ли в этом необходимость, мистер Рэтбоун? Вы уже доказали свою точку зрения.
   – Не совсем, милорд. Этот ребенок, помимо отца и деда, терпел унижения от кого-то еще. Полагаю, мы должны выяснить, кто был этот третий.
   – Если вы считаете, что сможете это сделать, пожалуйста, вызывайте. Но если мальчику будет грозить новое потрясение, я прерву вас. Вам это ясно?
   – Да, милорд, совершенно ясно.
   На возвышение снова поднялся Кассиан – маленький, бледный, тихий…
   Адвокат шагнул вперед:
   – Кассиан, из показаний твоей бабушки нам стало ясно, что твой дед занимался с тобой тем же, чем и твой отец. Поэтому мы не просим тебя подтверждать это под присягой. Но был еще один мужчина, и нам очень нужно знать его имя.
   – Нет, сэр, я не могу вам сказать, – покачал головой ребенок.
   – Я прекрасно тебя понимаю. – Оливер выудил из кармана изящный перочинный нож и протянул его Кассиану. – У тебя есть такой нож, очень похожий?
   Юный свидетель посмотрел на красивую вещицу и зарделся.
   Эстер метнула взгляд на Певерелла. Тот выглядел смущенным, но не более.
   – Вспомни, как нам важна правда, – произнес Рэтбоун. – У тебя есть такой нож?
   – Да, сэр, – невнятно пробормотал мальчик.
   – А брелок для часов? Золотой, с изображением весов правосудия?
   Кассиан сглотнул:
   – Да, сэр.
   Рэтбоун достал из кармана шелковый носовой платок.
   – И такой платок – тоже?
   Мальчик побледнел еще сильнее:
   – Да, сэр.
   – Откуда они у тебя, Кассиан?
   – Я… – Ребенок зажмурился.
   – Разреши, я помогу тебе? Их тебе подарил твой дядя Певерелл Эрскин?
   Певерелл встал, но Дамарис так яростно дернула его за руку, что он чуть не потерял равновесие.
   Свидетель молчал.
   – Он подарил их тебе, не так ли? – настаивал Оливер. – И ты обещал ему никому не говорить?
   По щекам мальчика покатились слезы.
   – Кассиан, он – тот самый третий мужчина? – настаивал адвокат.
   С галереи донесся вздох.
   – Нет! – отчаянно и пронзительно закричал мальчик. – Нет! Это не он! Я сам взял эти вещи! Я украл их… поскольку хотел… чтобы они у меня были!
   Александра на скамье подсудимых разрыдалась, и одна из охранниц с неуклюжей заботой положила ей руку на плечо.
   – Они настолько красивы? – недоверчиво переспросил Рэтбоун.
   – Нет! Потому что он добрый! – крикнул Карлайон-младший. – Он был… Он никогда не делал со мной этого! Он просто мой друг! Я… – Кассиан всхлипнул. – Он мой друг.
   – О, вот как? – Оливер разыграл сомнение, хотя и его голос предательски дрогнул. – Но если это не Певерелл Эрскин, тогда кто же? Скажи, кто это был, и я тебе поверю.
   – Доктор Харгрейв! – Ребенок расплакался и сполз по перилам на пол. – Доктор Харгрейв! Он! Он! Это он!!! Я ненавижу его! Это он! Запретите ему! Дядя Пев, запрети ему!!!
   По галерее прокатился вопль ярости. Двое мужчин уже держали за руки Харгрейва, к которому спешил судебный пристав.
   Адвокат поднялся на возвышение для свидетелей, помог мальчику встать и провел его вниз, где передал спустившемуся с галереи Певереллу Эрскину:
   – Ради бога, присмотрите за ним!
   Певерелл взял племянника на руки и понес мимо судебного пристава – прочь из зала. Дамарис вышла следом. Вновь стало очень тихо.
   Рэтбоун повернулся к судье:
   – Таковы мои доводы, милорд.
   Чувство времени было утрачено. Никто уже не мог сказать, который час, утро сейчас или вечер. Никто не думал подниматься со своего места.
   – Конечно, не до€лжно посягать на жизнь ближнего своего, – сказал Оливер в заключительной речи. – Даже если этот ближний несправедлив или жесток. Но что еще оставалось делать этой бедной женщине? Она видела, что зло повторяет самое себя – сначала в ее свекре, затем – в муже, а потом оно коснулось и ее сына. Она не могла смириться с этим. Законы, общество, то есть мы сами, не предоставили ей иного выбора: или позволить этому продолжаться – из поколения в поколение, – или самой свершить правосудие.
   Адвокат обращался не только к присяжным, но и к судье:
   – Она умоляла своего мужа остановиться. Она заклинала его, но он ей не внимал. Быть может, он уже не владел собой, кто знает! Но вы видите, сколько жизней искалечило это зло, совершавшееся с молчаливого согласия других…
   Он сделал паузу, вглядываясь в бледные напряженные лица присяжных, и заговорил снова:
   – Содеянное не дает покоя ей самой. Она не спит ночами, ее мучают кошмары и видения ада. В душе она ежеминутно расплачивается за свое прегрешение. Она боится, что Бог не простит ее; но она спасла свое дитя от греха, от проклятия отцов! И, возможно, спасла заодно многие и многие поколения еще не рожденных детей. Спросите себя, джентльмены, что ей еще оставалось делать? Выбрать менее тернистый путь – как ее свекровь? И пусть зло повторяется бесконечно? Отгородиться и жить в комфорте, ибо в остальном ее муж – человек высоких моральных принципов? Боже милостивый… – Рэтбоун остановился, с трудом унимая волнение. – Позволить следующему поколению повторить грехи предыдущего? Или найти в себе мужество и принести себя в жертву, но покончить со злом? Перед вами тяжелейшая задача, джентльмены. Вам выпало решать судьбу этой женщины, и отныне я уже не в силах вам помочь. Ступайте и сделайте это, но не забудьте про молитву, сострадание и честь! Благодарю вас.
   Ловат-Смит шагнул вперед и, обратившись к присяжным, напомнил им о законах. Исполненным сочувствия голосом он говорил о том, что не будь законов, настала бы анархия. Люди не должны решать свои проблемы с помощью кровопролития, сколь бы ужасными эти проблемы ни были.
   В заключение судья в нескольких словах подвел итог, и присяжные удалились на совещание.
   Вернулись они лишь в шестом часу вечера – осунувшиеся, бледные, исчерпавшие все своиэмоции…
   Эстер и Уильям стояли бок о бок в дальнем конце битком набитого зала. Сам того не осознавая, сыщик нашел руку женщины и крепко сжал ее пальцы.
   – Пришли ли вы к решению, с которым каждый из вас согласен? – спросил судья.
   – Да, – ответил старшина присяжных исполненным трепета голосом.
   – И это ваше общее мнение?
   – Да, милорд.
   – Огласите вердикт.
   Старшина стоял, выпрямившись, подняв подбородок и глядя прямо перед собой.
   – Мы пришли к заключению, что обвиняемая, Александра Карлайон, не виновна в умышленном убийстве, милорд, но виновна в убийстве непреднамеренном. И мы просим вас, милорд, применить к ней наименее строгое наказание, предусмотренное законом, – объявил он.
   Галерея взорвалась ликующими криками. Кто-то приветствовал громким возгласом Рэтбоуна, а какая-то женщина бросила ему букет роз.
   Эдит и Дамарис обнялись, а потом обернулись к мисс Бушан и тоже заключили ее в объятия. Та вздрогнула от неожиданности, но затем ее морщинистое лицо расплылось в улыбке.
   Судья слегка приподнял брови. Решение было противоречивым. Убийство, хоть и совершенное в состоянии аффекта, – все равно убийство.
   Однако так решили присяжные. Все они смотрели на него прямо и без колебаний.
   – Благодарю вас, – негромко произнес судья. – Вы исполнили свой долг.
   Затем он повернулся к подсудимой:
   – Александра Элизабет Карлайон, присяжные, равные вам по рангу, нашли, что вы виновны не в умышленном, а в непредумышленном убийстве, и просят сколь возможно смягчить вам наказание. Это превратный вердикт, но я от всей души его поддерживаю. Приговариваю вас к шести месяцам тюремного заключения с конфискацией имущества. Впрочем, поскольку по завещанию львиная доля имущества вашего мужа наследуется вашим сыном, для вас это не имеет особого значения. Да смилуется над вами Господь, и пусть однажды на вас снизойдет мир и покой!
   Александра поднялась со скамьи подсудимых. Слезы живительным бальзамом сбегали по ее лицу.
   Рэтбоун устало прикрыл глаза: говорить он уже не мог. Ловат-Смит подошел к нему и пожал ему руку.
   В глубине зала Монк придвинулся еще чуть ближе к Эстер.