Энн Перри 
Чужое лицо

Вильям Монк – 1

Энн Перри
«Чужое лицо»

Глава 1

Он открыл глаза и увидел над собой низкое зимнее небо. Моргнул и взглянул снова. Он лежал навзничь, а над головой нависал серый потолок, потемневший от сажи и многолетних испарений.
Он пошевелился. Кровать оказалась короткой и жесткой. Сделал попытку сесть и почувствовал острую боль. Казалось, в грудь всадили кинжал. Ныла туго забинтованная левая рука. Стоило приподнять голову – и кровь начинала молотом бить в виски.
В нескольких футах стояла еще одна деревянная койка – точно такая же, как и его собственная. Там под серым скомканным одеялом беспокойно ворочался мужчина с одутловатым лицом. Его рубашка потемнела от пота. Рядом лежал еще один человек, с пропитанными кровью бинтами на ногах; потом еще один… и так до самого конца огромной комнаты, где под закопченным потолком чернела пузатая печь.
Им овладела паника. Он – в работном доме! Боже милостивый, как он сюда попал?
Однако день был в полном разгаре! Неловко извернувшись, он оглядел помещение. На койках вдоль стены лежали люди. Ни в одном работном доме страны обитателям не позволяли такой роскоши! Всех бы подняли и отправили трудиться если не ради спасения души, то хотя бы ради прибылей заведения. Грех праздности не прощался даже детям.
Конечно, это больница. Почувствовав облегчение, он осторожно опустил голову на подушку, набитую отрубями. Как его занесло сюда и какое несчастье с ним случилось, он не помнил, хотя левая рука ныла и плохо слушалась. Каждый вздох вызывал острую боль в груди. Что с ним произошло? Он упал с лошади? На него рухнула стена?..
Воспоминаний не было – в голове царила пустота.
Неожиданно над ним склонилась ухмыляющаяся физиономия, и бодрый голос произнес:
– Ну что, снова, гляжу, очнулись?
Больной посмотрел вверх, на круглое, как луна, лицо, покрытое мелкими морщинами. Широкая улыбка обнажала щербатые зубы.
Нужно было собраться с мыслями.
– Снова? – растерянно переспросил он.
– А как же! – отозвался добродушный голос. – Вы уж тут несколько дней валяетесь. Имя свое, чай, так и не вспомнили? Ну как вы сегодня? Как рука?
– Мое имя? – Он задумался.
Забыть собственное имя? Это невозможно! Его зовут…
– Ну так как? – настаивал голос.
Мысленное усилие не вызвало ничего, кроме паники. В голове бушевала вьюга, непроглядный снежный круговорот.
– Не помните. – Голос был исполнен сожаления. – Так я и думал. Ну, тут позавчера были ищейки и сказали, что вы – Монк. Вильям Монк. Что ж вы такого натворили, если за вами из полиции приходят? – Огромной рукой служитель поправил подушку и одернул одеяло. – Может, хотите похлебать горячего? А то ведь холодно даже здесь… Июль, а погода – как в треклятом ноябре! Я принесу вам горячей овсянки, если хотите… А дождь‑то, дождь так и хлещет…
– Вильям Монк? – повторил он.
– Ну да, так мне сказали. Того, что приходил к вам, звали Ранкорн, да… Мистер Ранкорн, инспектор, важная шишка, во как! – Мужчина вздернул лохматые брови. – Так что вы там натворили‑то? Вы, верно, один из тех щеголей, что выуживают у джентльменов кошельки и золотые часики? – Круглые ласковые глаза смотрели без тени осуждения. – Когда вас сюда принесли, одежка на вас была господская. Правда, грязная, рваная и вся в крови.
Монк не ответил. Голова у него шла кругом от бесплодных попыток вспомнить хоть что‑нибудь. Даже имя свое он словно слышал впервые. «Вильям», правда, звучало привычно, но это весьма распространенное имя. У каждого есть дюжина знакомых Вильямов.
– Так, значит, и не вспомнили… – дружелюбно заключил служитель. Он навидался здесь всякого, и его трудно было удивить. На его глазах люди умирали от чумы и оспы или бросались в бреду на стены. Незнакомец, который не мог вспомнить вчерашний день, был ему любопытен, но не более того. – Или просто не хотите говорить? – продолжал он. – Ну, я вас не виню. – Он пожал плечами. – Ищейкам только словцо скажи – сразу вцепятся… Так как насчет овсянки? Вкусная, густая, только что с плиты!..
Монк был голоден, кроме того, даже под одеялом его пробирал озноб.
– Да, пожалуй, – согласился он.
– Вот и славно, овсянка не повредит. Ох, чует мое сердце, завтра вы на меня опять уставитесь, когда я вам скажу, как вас зовут. – Служитель покачал головой. – Либо вы крепко обо что‑то ударились головой, либо что‑то скрываете. Ну, от ищеек… Нет, что же вы все‑таки натворили? Стащили бриллианты из короны? – И мужчина, посмеиваясь, двинулся к чернеющей в глубине палаты печке.
Полиция! Да уж не вор ли он? Это предположение вызвало у него отвращение. Тем не менее даже эту мысль отбрасывать не следовало.
Кто он? Что за человек? Благородный герой или преступник? Или просто бедолага, случайно оказавшийся в неудачном месте?
Он еще раз попытался вспомнить хоть что‑нибудь, но безрезультатно. А ведь он где‑то жил, знал каких‑то людей, их лица, голоса, характеры. И вот теперь единственной его реальностью стала грязная больничная палата.
Да, но его самого кое‑кто знал хорошо. Полиция, например.
Служитель принес овсянку и принялся заботливо кормить Монка с ложечки. Варево было густым и безвкусным, но больной все равно почувствовал благодарность. Потом он снова лежал на спине, тщетно напрягая опустевшую память, однако сон оказался сильнее страха.

По крайней мере, проснувшись следующим утром, он уже точно знал, как его зовут и где он находится. Скудные события предыдущего дня вспомнились без труда: служитель, горячая овсянка, стонущий мужчина на соседней койке, серый потолок, грубое одеяло и резкая боль в груди.
О времени он и понятия не имел, но, видимо, когда в палату вошел полицейский, было уже за полдень. Посетитель оказался крупным представительным мужчиной, форменный плащ и цилиндр столичной полиции придавали ему особенно внушительный вид. У него было костистое длинноносое лицо, широкий рот и настолько маленькие и глубоко посаженные глаза, что их цвет было трудно определить. Выражение лица – скорее приятное, несмотря на сдвинутые брови и поджатые губы. Гость остановился у койки Монка.
– Ну, на этот раз вы меня узнали? – бодро спросил он.
Монк не стал качать головой – это бы причинило ему боль.
– Нет, – просто ответил он.
Подавив раздражение и некоторую растерянность, полицейский оглядел Монка с ног до головы, нервно прищурив при этом один глаз, словно прицеливаясь.
– Сегодня вы выглядите лучше, – произнес он.
Трудно сказать, было ли это правдой. Возможно, Ранкорн просто хотел ободрить Монка. Если на то пошло, больной вообще не имел представления о собственной внешности: черноволосый он или белокурый, красивый или уродливый? Хорошо ли сложен?.. Он еще даже рук своих ни разу не видел, не говоря уж о скрытом под одеялом теле.
– Полагаю, вы так и не вспомнили, что с вами случилось? – продолжил Ранкорн.
– Нет.
Монк растерялся. Был ли он лично знаком с собеседником? Может быть, Ранкорн настолько влиятельное лицо, что его знает каждый? Подозревает ли он Монка в совершении преступления или же ему просто необходимы какие‑то сведения?
Монк лежал на койке, закутанный в одеяло до подбородка, но все же чувствовал себя обнаженным и уязвимым. Наверное, он был знаком со многими людьми, но сейчас никого не помнил. Монк даже не знал, кто его любит, а кто ненавидит, кому он помог в прошлом, а кому причинил вред. Он ощущал себя человеком, который умирает от голода, но боится, что лежащая перед ним пища отравлена.
Он снова взглянул на полицейского. Служитель вчера назвал его имя – Ранкорн. Пора было на что‑то решаться.
– Что со мной произошло? – спросил Монк.
– Похоже на несчастный случай, – сухо ответил Ранкорн. – Ваш кеб перевернулся. Должно быть, лошади испугались и понесли. – Он покачал головой, опустив уголки рта. – Кебмен расшибся насмерть, бедняга. Разбил голову о бордюрный камень. Вы были внутри, и это, полагаю, спасло вас. Пришлось повозиться, чтобы извлечь вас оттуда. Вы были все равно что труп. Никто и не думал, что вы окажетесь таким крепким парнем. Совсем ничего не помните? Даже своего испуга? – И он снова прищурил левый глаз.
– Нет. – В памяти Монка так ничего и не прояснилось.
– И про свое расследование тоже забыли? – продолжал Ранкорн без особой надежды в голосе. – Каким делом вы тогда занимались?
Внезапно в душе Монка зародилась надежда, но он боялся вспугнуть ее неосторожным вопросом. Он всматривался в длинное лицо Ранкорна. Несомненно, они были знакомы и часто встречались, может быть, даже ежедневно. И все же память молчала.
– Ну так что же? – настаивал Ранкорн. – Мы ведь вас не посылали туда! Какого дьявола вы там делали? Вы что‑то раскопали сами?
Прошлое не возвращалось.
Монк осторожно качнул головой. Надежда сменилась радостной уверенностью. Он сыщик, вот почему его знают в полиции! Он не вор и не беглец.
Заметив, что лицо больного просветлело, Ранкорн чуть склонился над ним, всмотрелся пристальней.
– Ну же, в чем было дело? – торжествующе произнес он.
Монк не смог бы объяснить ему, что воспоминания тут ни при чем – просто рассеялся его главный кошмар. Нет, удушливая завеса никуда не делась, но исчез его страх перед собственным прошлым.
Ранкорн ждал, неотрывно глядя на Монка.
– Нет, – медленно проговорил тот. – Нет, не помню…
Ранкорн выпрямился. Вздохнул, с трудом беря себя в руки.
– Мы еще вернемся к этому.
– Сколько я уже здесь? – спросил Монк. – Я потерял счет дням.
Это прозвучало вполне убедительно – с больными такое случается часто.
– Больше трех недель. Сегодня тридцать первое июля… тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, – не удержавшись от сарказма, добавил Ранкорн.
Боже правый! Больше трех недель, и он помнит из них только вчерашний день! Монк закрыл глаза. Три недели? Нет, он утратил всю свою прошлую жизнь. Вчерашний день – вот все, что осталось от… Кстати, сколько ему лет? Сколько лет исчезло бесследно из его памяти? Паника овладела им, и Монк едва удержался от вопля отчаяния: «Да помогите же мне кто‑нибудь, скажите, кто я! Верните мне мою жизнь, верните мне самого себя!»
Но мужчинам не положено кричать на людях, впрочем, они и в одиночестве должны держать себя в руках. Весь в холодном поту, Монк лежал неподвижно, судорожно сжав рот. Ранкорн решит, что больной испытывает обыкновенные физические страдания. Монк не должен подавать вида, что полностью утратил память. Его уволят со службы – и тогда ему прямая дорога в работный дом, к изматывающему, ежедневному, безнадежному и бессмысленному труду.
Он заставил себя вернуться к действительности.
– Больше трех недель?
– Да, – кивнул Ранкорн. Затем откашлялся. Возможно, он был смущен. О чем можно говорить с человеком, который не помнит ни тебя, ни себя?
Монк прекрасно его понимал.
– Мы еще вернемся к этому разговору, – произнес Ранкорн. – Когда вы встанете на ноги и сможете приступить к работе. Вам, конечно, потребуется отпуск, чтобы восстановить силы. Возьмите неделю‑другую. Но не больше. А затем явитесь в участок. Надеюсь, тогда все и прояснится.
– Да, – согласился Монк, но исключительно для того, чтобы успокоить Ранкорна. Сам он уже ни во что не верил.

Монк покинул больницу тремя днями позже, как только поднялся с постели. В подобных заведениях лучше не задерживаться. И дело тут не только в экономии, просто больница – место опасное. Известно, что пациенты чаще умирают, подхватив от соседа по палате какую‑нибудь заразу, нежели от своих собственных недугов или увечий. Во всяком случае, так уверял добродушный служитель – тот самый, что сообщил Монку его имя.
В это легко верилось. За несколько дней Монк имел возможность наблюдать, как доктора переходят от страдающего лихорадкой к больному оспой, затем к истекающим кровью жертвам несчастных случаев – и обратно. Заскорузлые бинты валялись на полу. Прачки не успевали их отстирывать, хотя за свои жалкие гроши работали не покладая рук.
Иногда по недоразумению в палату принимали больных тифом, холерой или оспой. Впоследствии ошибка, конечно, исправлялась, и бедняг отправляли на карантин в их собственные дома, где они или умирали, или с божьей помощью выздоравливали. Таким образом общество защищало себя от опасности. Что означает черный флаг, болтающийся в конце улицы, было известно всем.
Ранкорн оставил Монку его плащ и цилиндр, тщательно вычищенные после несчастного случая. Вещи пришлись Монку впору, хотя плащ был слегка великоват, что объяснялось нынешней худобой больного. Дело поправимое. Монк уже знал, что мужчина он крепкий, высокий, стройный, однако лица своего, старательно выбритого служителем, он еще не видел ни разу. Он, правда, часто ощупывал лицо кончиками пальцев, когда никто не смотрел в его сторону. Крепкие кости, широкий рот – это пока все, что он смог выяснить. Руки же были гладкие, без мозолей, с черными волосками на тыльной стороне ладоней.
В карманах он обнаружил восемь шиллингов и одиннадцать пенсов. Должно быть, плату за лечение вычтут из его жалованья. Оставалось надеяться, что жалованье у него значительное… Кроме монет Монк извлек из кармана носовой платок и конверт, на котором значились его имя и адрес: Графтон‑стрит, 27. В конверте был счет от портного.
Озираясь, Монк стоял на больничном крыльце. Место было ему незнакомо. Денек выдался солнечный, по небу пробегали быстрые облака, налетал теплый ветерок. Ярдах в пятидесяти, на перекрестке, размахивал метлой мальчишка, убирая конский помет и прочий мусор. Прокатил экипаж, запряженный парой высоко ступающих гнедых лошадей.
Все еще чувствуя слабость. Монк сошел по лестнице и двинулся вдоль улицы. Минут через пять ему посчастливилось заметить свободный кеб. Он остановил экипаж и назвал кучеру адрес. Откинувшись на сиденье, он смотрел на улицы и площади, по которым они проезжали. То и дело мелькали встречные экипажи, кареты с ливрейными лакеями на запятках, а также многочисленные кебы, подводы, телеги. Он заметил лоточников и мелких торговцев, продавцов горячих пирогов и пудинга с изюмом. Их товар выглядел весьма соблазнительно. Монк был голоден, но понятия не имел, сколько все это может стоить, поэтому остановить кеб так и не решился.
Мальчишки‑газетчики тоже что‑то выкрикивали, но что именно – трудно было разобрать сквозь стук подков. Одноногий калека продавал спички.
Уличные картинки были знакомы Монку, но названий улиц он решительно не мог вспомнить.
Тоттнем‑Корт‑роуд. Весьма оживленное место: экипажи, телеги; женщины в широких юбках перешагивают через забитую мусором сточную канаву; хохочут два подгулявших солдата в красных мундирах; рядом – цветочница и две прачки.
Кеб свернул на Графтон‑стрит и остановился.
– Приехали, сэр. Дом двадцать семь.
– Благодарю вас.
Монк неуклюже выбрался из кеба. Он был еще слишком слаб – даже такое легкое усилие далось ему с трудом. Он не знал, сколько следует заплатить кучеру, поэтому протянул ему на ладони флорин, два шестипенсовика, пенни и полпенни.
Кучер поколебался, затем выбрал шестипенсовик и полпенни, приподнял шляпу и, хлестнув вожжами по крупу лошади, уехал, оставив Монка на мостовой. А тот еще долго не мог ни на что решиться, объятый самым настоящим страхом. Он не имел ни малейшего представления о том, что или кто ожидает его за дверью этого дома.
Мимо прошли двое мужчин, поглядели удивленно. Должно быть, решили, что он заблудился. Положение было глупым. Кто выйдет открывать на его стук? Если он здесь жил, его должны все знать. Да, но насколько близко? С кем он сейчас столкнется: с другом или просто с хозяином дома? Забавно, но Монк даже не знал, есть ли у него семья!
Впрочем, в этом случае близкие непременно навестили бы его в больнице, выяснив у того же Ранкорна, где сейчас находится их родственник. Или Монк был из тех людей, которые не способны вызвать любовь и довольствуются учтивостью сослуживцев? Ранкорн тоже, вероятно, приходил к нему исключительно по долгу службы. А сам Монк – был ли он хорошим полицейским, мастером своего дела? Стоп. Что за нелепая патетика!
Он заставил себя встряхнуться. Какое ребячество! Если бы у него была семья: жена, или брат, или сестра – Ранкорн сообщил бы ему об этом. Теперь Монку предстояло расследовать собственную жизнь; ну что ж, на то он и сыщик. Он изучит каждый кусочек своего прошлого и узнает о себе все.
А начнет он с того, что постучит сейчас в эту потемневшую от времени коричневую дверь.
Он поднял руку и резко постучал. Прошло несколько отчаянно долгих минут, после чего дверь отворилась. Открыла ему полная женщина средних лет в переднике. Густые и чистые волосы небрежно уложены на затылке, лицо – приветливое.
– Ну и дела! – воскликнула она. – Храни господь мою душеньку, никак мистер Монк вернулся? А я, главное, вот только сегодня утречком говорила мистеру Уорли: если не объявится – значит, надо сдавать комнаты. Неприятно, конечно, но жить‑то надо. Да еще мистер Ранкорн рассказал, что с вами такое несчастье, что вы весь побились, слегли в больницу… – Здесь она взялась рукой за голову. – Боже упаси там оказаться! Вы первый человек, который вернулся оттуда своим ходом. Сказать по правде, я со дня на день ждала посыльного с запиской, что вы померли. – Она сочувственно его осмотрела. – Вы ужасно выглядите. Входите, я вас хоть накормлю как следует. Вы ж наверняка умираете с голоду! Готова поклясться, что в последний раз вы прилично ели здесь. И верно, холодно там было, особенно в последние дни. – Она повернулась, шурша бесчисленными юбками, и провела его в дом.
Коридором, стены которого были обшиты панелями и увешаны сентиментальными картинками, они прошли к лестнице и, поднявшись по ступеням, оказались на просторной площадке. Хозяйка сняла с пояса связку ключей и отомкнула одну из дверей.
– Свой ключ вы, верно, потеряли, иначе бы не стучали на крыльце, так ведь?
– Мой ключ? – спросил он, входя, и лишь потом сообразил, что вопрос выдает его с головой.
– Боже милосердный, конечно, ваш, чей же еще! – удивилась она. – Уж не думаете ли вы, что я днем и ночью бегаю вверх‑вниз по лестнице, впуская и выпуская жильцов! Добрые христиане еще и спать должны иногда. Вы‑то сами, прости господи, живете как язычник. Не иначе – потому, что охотитесь за теми, кто еще хуже язычников. – Она снова оглядела Монка. – Нет, вы все‑таки еще больны. Верно, расшиблись ужасно. Посидите пока у себя, а я принесу вам поесть. – Она одернула фартук и фыркнула. – В больнице ведь за вами никто и не присматривал. По‑моему, там половина народу мрет не от хвори, а от голода.
И, возмущенно передернув плечами под черной тафтой, хозяйка выплыла из комнаты, оставив дверь открытой.
Монк прикрыл дверь, после чего оглядел комнату. Она была просторной, обшитой темными коричневыми панелями и оклеенной зелеными обоями. Подержанная мебель. В центре – массивный дубовый стол и четыре стула – все в якобитском стиле, с гнутыми ножками на резных когтистых лапах. У дальней стены располагался сервант, однако, открыв его, Монк не обнаружил ни фарфора, ни ножей, ни вилок. Впрочем, в нижнем ящике лежали свежевыстиранные скатерть и салфетки. Еще в комнате было бюро с двумя тумбами, внутри которых находились плоские выдвижные ящички. Тут же помещался изящный книжный шкаф. Монк не знал, был ли шкаф частью обстановки или принадлежал ему самому. На книги он решил взглянуть чуть позже.
Окна были задернуты зеленоватыми плисовыми шторами с бахромой. Орнамент, украшавший газовые рожки, местами облупился от времени. Потертые подлокотники кожаных кресел, плоские подушки на диване, потемневший, затоптанный ковер. На стенах – несколько ярких картин, над каминной полкой – грозная надпись: БОГ ВИДИТ ВСЕ.
Интересно, картины тоже принадлежат ему? Вряд ли, поскольку они показались ему слащавыми до отвращения.
Что ж, удобная жилая комната, но какая‑то безликая: нигде ни фотографий, ни сувениров – ничего, что могло бы поведать о личности хозяина. Монк еще раз огляделся, но в памяти его так ничего и не шевельнулось.
И в спальне то же самое: удобная старая мебель и более ничего примечательного. В центре – большая кровать, на ней чистые простыни и пуховое стеганое одеяло с оборками по краям. На туалетном столике – довольно изящный фарфоровый тазик и кувшин для воды. На высоком комоде – оправленный в серебро гребень.
Монк провел пальцем по дереву. Подушечка пальца осталась чистой. Надо полагать, миссис Уорли была хорошей хозяйкой.
Он уже собирался приступить к осмотру содержимого выдвижных ящиков, когда дверь в комнату открылась. Это вернулась миссис Уорли с подносом, на котором дымилось блюдо с бифштексом и почками, вареной капустой, морковью и фасолью.
На другом блюде красовался пирог с заварным кремом.
– Вот, – удовлетворенно произнесла хозяйка, водружая еду на стол. Особенно обрадовали Монка нож, вилка и стакан сидра. – Поешьте как следует, и вам сразу станет легче.
– Благодарю вас, миссис Уорли! – Его признательность была чистосердечной. Он давно уже не ел ничего по‑настоящему вкусного.
– Это мой христианский долг, мистер Монк, – ответила она, слегка качнув головой. – Кроме того, вы всегда исправно платили за квартиру. А теперь поешьте и ложитесь отдыхать. Это лучшее, что вы сейчас можете сделать.
– А куда мне потом деть… – Он взглянул на поднос.
– Выставьте за дверь, как обычно! – Она чуть приподняла брови. Затем посмотрела на Монка пристальней и вздохнула. – А если почувствуете себя ночью плохо, позовите – и я приду приглядеть за вами.
– Не надо, я не настолько слаб.
Она фыркнула, смерила его недоверчивым взглядом и вышла, звучно прикрыв за собой дверь. И тут только Монк понял, насколько он сейчас был невежлив. Хозяйка выразила готовность пожертвовать ради него своим ночным отдыхом, а он просто от нее отмахнулся. Впрочем, кажется, она не была удивлена или обижена его поведением. Неужели он всегда отличался такой бесцеремонностью? За квартиру платил аккуратно – это она сказала сама. Стало быть, у них сложились вполне нормальные отношения: жилец, не влезающий в долги, и хозяйка, заботящаяся о нем из христианского сострадания. И только?
Не слишком‑то привлекательная картина.
Он принялся за еду. Пища была простой, но отлично приготовленной. Щедрые порции также говорили в пользу миссис Уорли. В голове промелькнула тревожная мысль: сколько же ему придется платить за все эти удобства? Нет, надо как можно скорее восстановить силы. Чем раньше он вернется на службу, тем лучше. После намеков хозяйки и своей ответной бестактности просить ее о кредите, по всей видимости, невозможно. Остается надеяться, что он не сильно задолжал, пока лежал в больнице!
Расправившись с едой, Монк выставил поднос за дверь и, вернувшись в комнату, опустился в кресло. Он собирался осмотреть ящички бюро, но в кресле было так мягко и удобно, что Монка быстро сморил сон.
Проснулся он от холода и боли в боку. Встал, зажег газовые рожки. Тело по‑прежнему ломило от усталости, и самым разумным сейчас было бы перебраться в постель и снова уснуть. Однако Монку было необходимо изучить свои личные документы.
Он зажег лампу над бюро. Обтянутая кожей доска с чернильницей и дюжина выдвижных ящичков.
Монк начал с верхнего левого. Должно быть, методичность давно вошла у него в привычку. Здесь лежали деловые бумаги, несколько газетных вырезок со статьями о зверских преступлениях и блестящей работе полиции, три железнодорожных расписания и счета от портного.
От портного. Так вот на что он в основном тратил деньги! Надо будет взглянуть на гардероб – поинтересоваться собственными вкусами. Судя по счетам, костюмы он заказывал роскошные. Полицейский, желающий выглядеть джентльменом! Монк внезапно засмеялся: крысолов с претензиями – надо же! Довольно забавная фигура. Мысль была неприятна, и он ее отбросил.
В других ящиках лежали конверты, писчая бумага, и все отличного качества. А он, оказывается, тщеславен. Кому же он писал? Там же обнаружились сургуч, бечевка, перочинный нож, ножницы и еще масса подобных мелочей. Дойдя до десятого ящика, Монк наконец наткнулся на личную переписку. Послания были написаны одним и тем же почерком. Судя по старательно выведенным буквам, отправителем был либо ребенок, либо особа не слишком грамотная. Других писем Монк не нашел. Ему или больше никто не писал, или он хранил только эти послания. Он вынул одно из конверта и разозлился, заметив, что его руки дрожат.
Письмо начиналось с простого обращения «Дорогой Вильям», содержало домашние новости и заканчивалось словами: «Твоя любящая сестра Бет».
Монк отложил листок. Круглые буквы стояли перед глазами, он чувствовал радость, облегчение и, возможно, легкое разочарование. У него была сестра. Он снова схватил письмо и, чуть не порвав его от нетерпения, перечитал. Оно было незатейливым и добрым, в каждой строке сквозило беспокойство о близком человеке.
Однако в послании не было ни намека на то, что сам Монк хоть изредка отвечал сестре. Неужели он не отправил ей ни единой весточки? Значит, и с этой женщиной он обращался с надменным равнодушием?
Что же он за человек? Должна существовать причина, объяснявшая его замкнутость и холодность. Но как найти себе оправдание, если не помнишь своего прошлого? Монк чувствовал себя подсудимым, у которого нет адвоката. Он взял конверт, но почему‑то долго не мог заставить себя взглянуть на обратный адрес. Наконец решился. К его удивлению, письмо было отправлено из графства Нортумберленд. Он несколько раз повторил это название вслух. Звучало знакомо – но не более того. Монк подошел к книжному шкафу и отыскал Нортумберленд в атласе. Оказалось, что его сестра живет на самом побережье, в маленькой рыбацкой деревушке.
Интересно, как Бет там оказалась? Вышла замуж и уехала к морю? Фамилия на конверте – Баннермен. Или сам Монк родился в Нортумберленде, а потом уже перебрался в Лондон? Он снова засмеялся. Тогда понятна причина его тщеславия. Амбициозный сын рыбака из захолустья.
Когда он покинул родные места? И тут Монк осознал, что даже не знает, сколько ему лет. Он ведь еще ни разу не смотрел на себя в зеркало. Почему? Боялся? Какая разница, как выглядит мужчина! Тем не менее Монк почувствовал легкую дрожь.
Он сглотнул и поднял с бюро масляную лампу. Затем прошел в спальню и поставил лампу на туалетный столик. Где‑то здесь должно быть зеркало, достаточно большое, чтобы перед ним можно было бриться.
Зеркало было укреплено на шарнире – вот почему Монк не заметил его сразу же рядом с оправленным в серебро гребнем. Из зеркала на него смотрело смуглое лицо, на котором выделялись нос с небольшой горбинкой и широкий рот. Верхняя губа заметно тоньше нижней. Чуть ниже рта – старый шрам. Серые глаза мерцают в свете лампы. Лицо сильного и неуживчивого человека. Что же касается возраста… Где‑то между тридцатью пятью и сорока пятью годами.
Монк взял лампу и вернулся в комнату. Нельзя сказать, чтобы он был расстроен, но человек, увиденный им в зеркале, был ему не знаком.

На следующий день он принял решение. Он поедет на север повидать сестру. По крайней мере, она сможет рассказать Монку о его детстве и семье. Похоже, она еще питает к своему надменному брату теплые чувства. Утром он написал ей письмо, в котором сообщал, что попал в аварию, но сейчас уже оправился и хотел бы приехать погостить немного, как только достаточно окрепнет для такого путешествия.
Среди прочего Монк обнаружил в бюро скромную сумму денег. Судя по всему, он был бережлив, если не считать расходов на портного. Висящие в гардеробе костюмы и впрямь поражали безупречностью покроя и качеством материи. Вероятно, деньги были отложены впрок, и Монк первым делом уплатил за квартиру на месяц вперед и сообщил миссис Уорли, что намерен навестить сестру в Нортумберленде.
– Хорошая мысль. – Она понимающе наклонила голову. – Конечно, это не мое дело, но просто ужасно, что вы так давно у нее не были. А ведь она, бедняжка, все время пишет вам, хотя не помню такого случая, чтобы вы ей ответили!
Хозяйка сунула деньги в карман и поглядела на Монка.
– Вы там за собой следите: ешьте вовремя и не связывайтесь со всякими преступниками. Оставьте их хоть на время в покое, здоровье дороже. – С этими напутственными словами миссис Уорли одернула передник и двинулась прочь, судя по всему, на кухню.
Четвертого августа Монк сел на лондонский поезд и приготовился к долгому путешествию.

Нортумберленд встретил его завыванием ветра над вересковыми пустошами. Вид скудной земли и неба, покрытого грозными клубящимися тучами, таил в себе суровое очарование. Впрочем, весьма вероятно, что в памяти Монка просто шевельнулись детские воспоминания об этом диком крае. С чемоданом в руке он долго стоял на станции, вглядываясь в холмы. Необходимо было найти какой‑нибудь транспорт. До побережья, где располагалось нужное ему селение, было одиннадцать миль. Будь Монк здоров, он бы не отказался от пешей прогулки, но слабость еще давала о себе знать. Каждый глубокий вздох отзывался болью в ребрах, да и рука только еще срасталась.
Наконец удалось за солидную плату нанять тележку, запряженную пони. К радости Монка, ее владелец знал, где живет сестра, и высадил его на узкой улочке прямо перед нужным домом. Загремели по булыжникам колеса удалявшейся повозки, и Монком вновь овладел страх перед неизвестностью.
Он постучал и, не дождавшись ответа, хотел постучать снова, когда дверь отворилась и на пороге возникла моложавая приятная женщина. Черноволосая, несколько склонная к полноте, брови и скулы широкие, как и у самого Монка. Голубые глаза, прямой без горбинки нос, да и губы гораздо мягче и добрее. Вне всякого сомнения, это была его сестра Бет. Не дай бог, если он ошибся!
– Бет! – Он раскрыл объятия.
Ее лицо вспыхнуло восторженной улыбкой.
– Вильям! Я тебя еле узнала, ты так изменился! Мы получили твое письмо, какое несчастье… Мы и не ждали тебя так скоро… – Она покраснела. – Но мы очень рады тебя видеть!
Она говорила с напевным нортумберлендским акцентом. Речь ее звучала приятно, но не вызывала в памяти Монка никаких воспоминаний.
– Вильям! – воскликнула Бет. – Заходи, ты же устал с дороги и, наверное, голоден. – Она взяла его за руку и ввела в дом.
Он с облегчением подчинился. Его узнали. На него не обижались за долгое отсутствие и молчание. Теплая встреча избавила его от долгих объяснений. К тому же, он действительно был голоден.
В маленькой чистенькой кухне стоял выскобленный добела стол. Здесь пахло свежей выпечкой, жареной рыбой и морской солью. И хотя память по‑прежнему молчала, Монк впервые с момента выхода из больницы почувствовал себя спокойно.
За едой он поведал сестре все, что знал о несчастном случае, додумывая подробности, чтобы повествование выглядело более правдоподобно. Бет слушала, продолжая хлопотать у плиты, затем нагрела утюг и начала гладить детскую одежду и мужскую воскресную рубашку. Ни разу она не выказала ни удивления, ни недоверия. Возможно, Лондон представлялся ей миром, где живут люди настолько загадочные, что даже не стоит пытаться их понять.
Уже наступили поздние летние сумерки, когда вернулся муж Бет – широкоплечий белокурый мужчина с добрым обветренным лицом и серыми глазами. Он удивился и обрадовался гостю, внезапное вторжение не вызвало у него ни малейшего недовольства.
Никто не лез к Монку с расспросами, даже прибежавшие с улицы дети, и он невольно почувствовал себя чужим. Когда‑то он покинул этот мир, и вернуться сюда ему уже было не суждено.
Сменялись дни – то теплые, золотисто‑солнечные, то ненастные, штормовые. Монк выходил гулять на берег, ветер трепал ему волосы и бил в лицо. Бурное море путало и завораживало. Беспристрастное и безразличное к чужим страданиям, оно не имело ничего общего с людьми.
Прошла неделя. Силы помаленьку возвращались к Монку. И вот однажды случилась беда. Ненастной ночью, когда за окнами бушевал штормовой ветер, снаружи послышались крики и кто‑то забарабанил в дверь.
Роб Баннермен мгновенно проснулся и вскоре появился уже одетый, в морских ботинках и с масляной лампой в руке. Монк ничего не понимал, пока вслед за Бет не припал к окну, за которым светились огни фонарей и мелькали среди дождя людские силуэты. Он инстинктивно обнял сестру за плечи и тут же почувствовал, как ее напряжение передается ему самому. Шепотом, готовым сорваться на плач, Бет молилась.
Роб уже выбежал из дома, не сказав ни слова, лишь прикоснувшись на прощанье к руке жены.
Кораблекрушение. Какое‑то судно было выброшено ветром на скалы, и бог знает сколько несчастных боролось сейчас с волнами, цепляясь за разбитую палубу.
Быстро оправившись от потрясения, Бет велела Монку помочь ей. Она принялась собирать одеяла и разводить огонь, чтобы принять тех, кого с божьей помощью удастся спасти.
Ночь выдалась трудная, спасательные лодки с гребцами, связанными друг с другом веревками, непрерывно сновали туда и обратно. Тридцать пять человек удалось доставить на берег, десятеро утонули. Уцелевших развели по нескольким домам селения. Бледные продрогшие люди теснились в маленькой кухне. Бет и Монк разливали горячий суп и всячески пытались их ободрить.
Для спасенных не жалели ничего. Бет доставала из кладовых припасы, даже не думая о том, что ее семья будет есть завтра. Чтобы согреть несчастных, в ход шел каждый сухой лоскут.
В углу сидела женщина, только что потерявшая мужа. Горе ее было столь велико, что она даже не могла плакать. Монк видел, как Бет, чье лицо в минуты искреннего сострадания было прекрасным, отогревала в ладонях ее замерзшие руки и успокаивала – ласково, словно ребенка.
Внезапно Монк ощутил приступ одиночества, он почувствовал себя пришельцем, случайно оказавшимся причастным к чужому горю. Смог бы он, как Роб Баннермен, без колебаний рисковать своей жизнью ради спасения других людей? Хватило бы у него на это мужества и самоотверженности? Было ли в его прошлой жизни хоть что‑то, чем он мог бы гордиться?
Монк не знал ответа на эти вопросы…
Однако момент слабости быстро миновал, да и не время было предаваться сомнениям. Он склонился над дрожащим от страха и холода ребенком, завернул его поплотнее в теплое одеяло и прижал к себе, успокаивая и согревая.
К утру все было кончено. Шторм еще не унялся, когда вернулся Роб, слишком усталый, чтобы вымолвить хоть слово. Он просто сбросил мокрую одежду в кухне и ушел спать.

Неделю спустя Монк почувствовал себя вполне выздоровевшим. Беспокоили его только сновидения, ночные кошмары, преследовавшие его после несчастного случая. Он просыпался, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем – и ничего не мог вспомнить. Пора было возвращаться в Лондон. Он нашел в Нортумберленде свое давнее прошлое, не более того. Бет могла рассказать Монку лишь о его детстве. Они не виделись целых восемь лет. В редких письмах он отделывался банальностями, новостями, которые сестра могла бы с таким же успехом почерпнуть из газетных хроник, а о себе не писал почти ничего. Все это не делало Монку чести. То ли он был слишком увлечен своей работой, то ли испытывал нужду в деньгах. Он цеплялся за эти оправдания, однако сумма, найденная им в ящичке бюро на Графтон‑стрит, свидетельствовала об ином.
Монк так и не понял, что же он за человек, так и не нашел объяснений своей нелюдимости.
Он попрощался с сестрой и Робом, неловко поблагодарил их за гостеприимство, чем смутил обоих, да и сам смутился. Видимо, свое радушие они считали вполне естественным. Но Монк благодарил их от души, ведь в сущности они приняли в свой дом незнакомца и отнеслись к нему с незаслуженным доверием.

Лондон показался ему огромным, грязным и равнодушным. Покинув вагон на закопченной станции, Монк взял кеб и велел ехать на Графтон‑стрит. Поприветствовав миссис Уорли, он поднялся к себе и переоделся, намереваясь сразу же отправиться в полицейский участок, упомянутый Ранкорном в разговоре со служителем. После визита к Бет и Робу он чувствовал себя уверенней, но все же прекрасно сознавал, что перед ним лежит неизвестный ему мир, где каждый шаг сулит неприятные сюрпризы.
Выбравшись из экипажа и расплатившись с кучером, Монк помедлил. Полицейский участок был совершенно ему незнаком. Ни единого воспоминания не шевельнулось в его душе при взгляде на это здание. Наконец он открыл дверь и вошел. Дежурный сержант за столом поднял голову и встал навстречу.
– Добрый день, мистер Монк. – Полицейский был удивлен, но не обрадован. – Вот ведь несчастье‑то, а? Но теперь, надеюсь, вам лучше, сэр?
Сержант говорил с опаской в голосе. Монк взглянул на собеседника. Сорокалетний круглолицый мужчина из тех, с кем просто завязать дружбу и кого легко одернуть, оборвать. Кажется, именно последнего дежурный и ждал от Монка.
– Да, благодарю вас. – Имени сержанта Монк, естественно, не знал.
– Вас хотел видеть мистер Ранкорн, сэр. – Похоже, сержант не заметил никаких изменений в поведении сыщика.
– Да, если он у себя…
Сержант отступил, пропуская Монка. Но тот понятия не имел, куда теперь следует идти. Глупейшее положение. Не хватало только вызвать подозрения у дежурного.
– С вами все в порядке, сэр? – встревожился сержант.
– Да… А что, мистер Ранкорн по‑прежнему… – Монк окинул взглядом помещение и брякнул наобум: –…в кабинете наверху?
– Да, сэр, как всегда.
– Благодарю вас.
Чувствуя себя последним идиотом, Монк двинулся вверх по лестнице.
Ранкорн обретался в первой комнате по коридору. Монк постучал и вошел. Мрачный кабинет оказался довольно удобным, несмотря на скудность казенной обстановки. На стенах шипели газовые лампы. Сам Ранкорн сидел за большим столом и грыз карандаш.
– А! – воскликнул он с удовлетворением, стоило Монку появиться в дверях. – Готовы взяться за дело, не так ли? Что ж, вовремя. Лучшее лекарство для мужчины – работа. Ну, садитесь, садитесь. Думаю, лучше будет, если вы присядете.
Монк подчинился, чувствуя себя при этом несколько напряженно. Казалось, его хриплое дыхание заглушает шипение газовых ламп.
– Отлично, отлично, – продолжал Ранкорн. – Груда дел, как всегда. Держу пари, что в некоторых районах города больше краж, чем покупок. – Он отодвинул кипу бумаг и положил карандаш на место. – Да еще эти кринолины! Их как будто нарочно для воровок придумали. Под такими широкими юбками можно спрятать что хочешь. Но вся эта ерунда не для вас. А вот это дельце как раз подойдет вам.
Он невесело усмехнулся. Монк ждал.
– Мерзкое убийство. – Ранкорн откинулся в кресле и взглянул Монку в глаза. – Так ничего и не удалось выяснить, хотя, видит бог, мы пытались. Расследование вел Лэмб. Бедняга слег в постель от переживаний. Ознакомьтесь, посмотрите, может, у вас что получится.
– А кто был убит? – спросил Монк. – И когда?
– Малый по имени Джосселин Грей, младший брат лорда Шелбурна. Как видите, дело серьезное и щекотливое. – Он по‑прежнему не сводил глаз с Монка. – Когда? Ну, вот с этим сложней всего… Давно. Чуть ли не шесть недель назад – как раз когда с вами произошло несчастье. Ужасная ночь, гроза, ветер с дождем. Видимо, какой‑то негодяй пробрался в дом, но был застигнут хозяином и зверски его прикончил. Газеты, конечно, рвут и мечут, взывают к правосудию, вопрошают, куда катится мир, чем занимается полиция, и так далее. Я передам вам все, что успел сделать бедняга Лэмб, и откомандирую в помощь хорошего парня. Зовут его Ивэн, Джон Ивэн. Он как раз работал с Лэмбом, пока тот не свалился. Вы уж постарайтесь разобраться. Надо заткнуть рты газетчикам!
– Да, сэр. – Монк встал. – Где сейчас находится мистер Ивэн?
– Где‑то бегает. По простывшему следу. Приступайте к работе утром, сегодня уже поздно. Последний вольный денек, а? Проведите его как следует, завтра вам придется трудиться, как землекопу!
– Да, сэр.
Монк откланялся и вышел.
На улице уже стемнело, ветер был насыщен запахом близкого дождя. По крайней мере, теперь Монк знал, куда он идет, знал, что будет делать завтра, а самое главное – у него была цель.

Глава 2

На следующий день Монк пришел пораньше. Ему необходимо было встретиться с Джоном Ивэном и выяснить, что же все‑таки удалось разузнать Лэмбу по делу об убийстве Джосселина Грея, брата лорда Шелбурна.
Его тревожили дурные предчувствия. Слишком мало ему удалось узнать о себе самом: честолюбив (чему явное свидетельство – его гардероб) и бесцеремонен с людьми (недаром дежурный сержант занервничал, едва завидев Монка). Лишь теплые воспоминания о Нортумберленде поддерживали его и внушали уверенность в своих силах. Кроме того, он должен работать! Тех денег, что он обнаружил в своем бюро, надолго не хватит.
Джон Ивэн оказался высоким молодым человеком, худощавым, даже хрупким на первый взгляд. Однако присмотревшись, Монк отметил, что коллега его крепок и жилист. Одет он был элегантно, но не вызывающе. Тонкие черты лица, волосы цвета темного меда зачесаны назад. Джон Ивэн производил впечатление умного малого; это и привлекало, и беспокоило Монка. Не так представлял он себе своего будущего напарника.
Однако выбора не было. Ранкорн представил их друг другу и шлепнул стопку бумаг на большой обшарпанный стол в кабинете Монка, загроможденном стеллажами и шкафами. Единственное окно смотрело в переулок. На истертом ковре, едва прикрывающем доски пола, стояли два стула с кожаными сиденьями. Ранкорн вышел, оставив сыщиков одних.
Ивэн поколебался немного, явно не желая брать инициативу на себя, но, заметив, что Монк тоже не торопится начать разговор, ткнул длинным пальцем в кипу бумаг:
– Здесь все показания свидетелей, сэр. Боюсь, правда, что проку от них будет маловато.
Монк сказал первое, что пришло на ум:
– Вы присутствовали, когда мистер Лэмб снимал эти показания?
– Да, сэр, если не считать показаний метельщика. Я в то время разыскивал кучера.
– Кучера? – На секунду у Монка появилась надежда, что кто‑то все‑таки видел убийцу, если тот воспользовался кебом. Но надежда умерла так же быстро, как и возникла. Вряд ли расследование бы так затянулось, если бы полиции была известна внешность убийцы. Кроме того, в манере, с которой Ранкорн вручил Монку это дело, сквозило какое‑то извращенное удовольствие.
– Кучера, доставившего майора Грея домой, сэр, – пояснил Ивэн, как бы извиняясь.
– О! – Монк чуть было не спросил, есть ли что‑нибудь ценное в показаниях этого человека, но сообразил, что все бумаги – перед ним. Он взял первый лист и стал читать. Ивэн молча ждал, когда он закончит.
Аккуратным, разборчивым почерком в верхней части листа было выведено:

«Показания Мэри‑Энн Браун, уличной торговки шнурками и лентами».

Грамматику, как и некоторые ошибки произношения, мистер Лэмб, надо полагать, исправлял в процессе записи, и все равно в показаниях свидетельницы ясно был различим уличный говорок.
«Стояла я, где всегда, на Даути‑стрит, неподалеку от Мекленбург‑сквер на углу, там такие леди живут, что им завсегда нужны ленты, шнурки и все прочее».
Вопрос мистера Лэмба: «Следовательно, вы находились там около шести часов вечера?»
«Да, верно, так, только я за временем‑то особенно не слежу, часов у меня нету. Но как тот джентльмен, которого убили, приехал, я видела. Вот ужас‑то, уже и благородным спасения нет!»
«Вы видели майора Грея?»
«Да, сэр. Приехал – весь такой счастливый, шикарный».
«Он был один?»
«Да, сэр, один».
«Он сразу вошел в дом, после того как расплатился с кучером?»
«Да, сэр, так сразу и вошел».
«В какое время вы покинули Мекленбург‑сквер?»
«Точно не скажу, не знаю. Но я слыхала, как на Сент‑Марке колокол пробил четверть, а потом ушла». «Домой?»
«Да, сэр».
«И далеко вам до дома от Мекленбург‑сквер?»
«Да около мили».
«Где вы живете?»
«За Пентонвилл‑роуд, сэр».
«Полчаса ходьбы?»
«Господь с вами, нет, сэр, четверть часа от силы. Я вся промокла на углу. Кроме того, час поздний, девушку могут неправильно понять…»
«Конечно. Значит, вы покинули Мекленбург‑сквер около семи часов вечера?»
«Примерно так».
«Видели вы еще кого‑нибудь входящим в дом номер шесть после майора Грея?»
«Да, сэр, был еще один джентльмен в черном пальто с большим меховым воротником».
Далее в скобках было помечено, что имелся в виду один из жильцов дома, лицо вне подозрений.
Внизу тем же аккуратным почерком было выведено имя Мэри‑Энн Браун, рядом вместо подписи красовался корявый крест.
Монк отложил лист. Пожалуй, показания свидетельницы и впрямь ценности не представляли. Вряд ли Джосселин Грей вошел в дом почти одновременно с убийцей. Однако преступление было совершено в июле, когда до девяти вечера еще светло. Злоумышленник, решаясь на убийство или грабеж, разумеется, не захочет, чтобы его видели рядом с будущей жертвой.
Ивэн стоял у окна и молча наблюдал за Монком, не обращая внимания на уличный гомон, вопли кучеров, крики торговцев, визг и грохот колес.
Монк взял следующий лист. Это были показания Альфреда Крессента, одиннадцатилетнего мальчика, подметавшего мостовую на углу Мекленбург‑сквер и Даути‑стрит.
Его рассказ мало чем отличался от предыдущего. Разница заключалась лишь в том, что свидетель покинул Даути‑стрит на полчаса позже, чем продавщица лент.
Кучер утверждал, что Грей нанял его возле офицерского клуба около шести часов и сразу велел ехать на Мекленбург‑сквер. Седок оказался неразговорчивым; обронил лишь несколько слов относительно погоды, которая тогда и впрямь стояла скверная, да пожелал, расплачиваясь, доброй ночи. Никаких подозрительных личностей в окрестностях Гилфорд‑стрит или Мекленбург‑сквер свидетель не заметил – лишь нескольких мужчин невзрачной внешности, которые могли быть как мелкими клерками, возвращающимися домой после изнурительного рабочего дня, так и карманниками, выслеживающими очередного простака. Показания его также мало что могли дать следствию.
Монк присоединил лист к первым двум и, подняв глаза, заметил, что Ивэн по‑прежнему глядит на него с мягкой извиняющейся улыбкой. Монку нравился этот молодой человек, а впрочем, возможно, ему просто не хватало человеческой поддержки, более глубокой, чем «христианский долг» миссис Уорли. Дружил ли Монк с кем‑нибудь? Если да, то где его друзья? Почему никто даже не заглянул к нему по возвращении? Ведь он и писем ни от кого не получал… Ответ был очевиден и неприятен: Монк не дружил ни с кем. Умный, честолюбивый сыщик, ни к кому никогда не обращавшийся за помощью. Вот и теперь он не имел права выказать свою слабость перед Ивэном.
– Остальные показания – в том же роде? – спросил он.
– В общем, да, – ответил Ивэн, почтительно выпрямляясь. – Никто не видел и не слышал ничего такого, что позволило бы нам точно определить время и обстоятельства убийства. Мы пока даже мотива не знаем.
Монк был озадачен. Мысли его вернулись в профессиональное русло.
– Так это был не грабеж?
Ивэн покачал головой и слегка пожал плечами. Он обладал врожденным изяществом, к которому стремился сам Монк и которого напрочь был лишен Ранкорн.
– Нет, хотя преступник мог просто испугаться и убежать, – ответил Ивэн. – Деньги в кошельке Грея остались нетронутыми, да и в комнате было немало ценных вещиц. Единственная странность: мы не нашли на убитом часов. У таких джентльменов обычно бывают хорошие часы с гравировкой. Кроме того, он носил цепочку.
Монк присел на краешек стола.
– А заложить их он не мог? – спросил он. – Кто‑нибудь видел у него эти часы?
Вопрос был сильный, и задал его Монк по наитию. Даже самые респектабельные люди подчас испытывают нехватку денег, одеваются и обедают в долг, но тщательно это скрывают. Как Монк вообще додумался спросить об этом? Возможно, ему удалось сохранить профессиональные навыки, невзирая на потерю памяти.
Ивэн слегка порозовел, карие глаза смотрели смущенно.
– К сожалению, нам не удалось это выяснить, сэр. Люди, которых мы опрашивали, не обратили на часы внимания. Внятного описания нет. Квитанции на часы мы тоже не нашли, но на всякий случай проверили местные ломбарды.
– И ничего?
Ивэн покачал головой:
– Ничего.
– То есть мы не узнаем эти часы, даже если они нам подвернутся? – вздохнул Монк и указал на дверь. – Входит сюда, поигрывая ими, какой‑нибудь мошенник – а нам и невдомек! Однако, думаю, убийца просто выбросил их в реку, как только вокруг этого дела поднялся шум. Если нет – то он ненормальный. – Монк снова взглянул на кипу бумаг. – Что там еще?
Следующий лист содержал скупые и колкие показания соседа, некоего Альберта Скарсдейла. Джентльмен был явно шокирован поведением Грея, позволившего себе такую неприличную выходку, как быть убитым на Мекленбург‑сквер. Свидетель, видимо, полагал, что чем меньше он скажет, тем скорее о нем забудут.
Он допускает, что слышал шум перед апартаментами Грея около восьми вечера, а затем без четверти десять. Он не может сказать, приходили ли к соседу два посетителя, или это был один человек, который вышел из квартиры около десяти часов. По правде говоря, он даже не уверен, не был ли причиной шума кот привратника. И вообще – он был занят собственными делами и не отвлекался по пустякам. Показания завершались сложной вычурной подписью свидетеля.
Монк взглянул на Ивэна, все еще стоящего у окна.
– Этот мистер Скарсдейл изворачивается, как мелкий мошенник, – сухо заметил он.
– Совершенно верно, сэр, – согласился Ивэн, улыбнувшись одними глазами. – Скандал привлек внимание самых разных людей к этому дому и сильно повредил репутации жильцов.
– Репутации тех, кто строит из себя джентльменов, – жестко заключил Монк.
Ивэн притворился, что не понял.
– Прошу прощения, сэр?
Монк ответил раньше, чем успел обдумать свой ответ.
– Конечно. Тот, кто уверен в своем общественном положении, вряд ли будет сильно озабочен происшествием по соседству, если оно не затрагивает его лично. Кстати, свидетель был близко знаком с Греем?
– Нет, сэр, – сказал Ивэн. Он уже уловил мысль Монка. – Надо полагать. Грей при жизни пренебрегал Скарсдейлом. Этот господин не отрицает своего знакомства с покойным. Если он не лжет, то получается странная картина. Два джентльмена живут рядом и даже не разговаривают друг с другом…
Но Монк решил не отвлекаться.
– Это мы рассмотрим подробнее чуть позже. – Он снова взглянул на бумаги. – Что тут еще ценного? – Затем перевел взгляд на Ивэна. – Кстати, кто обнаружил труп?
Ивэн шагнул к столу и, выбрав из кипы два листа, протянул их Монку.
– Уборщица и привратник, сэр. Их показания совпадают, разве что привратнику пришлось говорить чуть больше – мы расспрашивали его еще и относительно вечера.
– Относительно вечера? – не понял Монк.
Ивэн покраснел, раздосадованный тем, что не смог выразиться достаточно ясно.
– Все обнаружилось лишь утром, когда пришла уборщица – она же и кухарка – и не смогла войти. Грей не доверял ей ключи. Он впускал ее сам, а если отлучался, то передавал распоряжения через привратника.
– Понятно. И как часто он отлучался? Полагаю, нам известно, куда он обычно исчезал? – В голосе Монка сами собой прорезались начальственные нотки.
– Как правило, он уезжал на уик‑энд, насколько известно тому же привратнику. Или гостил неделю‑другую в чьем‑нибудь загородном доме. Смотря по сезону.
– И что же случилось, когда пришла миссис… как ее?
Ивэн уже стоял почти навытяжку.
– Хаггинс. Она три раза постучала в дверь и, не получив ответа, пошла к привратнику Гримвейду за запиской. Тот сказал ей, что Грей вчера пришел домой и с тех пор еще не показывался, так что ей лучше вернуться и постучать снова. Грей мог принимать ванну или спать.
– Но она, конечно, ходила зря, – зачем‑то вставил Монк.
– Да. Миссис Хаггинс вернулась спустя несколько минут встревоженная и возбужденная – эта женщина вообще обожает драматические эффекты – и потребовала от привратника решительных действий. К бесконечному своему удовольствию… – Ивэн слабо улыбнулся, – она заявила, что Грей наверняка лежит мертвый в луже крови и надо вызывать полицию. Она мне рассказывала об этом своем пророчестве не менее дюжины раз. – Он скроил гримасу. – В течение четверти часа я пытался ее остановить. Но она уже почувствовала вкус славы. Ведь о ней заговорили и в прессе, и в трактирах.
Монк тоже невольно улыбнулся.
– Теперь ее полгода будут потчевать джином в обмен на этот душераздирающий рассказ, – заметил он. – Стало быть, Гримвейд пошел с ней и открыл дверь?
– Да, конечно, хозяйским ключом.
– И что они обнаружили? Поточнее.
Ивэн сосредоточился, причем Монк не был уверен, вспоминает его помощник показания свидетелей или же собственные впечатления.
– В прихожей все было в порядке, – начал Ивэн. – Все вещи располагались на своих обычных местах: вешалка, стойка для тростей и зонтиков, подставка для обуви, столик для визитных карточек. Пожалуй, все. Дверь из прихожей ведет прямо в гостиную, спальня находится чуть дальше. – По лицу молодого человека пробежала тень, и он оперся на подоконник. – Зато в следующей комнате все было перевернуто вверх дном. Шторы задернуты, газ горел, хотя дело было уже днем. Сам Грей лежал, свесившись из перевернутого кресла. Все было залито кровью… Должен признаться. – продолжал он не без волнения, – что такого зверства я еще не видел. Мужчину забили до смерти каким‑то тонким предметом, я имею в виду – не дубинкой. Несомненно, была драка. Столик перевернут, одна ножка сломана. Безделушки сброшены на пол, одно из кресел опрокинуто – то самое, в котором лежало тело. – Ивэн нахмурился, лицо его несколько побледнело. – В других комнатах все было на своих местах. – Он развел руками. – Когда нам удалось привести в чувство миссис Хаггинс, она осмотрела кухню и спальню. По ее словам, там ничего не изменилось.
Монк глубоко вздохнул и задумался. Он должен был сейчас изречь что‑то мудрое. Похоже, Ивэн ждал от него именно этого.
– То есть у Грея в тот вечер был гость, – произнес он куда менее уверенно, чем хотелось бы. – Гость поссорился с хозяином, а может, просто напал на него. Произошла яростная драка – и Грей был убит.
– Похоже на то, – снова выпрямляясь, согласился Ивэн. – Ничего другого мы предположить не смогли. Нам даже неизвестно, знаком был убийца с Греем или нет.
– Никаких следов взлома?
– Нет, сэр. Да и вряд ли какой‑нибудь взломщик займется дверью, если в доме горит свет.
– Да. – Монк мысленно обругал себя за идиотское предположение. Или он всегда был таким дураком? Во всяком случае, Ивэн даже не удивился его вопросу. Хорошее воспитание? Или просто боится поссориться с начальством? – Да, конечно, – произнес он вслух. – При условии, что убийца не включил свет сам, чтобы сбить нас с толку.
– Вряд ли, сэр. Будь он столь хладнокровен, он бы забрал ценности. А ведь даже деньги в кошельке Грея остались нетронутыми.
Монку нечего было возразить. Он вздохнул и сел за стол. Не предложив Ивэну также присесть, он углубился в показания привратника.
Лэмб подробно расспросил свидетеля обо всех посетителях, будь то слуги, мальчишки‑посыльные или даже бродяги. Гримвейд был не на шутку обижен. Мальчишки‑посыльные имеют дело с самим привратником; что же касается бродяг, то этих грязных тварей и близко нельзя подпускать к порядочному дому. Гримвейд клялся, что в тот вечер гостей было всего двое. Первым посетителем была дама, явившаяся около восьми часов, но ему не хотелось бы называть того, к кому она приходила. Достаточно сказать, что не к майору Грею. Да и вряд ли столь хрупкое создание могло нанести покойному такие страшные раны. Второй посетитель – мужчина, гость мистера Йитса, которого Гримвейд сам проводил до нужной двери.
Выводы напрашивались сами собой: кто бы ни убил Грея, он либо использовал других посетителей в качестве прикрытия, чтобы незаметно проскользнуть в дом, либо скрывался в самом здании.
Монк отложил лист. С Гримвейдом надо побеседовать еще раз и уточнить до минуты время визита гостей.
Ивэн присел на подоконник.
Показания болтливой миссис Хаггинс Монк прочел лишь потому, что ему требовалось время поразмыслить.
Наконец он добрался до последнего листа, медицинского свидетельства – самого неприятного и самого необходимого документа. Лист был исписан мелким, четким, округлым почерком. Монку вдруг представился крохотный доктор в круглых очках, с чистенькими пальчиками. Разыгралось воображение или он на самом деле был знаком с этим человеком?
Отчет был составлен столь бесстрастно, что, казалось, Джосселин Грей интересует доктора лишь как представитель вида, но ни в коем случае не как человек, внезапно и жестоко вырванный из жизни. А ведь в те несколько минут, которые столь бесстрастно реконструировались на бумаге. Грей, несомненно, испытал дикий ужас и мучительную боль.
Осмотр тела производился в половине десятого утра. Тридцатилетний мужчина, тонкий в кости, упитанный, не перенесший никаких серьезных болезней. Единственное повреждение – шрам на правой ноге. Неглубокая рана, полученная за пять‑шесть месяцев до того и послужившая причиной хромоты. Смерть наступила восемь‑двенадцать часов назад; с большей точностью определить время не представлялось возможным.
Причина смерти была очевидна: нанесение множественных сильных ударов по голове и по плечам длинным тонким орудием. Предположительно, тростью или стеком.
Монк отложил рапорт. Бесстрастный точный язык медицинского свидетельства, как ни странно, вызвал в его воображении яркую картину места преступления: кислый запах крови и жужжание мух. Часто ли ему приходилось раньше расследовать убийства? Трудно сказать.
– Скверное дело, – пробормотал он, не глядя на Ивэна.
– Скверное, – согласился тот, кивнув. – Газеты много о нем шумели. Ругали нас за бездействие. Публика, конечно, была взбудоражена. Если уж на Мекленбург‑сквер происходят убийства, то где же тогда можно чувствовать себя в безопасности? Вдобавок ко всему Джосселин Грей – симпатичный безобидный джентльмен из хорошей семьи, отставной офицер. Воевал в Крыму, был на хорошем счету, видел знаменитую атаку легкой бригады, получил ранение под Севастополем. – Лицо Ивэна выражало растерянность. – Многие считают, что государство в долгу перед покойным, пока преступник не схвачен. Я понимаю, что это не так, – поспешил добавить он, – но журналисты внушили публике именно такие мысли… Мы до сих пор топчемся на месте. От свидетелей, как видите, толку мало. Я могу предъявить вам сейчас вещественные доказательства, их немного. А потом, если не возражаете, мы можем побывать на месте преступления.
Монк поднялся.
– Да, так и сделаем. Никогда не знаешь, что именно натолкнет на правильную мысль.
Но в глубине души Монк и сам не верил в свои слова. Если ни Лэмб, ни этот изящный проницательный юноша не достигли успеха, то вряд ли это удастся ему. Поражение было неотвратимым. Такое впечатление, что Ранкорн навязал ему это дело именно потому, что оно было совершенно безнадежно. Может, они с Ранкорном были старыми врагами? Вполне возможно. То, что Монк уже узнал о себе, не приводило его в восторг. Честно говоря, Ивэн нравился ему больше, чем он сам.
Монк полагал, что пока успешно скрывает потерю памяти. Но что, если Ранкорн раскусил его? Возможно, в прошлом он нанес Ранкорну обиду, и вот теперь тот нашел способ свести с ним счеты. Неужели у Монка в этой жизни были одни лишь враги и ни одного друга? Влюблялся ли он хоть раз? Даже на этот вопрос у него не было ответа.
Монк шел вслед за стремительно вышагивающим Ивэном и думал, что вот с этим‑то человеком он был бы не прочь подружиться. Но полное незнание окружающего мира сковывало его. Каждый поступок мог оказаться шагом в бездну, везде мерещились западни и ловушки. Приходилось во всем полагаться на инстинкт и укоренившиеся привычки.
Вещественных доказательств и впрямь оказалось немного – разрозненные бессмысленные вещи, разложенные, как в привокзальном бюро находок. Не так ли и он затерялся на Графтон‑стрит – забытый предмет, чья история стерлась из памяти? Монк начал осмотр с одежды. Прекрасного покроя панталоны из отличной материи были обильно испятнаны кровью. Лакированные башмаки – совсем новые, с нестершимися подметками. Свежая смена нижнего белья, тоже испорченная кровавыми пятнами, как и сюртук с разорванным рукавом. Все эти вещи говорили лишь о сложении жертвы, да еще, пожалуй, о безупречном вкусе и приличном состоянии Джосселина Грея.
Монк осмотрел одежду и повернулся к Ивэну.
– Не очень обнадеживающе, не так ли, сэр? – Ивэн смотрел на одежду убитого с легким отвращением. Кроме того, в глазах помощника Монк увидел жалость. Не слишком ли этот юноша чувствителен для полицейского?
– Да, не очень. – сухо согласился Монк. – Это все?
– Нет, еще оружие, сэр. – Ивэн нагнулся и поднял тяжелую трость черного дерева, покрытую засохшей кровью и прилипшими волосами.
Монк вздрогнул. Возможно, привычка к виду подобных вещей покинула его вместе с памятью.
– Ужасно. – Не сводя карих глаз с Монка, Ивэн поджал губы.
Тот смутился. Гримаса подчиненного, конечно, могла означать и жалость к убитому, и отвращение к орудию убийства. Однако не исключено, что Ивэн выразил таким образом удивление внезапной брезгливости старшего офицера. Монк заставил себя взять трость в руки. Она оказалась неожиданно тяжелой.
– Боевое ранение, – пояснил Ивэн, по‑прежнему глядя на Монка. – Свидетели утверждают, что Грей действительно при ходьбе опирался на трость, а не носил ее для красоты.
– Правая нога, – процитировал Монк медицинское заключение и положил трость на место. – Больше ничего?
– Два разбитых стакана, сэр, и графин, тоже разбитый. Судя по всему, посуда была сброшена со стола вместе с парой безделушек. Среди бумаг мистера Лэмба есть подробная схема, сэр. Не знаю, поможет ли она вам, но мистер Лэмб потратил на нее не один час.
Монк мысленно пожалел – сначала Лэмба, потом самого себя. На секунду ему захотелось поменяться с Ивэном местами, уступив тому первенство, а также право принимать решения и совершать ошибки. Монк поймал себя на том, что даже мысль о собственном поражении ему нестерпима. Он должен распутать это дело во что бы то ни стало, он должен победить – и стереть довольную улыбку с лица Ранкорна.
– Ах да, еще деньги, сэр. – Ивэн открыл картонную коробку и извлек оттуда красивый бумажник из свиной кожи, несколько золотых соверенов, пару клубных карточек и дюжину визиток. «Майор Джосселин Грей, Мекленбург‑сквер, 6, Лондон».
– Это все? – спросил Монк.
– Да, сэр. Двенадцать фунтов, семь шиллингов и шесть пенсов. Если мы имеем дело с вором, то весьма странно, что он их не взял.
– Может быть, испугался или сам был ранен. – Ничего другого Монку в голову не пришло. Он жестом приказал убрать коробку. – Думаю, самое время отправиться на Мекленбург‑сквер.
– Да, сэр. – Ивэн выпрямился. – Но это полчаса ходьбы. Если вы чувствуете себя достаточно хорошо…
– Пара миль? Послушайте, у меня ведь сломана не нога, а рука! – Монк резко повернулся и взял шляпу.
Ивэн переоценил их возможности: путь к дому номер шесть по Мекленбург‑сквер отнял у них минут сорок. Идти пришлось против ветра, то и дело обходя толпы прохожих и уличных торговцев, сторонясь транспорта и переступая через конский навоз. На углу Даути‑стрит орудовал метлой какой‑то мальчишка, возможно, тот самый метельщик, которого допрашивал мистер Лэмб. Бедный малый! Ему приходится добывать хлеб насущный, изо дня в день рискуя попасть под копыта или под колеса… Монк разозлился, поймав себя на столь сентиментальной мысли. Решив ни на что больше не отвлекаться, он расправил плечи и вошел в дом. Привратник стоял у дверей своей каморки.
– Да, сэр? – вежливо осведомился он, перегораживая дорогу Монку.
– Гримвейд? – спросил тот.
– Слушаю вас, сэр. – Привратник был удивлен и озадачен. – Прошу прощения, но я не могу припомнить вашего лица… – Он замолчал, ожидая объяснений. Потом взглянул на Ивэна и все понял.
– Полиция, – коротко пояснил Монк. – Мы бы хотели заглянуть в комнаты покойного майора Грея. Ключ при вас?
– О да, сэр, мы туда и не заходим. Комнаты заперты с тех пор, как там побывал мистер Лэмб.
– Хорошо, благодарю вас.
Монк хотел предъявить бумаги, но привратнику было достаточно присутствия Ивэна. Он скрылся в своей каморке и вернулся с ключами.
По лестнице полицейские поднимались в скорбном молчании. Монка даже посетило на секунду неприятное чувство – ему представилось, что в комнате наверху до сих пор лежит труп Джосселина Грея.
В раздражении он отбросил эту мысль. Так и до ночных кошмаров дожить недолго!
– Мы на месте, сэр. – С ключом, взятым у привратника, Ивэн остановился у двери. – Конечно, есть еще и черный ход, через кухню. Им пользуются слуги и посыльные.
Монк собрался с мыслями.
– А мимо привратника проскользнуть нельзя?
– Вряд ли, сэр. Какой смысл держать привратника, если в дом можно проникнуть другим путем? Тогда бы жильцам не было покоя от торговцев и нищих. – Лицо Ивэна на секунду стало язвительным. – Или от кредиторов.
– Совершенно верно, – саркастически ответил Монк.
Ивэн отомкнул дверь. В движениях его чувствовалось напряжение, словно ему не хотелось снова оказаться на месте зверского преступления. Или, может быть. Монк непроизвольно приписывал молодому коллеге свои собственные фантазии?
Прихожая в точности соответствовала описанию Ивэна: чистенькая, белая, аккуратная. Монк увидел и стойку для зонтов и тростей, и маленький стол для визитных карточек. Ивэн уже открывал дверь в комнату.
Монк вошел вслед за ним. Трудно сказать, что он собирался там увидеть, но мышцы его также были напряжены, словно в ожидании нападения.
Обстановка была изящной, если не сказать роскошной, но, не подсвеченная газовыми рожками и отблесками огня в камине, могла показаться поначалу вполне заурядной. Безукоризненная отделка стен, прекрасная мебель, но на полированном дереве шифоньера, на бюро и на ковре – везде слой пыли. Взгляд Монка непроизвольно обратился сначала к окну, затем обвел комнату: вычурный стол, японская ваза, книжная полка красного дерева и, наконец, перевернутое тяжелое кресло и лежащий ножками вверх сломанный стол, точное подобие первого. Атласная обивка прорвалась, обнажив бледное дерево.
Потом он заметил пятна на полу. Они были невелики, но Монка поразил цвет – темный, почти черный. Должно быть, в момент наибольшей потери крови Грей находился именно здесь. Монк перевел взгляд на ковер, в узор которого въелись разводы запекшейся крови. На дальней стене висела покосившаяся картина. Он подошел и, внимательно осмотрев ее, отметил, что штукатурка рядом повреждена. Сама картина представляла собой безвкусную акварель с изображением Неаполитанского залива и конуса Везувия на заднем плане.
– Драка, надо полагать, была серьезная, – тихо заметил Монк.
– Да, сэр, – согласился Ивэн. Он стоял в центре комнаты, словно не зная, что ему делать. – Руки и плечи покойного были в синяках, а костяшки пальцев ободраны.
Монк хмуро взглянул на него.
– Я не помню, чтобы врач писал о синяках.
– Там было сказано «следы борьбы», сэр. – Ивэн оглядел комнату. – На кресле тоже кровь. – Он указал на перевернутое кресло. – Покойный лежал в нем, а голова свешивалась на пол. Мы ищем жестокого человека, сэр, – добавил он, чуть заметно вздрогнув.
– Да. – Монк огляделся, словно пытаясь представить в подробностях, что произошло в этой комнате шесть недель назад: удары, мечущиеся тени, треск мебели, звон стекла. Внезапно картина убийства предстала перед ним настолько явно, что Монка буквально захлестнуло волной ненависти и страха. Что же здесь творилось, если от этих стен до сих пор веет ужасом!
Он повернулся и вышел, едва не споткнувшись о порог. Скорее на улицу, к привычному шуму толпы, на свежий воздух! Он даже не оглянулся, чтобы убедиться, следует ли за ним Ивэн.

Глава 3

В себя Монк пришел в себя только на улице. Усилием воли подавил дрожь и тошноту. Дотронувшись до щеки, почувствовал, что она влажная, и лишь тогда обратил внимание на косой, попадающий на лицо дождь.
Он оглянулся на Ивэна. Тот был смущен, задумчив, но не более того. Если там, в комнате, он и почувствовал незримое присутствие жертвы и убийцы, то ничем себя не выдал.
– Жестокий человек, – непослушными губами повторил Монк недавние слова своего помощника.
– Да, сэр, – серьезно отозвался Ивэн. Хотел еще что‑то добавить, но передумал. – С чего вы собираетесь начать, сэр? – спросил он.
Прежде чем ответить, Монк какое‑то время размышлял. Они шли по Даути‑стрит в сторону Гилфорд‑стрит.
– Перепроверить показания свидетелей, – отозвался он наконец, останавливаясь на краю тротуара, чтобы пропустить экипаж. – Ничего другого я пока не вижу. Начнем с наименее перспективных. Кстати, метельщик – на месте. – Монк указал на мальчишку, сметающего в совок конский помет. – Это тот самый?
– Думаю, да, сэр. Отсюда лица не разглядишь…
Действительно, лицо мальчишки было покрыто грязью и ссадинами, свидетельствующими об опасности его профессии. Кроме того, дождь заставил его нахлобучить на голову огромную матерчатую кепку.
Ивэн и Монк сошли на мостовую и направились к пареньку.
– Он? – спросил Монк, когда они подошли поближе.
Ивэн кивнул.
Монк полез в карман за монетой. Выбрав два пенса, он протянул их метельщику.
– Альфред, я из полиции. Мне нужно поговорить с тобой насчет джентльмена, которого убили в доме номер шесть.
Мальчишка взял монету.
– Ага, начальник. Только я уже все сказал, когда спрашивали. – Он шмыгнул носом и взглянул на Монка с надеждой. Человек, начинающий разговор с двухпенсовика, заслуживает внимания.
– Возможно, что так, – согласился Монк. – И все же мне хотелось бы с тобой поговорить.
Мимо в направлении Грейс‑Инн‑роуд прогромыхала телега, обдав всех троих жидкой уличной грязью.
– Мы отойдем на тротуар? – раздраженно спросил Монк. Его прекрасная обувь была теперь испачкана, а панталоны мокры до колена.
Мальчишка кивнул, а затем, понимая, что не всем дано столь виртуозно уклоняться от колес и копыт, вывел полицейских на тротуар самым безопасным путем.
– Чего, начальник? – с готовностью спросил он, пряча монету куда‑то за подкладку куртки. Хотел утереть нос, но из уважения к стражам порядка воздержался.
– Ты видел, как майор Грей вернулся домой в день убийства? – с подобающей случаю серьезностью спросил Монк.
– Ага, начальник, и за ним никто не шел, это точно.
– Народу на улице было много?
– Не, погода была плохая, даром что июль – холодно, мокро. На улице никто не задерживался, все домой торопились.
– А скажи‑ка, давно ты подметаешь этот перекресток?
– Да пару лет уже. – Белесая бровь мальчишки удивленно вздернулась, он явно не ожидал такого вопроса.
– То есть ты должен знать почти всех местных жителей? – продолжал Монк.
– Ну да, а как же! – В глазах метельщика мелькнула искра понимания. – Это в смысле, не видал ли я кого‑нибудь постороннего?
Монк одобрительно кивнул.
– Именно так.
– Того, что заколотил майора до смерти?
– Да. – Монк внутренне содрогнулся, услышав последние слова коротышки.
– Тогда про женщину вам не рассказывать?
– Пожалуй, не стоит, – согласился Монк. Затем у него блеснула догадка: преступник вполне мог переодеться женщиной. Если, конечно, это был не случайный убийца, а человек, годами вынашивавший ненависть к своей жертве. – Разве что это была крупная женщина, – добавил он. – Я имею в виду, крепкого сложения.
Мальчишка хотел чихнуть, но опять сдержался.
– Да нет, не крупная. Тут их много таких шастает, но все нормальные. Больно здоровые сюда не заходят, пигалицы – тоже. – Он все‑таки чихнул и из‑за этого расстроился. – Вьются вокруг джентльменов с деньгами, а тем нужно, чтобы женщина была как женщина. – И мальчишка обвел рукой богато изукрашенные фасады.
– Понятно. – Монк был несколько смущен. – И вечером того дня ты заметил, как в дом номер шесть входила именно такая женщина? – Что ж, информация не бог весть какая, но в их положении хватаешься за любую ниточку.
– Да, но я ее и раньше тут видал.
– Когда она пришла?
– Да вот как раз когда я домой собрался.
– Около половины восьмого?
– Ага.
– А до этого?
– Это в смысле, кто еще входил в шестой дом?
– Да.
Мальчишка прикрыл глаза, сосредоточился. Кажется, дело могло обернуться еще одним двухпенсовиком.
– Один джент, который там живет, привел другого, такого коротышку, у него еще воротник был вроде из меха, но кудрявый.
– Каракулевый? – уточнил Монк.
– Ну я не знаю, как это называется. В общем, вошли, а как выходили, я уже не видел. Вам это чем‑нибудь поможет?
– Возможно. Спасибо тебе большое, – со всей серьезностью сказал Монк и вручил мальчику, к удивлению Ивэна, еще одну монетку.
Они стояли и смотрели, как радостный метельщик, ловко лавируя среди громыхающих экипажей, возвращается на свое место. У Ивэна было задумчивое лицо, но с чем это связано, Монк не знал.
– Продавщицы лент сегодня нет, – сообщил Ивэн, внимательно оглядывая Гилфорд‑стрит. – Кто следующий?
Монк подумал.
– Как насчет кучера? Я полагаю, его адрес вам известен?
– Да, сэр, но вряд ли мы его сейчас застанем.
Монк подставил лицо мокрому восточному ветру.
– Разве только он болен, – согласился он. – Самое время для хорошего заработка. По такой погоде редко кто согласится идти пешком, все норовят нанять кеб. – Монк остался доволен сказанным. Фраза была исполнена здравого смысла и свидетельствовала об определенной проницательности говорящего. – Мы отправим ему послание явиться к полицейскому участку. Не думаю, чтобы он добавил к своим показаниям что‑либо новое… – Монк саркастически усмехнулся. – Разве только признание в убийстве Грея.
Ивэн удивленно уставился на него. На самом деле, эта мысль пришла Монку в голову случайно. Почему, собственно, они должны верить в правдивость показаний кучера? Между ним и седоком могла выйти ссора из‑за какого‑либо пустяка, например, из‑за денег. Вполне вероятно, что извозчик помог Грею донести до дверей саквояж или сверток. Затем увидел роскошную квартиру – и зависть толкнула беднягу на страшное дело. Он мог быть сильно навеселе; известно ведь, каким способом люди этой профессии борются с холодом и сыростью. Господи, сколько их умирает ежегодно от бронхита и чахотки!
Ивэн по‑прежнему смотрел на Монка, не зная, что и подумать.
– Мы должны еще раз уточнить у привратника, действительно ли Грей вернулся один, – заявил Монк. – Гримвейд мог запросто проглядеть кучера, несущего багаж. На них, как на почтальонов, никто не обращает внимания. Глаз видит, а мозг не фиксирует.
– Возможно. – В голосе Ивэна зазвучала надежда. – Кроме того, извозчик мог выбирать жертву для подельника и называть ему адреса наиболее щедрых седоков. Неплохой приработок.
– Вполне. – Монк продрог, стоя на краю тротуара. – Но с майором он перегнул палку. Может быть, лучше не передавать ему послания, а просто вызвать в полицию, чтобы заранее понервничал. Хотя сейчас уже поздно. Давайте‑ка зайдем в ближайшую пивную, перекусим и послушаем сплетни. Потом вы вернетесь в участок и посмотрите, что известно о нашем кучере: какова у него репутация, дружки. А я снова займусь привратником и, может быть, соседями.
Местный кабачок оказался приятным шумным заведением, где им любезно преподнесли по кружке эля и бутерброду, оглядывая, правда, с некоторой опаской. Посетители были никому не знакомы, а их манера одеваться, очевидно, наводила на мысль, что оба они из полиции. Неподалеку пару раз заговаривали об убийстве Грея, но майор явно не жаловал это заведение, так что никто о нем особенно не жалел. Удивлялись лишь жестокости преступления.
Затем Ивэн отбыл в полицейский участок, а Монк вернулся на Мекленбург‑сквер. Начать сначала.
– Да, сэр, – терпеливо отвечал Гримвейд. – Майор Грей вернулся в четверть седьмого или чуть раньше. На мой взгляд, вел он себя как обычно.
– Он прибыл кебом? – Монку не хотелось, чтобы привратник сразу догадался, куда он клонит.
– Да, сэр.
– Откуда вы знаете? Вы видели кеб?
– Да, сэр, видел. – Гримвейд был уже слегка встревожен и раздосадован. – Он остановился прямо у двери; слишком скверная была погода, чтобы идти до крыльца по лужам.
– Извозчика видели?
– Что‑то я не пойму, к чему вы клоните, – уже с откровенным раздражением заявил Гримвейд.
– Вы видели извозчика? – повторил Монк.
Гримвейд скривил лицо.
– Не припомню, – признался он.
– Не слезал ли он с козел, не подносил ли майору Грею какой‑нибудь багаж?
– Нет, насколько мне помнится.
– Вы уверены?
– Да, уверен. В дверь он не входил.
Версия рухнула. Да и странно было бы ожидать, что первое же его предположение окажется верным.
– По лестнице Грей поднимался один? – Вопрос был задан для того, чтобы уничтожить даже тень сомнения.
– Да, сэр, один.
– Вы говорили с ним о чем‑нибудь?
– Нет, сэр. Во всяком случае, он не упоминал, что ждет гостей или чего‑то боится.
– В тот вечер посетители в дом входили?
– Да, но таких, которые могли бы совершить убийство, среди них не было.
– В самом деле? – Монк приподнял бровь. – Не предполагаете же вы, что майор Грей сам себя убил! Или что это был несчастный случай! Стало быть, приходится допустить, что убийца находился в доме.
Лицо Гримвейда выразило сначала возмущение, затем ужас. Он уставился на Монка, не в силах произнести ни слова.
– У вас есть другая версия? Вот и у меня тоже… – Монк вздохнул. – Давайте начнем сначала. Вы сообщили, что после прибытия майора Грея в дом входили всего два посторонних человека: женщина – около семи вечера, а позже, приблизительно без четверти десять, мужчина. Теперь скажите, к кому направлялась женщина, мистер Гримвейд, и как она выглядела. И, пожалуйста, без экивоков и иносказаний.
– Без чего?
– Говорите только правду! – отрезал Монк. – Вашим жильцам доставит гораздо больше беспокойства, если мы начнем вытрясать эту информацию из них самих.
Гримвейд наконец осознал свое положение.
– Местная ночная бабочка, сэр; зовут ее Молли Рагглс, – процедил он. – Хорошенькая мордашка, рыжие волосы. Я скажу, где она живет, но, пожалуйста, не рассказывайте никому, что вы узнали об этом от меня.
Забавно было смотреть, как он заискивает, стараясь скрыть свою неприязнь.
– Понимаю, – пошел на уступку Монк. Это было и в его собственных интересах. Проститутки, как правило, владеют весьма ценной информацией, надо знать к ним подход. – И кто же ее ждал?
– Мистер Тейлор, сэр; он живет в пятом номере. Она часто к нему наведывается.
– Это была точно она?
– Да, сэр.
– Вы провели ее до двери мистера Тейлора?
– О нет, сэр! Дорогу она и сама знает. – Он пожал плечами. – К тому же, это было бы бестактно, так ведь, сэр? Я и ваши вопросы считаю бестактными, – многозначительно добавил он.
– Ничего не поделаешь. – Монк позволил себе слегка улыбнуться. – Итак, вы не покидали своего поста, чтобы проводить ее наверх?
– Нет, сэр.
– А еще какие‑нибудь женщины, мистер Гримвейд? – Он взглянул на привратника в упор.
Гримвейд отвел глаза.
– Предпочтете, чтобы я выяснил это сам? – пригрозил Монк. – Я могу прислать сюда сыщиков.
Гримвейд был потрясен. Голова его резко вздернулась.
– Вы не посмеете, сэр! Здесь проживают джентльмены! Они съедут с квартир! Они не потерпят!
– Тогда не вынуждайте меня к этому.
– Вы суровый человек, мистер Монк. – Сказано это было угрюмо, но с уважением. Вот и первая маленькая победа.
– Я хочу найти убийцу майора Грея, – ответил Монк. – Кто‑то проник в это здание, нашел путь наверх, в квартиру Грея, избил хозяина тростью до смерти и продолжал бить уже мертвого.
Монк видел, как содрогнулся Гримвейд, да и сам почувствовал отвращение. Он вспомнил ужас, испытанный им самим в комнате покойного. Казалось, ненависть и ярость пропитали ее стены.
Нелепость. Может, его чрезмерная впечатлительность связана с потерей памяти?.. Ничего. Стоит ему получше узнать себя, и острое чувство уязвимости и беззащитности исчезнет.
Наверное, вид комнаты, где произошла трагедия, пробудил в нем воспоминания о том, что случилось с ним самим, – страх, боль, неизбежность смертельного удара о камни мостовой? Накренившийся кеб, ржание обезумевшей лошади, вопль кучера… Возможно, нахлынувший на него ужас не имел никакого отношения к бедняге Грею.
Он должен выяснить о себе все: что он делал в ту роковую ночь, куда ехал, откуда… И не только это. Что он был за человек, чем дорожил, в чем ошибался, к чему относился с трепетом. Все люди как‑то связаны друг с другом. Должен же кто‑то, в конце концов, питать к нему чувства более глубокие, нежели уважение или неприязнь. Все свободное от расследования время он должен потратить на то, чтобы по кусочкам восстановить свою жизнь, понять себя самого…
Гримвейд озадаченно всматривался в лицо полицейского, чувствуя, что тот его не слушает.
Монк поднял глаза.
– Ну, мистер Гримвейд? – с неожиданной мягкостью в голосе спросил он. – Как насчет других женщин?
Гримвейд счел интонацию угрожающей.
– Приходила одна к мистеру Скарсдейлу, сэр. Но он щедро заплатил мне, чтобы я сохранил это в тайне.
– Когда она пришла?
– Около восьми.
Скарсдейл упомянул, что слышал в это время шум на лестнице. Возможно, хотел отвести от себя подозрения – на тот случай, если кто‑нибудь из жильцов видел в коридоре его гостью.
– Вы поднимались с ней наверх? – Монк взглянул на Гримвейда.
– Нет, сэр, она бывала здесь раньше и тоже знала дорогу. Кроме того, он ее ожидал.
Монк кивнул.
– А посетитель, явившийся без четверти десять? – спросил он. – Гость мистера Йитса, вы говорите… Он тоже бывал здесь раньше?
– Нет, сэр. Я проводил его, поскольку он не знал, куда идти. Я говорил об этом мистеру Лэмбу.
– Верно. – Монк не стал напоминать привратнику, что в беседе с мистером Лэмбом он о многом умолчал. – Итак, вы поднялись вместе с гостем?
– Да, сэр, – твердо ответил Гримвейд. – Я видел, как мистер Йитс открыл ему дверь.
– Как он выглядел, этот человек?
Гримвейд возвел глаза к потолку.
– О, крупный мужчина, я бы сказал, крепкий… – Внезапно он переменился в лице. – Да уж не подозреваете ли вы его? – Привратник медленно выдохнул, глаза его округлились. – Боже, как же я сам об этом раньше не подумал!
– Возможно, – осторожно согласился Монк. – Все возможно. Вы бы узнали его при встрече?
Лицо Гримвейда стало растерянным.
– Простите, сэр, не уверен. Видите ли, пока он был здесь, внизу, я к нему не присматривался, а когда поднимались по лестнице, я больше глядел под ноги, поскольку уже стемнело. Верхнее платье на нем было по погоде – вы ведь знаете, погода была ужасная. Кажется, у джентльмена было довольно смуглое лицо, и если он носил бородку, то небольшую.
– А то и вовсе был гладко выбрит, – добавил Монк, стараясь не поддаться раздражению. Незачем было зря пугать привратника и сбивать его с толку.
– Но это был крупный мужчина, – заискивающе глядя на Монка, повторил привратник. – И очень высокий, около шести футов. Но таких ведь много, верно?
– Да, конечно, – согласился Монк. – Когда он ушел?
– Я видел его краем глаза, сэр. Он прошел мимо моего окошка где‑то в пол‑одиннадцатого или чуть раньше.
– Краем глаза? Откуда же вы тогда знаете, что это был именно он?
– А больше некому. Раньше он не выходил, позже – тоже, да и с виду похож: одежда, рост…
– Вы с ним даже словом не перемолвились?
– Нет, он, по‑моему, торопился. Домой, наверное. Погода, сэр, как я уже говорил, была такая, что хороший хозяин собаку на улицу не выгонит.
– Да, конечно. Благодарю вас, мистер Гримвейд. Если вспомните еще что‑нибудь, сообщите нам в полицейский участок. Всего доброго.
– Всего доброго, сэр, – с облегчением отозвался Гримвейд.
Монк решил подождать Скарсдейла: во‑первых, рассчитаться с ним за ложь, а во‑вторых, поговорить о Джосселине Грее.
С некоторым удивлением он сообразил вдруг, что знает о покойном не больше, чем о себе самом. Он не имел понятия ни о жизни Грея, ни о том, кто любил несчастного и кто ненавидел. А ведь кто‑то ненавидел его до такой степени, что избил до смерти. Означает ли это, что майор был способен вызывать столь необузданные чувства? Или все‑таки Грей оказался случайной жертвой, попавшей под горячую руку?
Монк вернулся на площадь и нашел скамью, с которой был виден подъезд дома номер шесть.
Скарсдейл прибыл через час, когда уже начало смеркаться. Монк немедленно последовал за ним и первым делом уточнил у привратника, действительно ли это мистер Скарсдейл.
– Да, сэр, – с неохотой признался Гримвейд, но неприятности привратника Монка уже не волновали.
– Вас проводить?
– Нет, благодарю, я найду дорогу сам.
Шагая через две ступеньки, Монк оказался на площадке, когда дверь за жильцом едва успела закрыться. Он подошел и постучал. После короткой паузы дверь распахнулась. Монк представился и в нескольких словах объяснил цель своего посещения.
Нельзя сказать, чтобы Скарсдейл обрадовался визиту полицейского. Это был маленький жилистый человек, вся красота которого заключалась в светлых холеных усах. Черты его лица были непримечательны, да и волосы начинали редеть. Одет он был, правда, вызывающе элегантно.
– Прошу прощения, сэр, я не могу принять вас сегодня, – бесцеремонно заявил он. – Мне необходимо переодеться к званому обеду. Встретимся завтра, а еще лучше – послезавтра.
Однако Монк был мужчиной куда более крупного сложения и отступать не собирался.
– На завтра у меня назначены другие встречи, – заявил он, делая шаг вперед. – И поговорить с вами мне нужно именно сейчас.
– Простите, но у меня… – начал Скарсдейл, отступая и явно намереваясь закрыть дверь.
Монк сделал еще один шаг.
– Меня интересует, например, как звали молодую особу, посетившую вас вечером в день убийства майора Грея. А заодно и то, почему вы нам солгали.
Реакция была именно та, на которую Монк и рассчитывал. Скарсдейл остолбенел. Он подбирал слова, не решив еще, оскорбиться ему или же искать пути к отступлению. Монк глядел на него почти презрительно.
– Мне… э… – начал Скарсдейл. – Мне… не совсем понятно… э… Что вы, собственно… – Он в замешательстве замолчал.
Лицо Монка окаменело.
– Может быть, мы продолжим беседу где‑нибудь в другом месте, а не на пороге? – Он окинул взглядом лестницу и ряд дверей, одна из которых вела в комнаты Грея.
– Да… Да, я полагаю… – Скарсдейл чувствовал себя крайне неловко, над бровями у него выступили капельки пота. – Хотя я не могу сообщить вам ничего полезного. – Он наконец отступил, позволив Монку войти. – Посетившая меня молодая леди не имеет никакого отношения к бедняге Грею. Она ничего знать не знает!
Монк прикрыл за собой дверь и последовал за хозяином в гостиную.
– Стало быть, вы ее об этом спрашивали, сэр? – Он притворился заинтересованным.
– Да, разумеется, спрашивал! – Оказавшись в собственной гостиной, Скарсдейл быстро пришел в себя. Приглушенный свет газовых рожков падал на старинный турецкий ковер и фотографии в серебряных рамках. Джентльмен разговаривал с полицейским. – Естественно, если бы обнаружилось нечто такое, что могло бы помочь вам в вашей… работе, я бы немедленно сообщил об этом. – Он умышленно сделал паузу перед словом «работа» и не предложил Монку присесть.
– Вы, конечно, хорошо знаете эту молодую леди? – Монк так и не сумел справиться с сарказмом, невольно прозвучавшим в его голосе.
Скарсдейл смутился, не зная, оскорбиться ему или же попытаться увильнуть от прямого ответа. Выбрал последнее.
– Простите? – непонимающе переспросил он.
– Вы можете поручиться за правдивость слов этой дамы, – пояснил Монк, с усмешкой глядя на Скарсдейла, – принимая во внимание ее… работу? – Он не без удовольствия выбрал то же самое слово.
Скарсдейл побагровел, и Монк понял, что иметь дело с этим свидетелем ему теперь будет трудновато.
– Вы превышаете свои полномочия! – взорвался Скарсдейл. – Вы ведете себя оскорбительно! Вы не имеете права вмешиваться в мои личные дела. Извольте подбирать выражения, или я буду вынужден пожаловаться вашему начальству. – Он взглянул на Монка и отказался от этой мысли. – Какой ей смысл лгать? Она пришла одна и ушла одна, она никого не видела по дороге, кроме Гримвейда, привратника. Можете сами у него удостовериться. Без его позволения в дом никто не проникнет. Это вам не меблированные комнаты! – Он обвел взглядом роскошную обстановку и снова посмотрел на Монка.
– Из ваших слов следует, что Гримвейд должен был пропустить в дом убийцу, – заметил Монк, глядя в глаза собеседнику.
Скарсдейл побледнел; он был весьма самонадеян, но не глуп.
Монк счел за лучшее сменить тему.
– Вот вы – джентльмен, – он внутренне содрогнулся, произнося столь низкую лесть, – и ближайший сосед майора Грея. Не могли бы вы мне рассказать о личности покойного?
Скарсдейл обрадовался такому повороту.
– Да, конечно, – немедленно отозвался он. – Вы вообще ничего о нем не знаете?
– Вообще ничего, – подтвердил Монк.
– Как известно, он был младшим братом лорда Шелбурна.
Скарсдейл чуть округлил глаза, затем вышел на середину комнаты и сел на стул с высокой резной спинкой. Затем взмахнул рукой, приглашая Монка также куда‑нибудь присесть.
– Вот как? – Монк опустился на точно такой же стул.
– О да, это весьма древний род, – с удовольствием проговорил Скарсдейл. – Вдова леди Шелбурн, их матушка, была старшей дочерью герцога Рутвена.
– Джосселин Грей, – напомнил Монк.
– О! Весьма приятный малый с прекрасной репутацией, крымский офицер. Не помню, правда, в каком полку он служил. – Скарсдейл покивал с важным видом. – Ранен под Севастополем, так он сам говорил; затем ушел в отставку по инвалидности. Хромал, бедняга. Не то чтобы это портило осанку… Выглядел он всегда очаровательно, весьма достойно выглядел…
– Семейство состоятельное?
– Шелбурны? – Скарсдейла слегка позабавило невежество собеседника, и к нему снова стала понемногу возвращаться самоуверенность. – Разумеется. Вы серьезно спрашиваете? – Он окинул Монка пренебрежительным взглядом. – Естественно, большая часть наследства досталась первому сыну, нынешнему лорду Шелбурну. Так уж заведено: все деньги – старшему, вместе с титулом. Иначе, сами понимаете, все состояния быстро раздробятся – и что станет со страной?
Монк держал себя в руках и выносил этот покровительственный тон, не меняясь в лице.
– Да, благодарю вас. На что же жил в таком случае Джосселин Грей?
Скарсдейл развел руками – маленькими, широкими, короткопалыми.
– О, я полагаю, у него было какое‑то собственное дело. Вряд ли оно приносило большие доходы, но на скудость средств Грей никогда не жаловался. Одевался всегда превосходно. Одежда, сами понимаете, многое говорит о человеке. – С легкой улыбкой он покосился на Монка, но, заметив на своем госте костюм безупречного покроя, несколько смутился.
– А вы не знаете, он никогда не был женат или хотя бы помолвлен? – Монк сохранил безразличное выражение лица, несмотря на то что промашка Скарсдейла доставила ему удовольствие.
Скарсдейл удивился такому вопросу.
– Вот уж это должно быть вам известно!
– Да, конечно, он не состоял в законном браке, – Монк поспешил исправить ошибку. – Но как ближайший сосед, вы вполне могли быть осведомлены о существовании человека, к которому покойный питал особый интерес.
Скарсдейл поджал пухлые губы.
– Если вы имеете в виду некие связи по расчету, то я ничего не могу вам сообщить.
– Нет, я не имел в виду финансовые проблемы, – чуть заметно усмехаясь, ответил Монк. – Не ухаживал ли он за какой‑нибудь дамой?
Скарсдейл покраснел.
– Нет, насколько я знаю.
– Он был азартен?
– Понятия не имею. Я сам не игрок, за карточный стол сажусь разве что в компании друзей, но Грей в их число не входил. Никогда не слышал о нем ничего подобного.
Монк вдруг почувствовал усталость. Время было позднее. Пора заняться собственными тайнами. Он поднялся со стула.
– Благодарю вас, мистер Скарсдейл. Уверен, что, если вы узнаете что‑либо о последних днях майора Грея, вы нам сообщите. Чем быстрее мы найдем убийцу, тем спокойнее будет всем.
Скарсдейл тоже встал. Лицо его выражало скорбь и сожаление по поводу того, что убийство произошло именно на том этаже, где проживал он сам.
– Да, разумеется, – отрывисто произнес он. – А теперь позвольте мне наконец переодеться к званому обеду – я, знаете ли, приглашен.

В полицейском участке его ждал Ивэн. При виде Монка он столь искренне обрадовался, что у того даже шевельнулось сомнение: а точно ли он был в прошлой жизни нелюдимым и одиноким человеком?
Конечно, у него были и друзья, и женщины… В конце концов, в жилах его текла не рыбья кровь! Быть может, он пережил в прошлом какую‑то трагедию? Однако сейчас в душе его царила пустота. Ивэн глядел на Монка с надеждой.
– Что‑нибудь удалось обнаружить, сэр?
– Немного. – Вопреки смыслу сказанного, голос Монка прозвучал бодро и уверенно. – Кажется, проникнуть в дом незамеченным весьма затруднительно. Правда, к Йитсу без четверти десять приходил гость. Гримвейд говорит, что с виду это был крупный мужчина, плотно закутанный, поскольку погода была скверная. По словам того же Гримвейда, дом он покинул приблизительно в половине одиннадцатого. Привратник проводил его вверх по лестнице, но плохо рассмотрел и вряд ли узнает при встрече.
На лице Ивэна разочарование боролось с возбуждением.
– Проклятье! – вырвалось у него. – Это мог быть кто угодно. – Он посмотрел на Монка. – Но теперь мы хотя бы знаем, каким образом посторонний проник в дом. Это большой шаг вперед. Примите мои поздравления, сэр!
Монк воспрял духом, хотя прекрасно сознавал, что шажок сделан крохотный. Он сел за стол.
– Рост – около шести футов, – добавил он. – Лицо смуглое, возможно, гладко выбрит. Полагаю, это несколько сузит круг поисков.
– Разумеется, сузит, сэр, – с жаром подтвердил Ивэн, тоже присаживаясь. – Теперь нам известно, что вряд ли это был случайный вор. Если он сослался на Йитса, то, стало быть, имел определенный план и предварительно изучил обстановку. Во всяком случае, знал, кто живет в доме. Вы уже виделись с Йитсом?
– Нет, его не было… Кроме того, лучше выяснить о нем побольше перед встречей.
– Да‑да, конечно. Тогда его будет легче припереть к стенке. – Лицо и голос Ивэна выражали радостное предчувствие, однако держался он при этом несколько напряженно. – Кстати, с кучером ничего не вышло. Весьма приличный малый, работает в этом районе вот уже двадцать лет, женат, семь или восемь детей. Жалоб на него никогда не поступало.
– Да, – согласился Монк. – Гримвейд утверждает, что извозчик не входил в дом и даже, кажется, не слезал с козел.
– Вы хотите, чтобы я занялся Йитсом немедленно? – спросил Ивэн с легкой улыбкой. – Завтра воскресенье, застать кого‑либо будет трудно.
Об этом Монк совсем забыл.
– Вы правы. Отложим дела до понедельника. Убийство произошло чуть ли не семь недель назад, так что вряд ли такой след можно назвать горячим.
Ивэн широко улыбнулся.
– Благодарю вас, сэр. На воскресенье у меня были совсем иные планы. – Он встал. – Желаю приятно провести уик‑энд, сэр. Всего доброго.
Глядя на него, Монк внезапно ощутил приступ одиночества. Конечно же, у Ивэна есть друзья, близкие и, возможно, любимая женщина. Раньше Монк как‑то об этом не задумывался. А что ему самому делать в свободное время? Где они, его друзья, его увлечения? Одинокий, никому не нужный человек, исполненный амбиций и служебного рвения…
Он находился еще во власти нахлынувших на него горьких чувств, когда в дверь постучали. Стук был робкий и торопливый, словно пришедший втайне надеялся, что в кабинете никого не окажется.
– Войдите, – громко отозвался Монк.
Дверь открылась, и на пороге появился рослый молодой человек в мундире констебля. Глаза встревоженные, на щеках румянец.
– Да? – осведомился Монк.
Молодой человек откашлялся.
– Мистер Монк, сэр…
– Да? – повторил Монк.
Знал ли он этого человека раньше? Судя по выражению лица вошедшего, в прошлом между ними произошла размолвка, которую молодой человек принял близко к сердцу. Констебль переминался с ноги на ногу и явно робел. Пристальный взгляд Монка лишил его последних остатков уверенности.
– Могу я быть чем‑нибудь вам полезен? – Монк постарался ободрить посетителя. – У вас ко мне сообщение? – Имени вошедшего он, естественно, вспомнить не мог.
– Нет, сэр… То есть я имею в виду, да, сэр. Я хотел спросить… – Он перевел дыхание. – Я насчет часов из ломбарда, я искал их весь день до полудня, сэр… Ведь у того убитого джентльмена была только цепочка, а часов не оказалось… сэр. – В руках он держал бумагу, исписанную каллиграфическим почерком, причем держал ее так, словно она могла взорваться.
Монк взял бумагу и просмотрел. В ней содержалось описание дорогих часов с инициалами Дж. Г. на крышке. Внутри гравировок не было.
Монк взглянул на констебля.
– Благодарю вас, – с улыбкой сказал он. – Возможно, это то, что мы ищем. Что вы о них знаете?
Констебль покраснел.
– Очень немногое, мистер Монк. Оценщик клянется, что их заложил постоянный клиент, но вы сами понимаете, что верить ему нельзя. Просто он не хочет быть замешанным в историю с убийством.
Монк снова взглянул на бумагу и нашел имя оценщика и адрес ломбарда. Он сможет наведаться туда в любое время.
– Да, скорее всего, лжет, – согласился он. – Но придется изрядно потрудиться, чтобы доказать, кому принадлежали эти часы. Спасибо, у вас определенно есть хватка. Могу я оставить эту бумагу у себя?
– Да, сэр. Нам она ни к чему. У нас и своих бумаг хватает. – Довольное и удивленное лицо констебля пылало румянцем. Он все еще стоял неподвижно.
– Что‑нибудь еще? – Монк приподнял бровь.
– Нет, сэр! Больше ничего. Благодарю вас, сэр. – Констебль четко повернулся, пулей вылетел за дверь и с грохотом припустил по коридору.
Почти немедленно дверь вновь приоткрылась, и в кабинет вошел жилистый черноусый сержант.
– Что‑то не так, сэр? – спросил он, видя, что Монк хмурится.
– Да. Что это с… э…
Надеясь, что сержанту известно имя молодого человека. Монк указал на дверь, за которой недавно исчез констебль.
– С Харрисоном?
– Да.
– Ничего особенного, сэр, просто он вас боится. Да и неудивительно, если учесть, какой разнос вы тогда учинили ему перед всем полицейским участком. И зря, как мне кажется: тот малый был завзятый акробат, и не вина Харрисона, что он не сумел задержать его.
Монк был смущен и не знал, что ответить. Справедливо или нет обошелся он тогда с молодым человеком? Из рассказа сержанта следовало, что Монк понапрасну накричал на констебля, но это была, по‑видимому, лишь часть истории. Вероятно, у него были свои причины для подобного поведения, но о них‑то как раз никто и не говорил. А хуже всего было то, что он не мог вспомнить не только самого инцидента, но даже лица Харрисона. У него было ощущение, будто молодого человека он увидел сегодня впервые. Кроме того, ему было крайне неуютно под неодобрительным взглядом сержанта, который тоже явно его недолюбливал, и не без основания.
Интересно, сколько еще обнаружится подобных случаев, неприятных и загадочных?
– Мистер Монк, сэр!
Монк вновь вскинул глаза.
– Да, сержант?
– Думаю, вам будет приятно узнать, что мы поймали того жлоба, который кокнул старого Билли Марлоу. Теперь его наверняка вздернут. Редкостный мерзавец.
– О, благодарю вас… Отличная работа. – Монк, естественно, не знал, о чем идет речь, но, судя по всему, знать это ему полагалось. – Просто великолепно, – добавил он.
– Благодарю вас, сэр. – Сержант выпрямился, затем повернулся и вышел, прикрыв со щелчком дверь.
Монк вновь склонился над бумагами.

Спустя час он покинул полицейский участок и медленно двинулся по влажной темной мостовой в направлении Графтон‑стрит.
По крайней мере, он уже освоился в доме миссис Уорли. Он знал, где что расположено, и, самое главное, чувствовал себя там в относительной безопасности. Там ему никто не помешает собраться с мыслями.
Закусив тушеной бараниной и запеченными в тесте яблоками, он поблагодарил миссис Уорли за обильный горячий ужин и, дождавшись, когда она удалится с подносом, вновь взялся за содержимое своего бюро. От счетов проку было мало, не придешь же к портному и не спросишь: «Скажите, что я за человек? Что для меня важнее всего? Нравлюсь я вам или нет и почему?» Единственным утешением было то, что все счета он регулярно оплачивал в срок. Стало быть, человек он аккуратный.
Письма от Бет большей частью содержали мелкие бытовые подробности ее жизни. Ни слова в них не было сказано ни о суровых зимах, ни о частых кораблекрушениях. К брату она питала нежные чувства, но, судя по всему, ничего не знала о его жизни в Лондоне. Причина этому была одна: либо в последнее время он вовсе не отвечал на ее письма, либо отвечал, но крайне редко. Думать об этом было неприятно, Монк уже стыдился себя. Обязательно надо написать ей! Кроме того, из ее ответа он может узнать о себе что‑то новое.

Утром он долго спал и был разбужен стуком в дверь. Это миссис Уорли принесла завтрак. Она вздыхала и покачивала головой. Пришлось сначала поесть, а потом уже заняться туалетом – иначе бы пища остыла. Затем Монк возобновил исследования, и опять безрезультатно. Он выяснил о себе крайне немного. Несомненно, у него был хороший вкус, не исключено, что ему нравилось, когда им восхищаются. Кем же он был на самом деле? Честолюбцем? Или человеком, которому не хватало уверенности в самом себе и который мучительно искал свое место в этом мире?
После завтрака он осмотрел свой гардероб и проверил все карманы. Из прекрасно пошитого сюртука он извлек какую‑то бумагу и, развернув, увидел, что это программка вечерней службы в незнакомой ему церкви.
Видимо, храм располагался где‑нибудь поблизости. Внезапно у него появилась надежда. Если Монк – прихожанин этой церкви, то его должен знать священник, у него там должны быть друзья, возможно, он даже принимает участие в службе. Монк снова свернул лист и бережно положил на крышку бюро. Затем прошел в спальню, где еще раз побрился и надел лучший костюм. К пяти часам он был готов к выходу. Оставалось спуститься по лестнице и спросить у миссис Уорли, где находится церковь Сент‑Мэрилебон.
Каково же было его потрясение и растерянность, когда выяснилось, что хозяйка никогда не слышала об этой церкви! Монк почувствовал, как в нем закипает раздражение. Она должна знать! Он готов был пуститься в спор, но вовремя осознал, что это бесполезно и приведет лишь к бессмысленной ссоре с миссис Уорли.
Тут она присмотрелась к нему, и на ее лице появилось замешательство.
– Боже, да вы, я гляжу, принарядились! Давайте‑ка я выспрошу у мистера Уорли, он лучше моего знает город. Мне кажется, это где‑то возле Мэрилебон‑роуд, но это очень длинная улица.
– Благодарю вас, – Монк чувствовал себя круглым дураком. – Мне это очень важно.
– Приглашены на бракосочетание, так ведь? – Она озабоченно оглядела Монка и смахнула пылинку с темного рукава. – Тогда просто наймите хорошего извозчика, и он доставит вас прямо до места.
Мысль была настолько очевидной, что Монк удивился, почему она не пришла в голову ему самому. Миссис Уорли спросила мужа, и тот сообщил, что церковь эта, по его мнению, находится напротив Йорк‑Гейт. Монк поблагодарил хозяйку и, выйдя из дома, кликнул кеб.

Когда он вошел в храм, служба уже началась. Высокие голоса пели первый гимн – скорее старательно, нежели ликующе. Был ли Монк религиозен? Трудно сказать. Во всяком случае, услышав пение, он не проникся ни благоговением, ни радостью – напротив, его внимание привлекла искусная резьба по камню.
Он вошел внутрь храма быстро, но на цыпочках. Прихожане покосились на него с неодобрением. Не обращая ни на кого внимания, он проскользнул на заднюю скамью, нашаривая в кармане Псалтырь.
Все было незнакомым. Он легко следовал мелодии гимна лишь потому, что она была достаточно бесхитростной. Преклонял колени, когда все преклоняли, и поднимался, когда поднимались остальные.
После того как священник поднялся на кафедру и начал проповедь, Монк напряженно всмотрелся в его лицо, но так и не дождался ни малейшего проблеска воспоминаний. Мог ли он подойти к этому человеку, признаться в своей беде и попросить о помощи? Незнакомый голос изрекал одну банальность за другой, интонации были мягкие, но косноязычие оратора производило отталкивающее впечатление. Монка охватило чувство безнадежности. Если проповедник не мог справиться с собственными мыслями, то где уж ему запомнить своих прихожан!
Прозвучали заключительные слова, и публика потянулась к выходу. Монк вглядывался в лица, надеясь, что хоть одно из них покажется ему знакомым.
Он был готов уже встать и двинуться вслед за остальными, когда заметил молодую женщину в черном – стройную, среднего роста, с темными мягкими волосами, оттенявшими ясное лицо. У нее были темные глаза, нежная кожа и, пожалуй, слишком крупный рот. Походка ее, естественная и грациозная, невольно привлекала внимание.
Поравнявшись с Монком, женщина увидела его и остановилась. Глаза ее расширились, дыхание прервалось.
Он ждал, надеясь, что вот сейчас она заговорит с ним, он страстно желал этого, однако незнакомка уже овладела собой, чуть вздернула подбородок и, подобрав пышные юбки, двинулась дальше.
Монк пошел следом, но женщина уже была не одна. Спутники ее также были одеты в черное: высокий белокурый мужчина лет тридцати пяти, серьезный, длинноносый, и женщина с неестественно прямой осанкой и чертами лица, свидетельствующими о сильном характере. Втроем они вышли на улицу и остановились в ожидании экипажа. Никто из них не повернул головы в сторону Монка.
Он вернулся домой, полный смущения, страха и тревожной надежды.

Глава 4

Однако утром следующего дня, когда Монк, задыхаясь и уже слегка опаздывая, прибыл в участок, заняться Йитсом и его таинственным посетителем ему так и не удалось. По кабинету с голубым листом почтовой бумаги в руках расхаживал Ранкорн. Услышав шаги Монка, он остановился и повернулся к двери.
– А?! – Ранкорн в бешенстве взглянул на голубой листок, и левый глаз его при этом превратился в щелку.
Слова приветствия застряли у Монка в горле.
– Письмецо сверху. – Ранкорн воздел руку с бумагой. – Вдовствующая леди Шелбурн обращается к сэру Виллоуби, дворянину, и сообщает упомянутому члену парламента… – он язвительно выговорил высокие титулы, – что удручена неэффективной работой полиции, которая до сих пор не может изловить гнусного маньяка, зверски убившего сына леди Шелбурн в его собственном доме. Она не находит извинений промедлению в поимке преступника. – Ранкорн побагровел от ярости, произнося столь обидные и несправедливые слова. – Чем, черт возьми, вы занимаетесь, Монк? Вы же мните себя чертовски хорошим сыщиком, нацелились на чин суперинтенданта, комиссара, насколько мне известно! Так что нам отвечать леди Шелбурн?
Монк перевел дыхание. Упоминание о собственных амбициях потрясло его больше, чем содержание письма. Неужели он и впрямь собирался занять место Ранкорна? Оправдываться было некогда. Ранкорн ждал ответа.
– Лэмб проделал основную работу, сэр. – Следовало сразу же воздать должное коллеге. – Он сделал все, что мог, опросил всех свидетелей, жильцов, уличных торговцев, всех, кто мог заметить хоть что‑нибудь подозрительное. – По лицу Ранкорна Монк видел, что старается зря, и все же продолжил: – К несчастью, ночь выдалась ненастная, все спешили домой, опустив головы и подняв воротники. Поскольку было сыро, на улицах вскоре не осталось ни души, вдобавок стемнело раньше обычного.
Ранкорн поежился от нетерпения.
– Лэмб потратил уйму времени, проверяя известных ему преступников, – упрямо продолжал Монк. – Он упоминает в своих рапортах, что использовал всех осведомителей в этом районе. Никто ничего не знает, или знают, но молчат. Лэмб, однако, убежден, что осведомители говорят правду. Не представляю, что он еще мог сделать. – Опыт Монка не подсказывал ему ничего, как, впрочем, и логика. Он искренне сочувствовал Лэмбу. – Констебль Харрисон нашел в ломбарде часы с инициалами Дж. Г., но мы пока не уверены, что они принадлежали Грею.
– Да, – злобно согласился Ранкорн, с отвращением проводя пальцем по краю письма. – Мы не уверены! Так чем вы тогда занимались? Отправьте часы в Шелбурн‑Холл, пусть там их опознают!
– Харрисон уже в пути.
– Можете хотя бы сказать, как этот чертов убийца попал в дом?
– Я думаю так, – ровным голосом произнес Монк. – К одному из жильцов, к мистеру Йитсу, пришел гость. Было это приблизительно в девять сорок пять, а отбыл он примерно в половине одиннадцатого. Крупный мужчина, смуглый, плотно закутанный. Остальные посетители были женщины. Не хотелось бы спешить с выводами, но складывается впечатление, что убийца – именно он. Кроме того, я не представляю, каким еще образом преступник мог проникнуть в дом. Гримвейд запирает двери в полночь или раньше, если все жильцы уже дома. Опоздавшим приходится звонить в колокольчик, чтобы им открыли.
Ранкорн положил письмо на стол Монка.
– Когда же он запер двери той ночью? – спросил он.
– В одиннадцать, – сказал Монк. – Все жильцы были дома.
– Что говорит Лэмб насчет гостя мистера Йитса? – Ранкорн скривил лицо.
– Почти ничего. С Йитсом он беседовал лишь однажды, и то все больше относительно Грея. Вероятно, ему просто не пришло в голову, что гость джентльмена может оказаться убийцей. Гримвейд утверждает, что проводил посетителя до двери Йитса и видел, как тот ему открыл. В то время Лэмб все еще искал случайного грабителя с улицы…
– В то время! – воскликнул Ранкорн. – А сейчас кого вы собираетесь искать?
Монк нахмурился и ответил, тщательно подбирая слова:
– Думаю, искать преступника нужно среди тех, кто знал Грея и ненавидел его настолько, что не остановился даже перед убийством.
– Только, ради бога, не вздумайте сообщить свою версию вдовствующей леди Шелбурн! – с угрозой произнес Ранкорн.
– Ну, мне вряд ли придется говорить с ней, – с легким сарказмом заметил Монк.
– Напротив! – В голосе Ранкорна звучало торжество, его лицо сияло. – Сегодня же вы отправитесь в Шелбурн и заверите вдовствующую леди, что мы делаем все возможное, дабы изловить убийцу. Что мы приложим нечеловеческие усилия и выследим это чудовище. – Губы его кривились. – Зная ваш характер, можно предсказать, что леди скорее сочтет вас грубияном, нежели лжецом. – Внезапно голос его смягчился. – Кстати, почему вы решили, что убийца должен был знать Грея? Преступление выглядит как дело рук маньяка. Только сумасшедшие могут наносить удары с беспричинной ненавистью.
– Возможно. – Монк испытывал к собеседнику острую неприязнь, впрочем взаимную. – Но вряд ли они станут выяснять фамилии других жильцов и объявлять себя их гостями, чтобы убить кого‑то другого. Если это был безумец, то почему он не убил Йитса? Почему он остановил свой выбор именно на Грее?
Глаза Ранкорна расширились. В словах Монка была логика.
– Выясните, чего он хотел от этого Йитса, – приказал Ранкорн. – Только поосторожнее. Не спугните.
– А что с леди Шелбурн? – с невинным видом осведомился Монк.
– Отправляйтесь в Шелбурн‑Холл и встретьтесь с ней. Только постарайтесь вести себя вежливо, Монк! А Ивэн пока может заняться Йитсом. Поезжайте поездом. Задержитесь в Шелбурне на денек‑другой. Леди вряд ли удивится нашему появлению – после того как она подняла столько шуму. Вам придется лично доложить ей о состоянии дел. Поселиться лучше в гостинице. Не теряйте зря времени. Не стойте здесь как столб!

Монк сел в поезд на вокзале Кингз‑Кросс Большой северной железной дороги. Он успел вскочить в вагон и захлопнуть дверь как раз в тот момент, когда паровоз уже окутался клубами пара и издал пронзительный гудок. Состав тронулся. Мощное пыхтение машины и предчувствие огромной скорости заставили Монка невольно содрогнуться. Поезд выплыл из пещеры крытого вокзала на резкий утренний свет.
Монк нашел свободное сиденье и устроился напротив крупной женщины в черном бомбазиновом платье. Шею ее охватывал меховой палантин, а черная шляпка держалась на волосах под невероятным углом. Достав пакет с бутербродами, пассажирка немедленно принялась уплетать их один за другим. Большеглазый человечек в очках взглянул на нее, но промолчал. Другой пассажир в полосатых штанах углубился в чтение свежего номера «Таймс».
Пролетающие мимо жилые дома, фабричные корпуса, больницы, церкви, конторы попадались все реже и реже, и наконец город остался позади. С истинным наслаждением Монк разглядывал широко раскинувшиеся за окном летние пейзажи. Огромные кроны деревьев клубились среди желтеющих полей, колючие живые изгороди были оплетены дикими розами. На покатых склонах толпились рощицы, шпиль церкви выдавал притаившуюся за холмами деревушку, проплывала иногда угловатая башня норманнского замка.
Поезд подъехал к Шелбурну незаметно, пока Монк любовался видами за окном. Подхватив с полки саквояж, он торопливо распахнул дверь, извинившись на ходу перед женщиной в бомбазиновом платье; та взглянула на него с неодобрением. Оказавшись на платформе, Монк выяснил у одинокого служителя, далеко ли находится Шелбурн‑Холл, и получил ответ, что в миле от станции. Мужчина ткнул пальцем в нужном направлении, шмыгнул носом и добавил:
– Но до самого селения еще мили две, а вам, наверное, как раз туда и нужно?
– Нет, благодарю вас, – ответил Монк. – У меня дела именно в усадьбе.
Мужчина пожал плечами:
– Ну, вам видней, сэр. Тогда вам проще свернуть на ту дорогу, что слева, и пройтись пешком.
Монк вновь поблагодарил собеседника и пустился в путь.
Дорога от станции до ворот усадьбы отняла у него не больше пятнадцати минут. Сам Шелбурн‑Холл производил сильное впечатление. Роскошный фасад трехэтажного особняка в стиле ранней георгианской эпохи местами зарос лозой и плющом. Подъездная аллея пролегала через парк, заросший буками и кедрами, сквозь которые проглядывали поля.
Монк остановился и в течение нескольких минут изучал окрестности. И парк, и дом сами по себе могли многое рассказать о своих владельцах.
Наконец он двинулся по аллее к особняку, от которого его отделяло около трети мили, мимо пристроек и конюшен – к заднему крыльцу. Там его встретил суровый лакей.
– С улицы мы ничего не покупаем, – холодно заявил он, глядя на саквояж Монка.
– А я ничего и не продаю, – ответил Монк с излишней резкостью. – Я из полиции. Леди Шелбурн изъявила желание услышать доклад о том, как продвигается розыск убийцы майора Грея. Именно это я и собираюсь сделать.
Лакей поднял брови.
– Вот как? Вы имеете в виду вдовствующую леди Шелбурн? Она вас ожидает?
– Насколько я знаю, нет. Но, может быть, вы доложите ей о моем прибытии?
– Полагаю, вам лучше войти.
Лакей без особой спешки открыл дверь и, ничего не объясняя, скрылся, оставив посетителя в одиночестве. Прихожая была маленькой, с голыми стенами, ею явно пользовались только слуги. Лакей, вероятно, побежал докладывать о госте какой‑нибудь высокой персоне – не иначе самому дворецкому. Впрочем, через несколько минут он вернулся и пригласил Монка следовать за ним.
– Леди Шелбурн примет вас через полчаса.
Он провел Монка в маленькое помещение, примыкающее к комнате экономки, – самое подходящее место для полицейского, который, конечно, особа более значительная, чем слуга или торговец, но все же не джентльмен.
Лакей вновь удалился, и Монк принялся расхаживать по приемной, разглядывая потертую мебель, стулья с коричневой обивкой и гнутыми ножками, дубовый буфет и стол. Стены были оклеены выцветшими обоями и увешаны нравоучительными картинами кисти неизвестных художников. Монк предпочитал пейзажи – влажная трава и деревья с тяжелыми кронами, склонившиеся над декоративным прудом за окном.
Втайне он поражался, что за характер у леди Шелбурн, если она выдерживает посетителя в приемной в течение получаса, зная, что тот может сообщить ей о поимке убийцы ее сына. В записках Лэмба о ней ничего не говорилось. Вероятно, он даже ни разу ее не видел. Вряд ли она снизойдет до простого полицейского и ответит на его вопросы.
А Монку было о чем ее спросить. Если Грея убил тот, кто знал его и ненавидел, а вовсе не случайно пробравшийся в дом безумец, то Монку следовало ознакомиться получше с личностью убитого. Несмотря на свое горе и гнев, мать Грея могла сообщить весьма многое о своем сыне.
Монк попытался сформулировать вопросы, которые стоило бы ей задать, но тут вернулся лакей и, открыв обитую сукном дверь, провел сыщика по коридору в покои леди Фабии. Комната была обставлена без вызывающей роскоши: мебель палисандрового дерева и розовый бархат. Сама леди Фабия восседала на диване в стиле Людовика Пятнадцатого. Стоило Монку войти и увидеть ее, как заранее заготовленные слова застряли у него в горле. Леди Фабия казалась холодной и хрупкой, как фарфор. Прекрасный цвет лица, изумительная кожа, прическа уложена волосок к волоску. Голубые глаза широко раскрыты. Практически безупречные черты лица несколько портил волевой подбородок. Возможно, она была излишне худа: изящество грозило перейти в угловатость. Черно‑фиолетовое траурное платье свидетельствовало скорее о соблюдении приличий, нежели о безутешном горе. Вообще леди Фабия производила впечатление женщины с сильным характером.
– Доброе утро, – произнесла она, отпуская лакея легким взмахом руки. Она без особого интереса взглянула на Монка; голубые глаза равнодушно скользнули по его лицу. – Можете сесть, если вам угодно. Мне передали, что вы хотите сообщить мне, как продвигается расследование убийства моего сына. Прошу вас.
Леди Фабия сидела удивительно прямо. Чувствовалось, что в детстве над ее осанкой изрядно потрудились гувернантки. Наверняка ей приходилось ходить с книгой на голове и ровно держаться в седле при выездах в парк или на охоту. Монку оставалось лишь подчиниться, и он присел на один из резных стульев, чувствуя себя при этом несколько скованно.
– Итак? – повторила она, поскольку он продолжал хранить молчание. – Часы, которые приносил сюда ваш констебль, не принадлежали моему сыну.
Монка уязвил ее тон – надменный, исполненный привычного сознания собственного превосходства. Однако в прошлом он, по‑видимому, не раз сталкивался с подобным обращением, поскольку сейчас не чувствовал себя смертельно оскорбленным. Ему невольно вспомнилась Бет. Она бы и вовсе не стала негодовать. Почему они с сестрой такие разные? Почему у него нет ее мягкого нортумберлендского акцента? Должно быть, он избавился от него намеренно, ценой упорных упражнений, стараясь выговаривать слова, как джентльмен. Эта мысль заставила Монка вспыхнуть.
Леди Шелбурн смотрела выжидающе.
– Мы установили время, когда посторонний мог проникнуть в здание, – ответил он, его гордость все же была уязвлена. – У нас есть описание того, кто это сделал. – Монк взглянул в ее холодные голубые глаза, в которых сквозило легкое удивление. – Ростом он около шести футов и крепкого сложения, насколько об этом можно было судить. Смуглый, гладко выбритый. Якобы явился в гости к мистеру Йитсу, проживающему в том же доме. С самим мистером Йитсом мы еще поговорить не успели…
– Почему?
– Потому что вы потребовали, чтобы я явился и доложил вам о наших успехах, мэм.
Она недоверчиво приподняла брови. В голосе ее зазвучал откровенный сарказм:
– Уверена, вы не единственный, кому поручили заняться этим важным делом. Мой сын был отважным солдатом, рисковавшим жизнью ради блага страны. И вот как его отблагодарили!
– В Лондоне постоянно совершаются преступления, мэм. И каждая жертва – это тяжкая потеря для кого‑то.
– Вы смеете ставить на одну доску гибель сына маркиза и смерть уличного отребья? – резко произнесла она.
– Каждый теряет всего одну жизнь, мэм. Кроме того, перед законом все равны. Во всяком случае, должны быть равны.
– Вздор! Есть люди, чья жизнь представляет большую ценность для общества, чего нельзя сказать о большинстве. Мой сын был необыкновенным человеком.
– Выходит, жизнь большинства вообще не имеет ценности… – начал было Монк.
– Это их забота! – перебила леди Фабия. – Но я не желаю выслушивать ваши философские рассуждения. Я искренне сожалею о созданиях, выброшенных на улицу, по чьей бы вине они там ни оказались, но сейчас они меня не интересуют. Что вы сделали, чтобы арестовать сумасшедшего, который убил моего сына? Кто он?
– Мы не знаем…
– Тогда чем же вы занимаетесь? – Если леди Фабия и волновалась, то умело скрывала свои чувства, как и надлежит поступать людям ее круга. Мужество и хороший вкус были ее божествами, и в жертву им следовало приносить все без остатка.
Монк пренебрег предостережением Ранкорна, и теперь ему стало интересно, как часто он поступал так в прошлом. Тон Ранкорна в их утренней беседе, помнится, был слишком резок, что вряд ли было связано исключительно с письмом леди Шелбурн.
– Мы полагаем, что убийцей был один из знакомых майора Грея, – ответил Монк. – И что убийство являлось преднамеренным.
– Вздор! – последовала немедленная реакция. – Как мог человек, знавший моего сына, хотеть его смерти? Он обладал невероятным обаянием, его любили все – каждый, кто хоть немного был с ним знаком. – Она встала и подошла к окну. – Возможно, вам это будет трудно понять, но вы просто ни разу его не встречали. Мой старший сын Лоуэл – рассудителен, исполнен достоинства, у него врожденный дар повелевать людьми. Менард бесподобно разбирается в любых цифрах и фактах. В его руках все приносит прибыль. Но Джосселин был светом моей жизни. – Голос ее прервался на секунду. – Менард никогда не сможет петь так, как пел Джосселин, а Лоуэл лишен воображения. Он станет отличным хозяином Шелбурна, он будет управлять им превосходно и мудро… Но, боже милостивый! – Теперь в голосе ее звучала подлинная страсть. – Как же он скучен по сравнению с Джосселином!
Внезапно Монк ощутил всю глубину ее потери, ее безысходное одиночество. Из жизни леди Фабии исчезла единственная радость.
– Я прошу прощения, – со всей искренностью сказал он. – Мы не можем вернуть вам сына, но мы найдем убийцу, и он будет наказан.
– Повешен, – невыразительно отозвалась она. – Выведен утром из камеры и повешен.
– Да.
– Слабое утешение. – Она вновь повернулась к нему. – Но это лучше, чем ничего. Постарайтесь, чтобы так все и вышло.
Ему явно намекали, что разговор окончен, но уходить Монку было еще рано. Он так пока ничего и не выяснил. Монк поднялся.
– Я постараюсь, мэм, но мне необходима ваша помощь…
– Моя? – переспросила она удивленно и с оттенком неодобрения.
– Да, мэм. Мне нужно знать, кто ненавидел майора Грея до такой степени, что решился на убийство… – Монк видел, как дрогнуло ее лицо. – Благородные люди часто вызывают в окружающих зависть, ревность со стороны неудачливого соперника, наконец, поводом мог быть неоплаченный долг…
– Да, я поняла вашу мысль. – Леди Фабия моргнула, мускулы ее тонкой шеи напряглись. – Как вас зовут?
– Вильям Монк.
– И что же вы хотели узнать о моем сыне, мистер Монк?
– Начнем с того, что я хотел бы встретиться с остальными членами семейства.
Она удивленно приподняла брови.
– Вы считаете меня пристрастной, мистер Монк, полагаете, что я могу о чем‑то умолчать?
– Мы часто видим в близких нам людях лишь светлые стороны, – тихо произнес он.
– Вы весьма проницательны.
Голос ее стал язвительным. Хотя, возможно, в нем таилась и глубокая душевная боль.
– Когда я могу поговорить с лордом Шелбурном? – спросил он. – А также с теми, кто хорошо знал майора Грея.
– Если вы считаете это необходимым… – Она двинулась к двери. – Подождите здесь, и я попрошу его встретиться с вами, когда он сочтет это удобным. – Она открыла дверь и вышла, не взглянув на Монка.
Монк сел и повернулся к окну. Мимо проходила просто одетая женщина с корзиной в руке. Внезапно на него нахлынули детские воспоминания, он увидел черноволосую девочку и обсаженную деревьями мощеную улицу, спускающуюся к воде. Что‑то еще? Да! Было ветрено, слышались крики чаек. Монка охватило ощущение счастья и полной безопасности. Детство… Его мать и сестра.
Но видение уже исчезало. Монк пытался сосредоточиться, вернуть его, но тщетно. Он снова находился в имении Шелбурнов.
Ему пришлось прождать еще четверть часа, прежде чем открылась дверь и вошел лорд Шелбурн. Это был мужчина лет сорока или тридцати восьми, сложенный куда крепче своего младшего брата, насколько можно было судить по одежде Джосселина Грея. Однако Монку подумалось, что вряд ли Джосселину были присущи такая уверенность в себе и сознание собственного превосходства. Лицо лорда Шелбурна было более смуглым, чем у матери, и, судя по всему, чувство юмора ему не было свойственно вовсе.
Монк торопливо поднялся и тут же возненавидел себя за это.
– Вы тот малый из полиции? – Шелбурн слегка нахмурил брови. Он остался стоять, и Монку пришлось последовать его примеру. – Ну, так что вам угодно? Я плохо представляю себе, каким образом я мог бы помочь в поисках убийцы моего брата. Что я вообще могу сказать о сумасшедшем, вломившемся в дом и убившем его, беднягу?
– Никто никуда не вламывался, сэр, – поправил его Монк. – Кем бы убийца ни был, но майор Грей впустил его в квартиру сам.
– Неужели? – Брови лорда чуть вздернулись. – Мне это кажется маловероятным.
– Стало быть, вы не знакомы с фактами, сэр.
Монка начинала раздражать бесцеремонность этого человека, полагавшего, что он разбирается во всем лучше других лишь потому, что он – джентльмен. Был ли Монк и в прошлом столь же нетерпим и вспыльчив? Ранкорн, кажется, говорил что‑то об отсутствии такта… Внезапно ему вспомнилась женщина, которую он видел в церкви. – та, что чуть было не обратилась к нему, но, поколебавшись, прошла мимо. Он видел теперь ее лицо так же ясно, как лицо лорда Шелбурна; шорох платья, легкий аромат духов, широко раскрытые глаза. Воспоминание заставило сердце учащенно забиться и даже слегка сдавило горло.
– Я знаю, что мой брат был избит до смерти каким‑то безумцем. – Резкий голос лорда Шелбурна вернул его к действительности. – А вы до сих пор не схватили убийцу. Вот факты!
Он попытался сосредоточиться.
– При всем уважении к вам, сэр. – Монк старательно подбирал слова. – Мы знаем, что он был избит до смерти. Но мы не знаем, кем и почему. На двери нет никаких следов взлома, и единственный человек, вошедший в дом, объявил, что идет в гости к другому жильцу. Кто бы ни напал на майора Грея, он обдумал все заранее и, насколько нам известно, ничего не украл.
– И из этого вы заключили, что Джосселин знал убийцу? – Шелбурн был настроен скептически.
– Из этого и еще из жестокости преступления, – согласился Монк. Он стоял посреди комнаты, изучая хорошо освещенное лицо лорда Шелбурна. – Простой грабитель не стал бы наносить удары, видя, что жертва его уже давно мертва.
Шелбурн содрогнулся.
– Это только подтверждает мою мысль, что преступник безумен! Вы имеете дело с сумасшедшим, мистер… э… – Он не стал вспоминать, как зовут Монка, и даже не приостановился, ожидая подсказки. – Мне кажется, у вас весьма мало шансов изловить его. Право, вам лучше вернуться к своим карманникам и шулерам – или чем вы там обычно занимаетесь?
Монк с трудом подавил раздражение.
– Боюсь, что леди Шелбурн с вами не согласится.
Лоуэл Грей не подозревал о собственной грубости. Да и как вообще можно быть грубым в разговоре с полицейским!
– Мама? – На секунду его лицо дрогнуло, но тут же вновь стало бесстрастным. – О да, женщины так чувствительны… Боюсь, она очень тяжело переживает смерть Джосселина. Для нее было бы легче, если бы он погиб в Крыму. – Казалось, он слегка удивлен.
– Ее чувства понятны, – старался нащупать подход к собеседнику Монк. – Насколько я знаю, он был обаятельным человеком, его все любили…
Шелбурн оперся на камин, его обувь сияла в льющемся сквозь французское окно солнечном свете. Он раздраженно ткнул носком башмака в каминную решетку.
– Джосселин? Да, именно таким он и был… Жизнерадостным, вечно улыбающимся. Прекрасно пел, умел рассказывать истории и все такое прочее. Я знаю, что моя жена очень его любила. Какая жалость, какая бессмыслица – откуда взялся этот безумный убийца… – Он покачал головой. – Какое горе для матери!
– Он часто бывал здесь? – Монк решил, что выбрал верную тему.
– О, раз в два месяца или чаще. А в чем дело? – Лорд воззрился на полицейского. – Не думаете же вы, что кто‑то следил за ним и здесь?
– Нельзя исключать и такую возможность, сэр. – Монк слегка оперся на сервант. – Был ли он здесь перед самым убийством?
– Да, недели за две до того. Но я думаю, что вы на ложном пути. Все его здесь хорошо знали и любили. – Лицо Лоуэла омрачилось. – Кстати, и слуги тоже. Всегда у него находилось для них доброе слово, всех он знал по именам, хотя давно уже жил в Лондоне.
Монк мысленно нарисовал себе картину: старший брат – серьезный, основательный, но скучный, о среднем пока мало что можно сказать, и, наконец, младший – обаятельный, очаровывающий окружающих, пренебрегающий условностями, внимательный к слугам и – в отличие от старших братьев – любимец матери.
– Люди зачастую хорошо скрывают ненависть, сэр, – произнес он. – Особенно если они замышляют убийство.
– Полагаю, что так, – согласился Лоуэл. Он выпрямился, повернувшись спиной к камину. – И все же я думаю, что вы идете по ложному следу. Займитесь лондонскими сумасшедшими, поищите среди особо жестоких грабителей. Неужели у вас нет осведомителей? Почему бы вам не обратиться к ним?
– Мы обращались к ним, сэр, но тщетно. Мистер Лэмб, мой предшественник, проработал все возможные варианты в этом направлении. Собственно, это первое, что пришло нам в голову. – Монк внезапно изменил тему, надеясь застать собеседника врасплох: – А как обстояли финансовые дела майора Грея, сэр? Нам ничего не известно о его доходах.
– А это‑то вам зачем? – Лоуэл вздрогнул. – Не предполагаете же вы, что кто‑то способен избить тростью до смерти своего делового конкурента? Это же смехотворно!
– Однако кто‑то пошел на это.
Шелбурн неодобрительно поморщился.
– Незачем мне об этом напоминать! Я не интересовался его делами. Его доля в наследстве была, разумеется, невелика.
– А сколько именно, сэр?
– Не понимаю, почему вас это интересует.
Лорда явно раздражало вмешательство полицейского в их семейные дела. Он снова легонько пнул каминную решетку – на этот раз каблуком.
– Вполне естественно, что меня это интересует, сэр. – Теперь Монк полностью определял направление разговора. – Ваш брат был убит и, скорее всего, тем, кто знал его. А деньги – это самый распространенный мотив убийства.
Лоуэл не спешил с ответом. Монк ждал.
– Да, вероятно, – сдался наконец Шелбурн. – Четыреста фунтов в год, и, конечно, ему был назначен пенсион как отставному офицеру.
Для Монка это была бы солидная сумма. На такие деньги можно содержать приличный дом, жену, семью и двух служанок. Но, наверное, Джосселин Грей привык жить на широкую ногу: костюмы, клубы, лошади, азартные игры, женщины – или по меньшей мере подарки для женщин. Полиция так и не поинтересовалась кругом его знакомых, полагая, что убийство – дело рук случайного грабителя с улицы, а сам убитый – просто жертва рока.
– Благодарю вас, – обратился он к лорду Шелбурну. – Другие источники доходов вам не известны?
– Мой брат не обсуждал со мной свои финансовые дела.
– Вы сказали, ваша супруга очень его любила. Не будет ли мне позволено побеседовать с леди Шелбурн? Майор Грей мог сообщить ей во время своего последнего визита нечто для нас важное.
– Вряд ли. Она бы передала это мне, а я – вам. Или другому представителю власти.
– То, что могло показаться несущественным для леди Шелбурн, может иметь большое значение для меня, – заметил Монк. – Во всяком случае, попытаться стоило бы.
Лоуэл шагнул на середину комнаты, как бы оттесняя Монка к двери.
– Я так не думаю. Она и без того пережила сильнейшее потрясение. Не вижу повода снова волновать ее грязными подробностями.
– Мне бы хотелось поговорить с ней о личности майора Грея, сэр, – возразил Монк с едва уловимой иронией. – О его друзьях, о его интересах, не более. Или леди Шелбурн была настолько привязана к нему, что я рискую расстроить ее даже этим?
– Меня не задевает ваша дерзость! – парировал Лоуэл. – Разумеется, они не были настолько близки. Но к чему бередить старые раны! Вряд ли вам было бы приятно, если бы кого‑нибудь из вашей семьи избили до смерти!
Монк смотрел в глаза Лоуэлу. Их разделял всего ярд.
– Конечно, нет, но именно поэтому нам и необходимо найти преступника.
– Ну, если вы настаиваете…
С болезненной усмешкой Лоуэл предложил Монку следовать за ним, и они прошли коротким коридором в центральный холл.
Пока Шелбурн вел его к одной из дверей, Монк успел оглядеться. Стены до уровня плеча были облицованы деревянными панелями, на паркетном полу красовались китайские ковры пастельных тонов. Наверх вела величественная лестница, разветвлявшаяся на два рукава и тянувшаяся по обе стороны обнесенной перилами площадки. На стенах висели картины в позолоченных рамах, но у Монка не было возможности рассмотреть их.
Шелбурн открыл дверь гостиной и нетерпеливо выждал, пока Монк войдет. Окна продолговатого помещения выходили на южную сторону, из них открывался вид на лужок, обрамленный пышным цветочным бордюром. Розамонд Шелбурн, сидевшая в парчовом шезлонге с круглыми пяльцами в руках, заметив вошедших, подняла глаза. На первый взгляд она была похожа на свою свекровь: такие нее белокурые волосы и красивые брови, тот же разрез глаз, правда, карих, а не голубых. Однако лицо леди Розамонд отличалось большей мягкостью черт, чувствовалось, что супруге лорда Шелбурна свойственны и юмор, и воображение. Одета она была скромно, как и подобает женщине, недавно потерявшей деверя, но единственной черной деталью туалета была нитка бус, выделявшаяся на фоне платья цвета темного вина.
– Прошу прощения, дорогая. – Шелбурн бросил взгляд на Монка. – Этот человек – из полиции. Он полагает, что, поговорив с тобой о Джосселине, сумеет справиться с расследованием более успешно. – Он прошел мимо жены и остановился возле первого окна, глядя на залитую солнцем траву.
Леди Розамонд слегка порозовела и потупилась.
– В самом деле? – вежливо переспросила она. – Я слишком мало знаю о жизни Джосселина в Лондоне, мистер…
– Монк, мэм, – подсказал он. – Как я понял, вы были дружны с майором Греем и могли бы рассказать мне о его знакомых, о знакомых его знакомых – и так далее.
– О!.. – Она отложила иголку и пяльцы. По канве были вышиты розы. – Понимаю. Боюсь, я несколько рассеянна. Пожалуйста, присядьте, и я постараюсь помочь вам.
Монк принял предложение и приступил к осторожным расспросам, чутко ловя изменения в выражении ее лица и вслушиваясь в интонации.
Постепенно перед ним вырисовывался портрет Джосселина Грея.
– Когда я появилась здесь сразу после замужества, он был еще очень молод, – с улыбкой говорила Розамонд, глядя мимо Монка в окно. – Конечно, ведь это было еще до его отъезда в Крым. Он уже был офицер, только что получил звание, и он был такой… – она тщательно подбирала слова, – беспечный! Помню, он впервые явился сюда в мундире, алая куртка и золотые галуны, сапоги сияют. Он был счастлив. – Голос ее дрогнул. – Война казалась ему приключением.
– А потом? – спросил Монк, изучая тонкие черты ее лица.
– Он был ранен, разве вам это не известно? – Она посмотрела на него, слегка нахмурившись.
– Известно.
– Дважды – и вдобавок болел. – Она взглянула в глаза Монку, как бы допытываясь, не знает ли он больше, чем она сама. – Он сильно страдал, – продолжала Розамонд. – Его вышибли из седла во время атаки под Балаклавой, а еще он получил сабельную рану в ногу под Севастополем. Джосселин неохотно рассказывал о том, как лежал в госпитале, это были слишком тягостные для него воспоминания.
Вышивка соскользнула с колен на пол, и леди Шелбурн не стала ее поднимать.
– Он сильно изменился? – допытывался Монк.
Она слегка улыбнулась. Рот у нее был мягче и чувственней, чем у свекрови.
– Да, но чувства юмора не утратил. По‑прежнему был жизнерадостен и ценил красивые вещи. Он подарил мне в день рождения музыкальную шкатулку. – При воспоминании об этом она улыбнулась чуть шире. – Эмалевая крышка с изображением розы. Она играла «Fur Elise»… Бетховена…
– Послушай, дорогая! – резко перебил ее Лоуэл, отворачиваясь от окна. – Полицейский здесь по делу. Его не интересуют ни Бетховен, ни музыкальная шкатулка Джосселина. Пожалуйста, сосредоточься на более существенных вещах. Ему нужно знать, не оскорбил ли Джосселин кого‑нибудь, не задолжал ли… Бог знает еще что!
По лицу ее пробежала тень, словно внезапно изменилось освещение, хотя небо за окном по‑прежнему было голубым и безоблачным. В глазах Розамонд появилось выражение усталости.
– У Джосселина время от времени возникали денежные затруднения, – тихо ответила она. – Но были ли у него долги, мне неизвестно.
– Вряд ли он стал бы обсуждать такие вопросы с моей женой, – язвительно напомнил Лоуэл. – Возникни у него нужда в деньгах, он скорее бы обратился ко мне… Но у него хватало ума этого не делать. Содержание ему выплачивалось щедрое.
Монк оторопело оглядел роскошную комнату, бархатные шторы, сад за окном – и с трудом воздержался от замечания насчет щедрости. Он снова повернулся к Розамонд.
– Вы никогда не помогали ему, мэм?
Розамонд поколебалась.
– Чем? – спросил Лоуэл, приподнимая брови.
– Подарками, например, – предположил Монк, стараясь быть по возможности тактичным. – Небольшой ссудой по случаю…
– Мне кажется, вы издеваетесь, – раздраженно заметил Лоуэл. – Что довольно низко с вашей стороны. Если вы будете продолжать в том же духе, я добьюсь вашего отстранения от дела.
Монк опешил: он никого не хотел оскорбить – лишь выяснить правду. Однако Шелбурн решил, что полицейский его не понял.
– Мистер Монк, замужняя женщина не владеет собственностью и таким образом не может давать в долг ни своему деверю, ни кому‑либо другому, – наставительно произнес Лоуэл.
Монк вспыхнул, чувствуя, что попал впросак. Вот уж о чем ему не следовало забывать! Даже драгоценности леди Розамонд по закону ей не принадлежали.
– Я имел в виду, с вашего разрешения, милорд, – своего рода жест доброй воли.
Лоуэл хотел ответить, но передумал и снова отвернулся к окну.
– Война сильно повлияла на майора Грея? – Монк снова обратился к леди Розамонд.
– О да! – с чувством воскликнула она, затем, вспомнив о правилах приличия, попыталась взять себя в руки. Наверное, если бы не многолетнее строгое воспитание, она бы разрыдалась. – Да, – повторила леди Розамонд. – Хотя его мужество достойно восхищения. Лишь спустя несколько месяцев после возвращения он снова стал напоминать себя прежнего. Он часто играл на фортепиано и пел для нас. – Взгляд Розамонд вновь был устремлен мимо Монка. – А еще он бесподобно умел рассказывать забавные истории. Но иногда он вспоминал о погибших товарищах, и это причиняло ему страдание.
Портрет Джосселина Грея вырисовывался все яснее и яснее. Храбрый молодой офицер с прекрасными манерами, но совсем еще неопытный. Затем молодой человек, повидавший кровь и боль войны, вернувшийся домой и пытающийся, насколько это возможно, жить по‑прежнему. И наконец, младший сын без средств, но с большим обаянием.
У такого человека, казалось бы, не должно быть врагов. Однако даже человек с небогатой фантазией мог предположить, что у него был завистник, который не остановился даже перед убийством. Вполне возможно, что ответ таится здесь, в этой комнате с ее гобеленами и прекрасным видом на парк.
– Благодарю вас, леди Шелбурн, – церемонно проговорил Монк. – Теперь я представляю себе картину гораздо ясней, чем прежде. Весьма вам признателен. – Он повернулся к Лоуэлу. – Буду вам благодарен, милорд, если вы позволите мне побеседовать с мистером Менардом Греем…
– Его сейчас нет, – отрезал Лоуэл. – Он отправился на ферму одного арендатора. На какую именно, не знаю. Так что больше вам здесь, я полагаю, делать нечего. Вы ведь собираетесь искать убийцу Джосселина, а не писать некролог.
– Некролог неполон, если в судьбе покойного остаются белые пятна, – ответил Монк, с вызовом глядя в глаза Шелбурну.
– Ну так заполните их! – резко отозвался Лоуэл. – Чем сидеть здесь, занялись бы действительно делом!
Не проронив ни слова, Монк покинул гостиную и прикрыл за собой дверь. В холле его ждал лакей – то ли чтобы проводить на улицу, то ли удостовериться, что гость не прихватит серебряный поднос для визитных карточек или нож для вскрытия конвертов с рукояткой из слоновой кости.
Погода изменилась самым разительным образом. Неизвестно откуда взявшийся порыв ветра перешел в шквал, и, стоило ему стихнуть, ударили первые капли дождя.
Поскольку укрыться было негде, Монк двинулся сквозь дождь к главной аллее и совершенно случайно встретился с еще одной представительницей благородного семейства. Она быстрым шагом направлялась в его сторону, стараясь не зацепиться юбками за куст. Она тоже чем‑то напоминала Фабию Шелбурн: приблизительно тот же возраст, весьма похожий наряд, вот только чопорности в ней не чувствовалось. Нос женщины был длинноват, прическа – небрежна. Вряд ли она считалась красавицей даже сорок лет назад.
– Добрый день.
Он вежливо приподнял шляпу. Она остановилась и взглянула на него с интересом.
– Добрый день. Я вас не знаю. Что вы здесь делаете? Заблудились?
– Нет, благодарю вас, мэм. Я из столичной полиции. Прибыл с докладом о ходе следствия по делу об убийстве майора Грея.
Глаза ее сузились. Кажется, услышанное ее позабавило.
– Для посыльного вы выглядите слишком приличным молодым человеком. Должно быть, вы беседовали с Фабией?
Он понятия не имел, с кем говорит, и несколько стушевался.
Она мгновенно все поняла.
– Я – Калландра Дэвьет. Сестра покойного лорда Шелбурна.
– Значит, майор Грей приходился вам племянником, леди Калландра? – Он выговорил титул не задумываясь и удивился этому лишь секунду спустя. Теперь его интересовали лишь новые сведения.
– Совершенно верно, – согласилась она. – Вам от этого легче?
– Вы, разумеется, знали его?
Ее густые брови слегка приподнялись.
– Конечно. Возможно, даже чуть лучше, чем Фабия. А что?
– Вы поддерживали с ним близкие отношения? – быстро спросил он.
– Напротив, старалась держаться от него на расстоянии.
В ее взгляде Монк уже ясно различал усмешку.
– И потому имели лучший обзор?
Он подхватил ее мысль.
– Думаю, что так. Вы и дальше собираетесь стоять здесь, молодой человек? Я уже почти вся промокла.
Он покачал головой, и они вместе направились в сторону дома.
– Печально, что Джосселина убили, – продолжала она. – Было бы лучше, если бы он погиб под Севастополем. Во всяком случае, для Фабии. Так что вам от меня нужно? Я всегда недолюбливала Джосселина, да и он меня. О делах его я тоже ничего не знаю и понятия не имею, кто мог обойтись с ним так жестоко.
– Недолюбливали? – с удивлением переспросил Монк. – А все говорят, что он был весьма обаятелен.
– Совершенно верно, – согласилась леди Калландра, направляясь не к центральному входу, а к стойлам, куда вела присыпанная гравием дорожка. Монку оставалось лишь следовать за ней. – Но обаяние меня как‑то мало трогает. – Она взглянула на Монка, которому пришлась по душе такая прямота. – Возможно потому, что я сама никогда не была обаятельной, – продолжала она. – Джосселин всегда казался мне хамелеоном, я никогда не знала, что у него на уме. А теперь либо соблаговолите вернуться в дом, либо ступайте своей дорогой. У меня нет ни малейшего желания окончательно промокнуть. Дождь усиливается, и мне не хочется, чтобы он застал меня на конном дворе, пока мы будем обмениваться бессмысленными любезностями.
Монк широко улыбнулся и почтительно наклонил голову. Леди Калландра была единственным понравившимся ему человеком в этой усадьбе.
– Конечно, мэм. Благодарю вас за вашу… – Он поколебался, не решаясь произнести вслух слово «честность». – За ваше внимание. Всего хорошего!
Она взглянула на него искоса и, ответив легким кивком, направилась в конюшни и кликнула грума.
Монк двинулся прежним путем и миновал ворота изрядно промокший, как ему и было обещано. Выбравшись на дорогу, он отшагал три мили до селения. Окрестности, умытые дождем, сверкали в лучах вновь проглянувшего солнца. Тут и там зеленели рощи, а за сложенными из камня изгородями ветер гнал волны по темному золоту пшеничных полей.
Монк потратил на дорогу около часа, размышляя то об убийстве Джосселина Грея, то о себе самом. Никто не знал его в этих местах, и, следовательно, он мог сегодня не опасаться своего прошлого.
Он переночевал на постоялом дворе, а наутро поговорил с местными жителями, но эти беседы мало что добавили к уже сложившемуся в его воображении облику Джосселина Грея. Старшие братья убитого пользовались здесь большим уважением. Не любовью – было бы невежливо со стороны простолюдинов испытывать подобные чувства к персонам столь благородного происхождения.
А вот Джосселин – совсем другое дело. О нем можно было говорить с чувством. Все с удовольствием вспоминали, каким он был вежливым и щедрым. Если кто‑нибудь и придерживался иного мнения, то, видимо, предпочитал не высказывать его в разговорах с чужаком.
Монк вел себя с подчеркнутой вежливостью. Его не боялись. Правда, особенно не откровенничали – все‑таки Монк был из полиции. Однако все понимали, что он ищет убийцу их героя.
Позавтракал он в местной закусочной в компании почтенных старожилов. За сидром, яблочным пирогом и сыром завязалась непринужденная беседа, в которую был втянут и Монк. Замечания его были меткими, саркастичными, забавными, и лишь позже, уже направляясь к станции, он понял, что временами в его репликах сквозила неприкрытая злоба.
Солнце уже стояло высоко, когда грохочущий, пышущий паром поезд вновь повлек его в Лондон.

Прибыв в город около четырех часов, Монк сел в кеб и приказал ехать в полицейский участок.
– Ну? – осведомился Ранкорн, вздернув брови. – Ублаготворили вы ее милость? Надеюсь, что вы вели себя как джентльмен.
В его голосе Монк отчетливо уловил оттенок обиды. В чем же дело? Он ничего не помнил о причине столь странных отношений с начальством. Да, вероятно, он бывал подчас грубоват… Каким же нужно быть тупицей, чтобы грубить тому, от кого ты зависишь! Ранкорн мог просто уволить Монка. Лишившись работы, Монк в течение нескольких недель оказался бы без средств к существованию. Известно, что таких бедолаг ожидает либо голодная смерть, либо тюрьма, либо работный дом. И видит бог, еще неизвестно, что страшнее!
– Мне кажется, их милость поняла, что мы делаем все от нас зависящее, – ответил он. – И что версия о случайном грабителе завела нас в тупик. В конце концов леди Шелбурн согласилась, что убийца должен знать ее сына.
– И вы, конечно, принялись ее расспрашивать о том, каким был майор Грей? – проворчал Ранкорн.
– Да, сэр. Естественно, она пристрастна…
– Естественно, – кисло согласился Ранкорн, играя бровями. – Но вы с присущим вам блеском составили собственное мнение.
Монк пропустил реплику мимо ушей.
– Кажется, он был ее любимым сыном, – продолжил он. – И всеобщим любимцем. Его обожали все, вплоть до деревенских жителей. Правда, о мертвых не принято говорить плохо. – Монк криво усмехнулся. – Тем более об отпрыске столь древнего рода! И тем не менее перед нами человек огромного обаяния, офицер с отличной репутацией, без особых грехов и слабостей, разве что испытывающий иногда денежные затруднения. Временами он бывал своенравным, иногда насмешливым, но при этом оставался неизменно щедрым. Он всегда помнил дни рождения и имена слуг, был талантливым рассказчиком. Такое впечатление, что мотивом убийства стала зависть или ревность.
Ранкорн вздохнул.
– Грязное дело, – заявил он уверенно и прищурил левый глаз. – Неблагодарное это занятие – раскрывать семейные тайны. И чем выше семейство – тем хуже. – Он машинально оправил мундир. – Вот оно, ваше высшее общество! Прячут концы в воду так, что ни одному нормальному преступнику не приснится. Конечно, с пути они сбиваются реже, чем остальные, но если уж собьются!.. – Он нацелил в Монка указательный палец. – Попомните мои слова, скверное это дело. Вы можете что угодно воображать о высшем свете, мой мальчик, но когда благородные лорды защищают свои интересы, они не останавливаются ни перед чем, можете мне поверить!
Монк не нашелся, что ему ответить. Он бы очень хотел знать, за какие давние слова отчитывал его сейчас Ранкорн. Может, Монк просто‑напросто был бессовестным карьеристом и изо всех сил строил из себя джентльмена? Конечно, большинство людей при малейшей возможности стремятся улучшить свое положение. Возможно, он просто имел глупость не скрывать ни от кого своих амбиций?
И еще один вопрос постоянно тревожил Монка: почему он в течение восьми лет ни разу не навестил Бет? Она ведь была его единственной родственницей, и все же он упорно избегал встречи с ней. Почему?
Ранкорн по‑прежнему смотрел на него.
– Ну?
– Да, сэр. – Монк заставил себя вернуться к действительности. – Согласен с вами, сэр. Я думаю, дело и впрямь неприятное. Кто‑то так ненавидел Грея, что забил его до смерти. Если преступление связано с его семьей, то родственники постараются замести следы. Фактически старший брат, нынешний лорд Шелбурн, уже попытался так поступить. Ему хотелось, чтобы мы вернулись к старой версии о случайном грабителе или безумце.
– А ее милость?
– Она желает, чтобы мы продолжали расследование.
– Ей повезло, не так ли? – Ранкорн кивнул, скривив губы. – Ведь именно этим вы и собираетесь заняться?
Монк почувствовал, что разговор закончен.
– Да, сэр, и начну я с Йитса.
Он извинился и ушел к себе.
Ивэн сидел за столом и что‑то писал. Завидев Монка, он улыбнулся, и тот почувствовал, что чертовски рад снова увидеть своего помощника – скорее друга, нежели коллегу.
– Как там у Шелбурнов? – спросил Ивэн.
– Много роскоши, – отозвался Монк. – И много церемоний. А что Йитс?
– Очень солидный господин. – Губы Ивэна невольно сложились в подобие улыбки. – И очень заурядный. Дурного о нем не говорят. Да о нем вообще мало говорят. Кого ни спросишь, все поначалу морщат лоб, вспоминая, кто это такой.
Монк немедленно выбросил из головы Йитса и заговорил о том, что действительно его волновало.
– Ранкорн находит дело весьма неприятным и, кажется, многого ждет от нас…
– Естественно. – Ивэн устремил на Монка ясные глаза. – Поэтому его и передали вам, хотя вы еще не оправились от болезни. Иметь дело с аристократами вообще трудно. По правде говоря, они часто путают полицию с канализацией – вещь, которую необходимо иметь поблизости, но желательно за пределами гостиной.
В другое время Монк рассмеялся бы, но сейчас ему было не до смеха.
– Почему именно мне? – спросил он.
Ивэн был явно озадачен.
– Сэр?
– Почему дело передали именно мне? – резко повторил Монк. Он слышал, что голос его звучит сдавленно от волнения, но поделать с этим ничего не мог.
Ивэн смущенно опустил глаза.
– Вы в самом деле хотите услышать прямой ответ, сэр? Ведь вы и так все знаете.
– Да, хочу! Прошу вас.
Ивэн тревожно взглянул на Монка.
– Потому что вы самый талантливый и самый честолюбивый сыщик участка. Потому что вы знаете, как следует одеваться и что говорить. Только вы здесь способны на равных беседовать с Шелбурном. – Он замялся, а потом продолжил: – И… если вы провалите это дело, не сможете найти убийцу или вызовете недовольство ее милости, – многие будут рады вашему унижению. Но больше всего неприятностей нас ждет, если обнаружится, что убийца – родственник Грея и вам придется арестовать его…
Монк смотрел на Ивэна в упор, но тот не отводил взгляда.
– Ранкорн будет рад? – тихо спросил Монк.
– Думаю, да.
– А вы?
Ивэн был откровенно удивлен.
– Нет, только не я, – просто ответил он. И Монк ему поверил.
– Хорошо. – Он глубоко вздохнул. – Ну что ж, завтра займемся Йитсом.
– Да, сэр. – Ивэн улыбнулся. – Я буду здесь в восемь.
Монк внутренне содрогнулся, услышав про столь раннее время, но вынужден был согласиться.
Он попрощался и вышел, намереваясь отправиться домой.
Однако, оказавшись на улице, он двинулся совсем в другую сторону и лишь через некоторое время понял, что направляется к церкви Сент‑Мэрилебон. До нее было около двух миль, а Монк чувствовал себя утомленным. Он изрядно находился пешком в Шелбурне, сбитые ноги ныли. Пришлось окликнуть кеб и назвать адрес.
В церкви было тихо и сумрачно, за окнами уже стемнело. Тлели желтые светильники.
Что же все‑таки связано с этой церковью? Покой и тишину Монк мог обрести и в собственной комнате, а мысли о Боге его не посещали. Он в задумчивости опустился на скамью.
Зачем он пришел сюда? Как бы ни был он увлечен своей работой и своими амбициями, у него наверняка имелись знакомые, друзья, враги. Не может быть, чтобы всю жизнь он общался с одним Ранкорном.
Монк сидел в полумраке, пытаясь восстановить в голове утраченное прошлое – хотя бы воспоминания детства, которые нахлынули на него в Шелбурне. Поэтому он не сразу заметил стоящую неподалеку женщину в черном.
Он вздрогнул. Ему показалось вдруг, что сейчас он старался вспомнить именно ее. Незнакомка была красива, хотя, присмотревшись, он снова отметил, что рот у нее великоват, а глаза посажены слишком глубоко. Женщина смотрела на Монка.
Внезапно он почувствовал страх. Может быть, они знакомы? Его молчание она могла счесть невежливым. Хотя, в силу своей профессии, он должен был встречаться с самыми разными людьми. Незнакомка могла оказаться и дочерью епископа, и проституткой.
Нет‑нет, с таким лицом…
«Не глупи! – мысленно оборвал он себя. – Бывают и у шлюх нежные лица и сияющие глаза – по крайней мере, в молодости».
Они пристально смотрели друг на друга.
– Добрый вечер, мистер Монк, – произнесла она медленно и несколько смущенно.
Он встал.
– Добрый вечер, мэм.
Монк пожалел, что пришел сюда. Он даже не знал, как ее зовут. Что ей ответить? Насколько близко они были знакомы? Тело покрылось холодной испариной, во рту пересохло, мысли спутались.
– Мы с вами давно не виделись, – продолжала она. – Я начинаю бояться, что вы обнаружили нечто такое, о чем не осмеливаетесь мне сообщить.
Обнаружил? Было ли их знакомство связано с каким‑то расследованием? Видимо, это была давняя история – после несчастного случая Монк занимался лишь делом Грея. Он поискал слова, которые не выдали бы его и в то же время звучали естественно.
– Нет, боюсь, ничего нового мне выяснить не удалось.
Собственный голос показался ему фальшивым.
– О!.. – Незнакомка потупилась. Казалось, разговор был окончен. Но в следующую секунду она вскинула голову и взглянула ему в лицо. Глаза у нее были очень темные, но не карие. – Скажите мне правду, мистер Монк. Даже если он убил себя, то, какой бы ужасной ни была причина, скажите правду!
– Правда такова, – просто ответил он. – Семь недель назад со мной произошел несчастный случай. Перевернулся кеб, я сломал руку и ребра, ушиб голову, причем даже не помню подробностей происшествия. Около месяца я лежал в больнице, потом ездил к сестре на север – поправить здоровье. К сожалению, у меня просто не было возможности что‑либо обнаружить.
– О боже! – Ее лицо выразило искреннее сочувствие. – Извините. Надеюсь, теперь вы вполне здоровы?
Она спрашивала не из простой вежливости, и Монку это доставило странную радость.
– Да, благодарю вас. Только вот в памяти иногда возникают пробелы.
Зачем он признался ей в этом? Чтобы объяснить свое странное поведение? Но и она тоже вела себя несколько необычно… Он вспомнил их первую встречу в воскресенье. Незнакомка и тогда была в трауре – дорогое модное платье из черного шелка. Ее спутник, помнится, тоже был одет так, как Монку и не снилось. Муж? Мысль была неприятна, даже болезненна. О второй женщине он и не вспомнил.
– О!..
Она вновь не нашла подходящих слов. Монк почувствовал неловкость. Присутствие незнакомки смущало его. Он ощущал слабый аромат ее духов, хотя их разделяло несколько футов. Или у него просто разыгралось воображение?
– Что я вам сообщил в прошлый раз? – спросил он. – Я имею в виду…
Он и сам не знал, что имеет в виду. Однако женщина, чуть помедлив, ответила:
– Немногое. По вашим словам, папа несомненно обнаружил, что дело нечисто, но успел ли он рассказать об этом партнерам, вы еще не знали. Перед этим вы с кем‑то встречались, однако имени его не назвали. А некий мистер Робинсон исчезал всякий раз, когда вы пытались его застать. – Лицо ее омрачилось. – У вас было две версии: то ли папу убили, опасаясь разоблачения, то ли он покончил с собой от стыда. Может, я зря попросила вас выяснить всю правду. Наверное, она слишком страшна, если он предпочел убить себя и даже не пытался разоблачить мошенников. Но ведь быть обманутым – это не преступление! – Глаза ее на секунду вспыхнули гневом. – Мне хочется верить, что он мог бы остаться в живых, объясниться с друзьями – даже с теми, кто потерял на этом деньги…
Незнакомка замолчала, подавляя всхлип.
– Извините, – тихо проговорил Монк. Ему хотелось подбодрить ее, коснуться ее руки, но он не мог позволить себе такого фамильярного жеста.
Она помолчала, точно ожидая продолжения, потом промолвила:
– Спасибо. Я уверена, что вы сделали все возможное. Наверное, я просто питала беспочвенные надежды.
Уловив движение в проходе между скамьями, Монк оглянулся. К ним с нерешительным видом направлялся священник, а за ним – женщина с выразительным лицом, та самая, которую Монк видел здесь в прошлый раз. Она также была в трауре; пышные, слегка волнистые волосы были уложены на затылке скорее ради удобства, нежели по последней моде.
– Это вы, миссис Лэттерли? – смущенно спросил священник, приблизившись. – Что вы делаете здесь в одиночестве? Вам не следует впадать в уныние… О! – Он заметил Монка. – Прошу прощения. Я и не заметил, что вы в компании.
– Это мистер Монк, – представила она его. – Из полиции. Он был настолько добр, что пытался помочь нам, когда папа… умер.
Священник с неодобрением взглянул на Монка.
– В самом деле? Думаю, возлюбленная дочь моя, для всех нас будет лучше, если мы предадим эту историю забвению. Ваша скорбь естественна, но пусть ваш несчастный свекор покоится с миром. – Он рассеянно осенил воздух крестным знамением. – Да, с миром.
Монк стоял неподвижно. Миссис Лэттерли… Стало быть, она либо замужем, либо вдова. Боже, какие глупости!
– Если появятся для вас новости, миссис Лэттерли… – Голос его звучал несколько сдавленно. – Я сообщу. Если вам, конечно, будет угодно.
Он понимал, что, скорее всего, ничего не выяснит, но боялся, что иначе им уже никогда не встретиться.
Нет, эта женщина не должна раствориться в прошлом вслед за другими.
Она долго на него смотрела, не зная, на что решиться. Наконец заговорила, осторожно подбирая слова:
– Да, будьте так добры. Но, пожалуйста, помните о вашем обещании. Всего хорошего! – Она повернулась, и край ее широкой юбки коснулся Монка. – Всего доброго, викарий. Идем. Эстер, пора домой. Чарльз ждет нас к ужину.
Она медленно двинулась к двери. Монк глядел ей вслед, и, когда обе женщины рука об руку переступили порог, ему показалось, что в церкви стало еще темнее.

Выйдя на прохладный вечерний воздух, Эстер Лэттерли повернулась к своей невестке.
– Может быть, ты объяснишь наконец, в чем дело, Имогена? – тихо, но настойчиво произнесла она. – Кто этот человек?
– Он связан с полицией, – ответила Имогена, торопливо направляясь к экипажу, ожидавшему их у обочины.
Кучер слез с козел, открыл дверцу и помог сесть сначала Имогене, а потом Эстер. Устроившись в экипаже, дамы оправили юбки: Эстер – небрежно, а Имогена – аккуратно, чтобы не помять ткань.
– Что значит «связан»? – спросила Эстер, когда экипаж тронулся. – Так обычно говорят о скандале в обществе: «Мисс Смит вступила в связь с мистером Джонсом».
– Не будь ты такой въедливой, – упрекнула ее Имогена. – О горничной тоже можно сказать: «Тилли связалась с будущими работодателями».
– Верно! Значит, этот тип на побегушках в полиции?
Имогена оставила ее колкость без внимания.
– Извини, – после затянувшейся паузы вздохнула Эстер. – Что‑то тревожит тебя, а я ничем не могу помочь, поскольку не знаю, в чем дело.
Имогена слабо пожала руку Эстер.
– Ничего, – промолвила она так тихо, что за громыханием колес и стуком копыт ее слова было трудно разобрать. – Просто смерть папы и все, что за этим последовало… Никто из нас еще не пришел в себя. Спасибо тебе, что ты бросила все и вернулась домой.
– Иначе я бы и не могла поступить, – последовал прямой ответ.
Эстер знала, что Чарльз и Имогена так и не поняли, насколько она изменилась с тех пор, как отправилась в Крым сестрой милосердия. Чувство долга вдохновило на тяжкий труд в госпиталях многих женщин, а не одну только мисс Найтингейл. Но смерть отца и последующая через несколько недель кончина матери заставили Эстер вернуться в Англию – оплакать родителей и поддержать брата с невесткой. Финансовые дела улаживал Чарльз, но кроме них нахлынуло множество забот, которые было бы бессовестно взваливать на плечи Имогены. Требовалось закрыть дом, распустить прислугу, написать уйму писем, раздать одежду бедным, утрясти некоторые проблемы, связанные с движимым имуществом, и при этом не разрушить нормальный ход жизни семейства. Поэтому Эстер ни минуты не сомневалась – просто собрала свои вещи и отбыла в Англию.
После ужасов Крымской кампании мирная жизнь ошеломила Эстер. Здесь ничто не напоминало ни о кровоточащих ранах, ни об истерзанных клинками и пробитых пулями телах, ни о несчастных, погибающих от холеры, дизентерии, тифа, голода и холода. Здесь не было места бешенству по поводу полной бездарности командования.
Как и прочие сестры милосердия, Эстер работала до изнеможения. Она убирала нечистоты за беспомощными, ухаживала за ранеными и больными, страдающими от лихорадки. Она пыталась облегчить муки умирающим от гангрены после ампутации рук и ног. Ей было известно, что в зимних лагерях люди и лошади гибли тысячами. Она принимала роды у голодных и неряшливых солдатских жен и многих из них хоронила.
Когда у нее не хватало сил, ей придавала решимость ненависть к высшему командованию, которому, казалось, было отказано не только в таланте полководцев, но и в элементарном здравом смысле.
Она потеряла брата, друзей, и среди них – Алана Рассела, блестящего военного корреспондента, писавшего неприкрытую правду о Крымской войне, беспримерной по бездарности и отваге. Часто, перед тем как отправить заметки по почте, он читал их Эстер вслух.
Измученный лихорадкой, Алан продиктовал ей свои последние строки. Когда же он умер в госпитале, Эстер в отчаянии сама закончила отчет для газет и подписалась его именем. Как будто он был еще жив.
Ее материал был принят и напечатан. Раненые рассказывали ей о боях и осадах, о безумных атаках и долгих периодах затишья – и она посылала в редакции письмо за письмом. Все они были подписаны именем Алана. В тогдашней неразберихе никто не усомнился в их подлинности.
И вот теперь она оказалась в семействе брата – аккуратном, исполненном достоинства и сдержанной скорби по ушедшим родителям. Носила траур, как если бы то была ее единственная утрата. Вышивала, писала письма, иногда принимала участие в благотворительности. Выслушивала постоянные высокопарные наставления Чарльза. Все это было для нее почти невыносимо. Она словно погружалась в болотную трясину. А ведь Эстер привыкла отвечать за свои поступки и самостоятельно принимать решения.
Чарльз злился, не в силах понять, отчего за последние годы так изменилась его смышленая сестренка. К тому же ему не удавалось подыскать ей достойного жениха. Мысль о том, что сестра будет жить под его кровом до конца дней своих, отнюдь не приводила Чарльза в восторг.
Но такая перспектива не радовала и его сестру. Эстер твердо решила, что, как только отпадет надобность в ее помощи, она покинет дом брата и сама устроит свою судьбу.
А пока, сидя в грохочущем по мостовой экипаже, Эстер пришла к выводу, что Имогену тревожат серьезные проблемы, которые она скрывает и от нее, и от Чарльза. Нет, Имогена не просто скорбит по ушедшим родственникам. В жизни невестки появилась какая‑то тайна.

Глава 5

Монк и Ивэн решили не тратить время на Гримвейда и прямиком направились к Йитсу. Было около восьми утра, и они рассчитывали застать его за завтраком.
Йитс открыл дверь сам. Это был сорокалетний полноватый коротышка с безвольным лицом и прядью падающих на брови жидких волос. В руке он держал ломтик поджаренного хлеба с джемом. Коротышка с тревогой уставился на Монка.
– Доброе утро, мистер Йитс, – твердо произнес Монк. – Мы из полиции, нам бы хотелось поговорить с вами об убийстве майора Джосселина Грея. Мы войдем, если вы не возражаете.
Он не сделал ни одного движения, но фигура его была настолько значительной, что Йитс невольно попятился.
– Д‑да, конечно, – запинаясь, пробормотал он. – Но я м‑могу лишь повторить то, что уже говорил в‑вам. Т‑то есть не вам, а мистеру Лэмбу, когда…
– Я знаю. – Монк вошел, понимая, что ведет себя слишком уж напористо. Но ничего иного ему не оставалось. Йитс знал убийцу в лицо, возможно, даже был с ним связан. – Однако с той поры, как мистер Лэмб заболел и мне пришлось заняться этим делом, – продолжил он, – мы выяснили новые подробности.
– О! – Йитс уронил хлебец и наклонился, чтобы поднять его с ковра.
Комната, чуть поменьше, чем у Джосселина Грея, была тесно заставлена тяжелой дубовой мебелью. Везде фотографии, вышивки; пара покрытых салфетками стульев.
– Подробности? – Йитс явно нервничал. – В самом деле? Все же я не думаю, что я мог бы… э…
– Вы позволите задать вам несколько вопросов, мистер Йитс? – Запугивать свидетеля до потери сознания не входило в планы Монка.
– Ну… если вы так считаете… Да. Да, если… – Он снова попятился и тяжело опустился на стул – тот, что ближе к столу.
Монк также присел. Ивэн у него за спиной, судя по звуку, устроился на стуле с плетеной спинкой. «Интересно, – подумалось Монку, – как я сейчас выгляжу со стороны? Грубиян, исполненный амбиций и пытающийся добиться успеха любой ценой?» Увы, надеяться на успех было трудно. Йитс был смертельно испуган и сам походил на жертву преступления.
Монк заговорил тихо, усмехнувшись про себя при мысли, что понизил голос вовсе не для того, чтобы успокоить Йитса, а чтобы заслужить одобрение Ивэна.
Почему мнение помощника было столь важно для него? Не потому ли, что ему страстно хотелось иметь хотя бы одного друга?
Йитс глядел на Монка, как кролик на удава.
– В ночь преступления к вам приходил гость, – мягко начал Монк. – Кто это был?
– Не знаю! – пронзительно воскликнул Йитс. – Я не знаю, кто это был! Я так и сказал мистеру Лэмбу! Он заглянул ко мне по ошибке!
Монк невольно поднял руку, пытаясь успокоить собеседника.
– Но вы его видели, мистер Йитс. – Он старался говорить как можно тише. – Без сомнения, вы должны были запомнить его внешность, его голос.
Даже если Йитс лгал, давить на него сейчас было бесполезно.
Коротышка моргнул.
– Я… Мне, право, трудно описать его… мистер…
– Монк. Прошу прощения, я забыл представиться. А мой коллега – мистер Ивэн. Ваш гость был крупный человек или же маленький?
– О, крупный, очень крупный, – немедленно ответил Йитс. – Такой же, как вы, даже крупнее… Правда, на нем было пальто; ночь тогда выдалась ужасная, сырая…
– Да‑да, я помню. Так вы полагаете, он был выше меня?
Для удобства сравнения Монк встал.
Йитс уставился на сыщика.
– Нет, не думаю. Приблизительно вашего роста, насколько я помню. Но это ведь было так давно… – С несчастным видом он покачал головой.
Монк вновь сел, чувствуя, что Ивэн внимательно за ними наблюдает.
– Я и видел‑то его всего несколько секунд, – продолжил Йитс, нервно стряхивая крошки со штанов. Хлебец с джемом он по‑прежнему держал в руке. – Он просто посмотрел на меня, спросил, каков род моих занятий, выяснил, что я не тот, кого он ищет, и ушел. Поверьте, если бы я мог вам помочь, я бы непременно так и сделал. Бедный майор Грей, какая страшная смерть!.. – Он содрогнулся. – Такой очаровательный молодой человек! В жизни иногда разыгрываются ужасные драмы, не правда ли?
Внезапно Монк встрепенулся.
– Вы знали майора Грея? – спросил он как бы невзначай.
– О, не слишком близко, нет! – запротестовал Йитс. – Так, встречались, здоровались – вы меня понимаете… Но он был очень вежлив, всегда находил приятные слова – не то что современная молодежь. Никогда не забывал, как кого зовут.
– А кстати, каков род ваших занятий, мистер Йитс? Мне кажется, вы не уточнили.
– Да, возможно. – Хлебец сломался у него в руке, но Йитс этого даже не заметил. – Я продаю редкие марки и монеты.
– А ваш гость? Он тоже перекупщик?
Вид у Йитса был несколько удивленный.
– Он не представился, но полагаю, что нет. Наш круг весьма тесен, все друг друга знают…
– Он был англичанин?
– Простите?
– Он не был иностранцем? Ведь иностранного перекупщика вы могли и не знать.
– А, понимаю. – Лицо Йитса прояснилось. – Нет, он был англичанин.
– А кого он мог искать, если не вас, мистер Йитс?
– Я… Право, не знаю. – Он развел руками. – Он спросил, не собираю ли я карты? Я ответил, что нет. Тогда он заявил, что его ввели в заблуждение, и тут же ушел.
– Не думаю, мистер Йитс. Мне кажется, что, перед тем как уйти, он постучался к майору Грею, а затем избил его до смерти.
– О боже!
Йитс вжался в спинку стула. Сзади Ивэн сделал движение, будто хотел прийти на помощь потрясенному хозяину, но потом передумал.
– Вас это удивило? – допытывался Монк.
Йитс выдохнул. Говорить он все еще был не в силах.
– Вы уверены, что не знали этого человека? – настаивал Монк, не давая ему возможности собраться с мыслями.
– Нет, конечно, нет! Никогда раньше не встречал. – Йитс закрыл лицо руками. – Боже милосердный!
Монк вперился в него взглядом. Усиливать нажим было бессмысленно. Хозяин и так пребывал в ужасе или весьма искусно прикидывался. Монк повернулся к Ивэну. Тот явно испытывал неловкость.
Монк поднялся и услышал свой собственный голос, звучащий будто издалека. Он знал, что рискует совершить ошибку – и, похоже, из‑за Ивэна.
– Благодарю вас, мистер Йитс. Простите, что мы так сильно вас взволновали. У меня остался только один вопрос: у этого человека была с собой трость?
Йитс уставился на него, побледнев. Голос его понизился до шепота.
– Была – и очень красивая. Я заметил.
– Тяжелая? Легкая?
– О, тяжелая, очень тяжелая… Нет!
Он плотно зажмурил глаза, стараясь отогнать ужасную картину.
– Вам нечего бояться, мистер Йитс, – произнес из‑за спины Монка Ивэн. – Мы думаем, это был не сумасшедший; ему нужен был именно майор Грей. Нет оснований полагать, что он собирался причинить вам вред. Возможно, он просто ошибся дверью.

Уже на улице Монк сообразил, что Ивэн просто хотел успокоить маленького человечка. Последняя фраза не соответствовала действительности. Ведь гость назвал привратнику именно мистера Йитса. Монк покосился на Ивэна, безмолвно следовавшего за ним сквозь накрапывающий дождь.
Гримвейд не мог сообщить ничего нового. Он не видел, куда направился гость от двери Йитса: вниз или к комнате Джосселина Грея. По его словам, гость прошел мимо него приблизительно в четверть одиннадцатого, то есть сорок пять минут спустя.
– Единственный вывод, – уныло произнес Ивэн, не поднимая головы. – От Йитса он пошел к Грею, полчаса с ним беседовал, а потом убил.
– У нас даже нет предположения, кто это мог быть, – кивнул Монк, обходя лужу и минуя торговку шнурками. Рядом прогромыхала телега старьевщика; кучер выкрикивал нараспев нечто нечленораздельное. – Мы опять упираемся все в тот же вопрос, – подытожил он. – Почему преступник ненавидел Грея до такой степени, что продолжал избивать уже мертвое тело?!
Ивэн поежился; капли дождя катились по его носу и подбородку. Поднятый воротник подчеркивал бледность лица.
– Мистер Ранкорн был прав, – пробормотал он с несчастным видом. – Скверно все обернулось. Нужно очень хорошо знать человека, чтобы так его возненавидеть.
– Или быть смертельно обиженным, – добавил Монк. – Но вы совершенно правы: речь идет либо о семье, либо о делах сердечных.
Ивэн был поражен.
– Вы имеете в виду, что Грей…
– Нет. – Монк усмехнулся. – Этого я в виду не имел, хотя не исключаю и такую возможность. Просто я подумал о женщине и, скажем, об оскорбленном муже.
Ивэн чуть расслабился.
– Полагаете, это слишком жестокое наказание за карточный проигрыш или денежный долг? – осведомился он без особой надежды в голосе.
Монк на секунду задумался.
– Причиной может быть шантаж, – предположил он. Мысль пришла в голову только что и, кажется, была не так уж плоха.
Ивэн нахмурился. Они шли по Грейс‑Инн‑роуд.
– Думаете? – Он взглянул искоса на Монка. – Что‑то не верится. Крупных сумм он ни от кого не получал. Хотя мы ведь еще не занимались этим вопросом… Да, жертва шантажа ненавидит своего мучителя. Человек обобран, унижен, а ему все еще продолжают угрожать окончательной гибелью! Тут можно и взорваться.
– Мы должны проверить круг его общения, – продолжил Монк. – Кто из окружавших его людей совершал серьезные промахи. Кого можно было шантажировать – да так, что это привело к убийству.
– А что, если Грей и в самом деле был гомосексуалистом? – предположил Ивэн. В голосе его невольно прозвучало отвращение. – Что, если он имел богатого любовника? Грей тянул из него деньги, потом зарвался – и был убит?
– Скверное дело. – Монк разглядывал сырую мостовую. – Ранкорн прав.
Воспоминание о начальнике направило его мысли в иное русло.
Он поручил Ивэну встретиться с местными торговцами и членами клуба, в котором Грей провел свой последний вечер, чтобы определить круг знакомств майора.

Ивэн начал с торговца вином, чье имя он нашел на бланке счета в квартире Грея. Торговец оказался толстяком с длинными усами и елейными манерами. Гибель майора Грея приводила его в отчаяние. Какой ужасный случай! Какой удар судьбы‑злодейки: блестящий офицер выжил на войне – и все для того, чтобы пасть жертвой маньяка в собственном доме! Какая трагедия! Он даже не знает, что сказать… Пока торговец разливался соловьем, Ивэн тщетно пытался вставить хоть слово и задать пару дельных вопросов.
Наконец поток его красноречия иссяк, и Ивэну удалось получить ответы, которые он, впрочем, предвидел. Майор Грей, достопочтенный Джосселин Грей, был самым уважаемым клиентом. Безупречный вкус, хотя чему тут удивляться: джентльмен – и этим все сказано! Знаток французских и немецких вин. Любил все самое лучшее, был постоянным покупателем. Как платил? Не всегда вовремя, но платил обязательно. У аристократов несколько иное отношение к деньгам, к этому просто следует привыкнуть. Нет, добавить ему нечего – совсем. А сам мистер Ивэн интересуется винами? Он мог бы предложить прекрасное бордо.
Нет, мистер Ивэн, к сожалению, не интересовался винами. Будучи сыном сельского священника, он получил неплохое воспитание. Однако содержимое его кошелька было таково, что приличный костюм представлялся ему более ценным приобретением, нежели самое лучшее вино. Впрочем, Ивэн не стал пускаться в подробные объяснения.
Далее он попытал счастья в заведениях иного рода: начиная с ресторана и кончая пивной, где, кстати, подавали прекрасное тушеное мясо и пудинг с изюмом, в чем Ивэн убедился лично.
– С майором Греем? – задумчиво переспросил хозяин. – Это которого убили? Конечно, знаком. Он частенько сюда заглядывал.
Ивэн не знал, верить ему или нет. С одной стороны, цены здесь невысокие, еда сытная, да и обстановка вполне сносная – тем более для привычного к походной жизни офицера, два года воевавшего в Крыму. С другой стороны, хозяину было выгодно, чтобы о его заведении говорили почаще. Да, майор Грей, жертва нашумевшего преступления, обедал именно здесь. Это наверняка привлекало любопытных.
– Как он выглядел? – спросил Ивэн.
– То есть как? – Хозяин уставился на него с удивлением. – Вы ведете дело или?.. Взаправду не знаете?
– Живым я его не видел, – резонно заметил Ивэн. – Сами понимаете, есть разница между безжизненным телом и общим впечатлением от человека.
Хозяин скроил задумчивую физиономию.
– Конечно, да… Извините, сэр, спросил, не подумав… Высокий, хотя пониже вас был. Стройный, тоже вроде вас, но поизящнее. Рта еще не откроет – а уже видно, что джентльмен. Белокурый, и улыбка всегда – чистый сахар.
– Обаятельный был человек, – подытожил Ивэн.
– Да уж! – согласился хозяин.
– Общительный? – продолжал допытываться Ивэн.
– Да. Любил истории рассказывать. Людям это нравится…
– Щедрый?
– Щедрый? – Хозяин вздернул брови. – Нет, не очень. Сколько закажет – столько и заплатит. Думаю, просто не слишком‑то богат был. Но его любили; умел людей развлечь. Иногда, правда, расходился. Заглянет, бывало, и поставит всем выпивку, но не слишком часто, может, раз в месяц.
– Регулярно?
– Это вы о чем?
– В один и тот же день каждого месяца?
– А, нет. Приходил когда вздумается. То два раза в месяц заглянет, а то ни разу за два месяца.
«Азартный игрок», – решил Ивэн.
– Благодарю вас, – произнес он вслух. – Большое спасибо.
Он допил свой сидр, положил на стол шесть пенсов и с неохотой вышел под накрапывающий дождик.
Остаток дня он потратил на визиты к сапожнику, шляпнику, белошвейке и портному. Ничего нового, как он и предполагал, узнать ему не удалось.
Затем Ивэн купил свежий пирог с угрем у торговца на Гилфорд‑стрит и, остановив кеб, велел ехать к клубу «Будлз», членом которого был когда‑то Джосселин Грей.
Там на вопросы отвечали весьма неохотно. Это был один из самых аристократических клубов Лондона, и слуги старались поменьше болтать о его членах, чтобы не лишиться выгодного места. За полтора часа Ивэн вытянул из неразговорчивых собеседников, что майор Грей действительно являлся членом клуба; будучи в городе, заходил постоянно (как и все прочие джентльмены); в карты поигрывал; возможно, бывал иногда должен, но, разумеется, долги платил. Карточный долг – вопрос чести для джентльмена. Торговец может и подождать, а джентльмен с джентльменом рассчитается непременно.
Не мог бы мистер Ивэн поговорить с кем‑нибудь из клубных приятелей майора Грея?
Только если у мистера Ивэна имеется специальное на то разрешение. Есть ли оно у мистера Ивэна?
Никакого разрешения у мистера Ивэна не было.
Новых фактов не прибавилось, но кое‑какие мысли появились.

Отослав Ивэна, Монк вернулся в полицейский участок и прошел в свой кабинет, где достал записи старых дел и погрузился в чтение. Легче ему от этого не стало.
Если его страхи относительно дела Джосселина Грея имеют под собой почву (скандал в обществе, сексуальные извращения, шантаж и убийство), то ему предстоит пройти по узкой тропе меж двух огней: либо шумный провал, либо успех, чреватый еще большими неприятностями. Что стоит человеку, избившему до смерти любовника или зарвавшегося шантажиста, убрать с дороги какого‑то там полицейского! Скверное дело – это еще мягко сказано.
Значит, Ранкорн поручил Монку это расследование умышленно? Судя по послужному списку, Монк быстро продвигался вперед по службе – интересно, какой ценой? Кому еще, кроме него, пришлось расплачиваться потом и кровью за его успехи? Несомненно, увлеченный одной лишь работой, Монк постоянно оттачивал мастерство, накапливал знания, учился вести себя в обществе, одеваться, вести беседу. С болезненной ясностью он видел теперь себя самого как бы со стороны: постоянный труд, скрупулезное внимание к деталям, вспышки блестящей интуиции… И умение использовать подходящих людей, а при необходимости без колебаний заменять одного человека другим. Кажется, Монк был верен только правосудию. Могла ли эта черта сыщика ускользнуть от Ранкорна, стоящего на его пути?
Карьера – от мальчишки из рыбацкого поселка до инспектора столичной полиции – была поистине стремительна. За двенадцать лет Монк достиг того, на что другим людям потребовалось бы два десятилетия. Монк наступал Ранкорну на пятки; в ближайшее время он явно собирался занять кресло своего начальника, а то и замахнуться еще выше.
Возможно, все теперь зависело от расследования дела Грея.
Стремительно продвигаясь по службе, Монк без сожаления оставлял позади менее одаренных коллег. Его богом была истина. Там, где законы допускали двоякое толкование или умалчивали о чем‑то, он полагался на чувство справедливости. Пробегая глазами собственные старые дела, он не находил ни намека на то, что у него имелись и другие побуждения – например, сочувствие к жертвам. Его ярость была направлена не на отдельных преступников: он боролся против тех сил, что порождают нищету и преступления, против мира трущоб – царства насилия, вымогательства и проституции.
Монк восхищался незнакомцем, чья личность возникала перед ним при чтении старых уголовных дел, поражался его проницательности и профессионализму, энергии и упорству, склонял голову перед его отвагой, но полюбить его он не мог. Ни душевной теплоты, ни слабостей, ни следа простых человеческих надежд и страхов. Казалось, единственной страстью незнакомца было преследование лжи и несправедливости. Однако, судя по бесстрастным отчетам, ненавидя само зло, он был абсолютно равнодушен к жертвами злодеяний.
Почему Ивэн так рвался работать с ним? Чтобы научиться его методам работы? Монку стало стыдно от одной этой мысли. Менее всего ему хотелось бы, чтобы Ивэн стал его точной копией. Люди меняются незаметно, исподволь – капля по капле, день за днем. Неплохо было бы поделиться с Ивэном профессиональными навыками, не передавая ему при этом своих амбиций.
Ранкорна вполне можно было понять. Как еще относиться к человеку, который видит в тебе лишь препятствие? Потому он и всучил Монку это дело, которое приведет либо к провалу, либо к грандиозному скандалу, которого высшие чины полиции никогда не простят.
Монк слепо смотрел на исписанные страницы. Человек, возникавший в его воображении, был таким же схематичным, как Джосселин Грей: даже более того – Грея хотя бы любили за обаяние, умение развеселить людей, заставить их забыть на минуту о своих невзгодах.
Сам Монк не помнил о себе ничего, если не считать того внезапного просветления в Шелбурне. Но, может быть, память еще вернется к нему? Надо просто набраться терпения.
Кроме того, его тревожили мысли о женщине в церкви, миссис Лэттерли. После несчастного случая они виделись всего дважды, и тем не менее ее лицо не дает ему покоя. Почему? Может быть, он потратил на ее дело много сил и времени, часто с ней встречался? Разумеется, ничего личного – пропасть между ними слишком велика. Но если Монк посмел лелеять какие‑то надежды, значит, его амбиции действительно непомерны. При мысли, что он не смог скрыть своего волнения при их последней встрече, Монка бросило в жар. Священник обратился к ней: «Миссис…» Она была в трауре. В трауре по свекру или по мужу? Он обязан загладить возникшую неловкость! Прежде всего следует выяснить, что он все‑таки раскопал по этому делу, связанному, кажется, с недавней кончиной ее свекра.
Монк снова перерыл все записи, но нигде не нашел упоминаний о семье Лэттерли. Внезапно ему пришло в голову, что Ранкорн передал дело кому‑то другому, пока Монк валялся в больнице. Он вполне мог так поступить, если речь шла о подозрительной смерти.
Да, но тогда почему полицейский, которому поручили расследование, ни разу не обратился ни к самой миссис Лэттерли, ни к ее мужу, если тот, разумеется, жив? Монк отложил бумаги и направился к Ранкорну. По дороге он не без удивления отметил, что за окнами совсем уже темно.
Ранкорн был еще у себя, однако собирался уходить. Поздний визит Монка не был для него неожиданностью.
– Возвращаетесь к привычному ритму? – сухо заметил он. – Неудивительно, что вы до сих пор не женаты, работа заменяет вам супругу. Не очень‑то, наверное, вам уютно приходится зимними ночами, – добавил он с удовлетворением. – Что у вас?
– Лэттерли.
Монк был раздражен упоминанием о своих прежних привычках. До несчастного случая такие шутки вряд ли могли вывести его из себя. Но теперь он чувствовал себя более уязвимым.
– Что? – Ранкорн уставился на него, непонимающе сдвинув брови; левый глаз недобро прищурился.
– Лэттерли, – повторил Монк. – Полагаю, вы передали дело кому‑то другому, пока я болел?
– В первый раз об этом слышу, – отрезал Ранкорн.
– У меня было дело человека по фамилии Лэттерли. То ли он покончил с собой, то ли был убит…
Ранкорн поднялся и направился к висящему на крюке пальто.
– Ах, вы об этом… Вы же сами пришли к выводу, что произошло самоубийство, и закрыли дело за пару недель до несчастного случая. Что это с вами? У вас память отшибло?
– Я все отлично помню! – огрызнулся Монк, хотя самого так и обдало жаром. Дай бог, чтобы лицо его не выдало. – Но материалы по этому делу у меня исчезли. Я решил, что вы усомнились в результатах и передали дело другому.
– О! – Ранкорн с усмешкой оделся, натянул перчатки. – Да нет, расследование было просто прекращено. Я никому не передавал его. Забудьте вы об этом бедняге‑самоубийце Лэттерли и вернитесь‑ка к Грею, который определенно себя не убивал. Вы выяснили что‑нибудь новенькое? Действуйте, Монк, действуйте, что‑то вы на этот раз сами на себя не похожи! Что там с этим Йитсом?
– Ничего обнадеживающего, сэр.
Монк был уязвлен и даже не смог скрыть этого.
Ранкорн нахлобучил шляпу, усмехнулся и вперил в Монка лучистый взгляд.
– Стало быть, вы решили заняться друзьями и близкими Грея, не так ли? – с видимым удовлетворением произнес он. – И даже скорее подругами. Вполне вероятно, что вынырнет какой‑нибудь ревнивый муж. Чего я терпеть не могу, так это такие вот расследования. Помяните мои слова, за этим убийством скрывается что‑то весьма скверное. – Он взглянул на Монка искоса. – Только вы один можете все это распутать. Попытайте‑ка снова счастья в Шелбурне! – С откровенно ликующим видом он обмотал шарф вокруг шеи и вышел.

Монк не поехал в Шелбурн ни на следующий день, ни на той неделе вообще. Он знал, что визит туда неизбежен, но ему хотелось предстать во всеоружии, во‑первых, чтобы успешно провести расследование, а во‑вторых, чтобы его вмешательство в частную жизнь Шелбурнов (или кто там еще мог убить Джосселина Грея) не казалось слишком оскорбительным. Монк знал, что сильные мира сего отличаются теми же слабостями, что и простые люди, но, в отличие от них, не останавливаются ни перед чем, лишь бы их грешки не выплыли наружу и не стали предметом насмешек и осуждения. Откуда это было ему известно? Скорее всего, интуиция.
Вместо этого утром следующего дня он вместе с Ивэном снова направился в дом на Мекленбург‑сквер: не искать следы убийцы, а выяснить кое‑что о самом Грее. Оба полицейских шагали погруженные каждый в свои мысли, лишь изредка обмениваясь случайными фразами, и все же Монк был рад, что идет туда не один. Квартира Грея подавляла его. Там давно уже не было ни крови, ни мертвого тела, но там от самих стен веяло ненавистью. Монку наверняка приходилось раньше видеть множество смертей; пора уже было к ним привыкнуть. Несчастные случаи, бессмысленные убийства, совершенные в запальчивости, жестокость загнанного в угол преступника. Однако смерть Грея наводила на мысли о страсти, об узах ненависти, связывавших убийцу и жертву.
В комнате, где совершилось преступление, было прохладнее, чем в остальных помещениях. В проникавшем через высокие окна бледном свете мебель казалась чересчур громоздкой. Монк оглянулся на Ивэна, желая понять, какие чувства испытывает его помощник. Однако лицо Ивэна выражало лишь легкое неудовольствие из‑за того, что ему предстоит рыться в чужих письмах, обшаривать бюро и ворошить содержимое выдвижных ящиков.
В застоявшемся воздухе соседней спальни чувствовалась затхлость, окна были плотно закрыты. На всем уже лежал тонкий слой пыли. Монк осмотрел буфет и занялся гардеробом. Несомненно, Грей знал толк в одежде, у него был безупречный вкус, хотя кошелек подчас пустовал. Несколько наборов золотых запонок с фамильным гербом, пара – с личными инициалами Грея. Три булавки для галстука, из них одна – с крупной жемчужиной; гребни с серебряными спинками; футляр из свиной кожи с туалетными принадлежностями. Какой бы грабитель оставил все эти вещицы без внимания! Масса платков с монограммами, шелковые и льняные рубашки, галстуки, носки, нижнее белье. Монк был удивлен и несколько задет собственной осведомленностью: он знал цену каждого предмета с точностью до нескольких шиллингов. Интересно, откуда?
В верхних ящиках Монк надеялся найти письма, слишком личные, чтобы хранить их вместе со счетами и случайной перепиской в бюро, но, ничего не обнаружив, вернулся в комнату. Ивэн все еще неподвижно стоял перед бюро. Не сговариваясь, оба вели себя очень тихо, словно боясь потревожить витающую здесь душу покойного.
За окном громыхали колеса экипажей, стучали копыта, раздавались крики уличного торговца.
– Ну? – произнес Монк едва ли не шепотом.
Ивэн вздрогнул и обернулся. Лицо его было напряжено.
– Здесь довольно много писем, сэр. Я, право, не знаю, что с ними со всеми делать. Несколько писем – от его невестки Розамонд Шелбурн; одно – довольно резкое – от Лоуэлла. Он ведь сейчас лорд Шелбурн, не так ли? Совсем свежее – от матери. Кстати, оно единственное: похоже, он не хранил ее письма. Несколько посланий – от семьи Доулиш, тоже незадолго до смерти; в том числе – приглашение погостить у них недельку. Стиль весьма дружеский. – Он слегка скривил рот. – А в том, что от Аманды Доулиш, мне кажется, даже более чем дружеский. Вообще, множество приглашений – и все недавние. Видимо, у Грея не было привычки оставлять у себя старые письма. Да и дневника нигде нет. Забавно. – Он взглянул на Монка. – Как считаете, такой джентльмен мог вести дневник?
– Полагаю, что да. – Монк подошел к помощнику. – Вероятно, его прихватил убийца… Вы внимательно все осмотрели?
– В бюро его нет. – Ивэн покачал головой. – Я проверил даже потайные ящики. Но зачем прятать дневник?
– Не имею представления, – честно признался Монк, разглядывая бюро. – Разве что его взял убийца. Возможно, там упоминалось его имя. Надо будет заняться этими Доулишами. На письмах есть их адрес?
– О да, я уже записал его.
– Хорошо. Что еще?
– Несколько счетов. Он платил по ним не слишком аккуратно, но об этом я уже знал из разговоров с торговцами. Три счета – от портного, четыре или пять – от белошвейки, два – от торговца вином и коротенькое письмо от семейного поверенного – ответ на просьбу увеличить содержание.
– Я полагаю, отказ?
– Именно так.
– А что‑нибудь из клуба, от карточных партнеров?
– Нет, но карточные долги бумаге не поверяют. – Ивэн внезапно улыбнулся. – Так, во всяком случае, говорят.
Монк почувствовал некоторое облегчение.
– Верно, – согласился он. – А прочие письма?
– Одно, весьма сухое, от Чарльза Лэттерли…
– Лэттерли?
Монк похолодел.
– Да. Вы его знаете?
Ивэн взглянул на Монка. Монк перевел дух и взял себя в руки. Миссис Лэттерли в церкви упоминала имя Чарльз, – и он еще испугался, что она говорит о муже.
– Относительно недавно я расследовал дело некоего Лэттерли, – он старался, чтобы его голос звучал спокойно. – Возможно, совпадение. Вчера я как раз пытался найти в старых бумагах материалы по нему – и не смог.
– Может, он был как‑то связан с Греем? Публичный скандал, попытка замять…
– Нет! – Голос Монка прозвучал куда более резко, чем следовало. – Нет, совсем не то. Бедняга скончался еще до гибели Грея.
– О… – Ивэн снова повернулся к бюро. – Тогда, боюсь, это все. Однако у нас уже есть внушительный список знакомых Грея, а от них потянутся другие ниточки.
– Да, верно. Но я все равно возьму адрес Лэттерли.
– Конечно.
Ивэн вынул письмо из общей кипы и подал Монку.
Монк пробежал его глазами. Послание, как и предупреждал Ивэн, было выдержано в холодных тонах, но ненавистью там и не пахло: просто разрыв дружеских отношений. Монк переписал адрес и вернул письмо Ивэну.
Они закончили осмотр и, миновав Гримвейда, вышли на улицу.
– Может быть, перекусим? – бодро спросил Монк. Ему хотелось оказаться в толпе, услышать разговоры и смех людей, погруженных в простые повседневные заботы и ничего не знавших ни об убийствах, ни о жестокости людей.
– Согласен! – Ивэн следовал за ним. – Есть хороший трактир в четверти мили отсюда, там подают отличные яблоки в тесте. Правда… – Внезапно он запнулся. – Заведение весьма заурядное…
– Вот и славно, – отозвался Монк. – Как раз то, что нам нужно. Меня уже озноб начал пробирать в этой квартире. Не знаю, почему, но там холоднее, чем на улице.
Ивэн передернул плечами и улыбнулся.
– Возможно, просто воображение разыгралось, но меня тоже немного знобило. Это первое мое дело об убийстве. Вы‑то, полагаю, уже отбросили излишнюю чувствительность, а я вот еще не привык…
– И не стоит! – одернул его Монк. – К этому нельзя привыкнуть! – На этот раз он почему‑то не постеснялся признаться в странной для полицейского слабости. – Я имею в виду, – продолжил он более мягко, понимая, что несколько смутил Ивэна своим внезапным порывом, – держите голову ясной, но не старайтесь очерстветь душой. Сыщик должен всегда оставаться человеком. – Выпалив банальную сентенцию, он и сам немного смутился.
Но Ивэн, кажется, не обратил на это внимания.
– Мне не хватает опыта, сэр. Признаюсь, в этой комнате мне чуть дурно не стало. Такого я еще не видел. – Он оправдывался, словно подросток. – Конечно, с трупами мне и раньше приходилось иметь дело, но это были в основном утопленники или нищие. Зимой их бывает особенно много. Вот почему я обрадовался, когда мне приказали работать с вами. У вас есть чему поучиться.
Монк ощутил одновременно и стыд, и радость. Продолжая шагать сквозь мелкий дождик, он попытался найти слова для достойного ответа, но тщетно. Да и Ивэн, следовавший за ним, казалось, и не ждал, что ему ответят.

В следующее воскресенье Монк и Ивэн вышли из поезда в Шелбурне и направились в сторону усадьбы. Стоял один из тех летних дней, когда при безоблачном небе внезапно налетает резкий свежий ветер с востока. Деревья, перешептываясь, вздымали огромные, мягко колышущиеся кроны. Ночью прошел дождь, и под сенью ветвей был отчетливо различим запах сырой, потревоженной каблуками земли.
Полицейские шли в молчании, каждый радуясь прекрасному дню на свой манер. Монк шагал, любуясь высотой ясного неба и просторами полей, когда внезапно нахлынули воспоминания и он вновь увидел Нортумберленд: бесконечные мрачные холмы, северный ветер, шевелящий траву. Молочное небо сливалось с морем, и чайки с пронзительными криками парили на восходящих потоках воздуха.
Ему представилась его мать – черноволосая, как Бет. Она стояла у плиты, в кухне пахло мукой и дрожжами. Он вспомнил залитую солнцем комнату, в которой жена священника учила его грамоте, а Бет следила за ними с благоговейным ужасом. Сама она тогда читать не умела. Ее учил уже Монк – потом, спустя несколько лет, по складам, буква за буквой. Ее почерк до сих пор носил признаки той старательности, с которой она впитывала его уроки. Сестра любила Монка и восхищалась им… Затем видения рассеялись, и Монк почувствовал себя так, словно его окунули в холодную воду. Он вздрогнул и огляделся, но не заметил ни удивленного взгляда Ивэна, ни того, как молодой человек поспешно отвел глаза.
Вдали уже виднелся обрамленный зеленью Шелбурн‑Холл.
– Вы хотите, чтобы я участвовал в разговоре или чтобы только слушал? – спросил Ивэн. – Если честно, я бы предпочел помолчать.
Внезапно Монк осознал, что Ивэн нервничает. Возможно, он ни разу до этого не беседовал с аристократками и тем более не задавал вопросов, связанных с их частной жизнью. Не исключено, что он только издали видел древние родовые гнезда. Монк мог лишь гадать, откуда в нем самом столько самоуверенности. Ранкорн был прав: Монк честолюбив, заносчив и бесчувствен.
– Попробуйте поговорить со слугами, – ответил он. – Слуги обычно очень наблюдательны. Временами они замечают то, что их хозяева стараются скрыть от глаз себе подобных.
– Можно поговорить с камердинером, – предложил Ивэн. – Человек особенно уязвим, когда принимает ванну или меняет белье.
Ивэн ухмыльнулся; видимо, мысль о том, что сильные мира сего столь беспомощны в быту, позабавила его. Эта же мысль, должно быть, придала ему уверенности.

Леди Фабия была несколько удивлена, вновь услышав о Монке, и продержала его полчаса в буфетной – рядом с запертой конторкой, где хранились ключи от погребов и список вин. Впрочем, там же располагалось и удобное кресло внушительных размеров. Вероятно, комната экономки была уже занята. Как и в прошлый раз, Монка рассердил такой прием, но в то же время он восхищался самообладанием хозяйки. Она ведь не знала о цели его визита. Вполне могло оказаться, что полицейский явился сообщить, кто и почему убил ее сына.
Когда же его наконец проводили в розовую гостиную, леди Фабия приняла его с холодной, равнодушной вежливостью.
Как и в прошлый раз, он сел, получив разрешение, в то же самое глубокое кресло с бледно‑розовой обивкой.
– Итак, мистер Монк? – начала она, слегка приподнимая брови. – Вы хотели что‑то мне сообщить?
– Да, мэм, если позволите. Мы окончательно утвердились в мысли, что майора Грея убили по личным мотивам, и что он не был случайной жертвой. Таким образом, нам просто необходимы данные о нем, о его связях в обществе…
Глаза ее расширились.
– Если вы вообразили, что связи в обществе непременно приводят к убийству, мистер Монк, то вы просто ничего не знаете о высшем обществе.
– Боюсь, мэм, что на убийство способно большинство людей, когда их загоняют в угол, грозят отобрать самое дорогое…
– Не думаю. – Своим тоном и легким поворотом головы она дала ему понять, что считает тему исчерпанной.
– Хорошо, допустим, что не большинство. – Он с трудом подавил вспышку гнева. – Допустим даже, что на это способен всего один человек, но именно его я хочу найти. А вы, смею предположить, хотите этого даже больше, чем я.
– Вы весьма гладко выражаетесь, молодой человек, – заметила она чуть ли не насмешливо. – И что, вы полагаете, я могла бы вам сообщить?
– Имена его ближайших друзей, – ответил он. – Друзья семьи, известные вам приглашения, полученные им в последнее время, особенно приглашения на уик‑энд. Возможно, имя женщины, к которой он был неравнодушен. – Монк видел, как на ее надменное лицо легла тень отвращения. – Ваш сын действительно был очень обаятельным человеком, – подпустил он лести, зная, что это единственное слабое место леди Фабии.
– Да, он был обаятелен.
Губы ее едва шевельнулись, глаза на секунду заволокло печалью. Затем лицо ее стало надменным и непроницаемым, как прежде.
Монк подождал, впервые прочувствовав всю глубину ее горя.
– Возможно, какая‑то женщина могла им увлечься, тем самым разозлив другого своего поклонника или даже мужа, – продолжил он, понизив голос.
Какое‑то время леди Фабия обдумывала предположение сыщика.
– Возможно, – заключила она наконец. – Вполне возможно, что юная особа своим поведением спровоцировала кого‑то на беспричинную ревность.
– Не исключено, что этот ревнивец излишне увлекается спиртным. – Монк постарался построить фразу как можно тактичней. – Такие люди обычно склонны к преувеличениям.
– Джентльмен всегда знает, как следует себя вести. – Чуть опустив уголки рта, она взглянула на Монка. От него не ускользнуло ударение, которое леди Фабия сделала на слове «джентльмен». – Даже когда он выпьет лишнего. Но, к сожалению, люди бывают слишком неразборчивы в выборе гостей.
– Если вы дадите мне фамилии и адреса, мэм, я постараюсь провести расследование как можно осторожнее и ни в коем случае не упомяну вашего имени. Я полагаю, что все истинные друзья майора Грея тоже заинтересованы в поимке убийцы.
Это был сильный аргумент. Леди Фабия пристально взглянула Монку в глаза.
– Совершенно верно, – согласилась она. – Если у вас есть блокнот, я готова помочь вам.
Леди Фабия потянулась к столу розового дерева, открыла выдвижной ящик и достала адресную книгу в кожаном с позолотой переплете.
Монк уже приготовился записывать, когда вошел Лоуэл Грей, одетый по‑домашнему. На нем были поношенные бриджи и твидовая норфолкская куртка. Увидев Монка, он помрачнел.
– Я уверен, мистер Монк, что, обнаружив что‑либо новое, вы могли бы доложить об этом мне, а не беспокоить мою мать! – заявил он с откровенным раздражением. – В противном случае ваше присутствие здесь бессмысленно. Я удивлен вашему возвращению.
Монк встал и сам на себя за это разозлился.
– Я вернулся, милорд, поскольку мне потребовалась дополнительная информация, которую леди Шелбурн любезно согласилась мне предоставить. – Он чувствовал, как его лицо заливает краска.
– Мы не можем сообщить вам ничего такого, что имело бы отношение к делу, – отрезал Лоуэл. – Господи, да неужели вы не в состоянии заниматься своей работой, не вламываясь сюда чуть ли не каждый день? – Он нервно поигрывал рукоятью хлыста. – Мы не в силах помочь вам! Если вы потерпели поражение, честно признайтесь в этом! Многие преступления так и остаются нераскрытыми, особенно если они совершены безумцами.
Монк безуспешно пытался подобрать вежливый ответ, когда вмешалась леди Шелбурн.
– Возможно и так, Лоуэл, но только не в этом случае, – тихо, но твердо произнесла она. – Джосселин был убит кем‑то, кто хорошо его знал, как бы отвратительно для нас это ни звучало. Вполне возможно, что этот человек всем нам известен.
Разумнее ответить на вопросы мистера Монка, чем дать ему повод начать расспрашивать всю округу.
– Боже милосердный! – Лоуэл изменился в лице. – Ты шутишь? Позволить ему заняться этим – чудовищно! Он нас погубит!
– Вздор! – Она захлопнула адресную книгу и положила ее обратно в ящик. – Погубить нас не так‑то просто. Шелбурны на этой земле были, есть и будут. Но в любом случае мне не хотелось бы, чтобы мистер Монк начал выспрашивать о нас у посторонних. – Она холодно взглянула на Монка. – Поэтому я и решила сама дать ему адреса интересующих его лиц, а также список вопросов, желательных и… нежелательных.
– Все это бессмысленно! – Лоуэл в ярости переводил взгляд с матери на Монка и обратно. – Кто бы ни убил Джосселина, это наверняка был его лондонский знакомый… Если они и в самом деле были знакомы, в чем я глубоко сомневаюсь! Что бы вы там ни говорили, мне все‑таки кажется, что Джосселин стал случайной жертвой. Убийца заметил, что у него есть деньги, выследил его от клуба и решил его ограбить.
– Это был не грабеж, сэр, – твердо заявил Монк. – В квартире осталось множество ценных вещей, даже деньги в бумажнике не тронуты.
– Да откуда вы знаете, сколько денег было у Джосселина в бумажнике? – воскликнул Лоуэл. – Возможно, там лежали сотни!
– Обычный вор редко оставляет сдачу, – не сумев сдержаться, ответил Монк.
Однако Лоуэл был слишком взбешен, чтобы остановиться.
– А вы убеждены, что это был именно «обычный» вор? Я не знал, что вы так далеко продвинулись в расследовании. Сказать по правде, мне казалось, вы топчетесь на месте!
– Нет, это был крайне необычный вор. – Насмешку Монк пропустил мимо ушей. – Воры убивают редко. А что, майор Грей часто прогуливался, имея в бумажнике сотни фунтов?
Лоуэл побагровел. Он швырнул хлыст на диван, но промахнулся. Хлыст упал на пол, однако Лоуэл не обратил на это внимания.
– Нет, конечно, нет! – рявкнул он. – Но это мог быть особый случай! Его же не просто ограбили и бросили, его избили до смерти, если помните!
Лицо леди Фабии дрогнуло от горя и омерзения.
– Послушай, Лоуэл, этот человек старается как может. Право, оскорблять его за это не стоит.
Лорд Шелбурн внезапно сменил тон.
– Ты испытала тяжелое потрясение, мама, и тебя можно понять. Пожалуйста, предоставь общение с полицией мне. Если я сочту нужным сообщить что‑либо мистеру Монку, я это сделаю. Почему бы тебе не пойти в гостиную и не попить чаю с Розамонд?
– Меня не нужно опекать, Лоуэл! – отрезала леди Фабия, поднимаясь. – Я не настолько потрясена, чтобы не владеть собой, и хотела бы помочь полиции, которая ищет убийцу моего сына!
– Мы ничем не можем им помочь, мама! – Он снова дал волю своему норову. – Разве что позволить опросить полстраны, чтобы выведать все подробности о жизни несчастного Джосселина и его друзей.
– Один из так называемых друзей несчастного Джосселина избил его до смерти!
Щеки ее побелели; другая женщина уже давно упала бы в обморок, но эта стояла удивительно прямо, скрестив руки на груди.
– Глупости! – немедленно отозвался Лоуэл. – Наверняка убийца – картежник, не сумевший вернуть ему долг. Джосселин был куда более азартен, чем тебе представлялось. Многие за карточным столом влезают в такие долги, что теряют голову и становятся способными на все. – Он перевел дух. – Клубы, где играют в карты, далеко не так разборчивы, как хотелось бы. Туда могут проникнуть и самые нежелательные люди. Вот что, скорее всего, погубило Джосселина. Неужели ты думаешь, что мы можем хоть что‑нибудь знать о его карточных партнерах?
– Не исключено, что причиной преступления стала ревность, – ледяным голосом добавила она. – Джосселин был очень обаятелен, как тебе известно.
Лоуэл вспыхнул, затем лицо его застыло.
– О чем мне все постоянно напоминают, – тихо, с угрозой вымолвил он. – Но чаще всех – ты, мама. Поразительная причуда!
Она взглянула на него чуть ли не с презрением.
– Ты сам никогда не понимал, в чем заключается суть обаяния, Лоуэл, и это величайшее твое несчастье. Будь добр, прикажи, чтобы в гостиной поставили еще один чайный прибор. – Она демонстративно отвернулась от сына. – Не присоединитесь ли к нам, мистер Монк? Возможно, моя невестка не откажется вам помочь. Она была знакома со многими приятелями Джосселина. Кроме того, женщины зачастую бывают весьма наблюдательны по отношению к другим женщинам, особенно тогда… – она помедлила, – когда речь идет о душевных склонностях.
Не дожидаясь ответа и не обращая внимания на Лоуэла, леди Фабия повернулась к двери и застыла на месте. Лоуэл помешкал всего секунду, затем подошел и открыл перед матерью дверь. Она переступила через порог, так и не удостоив сына взглядом.
За столом воцарилась напряженная атмосфера. Розамонд была сильно удивлена тем, что полицейский допущен к чаепитию, словно джентльмен. Даже служанка была явно смущена. Вероятно, на кухне ей уже шепнули о роде занятий их нежданного гостя. Монк вспомнил об Ивэне: интересно, удалось ли ему хоть что‑нибудь выяснить?
Когда служанка удалилась, расставив чашки и блюдца, леди Фабия, избегая встречаться взглядом с Лоуэлом, начала ровным негромким голосом:
– Розамонд, дорогая, полиция желает знать как можно больше о светской жизни Джосселина перед самой его гибелью. Круг его знакомств известен тебе лучше, чем остальным. Скажем, кто особенно настойчиво им интересовался?
– Вы меня спрашиваете?
Или Розамонд была удивлена сверх меры, или она была более искусной актрисой, нежели казалось Монку раньше.
– Конечно, тебя, дорогая. – Леди Фабия протянула ей оладьи, но Розамонд не обратила на это внимания. – Ведь я с тобой разговариваю. Разумеется, я спрошу и Урсулу.
– Кто такая Урсула? – вмешался Монк.
– Мисс Урсула Уодхем, она помолвлена с моим вторым сыном Менардом. Позвольте мне самой задавать вопросы. – Она снова повернулась к Розамонд. – Итак?
– Я не помню, чтобы Джосселин был с кем‑то особенно близок…
Розамонд была смущена, словно речь зашла о чем‑то для нее глубоко личном. Разглядывая ее лицо, Монк невольно предположил: а не была ли она сама влюблена в Джосселина? Тогда стало бы понятно нежелание Лоуэла затрагивать эту тему. Интересно, зашло ли дело дальше простой симпатии?
– Я спрашиваю не об этом. – Терпение леди Фабии было на исходе. – Меня интересует, не добивался ли кто‑нибудь близости с Джосселином, хотя бы в одностороннем порядке.
Розамонд вскинула голову. На секунду Монку показалось, что она сейчас вспылит, – но лишь на секунду.
– Нора Партридж относилась к нему с особой нежностью, – медленно проговорила она, тщательно подбирая слова. – Но это вряд ли новость. И потом, я плохо представляю себе сэра Джона, замышляющего убийство. Он, конечно, любит Нору, но не до такой же степени!
– А ты более наблюдательна, чем я думала, – с некоторым удивлением вынуждена была признать леди Фабия. – Но в мужчинах ты, моя дорогая, не разбираешься. Кроме любви существует еще и ревность. – Она повернулась к Монку. Ему, между прочим, оладьи так никто и не предложил. – С него и начните. Сомневаюсь, чтобы Джон Партридж мог убить кого‑то, да еще и с помощью трости… – Лицо ее снова на миг застыло. – Но у Норы были и другие поклонники. Она довольно экстравагантное создание, причем подчас весьма безрассудное.
– Благодарю вас, мэм. Есть ли, по‑вашему, еще какие‑либо варианты?
Весь следующий час они обсуждали романы Джосселина, но Монк уже слушал вполуха. Его интересовали не столько сами факты, сколько отношение к ним окружающих. Джосселин явно был любимцем матери, и если отсутствующий средний брат Менард похож на Лоуэла, то в этом нет ничего удивительного. Но чувства чувствами, а законы гласят, что наследником денег, земель и титула становится старший сын, то есть Лоуэл, ее первенец.
Сам Лоуэл по преимуществу помалкивал, зато Розамонд старалась угодить свекрови, которую она явно почитала гораздо больше, чем собственного мужа.
К своему огорчению, Монк так и не встретился с леди Калландрой Дэвьет. Ему было бы любопытно послушать, что она скажет по этому поводу.
Монк поблагодарил хозяев, извинился, что отнял у них столько времени, и пошел искать Ивэна, после чего оба направились в деревню – отведать пинту сидра перед отъездом в Лондон.
– Ну что? – спросил Монк, стоило им отойти подальше от усадьбы.
– Ах! – Ивэн захлебывался от восторга. Шаги его были непривычно стремительны; он шлепал по лужам, совершенно не заботясь о своей обуви. – Это что‑то потрясающее! Никогда раньше не бывал в таких дворцах! Мой отец, как вы знаете, был священником, и в детстве я навещал с ним многие дома. Но такие… Боже правый, я бы со стыда сгорел, если бы мне пришлось наблюдать хоть часть того, что видят здешние слуги. Хозяева, похоже, считают, что у них работают слепые и глухие!
– В них просто не видят людей, – ответил Монк. – Во всяком случае, равных себе людей. Это два разных мира, и они почти не соприкасаются, разве что физически. Поэтому мнение слуг не принимается во внимание. Вам что‑нибудь удалось выяснить? – Он невольно улыбнулся, глядя на Ивэна.
Тот издал короткий смешок.
– Не очень‑то они расположены, доложу я вам, беседовать с полицейским, да еще и о секретах своих хозяев. Так ведь можно и места лишиться. Впрочем, сами они полагают, что держали рты на замке.
– Как же вы вышли из положения? – весьма заинтересованно спросил Монк.
Ивэн слегка покраснел.
– Отдался на милость кухарки. – Он уставился под ноги, но походки не изменил. – Боюсь, я представил ей свою хозяйку в самом мрачном свете. Очень дурно отозвался о ее стряпне… – Ивэн мельком взглянул на Монка и вновь отвел глаза. – Надо сказать, кухарка леди Шелбурн отнеслась ко мне прямо по‑матерински. – Он улыбнулся. – Бьюсь об заклад, я подзаправился куда солиднее, чем вы.
– Да я вообще не ел, – кисло признался Монк.
– Прошу прощения, – не слишком искренне огорчился Ивэн.
– И что же, кроме ланча, принес вам этот дебют на театральных подмостках? – поинтересовался Монк. – Полагаю, вам удалось кое‑что подслушать?
– О да… Знаете ли вы, например, что леди Розамонд пришла в дом из хорошей семьи, но… как бы это выразиться… не без истории? Сначала она собиралась замуж за Джосселина, но ее мать настояла, чтобы она вышла за старшего брата, который тоже к ней сватался. Она была хорошей, послушной девочкой и поступила, как ей велели. По крайней мере, именно это рассказывала одна служанка прачке, пока горничная не велела им прикусить язычки и заняться своим делом.
Монк присвистнул.
– Детей у них не было несколько лет, – увлеченно продолжал Ивэн. – А потом, года полтора назад, родился сын, наследник титула. Злые языки утверждают, что он типичный Шелбурн, но больше похож на Джосселина, чем на Лоуэла. Младший лакей сам слышал, как об этом толковали в трактире. У мальчика голубые глаза – а у лорда Шелбурна, если заметили, темные, да и у его жены тоже…
Монк остановился посреди дороги и взглянул на помощника в упор.
– Вы уверены?
– Я уверен лишь в том, что слышал это своими ушами и что лорд Шелбурн тоже наверняка должен был услышать эти сплетни… рано или поздно… О боже! – Лицо Ивэна изменилось самым комичным образом. – Как скверно! Что‑то в этом роде Ранкорн и имел в виду, так ведь? – Энтузиазм его мгновенно испарился. – Что же нам делать? Страшно подумать, как поведет себя леди Фабия, если мы начнем вытаскивать на свет семейные тайны!
– Да уж, – мрачно кивнул Монк. – Я тоже не знаю, что нам теперь делать.

Глава 6

Эстер Лэттерли смотрела на проезжающие мимо экипажи из окна маленькой гостиной в доме брата, располагавшемся на Тэнет‑стрит неподалеку от Юстон‑роуд. Дом был небольшой – куда меньше родительского на Риджент‑стрит. Однако после смерти отца его пришлось продать. В мечтах Эстер не раз представляла себе, как однажды Чарльз и Имогена выкупят его и вернутся на Риджент‑стрит. Однако для этого следовало поправить денежные дела, поскольку на наследство рассчитывать больше не приходилось. А пока что Эстер была вынуждена поселиться у Чарльза с Имогеной и поразмыслить на досуге, как ей устроить свою дальнейшую жизнь. Об этом она и думала, стоя у окна.
Собственно, выбора у нее и не было. Отцовские долги выплачены, рекомендации слугам написаны. К счастью, большинству уже удалось подыскать себе новые места. Теперь оставалось принять решение относительно себя самой. Разумеется, Чарльз не раз повторял, что Эстер может жить в его доме, сколько ей заблагорассудится. Но даже сама мысль об этом ее пугала. Быть вечной гостьей, от которой ни радости, ни пользы, невольно то и дело вмешиваться в чужую семейную жизнь… Потом у Чарльза с Имогеной пойдут дети. Тетушка, конечно, дело хорошее, но только не за завтраком, обедом и ужином ежедневно.
Однако ничего другого пока не предвиделось.
Естественно, Чарльз поговаривал о том, что хорошо бы ей выйти замуж, но, если честно, шансов на хорошую партию у Эстер было маловато. Она имела довольно приятные черты лица, но рост был несколько высоковат. А главная беда – отсутствие приданого. Эстер происходила из хорошей семьи, но не состояла в родстве с крупными аристократами. Будь она хотя бы очаровательна, как Имогена… Но очаровательной Эстер назвать было нельзя. Там, где Имогена проявляла мягкость и такт, Эстер вела себя резко, нетерпимо, а главное, она не выносила глупость и бездарность. Светским мероприятиям она предпочитала чтение, что тоже не увеличивало числа ее поклонников.
Одной из первых она последовала примеру Флоренс Найтингейл и отправилась в Крым сестрой милосердия. Война закалила ее характер, но привлекательней Эстер от этого не стала. Женщина с высоким интеллектом и железной логикой, она подчас просто отпугивала окружающих – особенно мужчин, не умеющих ценить подобные качества у слабого пола. То, что помогало в военном Крыму, оказалось непригодным в мирной Англии. Эстер могла бы руководить целой крепостью и с успехом отразить вражеское нападение. К несчастью, уже давно ничто не угрожало английским замкам.
А ей скоро должно было исполниться тридцать.
Логичнее всего было наняться ухаживать за больными (хотя ухаживать она привыкла скорее за ранеными) или же работать в администрации какого‑нибудь госпиталя, где ей была бы уготована второстепенная роль. Считалось, что женщины не приспособлены к руководящей работе, среди врачей их не было вообще. Однако война не прошла бесследно, и, пусть возможностей для деятельного участия в жизни общества по‑прежнему было немного, предстоящие свершения и будущие реформы волновали Эстер больше, чем она готова была признаться.
Еще ей нравились занятия журналистикой, но этим вряд ли можно заработать на жизнь… С другой стороны, даже нестабильный доход лучше, чем унылое безделье.
Эстер нуждалась в совете. Чарльз, конечно, не одобрил бы ее планов, как и путешествия сестры в Крым. Он так боялся, что это повредит ее здоровью и репутации! Бедный брат, он чурался любой новизны. Иногда Эстер с трудом верилось, что в их жилах течет одна кровь.
Советоваться с Имогеной тоже не имело смысла. Молодая женщина была неопытна в таких делах, а теперь, похоже, сама нуждалась в совете… Эстер ненавязчиво попыталась выяснить причину беспокойства невестки, но преуспела лишь в одном – твердо уверилась в том, что брату ничего не известно о проблемах жены.
Эстер разглядывала улицу за окном и думала о своей подруге и наставнице – леди Калландре Дэвьет, с которой познакомилась еще до крымских событий. Вот кто мог бы подсказать, что делать дальше, и помочь, если надо. А главное, Калландра понимала, что желания человека не всегда совпадают с требованиями общества.
Она часто повторяла когда‑то, что Эстер в любой момент может навестить ее хоть в лондонском доме, хоть в Шелбурн‑Холле. Эстер уже отправила по обоим адресам письма, в которых просила леди Калландру о встрече. Сегодня она получила утвердительный ответ.
Эстер услышала, как у нее за спиной отворилась дверь и вошел Чарльз. Она обернулась, держа письмо в руке.
– Чарльз, я решила провести пару дней или даже неделю у леди Калландры Дэвьет.
– Я ее знаю? – немедленно осведомился он, и глаза его слегка расширились.
– Вряд ли, – ответила Эстер. – Ей под шестьдесят, и она редко выходит в свет.
– Ты собираешься стать ее компаньонкой? – Чарльз, как всегда, рассматривал вопрос с практической стороны. – Не думаю, чтобы тебе подошло такое занятие, Эстер. При всем моем добром к тебе отношении, ты не сможешь ублажать беседами пожилую леди. У тебя упрямый характер, ты презрительно относишься к бытовым мелочам. Кроме того, тебе никогда не удавалось скрыть свое мнение от окружающих.
– Я никогда и не старалась! – отрезала Эстер, несколько уязвленная его словами, пусть даже и произнесенными от чистого сердца.
Брат улыбнулся.
– Я знаю, моя милая. Это было бы совсем на тебя не похоже.
– Я ни к кому не набиваюсь в компаньонки, – заявила она. На кончике языка вертелась фраза, что, приди ей в голову такая мысль, леди Калландра была бы первой кандидатурой. К счастью, Эстер удержалась от этих слов – иначе Чарльз, возможно, подверг бы сомнению целесообразность визита в Шелбурн‑Холл. – Она вдова полковника Дэвьета, военного хирурга. Я хотела бы с ней посоветоваться о том, какой род занятий мне стоит выбрать.
Чарльз удивился:
– Ты в самом деле полагаешь, что это дельная мысль? Сомневаюсь. Конечно, ты вольна в своих поступках, но… Ты никому здесь не мешаешь. Мы с Имогеной так ценим твою помощь… Ты бросила все свои дела и вернулась в самый трудный для нас момент.
– Это же наше общее горе, – возразила она. – Я просто обязана была приехать. Но мнение леди Калландры многое для меня значит. Если не возражаешь, я отправлюсь завтра утром.
– Конечно… – Он помешкал. Вид у него был несколько смущенный. – Э…
– Да?
– Тебе… э… хватает денег?
Эстер улыбнулась:
– Да, спасибо. Пока хватает.
На лице Чарльза отразилось облегчение, и это окончательно утвердило Эстер в мысли, что чем раньше она сама начнет зарабатывать себе на жизнь, тем лучше. При всей своей щедрости Чарльз был стеснен в средствах. Семья имела возможность держать лишь кухарку, судомойку и трех служанок, одна из которых была еще и камеристкой Имогены. Единственным мужчиной среди слуг был дворецкий. Ни лакея, ни даже чистильщика обуви. Башмаками приходилось заниматься судомойке.
Имогена уже не так регулярно обновляла свой летний гардероб, да и Чарльзу подчас приходилось пользоваться отремонтированной обувью. Серебряный поднос для приглашений и визитных карточек с некоторых пор исчез из передней.
Когда Чарльз вышел, Эстер поднялась по лестнице в бельевую и застала Имогену за осмотром наволочек и простыней. Даже при таком скромном хозяйстве поддерживать белье в должном виде было довольно утомительно, особенно если учесть отсутствие в доме прачки.
– Извини. – Эстер пришла на помощь невестке. – Я решила немного погостить у леди Калландры Дэвьет в загородной усадьбе. Думаю, она подскажет, что мне делать дальше… – И, видя удивление Имогены, пояснила: – Надеюсь, она поможет подыскать мне место.
– О… – На лице Имогены возникло смешанное выражение радости и растерянности. Она понимала, что Эстер необходимо на что‑то решиться, но не хотела расставаться с ней. Уже при первой встрече обе почувствовали, что станут близкими подругами. – Тогда тебе стоит взять с собой Гвен. К аристократам неловко отправляться без камеристки.
– Ничего подобного, – немедленно возразила Эстер. – У меня никогда не было камеристки. Что же до леди Калландры, то она равнодушна к условностям.
Имогена взглянула на нее с сомнением.
– А как ты собираешься одеваться к обеду?
– О господи! Сама, конечно!
Лицо Имогены слегка вытянулось.
– Да, милая, я тебя понимаю! Тебе так понравилось быть сестрой милосердия и шокировать тупое армейское начальство…
– Имогена!
– Но прическа! – не унималась та. – Представь, что ты садишься за обеденный стол, а волосы у тебя – словно ветром растрепаны!..
– Имогена! – Эстер кинула в невестку кипой полотенец. Большинство из них просто попадало на пол, лишь одно слегка задело локон Имогены.
В ответ Имогена швырнула в подругу простыню, достигнув сходного результата. Они взглянули друг на друга – и расхохотались. Затем в изнеможении опустились на стопки хрустящего крахмального белья.
Дверь отворилась, и на пороге возник встревоженный Чарльз.
– Что происходит? – осведомился он, неверно истолковав всхлипы обеих. – Вам дурно? В чем дело?
Тут он заметил, что женщины скорее смеются, чем рыдают, понял свою ошибку – и рассердился.
– Имогена! Держи себя в руках! – резко отчитал он жену. – Какая муха тебя укусила?
Имогена продолжала хохотать, не в силах остановиться.
– Эстер! – Чарльз покраснел. – Эстер, прекрати! Прекрати немедленно!
Эстер взглянула на брата и нашла его весьма забавным.
Чарльз с досадой фыркнул, списал все на женские слабости и вышел, плотно прикрыв дверь, чтобы слуги, боже упаси, не стали свидетелями этой нелепой сцены.

Эстер было не привыкать к путешествиям, да и переезд из Лондона в Шелбурн вряд ли можно сравнить с плаванием через Бискайский залив. Средиземное море, Босфор и Черное море – к Севастополю. Перегруженные транспортные корабли, ржание испуганных лошадей, теснота, отсутствие элементарных удобств – все это весьма трудно представить обычному англичанину, а тем более – англичанке. Путешествие в вагоне поезда было просто развлечением, равно как и поездка на двуколке от железнодорожной станции до Шелбурн‑Холла.
Вот и величественный фасад особняка с портиком и дорическими колоннами. Кучер не успел подать гостье руку, так как Эстер, привыкшая во всем полагаться исключительно на себя, спрыгнула на землю, стоило ему натянуть вожжи. Он нахмурился и пошел выгружать багаж, в то время как лакей распахивал перед Эстер парадную дверь. Другой слуга принял у кучера сундучок и понес его вверх по лестнице.
Войдя в гостиную, Эстер обнаружила там Фабию Шелбурн. Комната, где встретила ее хозяйка, была изумительно красива, но в прекрасный летний день, наполненный ароматом роз и благоуханием свежей зелени, роскошный мраморный камин казался совершенно лишним, а картины на стенах смотрелись замочными скважинами в чужой и ненужный мир.
Увидев Эстер, леди Фабия улыбнулась, но навстречу не встала.
– Добро пожаловать в Шелбурн‑Холл, мисс Лэттерли. Надеюсь, поездка была не слишком утомительной. Ах, дорогая, вы так растрепались! Наверное, на улице сильный ветер? Когда вы переоденетесь и приведете в порядок прическу, прошу присоединиться к чаепитию. Наша кухарка славится неподражаемыми сдобными лепешками. – Она улыбнулась с холодной вежливостью во взгляде. – Полагаю, вы проголодались, так что это весьма кстати. За столом будут и леди Калландра, и моя невестка леди Шелбурн. Кажется, вы еще с ней не знакомы?
– Нет, леди Фабия, но рада буду познакомиться. – Эстер присмотрелась к бархатному платью хозяйки, не черному, но сумрачно‑фиолетовых тонов, с легким намеком на траур. Она уже слышала от леди Калландры о смерти Джосселина Грея, хотя подробности были ей неизвестны. – Примите мои глубочайшие соболезнования. Я понимаю, насколько велико ваше горе.
Фабия приподняла брови.
– Понимаете? – произнесла она с явным сомнением.
Эстер почувствовала себя уязвленной. Видимо, эта женщина считала свои беды единственными в мире. Какой эгоцентричной может быть скорбь!
– Да, – ответила Эстер ровным голосом. – Я потеряла в Крыму старшего брата, а потом в течение трех недель ушли из жизни мои родители.
– О… – На миг Фабия лишилась дара речи. Какая неловкость! Она полагала, что темное платье их гостья надела лишь ради поездки. – Примите мои соболезнования.
Эстер тепло и искренне улыбнулась.
– Благодарю вас, – отозвалась она. – Когда я переоденусь, то с огромным удовольствием воспользуюсь вашим приглашением. Вы совершенно правы: стоило мне услышать о сдобных лепешках, как я почувствовала голод.
Гостье отвели спальню в западном крыле особняка, неподалеку от апартаментов Калландры. Леди Калландра и ее старшие братья выросли в этом доме. Она покинула Шелбурн‑Холл тридцать лет назад, выйдя замуж, но все же часто бывала здесь, да и овдовев, то и дело навещала родные места.
Комната Эстер досталась просторная, хотя и немного мрачная: одна стена была целиком закрыта гобеленом, три другие оклеены серо‑зелеными обоями. Единственным ярким пятном была картина в резной позолоченной раме, изображавшая двух собак. Окна выходили на запад; меж кронами огромных буков закаты должны были смотреться особенно красиво. За фруктовым садом был виден обширный парк.
В большом бело‑голубом китайском кувшине гостью уже ждала горячая вода. Здесь же были тазик и свежие полотенца. Не тратя зря времени, Эстер сбросила пыльную одежду и, вымыв лицо и шею, поставила тазик на пол, после чего с наслаждением погрузила в воду уставшие ноги.
Эстер была на верху блаженства, когда в дверь постучали.
– Кто там? – спросила она с тревогой, поскольку была неодета. Поскольку воду и полотенца уже принесли, то вряд ли за дверью стояла служанка.
– Калландра, – последовал ответ.
– О… – Калландру Дэвьет смутить чем‑либо было трудно. – Войдите.
Калландра открыла дверь и с улыбкой застыла на пороге.
– Моя дорогая Эстер! Как я рада тебя видеть! Такое впечатление, что ты совсем не изменилась – во всяком случае внешне.
Она прикрыла за собой дверь и, пройдя в спальню, опустилась на один из стульев. Калландру никак нельзя было назвать красавицей: слишком широка в бедрах, нос – длинноват, а глаза – разного оттенка. Но лицо у нее было умное, насмешливое, волевое. Эстер очень нравилась ее старшая подруга, при одном взгляде на которую она испытывала прилив бодрости.
– Вполне возможно. – Эстер пошевелила пальцами ног в остывшей воде. Ощущение было изумительное. – Хотя за это время многое произошло, да и обстоятельства мои изменились.
– Ты мне об этом писала. Я искренне сожалею о твоих родителях.
– Спасибо, – проговорила Эстер с вымученной улыбкой.
Эстер предпочла бы обойти эту тему – боль была еще слишком остра. Имогена прислала письмо, где вкратце, не вдаваясь в подробности, сообщила о смерти отца. Его нашли в собственном доме застреленным из собственного дуэльного пистолета. Это вполне мог быть несчастный случай, кроме того, отец мог застать врасплох забравшегося в дом грабителя. Последняя версия, впрочем, не получила должных обоснований. Полиция предполагала, что отец стрелял в себя сам, но из уважения к родственникам не настаивала на том, что выстрел был предумышленным. Самоубийство считалось не только преступлением, но и тяжким грехом. Самоубийц хоронили за церковной оградой, а на семьи их ложилась несмываемая печать позора.
Поскольку следов грабителя так и не обнаружили, следствие зашло в тупик, а потом и вовсе было прекращено. Спустя пару недель Эстер получила еще одно письмо. У матери не выдержало сердце – и она тоже скончалась.
Калландра мельком взглянула на нее и, мгновенно поняв чувства Эстер, сочла за лучшее сменить тему.
– И что ты теперь собираешься делать? Только ради бога не вздумай выходить замуж!
Эстер была несколько озадачена таким неординарным советом, но ответила со всей прямотой:
– У меня просто нет такой возможности. Мне под тридцать, рост – что уж там говорить – высоковат, и у меня нет ни денег, ни связей. Найдись мужчина, желающий вступить со мной в брак, я могла бы заподозрить его в ложных побуждениях и отсутствии здравого смысла.
– Мужчины с подобными изъянами – не редкость, – улыбаясь, ответила Калландра. – Из твоих писем следует, что по крайней мере армия ими изобилует.
У Эстер слегка вытянулось лицо.
– Туше! – признала она. – Но как бы то ни было, каждый мужчина прежде всего печется о собственных интересах.
Ей вспомнился вдруг один военный хирург из госпиталя. Она вновь увидела его усталое лицо, внезапно озарявшееся улыбкой, его руки, поистине творившие чудеса. Ужасным утром во время осады они вышли вместе на редан. От запаха пороха и мертвечины пробирал озноб. Эстер до сих пор помнила, как болезненно сжалось у нее сердце, когда он впервые упомянул в разговоре о своей жене…
– Я должна быть либо очень красивой, либо очаровательно беспомощной, чтобы они начали толпиться у моей двери. Мне же не свойственно ни то, ни другое.
Калландра всмотрелась в ее лицо.
– Да ты никак себя жалеешь?
Эстер почувствовала, что щеки ее предательски зарделись.
– Научись с этим бороться, – молвила Калландра, устраиваясь поудобнее на стуле. Голос ее был мягок, в нем не слышалось ни нотки упрека. – Слишком много женщин всю жизнь оплакивают свою долю, потому что лишены чего‑то, по общему мнению, стоящего. Почти все замужние дамы будут тебе рассказывать, как они счастливы в браке, и ты, конечно, невольно станешь им завидовать. Так вот, все это чепуха! Счастье зависит не столько от внешних обстоятельств, сколько от твоего собственного взгляда на жизнь.
Эстер нахмурилась, еще не зная, как отнестись к словам Калландры. А та уже выказывала признаки нетерпения: чуть подалась вперед и сдвинула брови.
– Эстер, милая моя девочка, ты что же, думаешь, что если женщина улыбается, то она счастлива? Ни один человек в здравом уме не захочет, чтобы его считали неудачником, и простейший путь избежать этого – скрывать свои горести под маской самодовольства. Прежде чем жалеть себя, приглядись к окружающим и поразмысли, с кем бы ты хотела поменяться местами и, главное, стоит ли ради этого идти против собственной природы.
Эстер молча обдумывала небольшую речь Калландры. Она машинально вынула ноги из тазика и начала вытирать их полотенцем.
Калландра встала.
– Ты будешь пить с нами чай в гостиной? Надеюсь, за время разлуки аппетит ты не утратила. Тогда продолжим наш разговор позже, а заодно прикинем, на каком поприще ты могла бы применить свои таланты. Скоро всюду начнутся перемены, и не хотелось бы, чтобы твой опыт и энергия пропали зря.
– Спасибо. – Эстер ощутила внезапное облегчение. Ноги были чистыми и свежими; аппетит разыгрался не на шутку; будущее постепенно выплывало из тумана неопределенности. – Конечно, буду.
Калландра взглянула на прическу Эстер.
– Я пришлю тебе свою горничную Эффи. Пусть мой внешний вид тебя не обманывает, у нее золотые руки.
С этими словами она вышла из комнаты и двинулась по коридору, напевая что‑то вполголоса. В ушах Эстер еще долго звучало ее глубокое контральто.

К чаепитию собрались одни дамы. Розамонд явилась из будуара – дамской комнаты, где она писала письма. Угощала леди Фабия, хотя, конечно, присутствовала и служанка, подававшая чашки, бутерброды с огурцом, а чуть позже – сдобные лепешки.
Разговор велся светский и, стало быть, почти бессмысленный. Говорили о модах, о том, какие оттенки будут носить в этом сезоне, обсуждали уровень талии, количество кружев и размер пуговиц. Гадали, больше или меньше станут шляпки, позволительно ли людям с хорошим вкусом носить зеленое. Сошлись на том, что самое главное – цвет лица.
Какое, вы сказали, мыло способствует сохранению свежего румянца? А пилюли доктора такого‑то в самом деле помогают при женских хворях? Миссис Уэллингс утверждает, что они творят чудеса! Но миссис Уэллингс, знаете ли, склонна к преувеличениям.
Временами Эстер встречалась взглядом с Калландрой и тут же отводила глаза, чтобы – боже упаси! – не захихикать. Не хватало еще оскорбить своим поведением хозяйку. В свете такое не прощается.

Обед проходил в совершенно иной обстановке. Присланная Калландрой Эффи оказалась приятной деревенской девушкой с облаком вьющихся каштановых волос и болтливым острым язычком. В комнату она впорхнула всего на пять минут, но ей и этого было достаточно, чтобы привести в порядок наряд гостьи. У Эстер даже дух захватило при виде того, с каким проворством служанка управлялась с ее платьем (там взобьет, тут подколет), не забывая при этом тараторить без умолку. Оказывается, недавно в усадьбу явились двое полицейских – в связи с убийством в Лондоне бедняжки майора. Один – мрачный такой мужчина, лицо – смуглое, а уж вел себя так важно, что только детей им пугать. Он говорил с хозяйкой, а потом его пригласили пить чай в гостиную, будто джентльмена.
А второй, наоборот, такой душка, страсть какой изящный! Сын священника – и, подумать только, работает в полиции! А ведь мог подобрать себе куда более приличное занятие: например, учить детей из хороших семей или что другое!
– Хотя, сдается мне, – она схватила гребень и критически оглядела прическу Эстер, – самые приятные люди иногда поступают очень странно. Кстати, кухарка была от него без ума. О боже! – Ее взгляд упал на затылок гостьи. – Вам так совсем не идет, мэм, если мне будет позволено заметить. – И Эффи принялась расчесывать, укладывать прядки, вонзать шпильки. – Ну вот, другое дело! У вас хорошие волосы, только им уход нужен. Вы уж простите, мэм, но горничная ваша ни на что не годится – так ей и передайте. Теперь, надеюсь, вы довольны?
– О, вполне! – отозвалась Эстер. – У вас действительно золотые руки.
Эффи порозовела от удовольствия.
– Леди Калландра говорит, что я слишком много болтаю.
Эстер улыбнулась.
– Это верно, – согласилась она. – Впрочем, я тоже. Спасибо вам за помощь… Скажите, пожалуйста, леди Калландре, что я весьма ей благодарна.
– Да, мэм.
Эффи чуть присела в реверансе, сгребла свои подушечки для булавок и выпорхнула в коридор, забыв прикрыть за собой дверь.
Эстер и впрямь выглядела эффектно. Эффи каким‑то чудом удалось исправить и смягчить несколько диковатый стиль Эстер, которого та придерживалась ради удобства. Как ни странно, даже рост гостьи превратился из недостатка в очевидное преимущество. Вполне довольная собой, Эстер спустилась по главной лестнице.
В гостиной ее представили Лоуэлу и Менарду, после чего все направились в обеденный зал, где расположились за длинным полированным столом, сервированным на шесть персон. При желании за ним могла разместиться добрая дюжина гостей, а то и две дюжины – если присоединить к столу добавочные крылья, для чего в нем были предусмотрены специальные замки.
Эстер окинула взглядом белоснежные хрустящие салфетки с вышитым фамильным гербом, мерцающее серебро, столовые приборы, хрустальные бокалы, в которых свет канделябра дробился на мириады искр, стеклянную горку, напоминавшую небольшой айсберг. В центре стола в трех вазах стояли цветы из сада и оранжереи.
Беседа крутилась вокруг поместья и государственной политики. Лоуэл провел весь день в ближайшем городе, обсуждая там земельные вопросы, а Менард посетил одну из отданных в аренду ферм, проследив за продажей барана‑производителя и, конечно, за началом жатвы.
За столом прислуживали два лакея и служанка, на которых никто не обращал ни малейшего внимания.
Уже подали жареное седло барашка, когда Менард, приятный мужчина лет тридцати, наконец обратился непосредственно к Эстер. Как и у брата, волосы у него были каштановые, а цвет лица – от постоянного пребывания на свежем воздухе – красновато‑смуглый. Он был страстный любитель псовой охоты, хотя не упускал случая и пострелять фазанов. Улыбка крайне редко появлялась на его лице.
– С вашей стороны было крайне любезно посетить тетушку Калландру, мисс Лэттерли. Надеюсь, вы не сразу нас покинете?
– Благодарю вас, мистер Грей. – вежливо ответила она. – Вы весьма добры. Ваша усадьба – прелестный уголок, и я с радостью проведу здесь некоторое время.
– Вы давно знаете тетушку Калландру?
– Пять или шесть лет. Иногда она дает мне прекрасные советы.
Леди Фабия сдвинула брови. Мысль о том, что Калландра может дать кому‑то прекрасный совет, плохо укладывалась в ее голове.
– В самом деле? – недоверчиво пробормотала она. – Какого же рода советы, скажите на милость?
– Как мне лучше использовать свое время и способности, – ответила Эстер.
Розамонд выглядела несколько озадаченной.
– Использовать? – тихо переспросила она. – Что‑то я не совсем понимаю.
Она в замешательстве взглянула на Лоуэла, затем – на свекровь. В ее красивых карих глазах мелькнул интерес.
– Я вынуждена зарабатывать себе на жизнь сама, леди Шелбурн. – с улыбкой пояснила Эстер. В памяти внезапно возникли слова Калландры о счастье.
– О, прошу прощения, – пробормотала Розамонд, потупившись. Ей было неловко от собственной неделикатности.
– Право, не стоит, – поспешила успокоить ее Эстер. – Я уже успела приобрести незабываемый опыт, коему я обязана вдохновением, и смотрю в будущее с надеждой.
Она хотела еще добавить, что приносить пользу людям – высшее счастье, но вовремя сообразила, что фраза в данных обстоятельствах прозвучала бы несколько жестоко.
– Вдохновение? – Лоуэл нахмурился. – Вы религиозны, мисс Лэттерли?
Калландра закашлялась в салфетку, видимо, поперхнувшись. Фабия протянула ей стакан воды. Эстер поспешно отвела глаза.
– Нет, лорд Шелбурн, – произнесла она как можно более сдержанно. – Я была сестрой милосердия в Крыму.
На секунду за столом воцарилась тишина, прекратилось даже звяканье серебра по фарфору.
– Мой деверь, майор Джосселин Грей, служил в Крыму, – проговорила Розамонд. Голос ее был тих и печален. – Он погиб вскоре после возвращения с войны.
– Это мягко сказано, – добавил Лоуэл. Лицо его застыло. – Он был убит в собственном доме, в Лондоне, о чем вы уже, несомненно, знаете. Полиция ведет расследование, но пока еще никто не арестован.
– Какой ужас! – Эстер и впрямь была потрясена. Теперь она вспомнила: Джосселин одно время лежал у них в госпитале. Рана его была достаточно серьезна, хотя, если учесть, что его соседи по палате умирали от гангрены, ему, безусловно, повезло. Да, конечно, это был он: белокурый молодой человек с широкой подкупающей улыбкой. – Я знала его… – Эстер связала эту весть с рассказом Эффи о визите полиции.
Розамонд уронила вилку; кровь бросилась ей в лицо и тут же отлила. Фабия закрыла глаза и глубоко вздохнула.
Лоуэл смотрел в тарелку. Один Менард глядел на Эстер, и во взгляде его читались скорее усталость и затаенная боль, нежели удивление.
– Поразительно, – медленно произнес он. – Однако, я полагаю, вам довелось видеть сотни раненых, если не тысячи. Я слышал, наши потери были огромны.
– Да, – угрюмо согласилась она. – Больше восемнадцати тысяч, и многие из них погибли совершенно бессмысленно. Восемь девятых не пали на поле боя, а скончались в госпиталях от ран и болезней.
– Так вы помните Джосселина? – жадно спросила Розамонд, пропустив мимо ушей страшные цифры. – Он был ранен в ногу. Даже вылечившись, он прихрамывал и часто ходил, опираясь на трость.
– Только когда сильно уставал, – вмешалась Фабия.
– Или хотел вызвать к себе сочувствие, – негромко добавил Менард.
– Это низко! – Голос Фабии был угрожающе мягок; на миг неприязненный взгляд голубых глаз остановился на Менарде. – Будем считать, что я ничего не слышала.
– О мертвых не принято говорить плохо, – с несвойственной ему иронией отозвался Менард. – И это сильно затрудняет беседу.
– Я никогда не понимала твоих шуток, Менард, – прошептала Розамонд, не поднимая глаз от своей тарелки.
– Потому что его шутки редко бывают смешными, – бросила Фабия.
– Да где уж мне до Джосселина! – Менард был взбешен и даже не пытался этого скрыть. – Умение развеселить приносит подчас чудесные плоды: за милые остроты ты прощала ему все!
– Я любила его. – Фабия взглянула в глаза сыну. – Я наслаждалась общением с ним. И все остальные – тоже. Конечно, я люблю и тебя, но подчас ты наводишь на меня тоску.
– Однако прибыли, которые мы получаем благодаря мне, тоску на тебя не наводят! – Лицо его горело, глаза гневно сверкали. – Пока Лоуэл заседал в палате лордов, решая со своими пэрами государственные дела, а я вел хозяйство и увеличивал наше состояние, Джосселин же только и делал, что шатался по клубам и транжирил деньги за карточным столом!
Кровь отлила от лица Фабии; она судорожно сжала нож и вилку.
– Почему ты никак не можешь успокоиться? – Голос ее был чуть громче шепота. – Он воевал, рисковал жизнью во имя королевы и родной страны, он видел кровь и смерть. А когда он вернулся домой израненный, ты позавидовал тому, что брат иногда развлекается с друзьями?
Менард хотел ответить, но, прочитав на лице матери горе не менее сильное, чем его собственный гнев, прикусил язык.
– Меня лишь беспокоили его особенно крупные проигрыши, – мягко произнес он. – Вот и все.
Эстер взглянула на Калландру и увидела смесь сдерживаемой злости, жалости и уважения на выразительном лице старшей подруги. Похоже, уважение адресовалось Менарду.
Лоуэл невесело улыбнулся.
– Боюсь, миссис Лэттерли, что полиция все еще рыщет где‑нибудь неподалеку. Сюда уже присылали одного грубияна. Совершенно невозможный тип, хотя, надо полагать, другие полицейские еще хуже. Мне показалось, что он сам не знает, что делать. Задавал какие‑то дикие вопросы… Если он вас побеспокоит, прикажите ему убраться и сообщите мне.
– Обязательно, – отозвалась Эстер. С полицейскими ей общаться еще не приходилось, да она и не горела желанием. – Должно быть, он причинил вам много хлопот?
– Совершенно верно, – согласилась Фабия. – Но выбора у нас нет, приходится терпеть. Кажется, Джосселин был убит кем‑то из своих знакомых.
Эстер тщетно попыталась найти подходящие слова.
– Спасибо вам за совет, – обратилась она к Лоуэлу, после чего вновь занялась едой.
Отведав десерт, женщины удалились, а Лоуэл и Менард еще около получаса угощались портвейном. Затем Лоуэл, облачившись в смокинг, направился в курительную комнату. Менард же скрылся в недрах библиотеки. После десяти все разошлись по спальням, единодушно полагая, что день выдался крайне утомительным.

Завтрак был по обыкновению обилен: овсянка, бекон, яйца, почки с пряностями, отбивные котлеты, копченая рыба, поджаренные хлебцы, масло, абрикосовый компот, джем, мед, чай и кофе. Эстер едва притронулась к еде; от одной только мысли, что все эти яства придется отведать, можно было растолстеть. Розамонд и Фабия завтракали у себя. Менард уже поел и отбыл по делам, а Калландра еще почивала. Компанию Эстер составил лишь Лоуэл.
– Доброе утро, миссис Лэттерли. Надеюсь, вы хорошо спали.
– Отлично, благодарю вас, лорд Шелбурн. – Она положила себе горячего и села за стол. – Надеюсь, и вы тоже?
– Что? О… да, благодарю. Сон у меня всегда отменный. – Он вновь занялся едой, затем поднял глаза. – Кстати, не обращайте внимания на вчерашнее поведение Менарда. У каждого свое горе. Менард потерял недавно лучшего друга, с которым он вместе учился в школе, а потом – в Кембридже. Он тяжело это переживает. Но Джосселина он, уверяю вас, очень любил, просто, будучи старшим братом, он… э…
Лоуэл не мог подобрать нужного слова.
– Чувствовал за него ответственность, – пришла на помощь Эстер.
Лицо собеседника озарилось признательностью.
– Совершенно верно. Иногда Джосселин играл больше, чем следовало, и тогда Менард… э…
– Я понимаю.
Она искренне желала поскорее вывести Лоуэла из затруднительного положения и прекратить этот неприятный разговор.

Позже, когда прекрасным солнечным утром Эстер вышла с Калландрой прогуляться в тени деревьев, она услышала много нового.
– Вздор и чепуха! – резко заявила Калландра. – Джосселин был плут. Причем всегда, чуть ли не с колыбели. Не удивлюсь, если выяснится, что Менарду постоянно приходилось улаживать его дела, чтобы избежать скандала. Менард вообще помешан на вопросах фамильной чести.
– А лорд Шелбурн? – Эстер была удивлена.
– Вряд ли у Лоуэла хватило воображения представить, что Джосселин то и дело хитрит, – прямодушно ответила Калландра. – Это лежит за гранью его понимания. Джентльмен не может быть плутом, а Джосселин – его брат и, разумеется, джентльмен. Выходит, плутом он быть не может. Все просто!
– А вы, я смотрю, не очень‑то любили Джосселина.
Эстер попыталась заглянуть в лицо Калландре.
Калландра улыбнулась.
– Не очень, хотя временами он был весьма остроумен и действительно умел занять людей. Он прекрасно музицировал, а мы склонны прощать многое тем, кто способен усладить наш слух. Впрочем, сам он, насколько мне известно, не сочинял.
Сотню ярдов они прошли в молчании, слушая шум ветра в кронах огромных дубов. Шум этот напоминал то журчание бурного ручья, то гул морского прибоя. Вслушиваясь в эти поистине прекрасные звуки, Эстер чувствовала, как очищается ее душа.
– Ну? – заговорила наконец Калландра. – Что ты решила, Эстер? Я уверена, ты хотела бы по‑прежнему ухаживать за больными – в военном госпитале или в какой‑нибудь из лондонских больниц, если туда рискнут принять на работу женщину.
Энтузиазма в ее голосе, однако, не чувствовалось.
– Но? – продолжила за нее Эстер.
Большой рот Калландры дрогнул в подобии улыбки.
– Но я думаю, что ты способна на большее. У тебя есть административные способности и боевой характер. Ты не отступишь ни перед какими трудностями и постараешься выиграть любое сражение. В Крыму ты овладела новыми приемами ухода за больными. Если ввести их здесь, в Англии, покончить с перекрестным распространением инфекций, с антисанитарией, с безграмотностью больничного персонала, с условиями, которые приведут в ужас любую домохозяйку, – ты сможешь сберечь гораздо больше жизней.
Эстер еще не рассказала подруге о крымской корреспонденции, подписанной именем Алана Рассела, но теперь Калландра направила мысли подруги в совсем другое русло.
– И как же это сделать?
Статьи в газеты подождут. Конечно, Эстер уже слышала, что мисс Найтингейл со свойственной ей страстью пытается провести радикальные реформы в сфере медицины. Но даже она, героиня, обожаемая всей страной, мало что могла сделать в одиночку. Меркантильные интересы оплели коридоры власти, как корни векового дерева. Чиновники дорожили своим положением, а то и просто боялись перемен, которые неминуемо выявили бы их глупость и некомпетентность.
– Как мне получить подходящее место?
– У меня есть друзья, – доверительно сообщила Калландра. – Я стану писать письма: буду просить их об одолжении, апеллировать к совести и чувству долга, а в случае отказа угрожать личным и общественным осуждением! – Глаза ее улыбались, но голос звучал весьма решительно.
– Спасибо, – кивнула Эстер. – Я постараюсь, чтобы ваши усилия не пропали даром.
– Конечно, – согласилась Калландра. – В противном случае я бы и пытаться не стала.
И они двинулись дальше сквозь тенистый парк.

Два дня спустя был зван к обеду генерал Уодхем с дочерью Урсулой, невестой Менарда Грея. Гости прибыли довольно рано и, пока не позвали к столу, беседовали с остальными в гостиной.
Так вышло, что тактичность Эстер именно в этот день подверглась серьезному испытанию. Хорошенькую Урсулу весьма красили пышные светлые волосы с рыжеватым отливом и тронутая загаром кожа, свидетельствовавшая о частых прогулках под открытым небом. В разговоре выяснилось, что ее любимыми развлечениями были верховая езда и охота. Она явилась в голубом вечернем платье, слишком ярком, по мнению Эстер. Это особенно бросалось в глаза на фоне лавандового оттенка шелков Фабии, темно‑синего одеяния Розамонд и скромного лилового платья самой Эстер.
Калландра облачилась в черный с белым наряд – эффектный, но немного устаревший. Впрочем, за модой она никогда и не следила.
Генерал Уодхем был высокий крепкий мужчина со встопорщенными баками и водянистыми голубыми глазами. Эстер никак не могла понять, близорукостью он страдает или дальнозоркостью; в любом случае, во время разговора он ни разу не остановил взгляд на собеседнице.
– Изволите гостить, мисс… э… мисс…
– Лэттерли, – подсказала она.
– Ах да… конечно… Лэттерли.
Генерал до смешного напоминал ей тех вояк среднего возраста, которых они с Фанни Болсовер выбирали объектами своих насмешек. Усталые и напуганные, провозившись всю ночь с очередной партией раненых, они падали на соломенный тюфяк и, прижавшись друг к другу в поисках тепла, принимались перемывать косточки офицерам. Обе смеялись, лишь бы не расплакаться, и потешались над начальством, потому что верность, сострадание и ненависть – это слишком сильные чувства, а у девушек уже не оставалось ни физических, ни душевных сил.
– Подруга леди Шелбурн, если не ошибаюсь? – проговорил генерал. – Очаровательно, очаровательно…
– Нет, – поправила она. – Я – подруга леди Калландры Дэвьет. Мне посчастливилось познакомиться с ней несколько лет назад.
– В самом деле?
Ничего не прибавив, он повернулся к Розамонд, которая была куда привычнее к светским беседам.
Когда позвали к столу, для Эстер не нашлось пары, и она охотно двинулась в обеденный зал бок о бок с Калландрой. Зато сидеть ей пришлось прямо напротив генерала.
Подали первые блюда, и все приступили к трапезе: леди – с изяществом, мужчины – с аппетитом. Поначалу разговор не клеился, когда же с супом и рыбой было покончено и первый голод утолен, Урсула принялась рассказывать об охоте и сравнивать достоинства различных скакунов.
Эстер не вмешивалась. Верхом ей доводилось ездить лишь в Крыму. Внезапно ей представились искалеченные войной голодные животные. Воспоминание оказалось столь болезненным, что Фабии пришлось трижды окликнуть Эстер по имени, прежде чем та поняла, что к ней обращаются.
– Прошу прощения! – смущенно извинилась она.
– Кажется, вы говорили, что мельком виделись с моим покойным сыном, майором Джосселином Греем?
– Да, к сожалению, лишь мельком. Раненых было очень много. – Она упомянула об этом лишь из вежливости, но перед глазами снова предстал госпиталь и сотни людей – искалеченных, обмороженных, умирающих от холеры, дизентерии, голода. И крысы, кругом крысы…
Но самое страшное – это, конечно, земляные укрепления вокруг осажденного Севастополя; жестокий мороз; множество тусклых ламп в грязи. Свет одной из них, сжатой в трясущейся руке самой Эстер, падает на лезвие пилы, пока хирург проводит ампутацию. Она вспомнила, как впервые увидела рослую фигуру Ребекки Бокс, когда та выносила раненых с территории, уже захваченной войсками противника. Как бы далеко ни находился несчастный, Ребекка всегда доставляла его в палатку полевого госпиталя.
Все молча смотрели на Эстер, ожидая от нее добрых слов о покойном. Ведь, в конце концов, он тоже был солдат – майор кавалерии.
– Он действительно выделялся своим обаянием. – Эстер не лгала. – У него была чудесная улыбка…
Фабия с облегчением откинулась на спинку стула.
– Так похоже на Джосселина. – подтвердила она, и голубые глаза ее затуманились. – Веселый и храбрый даже в самых трудных обстоятельствах. Мне до сих пор не верится, что его уже нет. Я все жду, что вот сейчас откроется дверь и он войдет, извинится за опоздание и скажет, что умирает от голода.
Эстер невольно оглядела уставленный яствами стол. Как они легко произносят эти слова: «Умирает от голода».
Генерал Уодхем промокнул губы салфеткой.
– Настоящий мужчина, – негромко произнес он. – Вы должны гордиться им, дорогая. Жизнь солдата зачастую бывает слишком короткой, но его честь дороже жизни. Он навсегда останется в нашей памяти.
За столом воцарилось молчание, нарушаемое лишь звяканьем серебра о фарфор. Нужные слова никому не приходили в голову. Лицо Фабии было исполнено горя. Розамонд смотрела куда‑то вдаль. Даже Лоуэл имел несчастный вид, хотя трудно сказать, была ли тому причиной скорбь по покойному брату или же какие‑то собственные неприятности.
Менард на редкость тщательно пережевывал кусок, словно никак не решался его проглотить.
– Славная кампания, – снова заговорил генерал. – Она войдет в анналы истории. Беспримерный героизм.
Эстер вдруг почувствовала, что ее душат слезы. Гнев, боль и ненависть слились воедино. Гораздо яснее, чем фигуры за столом и блеск хрусталя, ей представились холмы за рекой Альмой. Она видела ощетинившийся вражескими пушками бруствер на том берегу, большой и малый редуты, баррикады из ивняка, наполненные землей и камнями. А за ними – пятьдесят тысяч человек под командованием князя Меншикова. Эстер вспомнила запах морского ветра. Она стояла среди сопровождавших армию женщин и смотрела на выпрямившегося в седле лорда Реглана.
В час дня протрубил горн; пехота плечом к плечу двинулась на жерла русских пушек – и была выкошена, как трава. Полтора часа продолжалась бойня. Наконец был отдан приказ – в бой вступили гусары, уланы и фузилеры.
– Смотрите хорошенько, – обратился какой‑то майор к одной из офицерских жен. – Королева Англии пожертвовала бы всем, лишь бы увидеть это зрелище.
Падали люди. Высоко поднятые знамена были изорваны пулями. Стоило упасть знаменосцу, древко подхватывал его товарищ, чтобы минуту спустя самому рухнуть лицом на землю. Один приказ противоречил другому, войска то наступали, то отходили. В атаку волной медвежьих шапок ринулись гренадеры, затем – Хайлендская пехота.
Драгуны были оттянуты в тыл и так и не приняли участия в битве. Почему? Когда об этом спросили лорда Реглана, он ответил, что в те минуты думал о своей Агнес.
Эстер вспомнила поле после сражения: земля, пропитавшаяся кровью, искалеченные тела с оторванными руками и ногами. Сестры милосердия работали до изнеможения, теряя рассудок от страшных картин и нечеловеческих стонов. Раненых складывали на повозки и везли в палатки полевого госпиталя. Эстер работала вместе со всеми всю ночь и весь день – с перекошенным от ужаса и пересохшим от жажды ртом. Когда санитары пытались остановить кровотечение, обезболивающим служили несколько капель драгоценного бренди. Ах, туда бы содержимое подвалов Шелбурн‑Холла!..
Вокруг журчала застольная беседа – легкая, вежливая, бессмысленная. Перед глазами плыли букеты летних садовых цветов и орхидей из стеклянных теплиц. Эстер вспомнила, как она шла жарким полднем по траве мимо карликовых роз и дельфиниума, разросшегося на полях Балаклавы, а в кармане у нее лежали письма из дома. Год миновал после самоубийственной атаки Легкой бригады. Эстер направлялась в госпиталь, чтобы написать о том, как все произошло на самом деле, рассказать о смерти, дружбе, мужестве, о Фанни Болсовер… И сейчас Эстер отчетливо слышала скрип пера по бумаге.
– Настоящий мужчина, – говорил тем временем генерал Уодхем, разглядывая свой стакан с бордо. – Один из героев Англии. Лукан и Кардиган – родственники, полагаю, вы знаете? Лукан женился на сестре лорда Кардигана – каково семейство! – Он покачал головой. – И какое чувство долга!
– Поразительный пример! – с горящими глазами подтвердила Урсула.
– Терпеть они друг друга не могли, – вставила Эстер, не успев вовремя прикусить язык.
– Простите?
Генерал вперился в нее холодным взором, вздернув клочковатые брови. Не говоря уже о том, что женщина была настолько бестактна, что вмешалась в беседу, она, кажется, еще и осмелилась ему возразить.
Эстер была уязвлена. Из‑за таких вот слепых, высокомерных дураков армия и несла столь сокрушительные потери во время войны. Из‑за этих самодовольных тупиц, не умеющих оценить обстановку и склонных впадать в панику при неблагоприятном развитии событий.
– Я сказала, что лорд Лукан и лорд Кардиган возненавидели друг друга с самой первой встречи, – отчетливо выговорила она в полной тишине.
– Полагаю, вам трудно судить о таких вещах, мадам.
Он взглянул на нее с нескрываемым презрением. В его глазах она была мельче подчиненного, мельче какого‑нибудь штатского, лишь женщиной!
– Я была на полях сражений при Альме, при Инкермане и при Балаклаве. А также при осаде Севастополя, сэр, – ответила она, не дрогнув под его взглядом. – А где были вы?
Его лицо побагровело.
– Воспитание и уважение к хозяевам не позволяют мне ответить вам как должно, – процедил он. – Но поскольку с едой покончено, может быть, леди удалятся в гостиную?
Розамонд сделала движение, послушно собираясь встать. Урсула отложила салфетку, хотя на ее тарелке еще лежала нетронутая груша.
Фабия осталась сидеть, на щеках ее вспыхнул румянец. Калландра с легкой улыбкой взяла персик и принялась очищать его от кожуры ножиком для фруктов.
Никто не шевелился. Молчание становилось все тягостнее.
– Кажется, зима в этом году предстоит суровая, – произнес наконец Лоуэл. – Старый Бекинсейл говорит, что это будет стоить ему половины урожая.
– Он говорит это каждый год, – проворчал Менард и, подняв свой бокал, залпом допил вино.
– Множество людей повторяют каждый год одно и то же. – Калландра принялась аккуратно резать очищенный персик на дольки. – С тех пор как мы разбили Наполеона под Ватерлоо, прошло уже сорок лет, а кое‑кто до сих пор думает, что наша армия все та же и что те же самые дисциплина, тактика и храбрость позволят нам вновь завоевать пол‑Европы и ниспровергнуть любую империю.
– И видит бог, это правда, мадам! – Генерал так шлепнул ладонью по столу, что посуда подпрыгнула. – Британский солдат – лучший солдат в мире!
– Я в этом не сомневаюсь, – кивнула Калландра. – Но кроме солдат, есть еще британские генералы, показавшие себя полными ослами на поле боя.
– Калландра! Ради бога! – взмолилась Фабия.
Менард закрыл лицо руками.
– Конечно, окажись там вы, генерал Уодхем, все было бы иначе, – продолжала Калландра, глядя в глаза собеседнику. – Вам, по крайней мере, свойственно определенное воображение.
Розамонд зажмурилась. Лоуэл застонал.
Эстер подавила истерический смешок, вовремя прижав к губам салфетку.
Генерал Уодхем произвел на удивление изящный отступательный маневр. Он принял колкость как комплимент.
– Благодарю вас, мадам, – чопорно произнес он. – Возможно, мне бы удалось предотвратить разгром Легкой бригады.
На том и порешили. Фабия, поддерживаемая почтительным Лоуэлом, встала и вышла в гостиную. Дамы последовали за ней. Завязалась беседа о музыке, моде, высшем свете, предполагаемых браках и прочем.
Когда гости откланялись, Фабия повернулась к своей золовке и смерила ее таким взглядом, что кто угодно содрогнулся бы.
– Калландра! Я никогда тебе этого не прощу!
– Поскольку ты уже сорок лет не можешь мне простить, что при первой нашей встрече на мне было платье точно такого же цвета, как и у тебя, – ответила Калландра, – полагаю, я стоически перенесу и эту размолвку.
– Ты невыносима! Боже мой, как мне не хватает Джосселина! – Она медленно встала, и Эстер из вежливости последовала ее примеру. Фабия двинулась к двустворчатой двери. – Я ложусь спать. Увидимся завтра.
С этими словами она вышла.
– Вы невыносимы, тетя Калландра, – подтвердила Розамонд с несчастным и растерянным видом. – Не понимаю, как вы могли сказать такое.
– Неудивительно, – мягко ответила Калландра. – А все потому, что ты ничего не видела в жизни, кроме Миддлтона, Шелбурн‑Холла и лондонского общества. Эстер знает куда больше моего, но она – гостья. Наша военная мысль после Ватерлоо окостенела. – Она поднялась и оправила юбки. – Нам все кажется, что достаточно надеть красный мундир и выполнять требования устава – и победы нам обеспечены. Бог знает, сколько достойных людей лишились жизни из‑за этого глупого заблуждения. А мы, женщины и политики, сидим себе в безопасности и лелеем его, понятия не имея, как на самом деле обстоят дела.
– Джосселин погиб, – напомнила Розамонд, устремляя взгляд на задернутые шторы.
– Я знаю, милая, – ответила Калландра. – Но он погиб не в Крыму.
– Но он мог бы там погибнуть!
– Конечно, мог, – согласилась Калландра, и лицо ее несколько смягчилось. – Я понимаю, тебе он очень нравился. Он был обаятелен и умел веселить людей, чего, к сожалению, не могут ни Лоуэл, ни Менард. Думаю, мы исчерпали тему, да и сами сильно устали. Доброй ночи, милая. Поплачь, если хочется, не стоит сдерживать слезы слишком долго.
Она обняла родственницу за изящные плечи, затем оглянулась на Эстер и кивнула в сторону двери, давая понять, что пора оставить Розамонд в одиночестве.

Следующим утром Эстер проспала и поднялась с головной болью. На завтрак идти не хотелось, мысль о том, что за столом она увидит все те же лица, была ей неприятна. Эстер всегда ужасали тщеславие и бездарность, царящие в армии, и все же она сознавала, что вчера повела себя не слишком тактично.
Чтобы поднять себе настроение, Эстер решила прогуляться по парку. Она оделась, накинула шаль и, выйдя из дома около девяти часов, зашагала по мокрой от росы траве.
Заметив впереди мужскую фигуру, Эстер сперва почувствовала раздражение – ей хотелось побыть одной среди огромных деревьев, ветра, бездонного неба и шелестящей травы. Однако незнакомец имел вполне безобидный вид; к тому же, он явно шел по делу, а не праздно слонялся по округе.
Когда они поравнялись, мужчина остановился и заговорил с ней. Он был смуглым, ясноглазым, а на его лице застыло надменное выражение.
– Доброе утро, мэм. Полагаю, вы из Шелбурн‑Холла…
– Какая проницательность! – язвительно отозвалась она, окидывая взглядом безлюдный парк. Интересно, откуда еще она могла появиться? Выпрыгнуть из‑под земли?
Незнакомец уловил сарказм в ее голосе.
– Вы член семейства?
Он слишком пристально изучал ее. Такое поведение можно было назвать оскорбительным.
– Какое вам дело? – холодно осведомилась она. Он всмотрелся в лицо Эстер – и, казалось, в его глазах мелькнуло узнавание. Сама Эстер так и не смогла припомнить, где они виделись прежде.
– Я расследую убийство Джосселина Грея. Возможно, вы знали его.
– Боже правый! – вырвалось у нее невольно. Затем она взяла себя в руки. – Меня саму подчас обвиняют в бестактности, но вы, по‑моему, в этом смысле просто неподражаемы. А если бы я оказалась невестой Грея и упала бы после ваших слов в обморок?
– В таком случае, вы были помолвлены тайно, – отрезал он. – А если ваш роман не подлежал огласке, то вы должны были подготовиться к подобным ударам.
– Которые вы наносите просто мастерски! – Вне всякого сомнения, она видела этого человека впервые.
– Так вы были знакомы? – настаивал незнакомец.
– Да!
– Как долго?
– Недели три, насколько я помню.
– Как можно за такой срок узнать человека?
– А сколько, по‑вашему, требуется, чтобы кого‑либо узнать? – спросила она.
– Три недели – это очень мало, – тщательно подбирая слова, проговорил он. – На друга семьи вы не похожи… Вы познакомились незадолго до его смерти?
– Нет. Я познакомилась с ним в Крыму.
– Где?
– Вы что, плохо слышите? Я познакомилась с ним на Крымской войне!
Она вспомнила вдруг возмутительный покровительственный тон генерала, свойственный большинству офицеров, видящих в женщине лишь изящный предмет обстановки, но никак не разумное существо.
– А, понимаю, – незнакомец нахмурился. – Он ведь был ранен. Вы были там со своим мужем?
– Нет! – Почему же ее так задел этот вопрос? – Я была там сестрой милосердия – вместе с мисс Найтингейл.
Эстер не заметила, чтобы на лице ее собеседника при упоминании имени Флоренс Найтингейл отразилось уважение, граничащее с благоговением, как это нередко случалось с другими. Эстер была несколько озадачена. Похоже, полицейского интересовало в этой жизни только убийство Джосселина Грея.
– Вы ухаживали за майором Греем в госпитале?
– Как и за другими ранеными. Вы не возражаете, если я продолжу прогулку? Здесь становится прохладно.
– Конечно. – Мужчина повернулся, и они двинулись в сторону дубравы по едва различимой среди травы тропинке. – И каковы ваши впечатления о нем?
Внезапно Эстер обнаружила, что ей уже весьма трудно отличить собственные воспоминания от того, что она слышала о Джосселине в Шелбурн‑Холле.
– Ногу его я запомнила лучше, чем лицо, – откровенно призналась она.
Он вперил в нее раздраженный взгляд.
– Мадам, сейчас меня не интересуют ни женские фантазии, ни ваш специфический юмор! Ведется расследование поистине зверского убийства!
Эстер немедленно вспылила.
– Вы некомпетентный идиот! – крикнула она. – Напыщенный кретин! Я обрабатывала его раны! Меняла ему повязки! Вы что, забыли? Он был ранен в ногу, а не в лицо! Для меня его лицо ничем не выделялось среди тысяч лиц других раненых и убитых. Я бы вряд ли узнала его, если бы мы встретились снова.
Мужчина заметно помрачнел.
– Маловероятно, мадам. Он мертв вот уже восемь недель – его превратили в кровавое месиво.
Если он рассчитывал, что она ужаснется, то напрасно.
Эстер проглотила комок в горле и взглянула ему в глаза.
– Звучит не страшнее, чем донесение с поля боя под Инкерманом, – спокойно заметила она. – Правда, там мы знали, что случилось, хотя так и не поняли, почему.
– Мы тоже знаем, что случилось с Джосселином Греем. Неизвестно только, кто это сделал. К счастью, за Крымскую войну я не в ответе. Я отвечаю лишь за расследование убийства Грея.
– Кажется, пока вы не очень‑то преуспели, – недобро заметила Эстер. – Впрочем, я мало чем смогу вам помочь. Вот все, что я о нем помню: он терпеливо сносил боль и, как только пошел на поправку, стал передвигаться от койки к койке, ободрять и утешать других раненых. Думаю, он был замечательный человек. Раньше я как‑то о нем не вспоминала. Он особенно заботился о тех, чьи раны были смертельны: брал у них адреса и писал письма их родным и близким, возможно, пытаясь как‑то смягчить страшную весть. Несчастный, выжить в Крыму, чтобы быть убитым дома!
– С особой жестокостью. Кто‑то сильно его ненавидел. – Мужчина взглянул на Эстер, и она наконец заметила, что у него умное лицо. – Мне думается, что убийца хорошо знал майора. К незнакомцам такой ненависти не питают.
Эстер содрогнулась. Была все же ощутимая разница между бессмысленной бойней во время войны и яростью одиночки, выплеснутой целенаправленно на Джосселина Грея.
– Простите, – она несколько смягчилась. – Мне на самом деле больше нечего вам сказать. Правда, в госпитале велась перепись раненых и больных. Вы могли бы затребовать ее и выяснить, кто лечился в одно время с майором. Но ведь вы, надо полагать, уже и сами догадались… – По лицу его пробежала тень, и Эстер поняла, что ему это и в голову не приходило. Терпение ее лопнуло. – Чем же вы тогда занимались эти восемь недель?
– Пять из них я сам валялся на больничной койке, – огрызнулся он. – А потом восстанавливал силы. Вы слишком много на себя берете, мадам! Вы заносчивы, плохо воспитаны, и у вас дурной характер! Ваши заключения поспешны и беспочвенны. Боже! Как я ненавижу умных женщин!
Она оцепенела на миг, затем ответ сам сорвался у нее с языка:
– Зато я люблю умных мужчин! – Эстер смерила его презрительным взглядом. – Как видите, нам обоим не повезло.
Подобрав юбки, она зашагала в сторону дубравы, то и дело цепляясь за кусты ежевики.
– А пропади ты пропадом! – выругалась она в бешенстве. – Болван!

Глава 7

– Доброе утро, мисс Лэттерли, – холодно поздоровалась Фабия, входя в гостиную следующим утром в четверть одиннадцатого. Хрупкая, изящная, она была одета на этот раз по‑дорожному. Мельком взглянув на простое муслиновое платье Эстер, Фабия повернулась к вышивающей на пяльцах невестке. – Доброе утро, Розамонд. Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь. Прекрасный денек! Думаю, нам стоит навестить сегодня деревенских бедняков. Много времени поездка не займет, кроме того, это скорее твоя обязанность, милая, нежели моя.
Выслушав упрек, Розамонд покраснела и слегка вздернула подбородок. Семейство было в трауре, и Фабия, переживающая утрату особенно остро, надо полагать, безжалостно пресекала все попытки вернуться к прежней жизни раньше положенного срока.
– Конечно, матушка, – сказала Розамонд, не поднимая глаз.
– Без сомнения, мисс Лэттерли не откажется поехать с нами, – добавила Фабия, даже не спросив об этом гостью. – Отправимся в одиннадцать. У вас есть время переодеться. День жаркий, но прошу не забывать о приличиях. – С этими словами она одарила дам ледяной улыбкой и, приостановившись в дверях, добавила: – А на ланч заедем к генералу Уодхему и Урсуле.
Стоило ей выйти, Розамонд бросила пяльцы в корзинку для рукоделия – и промахнулась.
– Проклятье! – шепнула она, затем встретилась глазами с Эстер и извинилась.
Эстер ответила улыбкой.
– Не стоит извинений, – прямо сказала она. – Кататься по всему поместью, занимаясь показной благотворительностью, – не самое приятное дело. Тут любой сорвется на язык казармы. «Проклятье» – это еще мягко сказано.
– Вы скучаете по Крыму – здесь, на родине? – спросила вдруг Розамонд. – Я имею в виду…
Она отвела в смущении глаза и замолчала, словно испугавшись собственных слов.
Эстер представила, сколько еще времени предстоит Розамонд вежливо вести себя с Фабией и безоговорочно выполнять все ее приказы, никогда не ощущая себя хозяйкой в собственном доме. Наверное, даже после смерти Фабии дух ее еще долго будет витать в этих стенах, еще долго все будет идти по‑старому: званые обеды, выбор подходящих гостей, визиты к бедным, балы, ежегодные скачки в Аскоте, регата в Хенли и, безусловно, зимняя охота.
– Да, конечно, иногда скучаю, – согласилась Эстер с улыбкой. – Но мы не в силах вести затяжные войны. Бытовые условия во время кампании ужасны; кругом холод и грязь, а усталость такая, словно тебя избили… Не говоря уже об армейском рационе. Оказывать людям помощь – великая радость, но это можно делать и здесь, в Англии.
– У вас доброе сердце, – Розамонд снова подняла глаза. – Я не ожидала от вас таких слов. – Она встала. – А сейчас, мне кажется, пора переодеться в подобающие случаю костюмы. У вас есть что‑нибудь скромное и безвкусное, но при этом с претензией на благородство? – Она подавила смешок. – Простите… Вопрос, конечно, дикий.
– У меня весь гардероб такой, – с улыбкой ответила Эстер. – Например – темно‑зеленое с тускло‑голубым, как выцветшие чернила. Подойдет?
– Идеально! Идемте.

Они вчетвером они разместились в открытой двуколке. Менард взялся править, и они покатили по дорожке сначала через парк, потом среди пшеничных полей – туда, где выглядывал из‑за холма шпиль сельской церкви. Менард умело управлялся с вожжами, и чувствовалось, что это занятие доставляет ему истинное наслаждение. Он даже не пытался завязать разговор, предпочитая молчаливо обозревать поля, деревья и небо.
Фабия и Розамонд были увлечены беседой, а Эстер наблюдала за Менардом. Она с удовольствием смотрела на его сильные руки и непринужденную посадку. Дневной объезд имения не был для него постылой обязанностью. В Шелбурне Эстер не раз видела, как лицо его выражало гнев, становилось надменным или внезапно искажалось нервной гримасой, как у солдат перед боем. Теперь же оно было задумчиво и спокойно.
Первый домишко, который они посетили, принадлежал сельскому батраку и располагался на самом краю деревни. Единственная комната была переполнена: одетая в лохмотья женщина с обгоревшим на солнце лицом делила буханку хлеба на семерых детей. Их тонкие босые ноги были покрыты пылью, ребята явно только что пришли с работы в поле или в саду. Даже у самой младшей, которой едва исполнилось три года, пальцы были липкие от фруктового сока – она тоже собирала урожай.
Фабия задала женщине несколько дежурных вопросов, а потом прочитала целую лекцию о ведении бюджета и способах лечения детского крупа. Женщина слушала ее молча. Эстер сначала испытывала неловкость, наблюдая эту сцену, но затем сообразила, что такие благотворительные визиты – просто вековая традиция, к которой все давно привыкли.
Розамонд тем временем разговаривала со старшей девочкой. Потом она отцепила от своей шляпки розовую ленту и повязала ею выгоревшие волосы собеседницы. Та робко выразила свое восхищение подарком.
Менард ждал их у двуколки, временами вполголоса успокаивая лошадь, но все больше храня молчание. В ярком солнечном свете его лицо, обычно исполненное тревоги и затаенной боли, смягчилось, подобрело. Казалось, Эстер видит совершенно другого человека, ни капли не похожего на чопорного аристократа, которому ее представили в Шелбурн‑Холле. Интересно, замечала ли Фабия хоть раз подобное выражение на лице своего среднего сына? Или этому препятствовало чарующее обаяние Джосселина?
Второй визит был подобен первому, только семейство на этот раз состояло из беззубой старушки и старика – то ли пьяного, то ли настолько немощного, что его уже не слушался язык.
Фабия обратилась к нему со словами поддержки, которые он пропустил мимо ушей, да еще и скорчил рожу, стоило гостье отвернуться. Старушка принимала подарки и неуклюже приседала в реверансах.
Затем Менард вывез их в поле, где крестьяне усердно подставляли солнцу согбенные спины. Разговоры велись главным образом о погоде. Запахи зерна и соломы кружили голову. Эстер стояла среди темного золота полей, подставив лицо солнечному свету, и снова думала о тех, кому не довелось вернуться с войны.
Потом был ланч. Пышущее здоровьем лицо генерала Уодхема несколько вытянулось, стоило ему увидеть Эстер.
– Доброе утро, мисс Лэттерли. Как мило, что вы нашли возможность навестить нас. Урсула будет счастлива увидеть вас за ланчем.
– Благодарю вас, сэр, – столь же сдержанно ответила Эстер. – Вы очень любезны.
Нельзя сказать, что Урсула была особенно счастлива вновь встретиться с Эстер; зато скрыть огорчения при известии, что Менард еще не вернулся с поля, она не смогла.
Ланч был легкий: речная рыба под соусом, холодный пирог с дичью и овощами, затем – шербет и фрукты, а также превосходный стилтоновский сыр.
Генерал Уодхем явно не забыл и не простил вчерашнюю выходку Эстер. Несколько раз он мерил гостью холодным взглядом. Тем временем Фабия говорила о розах, а Урсула рассуждала, на ком же все‑таки женится мистер Данбери – на мисс Фотергилл или на мисс Эймис.
– Мисс Эймис – прелестная девушка, – заметил генерал, по‑прежнему посматривая на Эстер. – Прекрасная наездница, охотится наравне с мужчинами. Храбрая. И с хорошим вкусом. – Он скептически оглядел темно‑зеленое платье Эстер. – Дед ее погиб в Испании, при Корунье, в 1810‑м. Там, я полагаю, вас не было, мисс Лэттерли? Немного рановато для вас, не правда ли? – Он сопроводил слова благодушной улыбкой.
– В 1809‑м, – поправила его Эстер. – Это сражение произошло до Талаверы, но после Синтрийской конвенции. А в остальном вы правы – меня там не было.
Лицо генерала побагровело. Он подавился рыбьей костью и закашлялся в салфетку.
Бледная от бешенства Фабия протянула ему стакан воды.
Более искушенная Эстер немедленно отодвинула стакан и предложила генералу хлеб.
Тот проглотил кусочек, и рыбья кость благополучно проскользнула вниз по генеральскому пищеводу.
– Благодарю вас, – процедил он и запил хлеб водой.
– Рада помочь, – мягко отозвалась Эстер. – Подавиться костью весьма неприятно, но, увы, кости есть даже в самой вкусной рыбе. А эта просто превосходна!
Фабия вполголоса выругалась, а Розамонд внезапно начала с преувеличенным энтузиазмом рассказывать о посещении сада священника.
Потом Фабия предпочла остаться с Урсулой и генералом, а Розамонд и Эстер продолжили свой путь, намереваясь посетить еще несколько домов бедняков.
– Какой ужас, – торопливо и чуть виновато шепнула Розамонд. – Иногда вы напоминаете мне Джосселина. Он тоже умел рассмешить меня.
– Я и не заметила, что вам было смешно, – призналась Эстер, садясь в двуколку и по обыкновению забыв оправить юбку.
– Разумеется. – Розамонд взяла вожжи и легонько хлестнула лошадь. – Я ни за что не подам виду. Вы как‑нибудь еще раз заглянете к нам в гости?
– Не уверена, что меня теперь пригласят, – печально отозвалась Эстер.
– Обязательно пригласят. Хотя бы тетушка Калландра. Она вас очень любит. Мне кажется, что ей с нами иногда так скучно! Вы знали полковника Дэвьета?
– Нет.
Эстер вдруг почувствовала сожаление, что не была знакома с мужем Калландры. Она видела лишь его портрет. Полковник был стройным мужчиной с умным властным лицом.
– Нет, не знала.
Розамонд тряхнула вожжами, и двуколка разогналась, подпрыгивая на ухабах.
– Он был очарователен, – она неотрывно глядела вперед. – Временами. Весь лучился юмором… когда бывал в хорошем настроении. Но иногда он вел себя несносно – даже с тетушкой Калландрой. Он вечно во все вмешивался, указывал, что и как нужно делать, а потом сам забывал, о чем шла речь. Тетушке приходилось все расхлебывать.
Розамонд слегка придержала лошадь, давая ей почувствовать вожжи.
– Но в благородстве ему не откажешь, – добавила она. – Не было случая, чтобы он не оправдал доверие друзей. Прекрасно держался в седле – лучше, чем Менард и Лоуэл, лучше, чем генерал Уодхем. – Ветер слегка растрепал волосы Розамонд, но она этого не замечала. Внезапно она рассмеялась. – Они друг друга терпеть не могли.
Эстер, кажется, поняла, почему Калландра так и не вышла замуж вторично, предпочитая свободу и одиночество. Кто мог заменить такую яркую личность? Да и натерпелась она явно больше, чем предполагала Эстер, опираясь на свои редкие и поверхностные наблюдения.
Вежливо улыбнувшись, Эстер поспешила сменить тему, а тем временем показалось селение. Когда они выбрались оттуда, завершив намеченную программу, день уже клонился к вечеру. Тем не менее было жарко, и среди золотистых полей по‑прежнему виднелись согбенные фигуры жнецов.
Эстер с радостью ощущала на лице дуновение прохладного ветерка, когда им случалось проезжать под сенью деревьев. Тишина нарушалась лишь стуком копыт, скрипом колес да птичьим пересвистом. Солнечный свет играл на скирдах соломы – там, где жнецы уже закончили работу. Несколько облачков, легких, как пух, плыли у самого горизонта.
Эстер взглянула на руки Розамонд, уверенно держащие вожжи, на ее застывшее напряженное лицо. Интересно, что она видит? Непреходящую красоту или лишь беспрерывное однообразие? Однако такой вопрос Эстер никогда не осмелилась бы задать.

Вечер Эстер провела с Калландрой.

На следующее утро в обеденном зале она вновь встретилась с Розамонд, которая искренне ей обрадовалась.
– Хотите взглянуть на моего сына? – предложила она, слегка покраснев.
– Конечно, хочу, – немедленно отозвалась Эстер. Да и что еще тут можно было сказать! – Ни о чем другом и не мечтаю! – В сущности, Эстер не кривила душой. Ей совсем не улыбалось встретиться с Фабией, с генералом Уодхемом или снова ехать в селение. А гуляя в парке, того и гляди, опять столкнешься с каким‑нибудь бесцеремонным полицейским. – Прекрасное начало дня! – добавила она.
Детская оказалась светлой, обитой ситцем комнатой с окнами, выходящими на юг. Низкий стульчик у окна, креслице‑качалка, огороженный для безопасности ребенка камин, кроватка. Юная девушка с хорошеньким личиком и белой, как сливки, кожей кормила полуторагодовалое дитя кусочками хлеба, размоченными во взбитом яйце. Эстер и Розамонд наблюдали не вмешиваясь.
Ребенок, чья головка была увенчана светлым птичьим хохолком, забавлялся, как мог. Он безропотно позволял отправлять себе в рот кусочек за кусочком, но щеки его подозрительно раздувались. Наконец он, сверкнув глазенками, с шумом изверг все наружу – к великому смущению кормилицы. После чего счастливо засмеялся, откинувшись в креслице.
Розамонд тоже смутилась, но Эстер рассмеялась вместе с ребенком. Кормилица собирала крошки с запачканного передника.
– Вы не должны так себя вести, мастер Гарри! – укоряла она со всей возможной строгостью, но голос ее оставался добрым.
– Какой ты несносный ребенок! – Розамонд подошла к сыну и взяла его на руки, прижав светлый хохолок к своей щеке. Мальчик все еще радостно смеялся и глядел на Эстер с такой доверчивостью, что она сразу же его полюбила.
За легкой беседой незаметно пролетел целый час, а потом, по предложению Розамонд, они заглянули в детскую побольше, где когда‑то играли маленькие Лоуэл. Менард и Джосселин. Деревянная лошадка, оловянные солдатики, игрушечные мячи, музыкальные шкатулки, калейдоскоп и кукольный домик, принадлежавший кому‑то из старшего поколения – может быть, даже Калландре.
Затем они посетили классную комнату, заставленную столами и книжными шкафами. Рука Эстер сама потянулась к стопке старых тетрадей, хранящих первые детские попытки овладеть письмом. Здесь же хранились более поздние работы, выполненные твердой, почти взрослой рукой. Она открыла наудачу одно из сочинений. Темой его был семейный пикник, и, читая, Эстер несколько раз невольно улыбнулась. Написано было забавно, а подчас и язвительно. Сочинение явно принадлежало Джосселину – можно было даже не смотреть на обложку тетради.
Эстер отыскала тетрадь Лоуэла, а Розамонд извлекла из бюро какие‑то стихи и тоже углубилась в чтение. Работа Лоуэла ничем не напоминала сочинение младшего брата: робкое, романтическое описание шелбурнского леса, в котором мальчик видел сказочную чащу, арену для подвигов ради любви к прекрасной даме. У Эстер даже слезы навернулись на глаза при мысли о том, какое крушение иллюзий пришлось пережить этому юноше.
Она закрыла тетрадь с выцветшими чернилами и оглянулась на Розамонд. Та, склонив голову, читала стихи. Интересно, понимают ли они с Лоуэлом, что обычному человеку в жизни требуется куда больше мужества, чем рыцарям из мира грез?
Для полноты картины Эстер поискала сочинения Менарда и вскоре нашла. По сравнению с братьями Менард хуже владел слогом, но его неуклюжие рассуждения о любви и чести были проникнуты подлинной страстью; некоторые образы автор явно почерпнул из легенд о короле Артуре.
Розамонд увлеклась чтением настолько, что даже не заметила, как Эстер подошла к ней и заглянула через плечо. Анонимное стихотворение, конечно, было о любви.
Эстер тактично отвела взгляд и тихо вышла из комнаты. Вскоре Розамонд закрыла тетрадь и последовала за гостьей.
– Благодарю вас, – произнесла она, когда обе оказались на лестничной площадке. – С вашей стороны было так любезно принять мое предложение.
– Дело не в любезности, – быстро возразила Эстер. – Вы оказали мне честь, позволив побывать в детской и в старой классной комнате, заглянуть в прошлое обитателей этого дома. А маленький Гарри – просто прелесть! Он любому поднимет настроение.
Розамонд засмеялась и, как бы возражая, слегка махнула рукой. Однако Эстер видела, что она польщена. Вместе они спустились в обеденный зал, где уже был накрыт стол к ланчу. Сидящий в одиночестве Лоуэл поднялся навстречу и сделал шаг к Розамонд. Похоже, он что‑то хотел ей сказать, но передумал.
С минуту Розамонд глядела на него с надеждой, и Эстер почувствовала себя неловко. Однако повернуться и уйти, оставив супругов наедине, было бы просто нелепо – стол был накрыт, и лакей собирался приступить к своим обязанностям. Эстер знала, что Калландра уехала повидаться со старой знакомой и обсудить с ней некоторые дела самой Эстер. Не было за столом и Фабии.
Лоуэл перехватил взгляд гостьи.
– Мама не очень хорошо себя чувствует, – сухо пояснил он. – Она предпочла остаться у себя.
– Как жаль, – машинально отозвалась Эстер. – Надеюсь, ничего серьезного?
– Я тоже на это надеюсь.
Он подождал, пока дамы сядут, затем сам опустился на стул и подал знак лакею.
Розамонд толкнула Эстер под столом ногой, и та поняла, что тема затронута щекотливая и ее лучше не развивать.
Застольная беседа не ладилась, и Эстер принялась размышлять о мальчишеских сочинениях, старых стихах, о детских грезах и реальности. В конце концов она осознала, что обязана извиниться перед Фабией за свою грубость по отношению к генералу Уодхему. Он, конечно, получил по заслугам, но Эстер все‑таки гостила у Фабии и не имела права расстраивать хозяйку, даже если у нее были серьезные основания.
Сделать это следовало незамедлительно – чем дольше сомневаешься, тем труднее решиться на поступок. Когда все встали из‑за стола, Эстер направилась навестить хозяйку.
Она постучала и, дождавшись разрешения, вошла.
Комната Фабии, в отличие от апартаментов большинства светских дам, была обставлена неожиданно строго. На столе у окна – простая серебряная ваза с летними розами. Кровать убрана белым муслином – под цвет штор. На дальней стене висел портрет молодого человека в мундире кавалерийского офицера. Изображенный на портрете был высок и строен; волосы его свободно падали на широкий лоб; глаза светились умом, а рот сложился в мягкую и, как показалось Эстер, несколько безвольную усмешку.
Вдовствующая леди Шелбурн сидела на кровати; волосы ее были распущены, на плечи наброшена ночная кофточка синего атласа. Фабия выглядела сильно постаревшей, и внезапно Эстер ощутила, как одиноко теперь этой женщине.
– Что вам угодно? – холодно спросила она.
– Я пришла извиниться, леди Фабия, – быстро ответила Эстер. – Вчера я нагрубила генералу Уодхему, что в моем положении гостьи было просто непростительно. Я искренне сожалею о том, что произошло.
Фабия удивленно приподняла брови, затем еле заметно улыбнулась.
– Я принимаю ваши извинения. Честно говоря, я удивлена, что вы пришли, такого такта я от вас не ждала. Со мной редко бывает, чтобы я ошиблась в молодежи. – Уголки ее рта поползли вверх, внезапно оживив лицо Фабии и напомнив о том, что и она когда‑то была юной девушкой. – Мне и самой подчас крайне утомительно общаться с генералом Уодхемом. Он – напыщенный старый осел, а я не люблю, когда со мной говорят покровительственным тоном.
Эстер была слишком поражена, чтобы найти подходящие для ответа слова. Впервые за все время ее пребывания в Шелбурн‑Холле Фабия предстала перед ней в выгодном свете.
– Вы можете сесть, – предложила Фабия с озорным огоньком в глазах.
– Благодарю вас.
Эстер присела на стул, обитый синим бархатом, и еще раз окинула взглядом комнату. Несколько картин поменьше, фотография, запечатлевшая Лоуэла и Розамонд в день свадьбы: они вынужденно застыли перед камерой в несколько неестественных позах, но невеста счастлива, а жених устремил прямо в объектив взгляд, полный надежды.
На комоде располагался старый дагерротип мужчины среднего возраста с пышными бакенбардами и самодовольным капризным выражением на лице. Внешне он слегка напоминал Джосселина, и Эстер предположила, что это и есть покойный лорд Шелбурн. Еще она приметила карандашный набросок всех троих братьев в детском возрасте. Такое впечатление, что кто‑то рисовал недавно, по памяти – рисунок был сентиментален, лица – слегка приукрашены.
– Мне очень жаль, что вам нездоровится, – тихо произнесла Эстер. – Могу я чем‑нибудь помочь вам?
– Думаю, вряд ли. Я не жертва войны, во всяком случае, с такими ранами, как моя, вам сталкиваться не приходилось, – ответила Фабия.
Спорить Эстер не стала. Хотя на кончике языка вертелся уже ответ, что ей знакомы все виды ран. Но говорить так не стоило: в конце концов, она не теряла сына, а значит, не ведала тяжести скорбного груза, гнетущего Фабию.
– Мой старший брат был убит в Крыму, – через силу произнесла Эстер.
Внутренним взором она увидела Джорджа – узнала его походку, услышала его смех; потом она мысленно перенеслась в то время, когда Чарльз и Джордж еще были детьми, – и слезы выступили у нее на глазах.
– А вскоре после этого умерли и мои родители… Впрочем, давайте не будем об этом.
Фабия вздрогнула. Сосредоточившись целиком на собственном горе, она не думала о чужих бедах.
– Моя дорогая… Как я вам сочувствую! Конечно, вы уже рассказывали об этом. Простите меня. Как вы провели утро? Может быть, приказать запрячь лошадей для прогулки? Труда это не составит.
– Я была в детской и видела Гарри, – с улыбкой ответила Эстер. – Чудесный ребенок…
И она принялась рассказывать.

Она осталась в Шелбурн‑Холле еще на несколько дней, временами совершая долгие прогулки по парку. Там она чувствовала, как на душу ее нисходит покой, будущее становится яснее, а советы Калландры кажутся все более мудрыми. После обеда с генералом Уодхемом размолвок между членами семейства больше не было. Все обращались друг к другу с подчеркнутой вежливостью, но по мелким, почти неуловимым признакам Эстер догадывалась, что каждый обитатель этого дома по‑своему несчастлив.
Фабии никак нельзя было отказать в присутствии духа. Воспитание и природная гордость не позволяли ей обнаруживать слабость даже перед своими близкими. Эгоизм ее зачастую принимал деспотичные формы, чего сама она, естественно, не замечала. Но Эстер не раз улавливала, как на лице этой стареющей женщины проступает выражение горького одиночества и даже какой‑то детской беспомощности. Случалось это только в те моменты, когда Фабия была убеждена, что на нее никто не смотрит. Несомненно, она любила обоих своих сыновей, но ни один из них не мог заменить ей Джосселина. Возможно, он один умел возвращать ее в давно минувшие годы, когда вокруг нее, признанной красавицы, увивались десятки кавалеров, когда на любом балу она оказывалась в центре внимания. Теперь же, без Джосселина, жизнь для нее потеряла смысл.
Много времени Эстер проводила с Розамонд, с которой у нее установились теплые, хотя и не слишком доверительные отношения. Ей то и дело вспоминались слова Калландры о защитной улыбке. Особенно много она думала об этом в один из вечеров, проведенный у камина за пустой и ни к чему не обязывающей беседой. К ним присоединилась Урсула Уодхем, которая возбужденно излагала свои планы, связанные с будущим замужеством. Розамонд, в ее понимании, была женщиной, достигшей в жизни всего, о чем только можно мечтать. Помимо идеального цвета лица и шикарных нарядов, Розамонд имела богатого, знатного мужа, прелестного ребенка и талант общаться с людьми своего круга. Что еще нужно для счастья?
Розамонд кивала и с милой улыбкой одобрительно отзывалась обо всех радужных планах Урсулы, но в ее темных глазах Эстер не заметила ни проблеска доверия или надежды – лишь чувство утраты, одиночество и стойкость, замешанную на многолетних привычках. Розамонд улыбалась, потому что только так могла обрести спокойствие, избежать расспросов и сохранить остатки гордости.
Лоуэл был вечно занят. По крайней мере, у него имелась цель, и в погоне за ней он прекрасно справлялся с любыми черными мыслями. Лишь иногда за обеденным столом он своим поведением невзначай выдавал, что упускает в жизни что‑то весьма важное, и главное – знает об этом. Вряд ли Лоуэл сам осмелился бы назвать переполнявшее его чувство страхом, но, глядя на него через мерцающий хрусталем стол, Эстер склонна была называть вещи своими именами.
Менарда явно мучило ощущение пережитой в детстве несправедливости, оставившей неизгладимый след в его душе. Быть может, ему слишком часто приходилось покрывать сомнительные дела Джосселина, чтобы уберечь мать от тяжелого разочарования? Или таким образом он защищал не мать, а себя и фамильную честь?
Лишь общаясь с Калландрой, Эстер чувствовала себя совершенно спокойной. Леди Калландра восхищала ее способностью черпать силы из собственной души, но Эстер хотелось понять, было ли это следствием долгой и счастливой семейной жизни или же результатом волевого усилия. Как‑то, ужиная вместе с Эстер не в общей зале, а в своих апартаментах, Калландра обронила несколько замечаний о покойном муже, и Эстер вдруг осознала, что брак леди Калландры и впрямь не был столь уж безоблачным, как ей это представлялось раньше.
Калландра, по‑видимому, угадав ход мыслей подруги, криво усмехнулась.
– Тебе свойственна отвага, Эстер, и жажда жизни, но подчас ты бываешь такой наивной!.. Ты одержима желанием приносить пользу людям. Но это значит – помогать им стать собой, а вовсе не делаться похожими на себя. Помню твои слова: «На твоем месте я бы поступила так‑то и так‑то…» Но ты не на моем месте. Я – не ты, и мои решения твоими быть не могут.
Эстер тут же вспомнила наглого полицейского, обвинившего ее в заносчивости.
– Пойми, дорогая, – улыбнулась Калландра, – мир приходится принимать таким, каков он есть, а не таким, каким нам бы хотелось его видеть. Очень многого можно достигнуть не лобовой атакой, а благодаря терпению и малой толике воображения. Мы так часто спешим навесить на все ярлыки, хотя известно, что любая мелочь может в корне изменить сложившееся впечатление.
Эстер готова была рассмеяться, принимая справедливость слов Калландры.
– Знаю, – быстро добавила та. – Я больше говорю, чем действую. Но поверь, если мне чего‑то действительно хочется, я прежде всего запасаюсь терпением.
– Я попытаюсь изменить свой нрав, – вполне искренне пообещала Эстер. – Не хотелось бы, чтобы тот несчастный полицейский оказался прав.
– Прошу прощения?
– Я встретилась с ним на прогулке, – объяснила Эстер. – Он сказал, что я заносчива и своенравна. Или что‑то в этом роде.
Брови Калландры удивленно приподнялись.
– В самом деле? Смелое суждение! Ему хватило столь краткого знакомства, чтобы сделать такой вывод? А что ты сама о нем думаешь, позволь спросить?
– Напыщенный и безмозглый кретин!
– О чем ты ему, конечно, и сообщила?
Эстер твердо встретила ее взгляд.
– Разумеется!
– Ясно. Но, по‑моему, у него были более весомые причины для недовольства тобой. Я бы не назвала его безмозглым. Перед ним действительно очень трудная задача. Джосселина могли ненавидеть многие, и этому сыщику предстоит выяснить, кто именно из них убийца. Мало того – ему еще придется и доказать это…
– То есть вы думаете…
Эстер запнулась.
– Именно, – подытожила Калландра. – А теперь давай‑ка договорим о тебе. Я напишу некоторым своим друзьям и не сомневаюсь, что, если ты прикусишь язычок и поостережешься высказывать свое мнение о людях вообще и о генералах армии Ее Величества в частности, место в администрации госпиталя тебе обеспечено. К твоему собственному удовлетворению и к радости многих больных.
– Спасибо. – Эстер улыбнулась. – Я очень вам благодарна. – Она потупилась на миг, затем снова вскинула на Калландру вспыхнувшие глаза. – Я даже согласна идти на два шага позади мужчины… если, конечно, найдется тот, кто сумеет опередить меня на эти два шага. А иначе из‑за глупейших условностей мне придется притвориться хромой.
Калландра медленно покачала головой, лицо ее тронула печальная улыбка.
– Я знаю. Возможно, на этом пути ты оступишься и упадешь – и не раз, и кому‑нибудь придется подать тебе руку, пока ты не научишься тверже держаться на ногах. Но никогда не замедляй шага ради компании!
Эстер устроилась в кресле, обхватив колени руками, – непростительная вольность для порядочной леди.
– Думаю, что упаду не раз и не два. Выглядеть это будет со стороны довольно глупо и даст повод позубоскалить тем, кому я придусь не по нраву. Но лучше уж так, чем сидеть без дела.
– Совершенно верно, – согласилась Калландра. – Да ты бы все равно не усидела.

Глава 8

Самыми толковыми из знакомых Джосселина Грея оказались те, что стояли в конце списка, причем Монк и Ивэн вышли на них не по подсказке леди Фабии, а благодаря письмам в квартире убитого. Сыщикам пришлось провести неделю в окрестностях Шелбурна, притворяясь, что они разыскивают вора, набившего руку на кражах драгоценностей из загородных домов. Таким образом им удалось немало выяснить о жизни Джосселина вне Лондона. А в один прекрасный день Монка угораздило столкнуться в окрестностях парка с женщиной, которая сопровождала миссис Лэттерли в церкви. Возможно, удивляться тут было нечему – мир тесен, но Монка поразило то, что взволновавшая его лондонская встреча внезапно получила продолжение здесь, в дождливых ветреных краях, среди огромных дубов, совсем рядом с Шелбурн‑Холлом.
А у незнакомки, как выяснилось позже, были все причины там оказаться. Звали ее мисс Эстер Лэттерли, в прошлом она была сестрой милосердия в Крыму, а кроме того, являлась давней подругой леди Калландры Дэвьет. Она сказала, что была знакома и с Джосселином Греем – в то время, когда он залечивал рану. Вполне естественно, что она посетила Шелбурн‑Холл, чтобы принести свои соболезнования лично. А то, что она вела себя столь грубо с полицейским… Что ж, видимо, таков уж ее нрав.
Если на то пошло, он сам повел себя достаточно бесцеремонно. Он бы давно забыл об этой неприятной встрече, не имей она отношения к женщине, которую Монк увидел в церкви и чье лицо с тех пор неотступно преследовало его.
Что же им удалось выяснить? Джосселина Грея любили, хоть и завидовали легкости его манер, остроумию и дару веселить людей. Удивительно, но Монк сам немного сочувствовал Грею. Обычная для младших сыновей карьера военного или священника была ему заказана после ранения. Богатая наследница, за которой он ухаживал, стала женой его старшего брата, и перспективы выгодного брака стали для Джосселина весьма туманны. Вернее, им, уволенным по инвалидности офицером без коммерческой жилки и особых видов на будущее, перестали интересоваться благородные семейства с барышнями на выданье.
Ивэн после краткого знакомства с манерами и нравственными принципами картежников был смущен и лишен доброй половины своих иллюзий. Всю дорогу он просидел, молча глядя в окно вагона. Монк наблюдал за ним с насмешливым сочувствием. Переживания молодого человека были ему понятны.
Непонятно было другое: почему сам Монк не может вспомнить ничего подобного из своей жизни? Или он, миновав наивную юность, сразу стал холодным и циничным?
Изучая себя шаг за шагом, словно незнакомца, он пережил немало неприятных ощущений. Иногда он просыпался ночью в холодном поту – ему мерещилось нечто ужасное и постыдное из забытого прошлого. Память угрожала проясниться, но никогда не исполняла своих обещаний.
Все старания Монка восстановить прежнюю жизнь окончились неудачей. Когда и где он усвоил правильное лондонское произношение? Кто привил ему манеры и вкусы джентльмена? Неужели он день за днем перенимал повадки незнакомцев? Какие‑то смутные воспоминания шевелились подчас в его голове, но это были скорее чувства, нежели мысли. Несомненно, в его жизни был человек, учивший его, заботившийся о нем, но ни лица, ни голоса своего наставника Монк так и не смог вспомнить.
Знакомыми Грея, о которых шла речь, были Доулиши. Дом их располагался на Примроуз‑Хилл, неподалеку от зоологического сада. Монк и Ивэн нанесли им визит сразу, как только вернулись из Шелбурна. Их встретил дворецкий, слишком вышколенный, чтобы выразить удивление даже при виде двоих полицейских у парадной двери. Миссис Доулиш приняла их в маленькой столовой при кухне. Это была невысокая женщина с мягкими чертами лица, светло‑карими глазами и непослушными каштановыми волосами.
– Мистер Монк?
По голосу было слышно, что это имя ни о чем ей не говорит.
Монк ответил легким поклоном.
– Да, мэм. И мистер Ивэн. Не позволите ли мистеру Ивэну поговорить со слугами? Возможно, они чем‑то смогут нам помочь.
– Вряд ли, мистер Монк. – Мысль эта явно показалась ей вздорной. – Впрочем, если он не станет чрезмерно отвлекать их от непосредственных обязанностей – конечно, пусть поговорит.
– Благодарю вас, мэм.
Ивэн откланялся и вышел, оставив Монка стоять посреди комнаты.
– Насчет несчастного Джосселина Грея? – Миссис Доулиш была смущена и взволнована, но готова оказать помощь. – Что тут можно сказать… Ужасная трагедия. Знакомство наше оказалось недолгим, как вам известно.
– Пожалуйста, поточнее, миссис Доулиш.
– Мы познакомились недель за пять до… его гибели. – Она села, и Монк с радостью последовал ее примеру. – Думаю, не больше.
– Но при таком кратком знакомстве вы все же приглашали его погостить.
Хозяйка покачала головой; из прически выбился еще один локон, но она этого даже не заметила.
– Он брат Менарда Грея… – Миссис Доулиш вздрогнула, будто нечаянно уколовшись. – Кроме того, Джосселин был такой очаровательный, такой естественный. – продолжала она. – Потом, он тоже знал Эдварда, моего старшего сына, погибшего при Инкермане.
– Примите мои соболезнования.
Ее лицо застыло; Монк даже на секунду испугался, что она сейчас упадет в обморок. Торопясь нарушить молчание, он спросил:
– Почему «тоже»? Разве Менард Грей знал вашего сына?
– О да. – прошептала она. – Они были лучшими друзьями… долгие годы. – Ее глаза наполнились слезами. – Еще со школы.
– Поэтому вы приглашали Джосселина Грея погостить? – Монк не стал ждать ответа, поскольку миссис Доулиш еще не совсем овладела собой. – Что ж, это вполне естественно.
Затем в голову ему пришла внезапная мысль: а что, если убийство каким‑то образом связано с последней войной, например, с каким‑то давним случаем во время сражения? Вполне возможно. Жаль, что он не додумался до этого раньше.
– Да, – очень тихо произнесла она, вновь взяв себя в руки. – Джосселин встречался с Эдвардом на войне, и мы хотели поговорить о нем. Понимаете… здесь, дома, нам так мало известно о том, что там происходило в действительности. – Она перевела дыхание. – Конечно, Эдварду ничем уже не поможешь… но мы хотели знать подробности. Так мы чувствовали бы себя немного ближе к нему.
Миссис Доулиш взглянула на Монка с надеждой на поддержку. Наверное, она уже говорила об этом с другими людьми и натолкнулась на непонимание.
– Да, – тихо согласился он. Чем‑то это напоминало его собственное положение: он желал знать правду о себе, даже если эта правда будет жестокой. – Пока все не выяснишь точно, воображение рисует такие болезненные картины…
Глаза ее удивленно раскрылись.
– Вы понимаете? Друзья старались меня утешить, но от этого легче не становится, все равно остаются страшные сомнения. Иногда я читаю газеты… – Она покраснела. – Когда мужа не бывает дома. Но не знаю, можно ли верить тому, что в них пишут… – Миссис Доулиш вздохнула, комкая носовой платок. – Они часто приукрашивают правду, чтобы не огорчать нас или не чернить репутацию командования. Кроме того, они зачастую противоречат друг другу.
– Не сомневаюсь.
Монк внезапно почувствовал гнев при мысли о стене молчания, окружавшей эту растерянную женщину с ее горем. За последние несколько недель он просмотрел множество газет. О последней войне там писали мало. Большей частью в статьях обсуждался некий «баланс сил» и велись невразумительные дебаты о судьбе Турции.
– Джосселин рассказывал о себе так… так подробно, – продолжала она, вглядываясь в лицо Монка. – Он описывал все свои чувства, но ведь и с Эдвардом там происходило нечто подобное! Я и понятия не имела, насколько все было ужасно. Мы же ни о чем не подозревали, сидя здесь, в Англии… – Она взглянула на него с тревогой. – Знаете, славы в этой войне было немного… Многие умирали не от рук врага, а от холода и болезней. Джосселин рассказывал про госпиталь. Он там оказался, потому что был ранен в ногу, как вам известно. Очень страдал. По его словам, люди там замерзали насмерть. Я и не думала, что в Крыму так холодно. Он ведь где‑то на востоке, а я полагала, что на востоке должно быть жарко. Хотя Джосселин говорил, что лето там очень сухое и знойное. А зимой – бесконечные дожди, снег, пронизывающий ветер. – Лицо ее скривилось. – Слава богу, если Эдвард погиб от пули или сабли, а не от холеры. Я очень благодарна майору Грею, хоть и много плакала над его рассказами. Плакала не только по Эдварду, но по всем остальным погибшим и еще – по таким же, как я, женщинам, потерявшим своих сыновей и мужей. Вы понимаете меня, мистер Монк?
– Да, – поспешил он с ответом. – Да, понимаю и прошу извинить меня за этот болезненный для вас разговор о гибели майора Грея. Но мы должны найти его убийцу.
Она содрогнулась.
– Как могут быть люди такими жестокими! Сколько злобы нужно накопить, чтобы избить до смерти такого человека! В драке – да, это я еще могу представить. Но избивать уже мертвое тело!.. В газетах описывали ужасные подробности. Конечно, муж мой не знает, что я их читала… А вы понимаете, что случилось, мистер Монк?
– К сожалению, нет. Мне приходилось расследовать разные преступления, но ничего подобного я еще не встречал. – Это была правда, просто сам он об этом ничего не помнил. – Должно быть, кто‑то сильно ненавидел Джосселина.
– Не могу себе такого представить. – Она закрыла глаза и покачала головой. – Такой жажды убийства… Меня пугает даже сама мысль о том, что и меня могут ненавидеть с такой же силой. Даже если я ни в чем не виновата… Как вы думаете, бедный Джосселин догадывался?
Этот вопрос раньше не приходил ему в голову: знал ли Джосселин Грей, что кто‑то его ненавидит? Может, знал, но был уверен, что тот никогда не решится на убийство?
– Во всяком случае, он его не боялся, – заметил Монк. – Иначе бы так просто не впустил в квартиру.
– Бедняга. – Она невольно передернула плечами, словно от холода. – Страшно представить, что кто‑то с заурядной внешностью, но такой ненавистью в сердце ходит сейчас по городу. Не представляю, за что можно было бы меня возненавидеть. Но как мне теперь относиться к моим друзьям! Скажите, люди часто убивают своих знакомых?
– Увы, да, мэм. А еще чаще – родственников.
– Какой ужас! – Голос ее был тих, а глаза устремлены куда‑то вдаль. – Как это все трагично!
– Да, это так. – Монку не хотелось бы показаться бесчувственным, но дело есть дело. – Упоминал ли при вас майор Грей о грозившей ему опасности или о том, что кто‑то его боится?
Она вскинула глаза и недоуменно свела брони. Еще одна прядь выбилась из прически.
– Боится – его? Но ведь именно он был убит!
– Люди подчас как звери, – ответил Монк. – Они убивают от страха за себя.
– Ах вот оно что! – Она покачала головой, все еще не в силах прийти в себя от неожиданности. – Но Джосселин был безобиднейший человек! Я никогда не слышала, чтобы он злобно отзывался о ком‑нибудь. Конечно, он был весьма остроумен, но за шутки ведь не убивают, даже за язвительные.
– А в чей адрес, – настаивал он, – были направлены наиболее язвительные шутки?
Миссис Доулиш медлила – возможно, просто задумалась, но со стороны это выглядело как нерешительность.
Монк ждал.
– Как правило, в адрес родственников, – медленно произнесла она. – Во всяком случае, при мне… Он говорил, что Менард не всегда бывает добр к окружающим… Но здесь мой муж мог бы сообщить вам больше, чем я… Я всегда любила Менарда, он ведь был самым близким другом Эдварда. – Она моргнула, мягкое лицо ее жалобно исказилось. – На самом деле, особенно резко Джосселин отзывался о себе самом.
– О себе самом? – удивился Монк. – Я побывал в его семье и вполне понимаю чувства майора Грея. Но что он имел против самого себя?
– О, он высмеивал свою бедность, унизительное положение младшего сына, собственную хромоту. Вы ведь знаете, из‑за ранения прервалась его военная карьера. Ему казалось, что никто не принимает его всерьез, но это неправда. Он был герой, и его все любили.
– Понимаю. – Монк подумал о Розамонд Шелбурн, вышедшей замуж за титул и положение в обществе по настоянию матери. Любил ли ее Джосселин, или же его неудачное сватовство было скорее пощечиной, нежели раной, еще одним горьким напоминанием о том, что он – всего лишь третий сын? Возможно, ответа на этот вопрос Монк так никогда и не получит.
Он решил сменить тему.
– Рассказывал ли он что‑нибудь о своих делах? Он ведь должен был иметь какие‑то доходы, кроме содержания, которое получал от семейства.
– О да, – подтвердила хозяйка. – Он говорил об этом с моим мужем, а тот – со мной, правда, без подробностей.
– И что же это было, миссис Доулиш?
– Насколько я знаю, он сделал капиталовложение – и довольно крупное – в компанию, торгующую с Египтом.
Лицо ее несколько оживилось.
– А мистер Доулиш вкладывал средства в ту же самую компанию?
– Он только собирался так поступить. Говорил, что прибыли ожидаются весьма высокие.
– Понимаю. Вы разрешите мне заглянуть к вам еще раз, когда мистер Доулиш будет дома? Мне хотелось бы поподробнее расспросить его об этом предприятии.
– О боже! Боюсь, я неправильно выразилась. Компания еще не существовала. Имелся только проект, которым Джосселин был весьма увлечен.
Монк призадумался. Если Грей лишь собирался создавать торговую компанию и, возможно, убеждал Доулиша вложить туда средства, то на что же он жил раньше?
– Благодарю вас. – Он медленно поднялся. – Я понял. И все же мне хотелось бы поговорить с мистером Доулишем. Он должен быть неплохо осведомлен о финансовых делах майора Грея. Они ведь собирались объединить свои усилия?
– Да, конечно, приходите. – Она без особого успеха пригладила волосы. – Часам к шести.

Ивэн опросил с полдюжины слуг, но выяснил только, что хозяйство ведется хорошо, что сама хозяйка стойко переносит выпавшее ей на долю несчастье и что все ей сочувствуют. У дворецкого племянник служил в пехоте и вернулся домой калекой. Ивэн был поражен, столкнувшись с таким количеством людей, боровшихся с собственным горем и ничего не слыхавших об убийстве.
У шестнадцатилетней младшей горничной брат погиб под Инкерманом. Слуги хорошо помнили майора Грея: обаятельный мужчина, мисс Аманда была им увлечена. Все надеялись еще не раз его увидеть и были потрясены, когда услышали, что Грей зверски убит в собственном доме. Ивэна несколько озадачила их непоследовательность: слуги громко ужасались убийству джентльмена, а о собственных утратах рассказывали очень сдержанно.
Он вышел, восхищенный их долготерпением, но слегка раздраженный той безропотностью, с которой они проводили черту между господским и своим горем. Лишь в прихожей ему пришло в голову, что только так и можно пережить потерю.
Он не выяснил ничего нового о Джосселине Грее.

Доулиш оказался дородным, прекрасно одетым мужчиной с высоким лбом и темными умными глазами. Предстоящая беседа с полицейским его явно не радовала. Впрочем, трудно было ожидать иного. Судя по новенькой мебели и семейным фотографиям, человек он был честолюбивый.
Выяснилось, что о деле, в которое его пытался вовлечь Джосселин Грей, он знал немного, хотя действительно собирался вложить капиталы в еще не существующую компанию.
– Очаровательный малый, – говорил он, стоя у камина вполоборота к Монку. – Трудно ему приходилось. Представьте: вы предвкушаете свадьбу, чувствуете себя уже членом семьи – и вдруг у вас отбивает невесту ваш собственный старший брат, а вы остаетесь ни с чем. – Он угрюмо покачал головой. – С военной карьерой покончено. Единственный выход – поправить дела, удачно женившись. – Доулиш взглянул на Монка, словно желая убедиться, что тот понимает, о чем речь. – Не знаю, почему он этого не сделал. У него была приятная наружность, женщинам он нравился: обаяние, умение вести беседу и все такое… Аманда была от него без ума. – Мистер Доулиш кашлянул. – Моя дочь. Бедняжка была потрясена его смертью. Ужасно! – Он уставился на камин, и отблески огня резче обозначили горестные складки в уголках его рта. – Такой порядочный человек! Понятно, если бы он погиб в Крыму, отдал жизнь за родину… Но дома, здесь!.. Бедная девочка потеряла жениха, он погиб под Севастополем. А старший брат – под Балаклавой. Там они и встретились с молодым Греем. – Мистер Доулиш приостановился и перевел дух. – Они беседовали всю ночь перед битвой. Подумать только, он говорил с Эдвардом за день до его смерти! Это было для нас с женой… – он снова кашлянул и отвел внезапно увлажнившиеся глаза… – большим утешением. Бедная женщина! Эдвард, как вам известно, был нашим единственным сыном. Остались с пятью дочерьми. А теперь еще и это…
– Как я понял, Менард Грей тоже был близким другом вашего сына? – нарушил молчание Монк.
Доулиш снова уставился на тлеющие угли.
– Я бы предпочел не затрагивать эту тему, – хрипловато и через силу ответил он. – Как выяснилось, он дурно влиял на нашего сына, и, если бы не Джосселин, заплативший за Эдварда карточные долги, тому бы не избежать бесчестья. – Мистер Доулиш конвульсивно сглотнул. – Мы полюбили Джосселина, хотя он гостил у нас совсем недолго. – Он взял кочергу и принялся яростно разгребать угли в камине. – Помоги вам бог поймать того безумца, который убил его.
– Мы сделаем все возможное, сэр.
Монку вдруг захотелось высказать все, что он думает об огромных и бессмысленных военных потерях. Тысячи и тысячи умирали от холода и голода, от ран и болезней на холмах чужой враждебной страны. Монк даже не помнил, из‑за чего началась Крымская война. Во всяком случае, Англия не оборонялась – Крым удален от нее на тысячи миль. Газеты писали, что Англия пришла на помощь Турции, спасая Османскую империю от окончательного распада. Сколько горя, сколько смертей, сколько искалеченных судеб!..
Доулиш смотрел на Монка, ожидая сочувствия.
– Я очень сожалею о вашем сыне. – Чисто машинально Монк протянул руку. – Он умер таким молодым! По крайней мере, Джосселин Грей рассказал вам, что ваш сын принял смерть мужественно и без мучений.
Тронутый его словами, Доулиш, не раздумывая, пожал протянутую ему руку.
– Спасибо.
И лишь когда Монк вышел, до мистера Доулиша дошло, что он, джентльмен, только что пожал руку полицейскому.

Тем вечером Монк впервые почувствовал, что Грей как личность ему небезразличен. Он сидел в своей тихой комнате, куда доносились лишь приглушенные звуки с улицы. Сердечная привязанность четы Доулиш и упоминание, что Джосселин платил чужие долги, поведали о нем куда больше, чем горе матери или воспоминания соседей. Майор Грей не растратил жизнь на пустые сожаления о том, что менее одаренные братья по праву первородства отняли у него богатство и титул, что слабая по натуре девушка не решилась пойти против воли родителей и предпочла Джосселину Лоуэла. Вероятно, она и сама была не прочь стать женой лорда?
Шелбурны вели светскую жизнь, были всем обеспечены и старались не обращать внимания на чужое горе. При виде нищего, больного или калеки всегда можно перейти на другую сторону улицы, поскольку заботиться об этих людях – обязанность правительства, а утешать – священный долг церкви.
Высшее общество диктует строгие законы: оно предписывает, как следует проводить время, оно требует безукоризненных манер и вкуса во всем, оно определяет узкий круг друзей… Но каково было Джосселину Грею снова столкнуться с этим искусственным миром после кровавого сражения под Балаклавой, обмороженных трупов на подступах к Севастополю, отчаянной борьбы за жизнь на больничной койке!
На улице прогремели колеса экипажа, и какая‑то шумная компания разразилась хохотом.
Монк представил себе чувства Грея, возвратившегося в Англию. Родственники, спрятавшиеся от страшной правды за патриотическими статьями в газетах, должны были показаться ему незнакомцами, достойными жалости и презрения.
Монк и сам пережил нечто подобное – после посещения трущоб, притаившихся в какой‑нибудь сотне ярдов от ярко освещенных улиц, по которым джентльмены катили в собственных экипажах на званые обеды. В одной комнате ночлежки, без отопления и элементарных удобств, обитали по двенадцать‑пятнадцать человек разного пола и возраста. Он видел там малолетних проституток с усталыми и старыми, как сам грех, глазами, тела, изуродованные венерическими болезнями, детей, замерзших насмерть в придорожных канавах. Стоит ли удивляться тому, что все эти люди воровали или же продавали за несколько пенсов свое тело – единственную свою собственность!
Откуда взялось это воспоминание, если он не мог вызвать в памяти даже лицо отца? Должно быть, первое посещение ночлежек оставило глубокий шрам в его сердце. Возможно, Монку давали силы именно гнев и сострадание, а вовсе не честолюбие, не желание подражать во всем человеку, имя и голос которого он забыл. Дай бог, чтобы так оно и оказалось! Это примирило бы его с самим собой.
Чувствовал ли то же самое Грей?
Монку предстояло не просто раскрыть преступление; он должен был отомстить за Джосселина.
Кроме того, нужно поднять дело Лэттерли. Перед тем как посетить миссис Лэттерли, необходимо узнать, в чем он обещал ей помочь – и не смог. Он должен с ней встретиться. Снова увидеть ее лицо, услышать ее голос и хотя бы на короткое время завладеть ее вниманием.

Вторично просматривать дела не имело смысла – он уже изучил их до последнего листка. Поэтому Монк прямиком направился к Ранкорну.
– Доброе утро, Монк. – Приветствие прозвучало бодро, глаза Ранкорна блеснули. На этот раз суперинтендант стоял у окна, и лицо его, обычно бледное, было тронуто легким румянцем, как после хорошей прогулки на свежем воздухе. – Как продвигается дело Грея? Можно что‑нибудь подкинуть газетчикам? Они, как вам известно, продолжают на нас наседать. – Ранкорн фыркнул и полез за сигарой в карман. – Скоро они потребуют нашей крови. Полетят головы, Монк!
Поза, в которой он стоял, слегка приподнятые плечи, вздернутый подбородок – все выражало глубокое удовлетворение, и это не ускользнуло от внимания Монка.
– Да, сэр, думаю, так оно и будет, – согласился он. – Но, как вы изволили заметить неделю назад, это расследование может вытащить на свет весьма неприятные обстоятельства. Мне не хотелось бы выступать с опрометчивыми заявлениями, не имея твердых доказательств.
– Вы вообще обнаружили хоть что‑нибудь? – Лицо Ранкорна стало серьезным, хотя чувствовалось, что он по‑прежнему уверен в неминуемом поражении Монка. – Или зашли в тупик, как Лэмб?
– В настоящий момент все говорит о том, что преступление как‑то связано с семьей Грея, сэр, – как можно более спокойно ответил Монк. Его не покидало болезненное подозрение, что Ранкорн знает все заранее и наслаждается этим. – Между братьями имелись определенные трения, – продолжал он. – Нынешняя леди Шелбурн была обручена с Джосселином, а вышла за Лоуэла…
– Вряд ли это могло стать мотивом убийства, – презрительно заметил Ранкорн. – Вот если бы погиб Лоуэл – тогда другое дело.
Монк подавил раздражение. Он чувствовал, что Ранкорн нарочно его провоцирует. Несомненно, отношения их в прошлом были весьма натянутые. Странно, что Монк не понял этого с самого начала.
– Не совсем так, – заметил он. – Леди, кажется, предпочитала Джосселина, и единственный ребенок, зачатый еще до отъезда майора Грея в Крым, больше похож на него, чем на Лоуэла.
Лицо Ранкорна на миг осунулось, но тут же снова расплылось в улыбке. Сигару он так и не зажег.
– Вот как? Да… Но я предупреждал вас, что дело скверное, не правда ли? Будьте осторожны, Монк. Один неверный шаг в Шелбурн‑Холле, и почетное семейство добьется вашего увольнения еще до того, как вы возвратитесь в Лондон.
«К твоей несказанной радости», – подумал Монк.
– Совершенно верно, сэр, – произнес он вслух. – Поэтому газетчикам пока ничего сообщать не стоит. Я, собственно, пришел спросить вас насчет дела Лэттерли…
– Лэттерли? Да что у вас там за чертовщина с этим делом? Бедняга покончил с собой. – Ранкорн прошелся по кабинету и сел за стол, обшаривая ящик в поисках спичек. – Пусть этим занимается церковь, мы‑то тут при чем? У вас не найдется спичек, Монк? Не можем же мы принимать всерьез фантазии потрясенной горем женщины! А… Не беспокойтесь, спички нашлись. – Он прикурил и запыхтел сигарой. – Джентльмен ввязался в аферу, посоветовал всем своим друзьям вложить туда деньги, а когда предприятие лопнуло – не вынес позора. Кто‑то назовет это трусостью, кто‑то – благородным поступком. – Он выдохнул струю дыма и взглянул на Монка. – По‑моему, глупость. Но эти джентльмены удивительно чувствительны, когда речь заходит об их добром имени. Некоторые держат слуг только для званых обедов, выставляют по шесть перемен блюд, а все остальное время живут впроголодь. Растапливают для гостей все камины, а потом коченеют от холода. Гордость – дурной советчик. – Глаза его довольно блеснули. – Запомните это, Монк.
Он взглянул на лежащие перед ним бумаги.
– Что, черт возьми, вас беспокоит в деле Лэттерли? Займитесь Греем, нам необходимо выяснить правду, какой бы она ни была. Публика ждать не хочет, вопрос уже поднимался в палате лордов. Вам это известно?
– Нет, сэр, но после беседы с леди Шелбурн я уже ничему не удивляюсь. Так у вас есть записи по делу Лэттерли, сэр?
– Вы упрямы, Монк. Весьма сомнительное достоинство. Я принял у вас письменный рапорт о том, что это было самоубийство. Вас оно тогда не заинтересовало. Не собираетесь же вы снова начать расследование?
– Да, сэр, собираюсь.

Он нанес визит семейству Лэттерли вечером, после работы. Наверняка Монк бывал у них в доме и раньше – вряд ли он вызывал миссис Лэттерли для беседы в полицейский участок. Монк оглядел улицу, ища знакомые приметы, но не заметил ни одной.
Из всех улиц на свете он сохранил в памяти лишь холодные мостовые Нортумберленда, чистые, исхлестанные ветром домики, серое море, гавань внизу и тянущиеся до горизонта вересковые пустоши. Еще смутно припоминалось ему первое путешествие на поезде – в Ньюкасл. Пышущая жаром огромная машина, клубы пара, мощное биение стального сердца и захватывающий детский страх при мысли о клокочущей огнем топке.
В Лондон Монк уезжал совсем по‑другому. Он уже был постарше лет на десять. Мать умерла. Бет осталась с тетей. Отец погиб в море еще до того, как сестренка научилась ходить. Отъезд в Лондон означал начало новой жизни; детство кончилось. Бет провожала его на станции, что‑то кричала вслед, комкая руками передник. Ей тогда было не больше девяти, а ему – лет пятнадцать. Но он умел читать и писать, а стало быть, перед ним открывался весь мир.
Как давно все это было… Сейчас ему за тридцать, возможно, тридцать пять. Чем он занимался эти двадцать лет? Почему так и не вернулся на родину? Все это ему еще только предстояло выяснить. Часть его прошлого хранится в полицейском участке – у Ранкорна, который его ненавидит. Но неужели у него не было никакой личной жизни – одна только служба?
А что с ним было до прихода в полицию? Его служебные записи охватывали лишь последние двенадцать лет. А восемь лет перед этим? Карабкался наверх под руководством безымянного и безликого наставника? Учился одеваться и говорить, как джентльмен? Монка подчас путали собственное честолюбие и сила воли.
Он стоял перед дверью дома Лэттерли, испытывая странное волнение. Бывал ли он здесь раньше? В последнее время он часто думал о миссис Лэттерли, но теперь это казалось ему непростительной глупостью, потому что сама она, возможно, не вспомнила о нем ни разу. Не исключено, что даже придется объяснять, зачем он явился.
Монк поколебался: стучать или не стучать? Может, лучше зайти в другой раз, когда он узнает побольше и о себе, и о деле Лэттерли? Но тут мимо крыльца по улице прошла девушка, и, чтобы не выглядеть глупо, Монк поднял руку и постучал.
Горничная открыла почти немедленно. Брови ее чуть приподнялись от удивления.
– Добрый вечер, мистер Монк. Входите, сэр. – Произнесено все было с безукоризненной вежливостью, хотя и несколько поспешно. – Семейство ужинает в гостиной, сэр. Доложить ли мне о вашем приходе?
– Да, пожалуйста. Благодарю вас.
Монк разделся и последовал за ней в столовую при кухне.
Горничная вышла, а Монк принялся расхаживать взад‑вперед. Он был взволнован. Лишь мельком оглядел он мебель, весьма посредственную картинку на стене и потертый ковер. О чем он собирался говорить с ней? Монк вторгся в чужой дом лишь потому, что лицо хозяйки не давало ему покоя. Конечно, она надеялась, что он сможет как‑то обелить поступок ее тестя. Самоубийство считалось ужасным грехом, и никакой финансовый крах не мог оправдать в глазах церкви это преступление против бога. Если бы заключение полиции не допускало двоякое толкование, тестя миссис Лэттерли непременно похоронили бы за оградой церковного кладбища.
Возвращаться было поздно, хотя мысль о бегстве мелькнула в голове Монка. Он поискал иные возможные предлоги для визита, прикинул, не сослаться ли на письмо, найденное в комнате Грея, но тут вернулась горничная.
– Миссис Лэттерли примет вас, сэр. Прошу.
И он послушно последовал за ней – с бьющимся сердцем и пересохшим ртом.
Гостиная была средних размеров, уютная, оригинально обставленная. Здесь чувствовался размах человека, привыкшего тратить деньги давно и без оглядки. Однако наметанный глаз Монка приметил и несколько выцветшие на солнце шторы, и то, что ковер не вполне подходит к мебели. В целом комната ему пришлась по вкусу, но он опять невольно спрашивал себя, где и когда в беспощадном продвижении по общественной лестнице он научился разбираться в подобных вещах.
Взгляд его обратился к сидящей у камина миссис Лэттерли. Платье на ней было не черное, а цвета темного вина, на щеках играл легкий румянец. Шея и плечи казались хрупкими, как у ребенка, но выражение лица было отнюдь не детским. Она смотрела на Монка, широко раскрыв глаза.
Монк поспешно повернулся к остальным. Мужчина с более светлыми, чем у нее, волосами – по‑видимому, муж. Что же касается сидевшей напротив женщины с гордым и сердитым лицом, Монк сразу узнал в ней даму, с которой встречался и немедленно повздорил в Шелбурне, – мисс Эстер Лэттерли.
– Добрый вечер, Монк. – Чарльз Лэттерли остался сидеть. – Вы помните мою жену? – Он повел рукой в сторону Имогены. – А это моя сестра, мисс Эстер Лэттерли. Она была в Крыму, когда умер отец.
В голосе его ясно слышался оттенок неудовольствия. Похоже, мистер Лэттерли сожалел, что в свое время позволил Монку вмешаться в дела семьи.
Внезапно Монк со страхом понял, что успел попасть в немилость и в этом доме. Что он здесь‑то натворил? Был слишком дерзок, бесчувствен к их несчастью? Оттолкнул необдуманным высказыванием или проявил вызывающую бесцеремонность? Кровь бросилась Монку в лицо, и он заставил себя открыть рот.
– Добрый вечер, сэр. – Затем он поприветствовал легким поклоном Имогену и Эстер. – Добрый вечер, мэм. Мисс Лэттерли.
Он счел за лучшее не упоминать об их знакомстве – слишком уж неудачной была встреча.
– Чем мы можем помочь вам? – спросил Чарльз, кивком предлагая Монку расположиться поудобнее.
Монк сел, и тут ему пришло в голову, что Имогена, возможно, общалась с ним тайком от мужа и невестки, пытаясь сама выяснить правду о смерти тестя. Если так, то он не имел права выдавать ее.
Он сделал глубокий вдох, моля бога, чтобы тот помог ему вспомнить, что он слышал от Чарльза, а что от Имогены. Он мог, конечно, сблефовать, намекнув, что открылись некие новые обстоятельства – например, связь с убийством майора Грея… Но к чему эта ложь? Ведь он явился сюда из‑за Имогены Лэттерли! Эти люди знали Монка – пусть поверхностно, но все же знали. Он работал на них незадолго до несчастного случая. Разумеется, им есть что сообщить ему о нем самом.
Все трое смотрели на него выжидательно.
– Возможно… – Голос его был хрипловат, и пришлось откашляться. – Мне удалось выяснить нечто новое. Но прежде чем рассказать об этом, я хочу полностью удостовериться в справедливости моих выводов, поскольку здесь затронуты интересы других людей. – После таких слов они, как приличные люди, не станут сразу допытываться, что же ему удалось открыть. Он снова откашлялся. – Прошло уже довольно много времени с нашего последнего разговора, а заметок я не делал из соображений осторожности…
– Благодарю вас, – медленно проговорил Чарльз. – Весьма осмотрительно с вашей стороны.
Фраза далась ему с трудом, видно было, что вторжение полиции в столь деликатное дело его раздражает.
Эстер смотрела на Монка с откровенным недоверием.
– Давайте освежим в памяти все обстоятельства, – предложил Монк, отчаянно надеясь заполнить зияющие пустоты в собственном мозгу. Пока все, что ему известно, он услышал от Ранкорна. В свою очередь, Ранкорн знал лишь то, что Монк счел нужным ему сообщить.
– Да‑да, конечно, – согласился Чарльз.
Монк чувствовал на себе внимательные взгляды обеих женщин. Имогена смотрела с тревогой, нервно оглаживая юбку, Эстер – пристально, готовая вмешаться в любой момент. Монк тут же постарался исключить обеих из поля зрения и сосредоточиться на Чарльзе, чтобы не пропустить ни единой спасительной детали. Слишком легко было сейчас ошибиться, а этого Монк допустить не хотел.
– Ваш отец скончался в своем кабинете, – начал он. – В собственном доме в Хайгейте четырнадцатого июня.
Об этом он узнал от Ранкорна.
– Да, – подтвердил Чарльз. – Это случилось ранним вечером перед обедом. Мы с женой как раз гостили у родителей. В то время как все поднялись к себе переодеться…
– Все?
– Возможно, точнее было бы сказать – мы оба. Моя мать и я. Жена немного опоздала. Она зашла к миссис Стендинг, жене священника, а отец, как уже было сказано, находился в своем кабинете.
Смерть наступила в результате выстрела. Поэтому следующий вопрос напрашивался сам собой.
– Кто из вас слышал выстрел?
– Ну, полагаю, мы все его слышали, но только жена сразу догадалась, что произошло. Она как раз шла к дому через сад и оранжерею.
Монк повернулся к Имогене.
Она смотрела на него, чуть нахмурившись, словно желала что‑то сказать, но не осмеливалась это сделать. В глазах ее Монк прочел боль и тревогу.
– Миссис Лэттерли?
Монк начисто забыл, о чем он собирался спросить ее. Внезапно он осознал, что его пальцы болезненно впиваются в колени. Он заставил себя расслабиться. Ладони были липкими от пота.
– Да, мистер Монк? – тихо отозвалась она.
В голове Монка царила пустота. О чем они говорили в последний раз? Она подошла к нему в церкви, уверенная, что он все знает… Хозяева ждали его следующего вопроса. Чарльз Лэттерли – холодно, с неодобрением, Эстер – вне себя от его бестолковости. Ему уже было известно, как она оценивает его способности. Что ж, атака – лучший способ обороны.
– Каким образом, миссис Лэттерли, вы поняли, что раздался выстрел, если остальным это и в голову не пришло? – В тишине его голос прозвучал особенно громко, словно внезапный бой часов в пустой комнате. – Вы боялись, что ваш тесть покончит с собой или что кто‑то угрожает его жизни?
На щеках ее появился румянец, в глазах вспыхнул гнев.
– Конечно, нет, мистер Монк. Иначе я бы просто не рискнула оставить его одного. – Она перевела дыхание и заговорила спокойней. – Я знала, что он потрясен, мы все это знали, но я не могла себе представить, что все так серьезно! Что он может выстрелить в себя или настолько утратит контроль над собой, что допустит гибельную небрежность в обращении с оружием.
Это был храбрый ответ.
– Я думаю, если вы и впрямь что‑то обнаружили, мистер Монк, – вмешалась Эстер, – то вам лучше выяснить все до конца, а потом уже прийти к нам с новыми сведениями. Ваше блуждание вокруг да около бессмысленно и утомительно. А ваше предположение, будто бы моя невестка предчувствовала несчастье и никого не предупредила, просто оскорбительно. – Она с отвращением смерила его взглядом. – Неужели это все, на что вы способны? Не представляю, как вы можете поймать преступника, если только не уткнетесь в него носом!
– Эстер! – резко оборвала ее Имогена, ни на кого, впрочем, не глядя. – Мистер Монк обязан был задать этот вопрос. В конце концов, я могла задним числом осмыслить то, чего не понимала прежде.
Монка обдало внезапной волной глупой признательности. Он не заслужил такого заступничества.
– Благодарю вас, мэм. – Он попытался улыбнуться – получилась гримаса. – Вам известно, насколько велик был финансовый ущерб, понесенный вашим тестем?
– Дело было даже не в деньгах, – ответила Имогена, воспользовавшись тем, что Чарльз еще не сумел подобрать нужные слова, а Эстер временно притихла. – Это был вопрос чести. – Она закусила губу, и голос ее упал до сдавленного шепота. – Он посоветовал многим друзьям вложить капиталы в эту компанию. Все они потеряли деньги, потому что поверили ему.
Монк молчал. Слова утешения были бы сейчас ни к месту. Так что же им руководит? Жалость или желание защитить эту женщину?
– Это предприятие обернулось страшной трагедией, – потупившись, тихо продолжила Имогена. – Сначала – папа, потом – мама, теперь вот – Джосселин.
До Монка не сразу дошел смысл сказанного.
– Вы знали Джосселина Грея?
Вопрос вырвался у него невольно.
Имогена слегка нахмурилась, явно озадаченная такой реакцией гостя. Затем щеки ее порозовели, и она растерянно отвела глаза, избегая встречаться взглядом со всеми, но особенно – с мужем.
– Ради всего святого! – взорвался наконец Чарльз. – Вы что, с луны свалились?
Монк понятия не имел, что ему на это ответить. При чем здесь вообще Грей? Может, он сам был с ним знаком?
Интересно, что Лэттерли теперь думают о Монке? Что он либо сумасшедший, либо сыграл с ними какую‑то отвратительную шутку. Монк чувствовал, что лицо его горит, он видел, что Имогена озабоченно смотрит на него. Глаза Эстер были полны презрения.
И снова на помощь пришла Имогена.
– Мистер Монк никогда не встречался с Джосселином, Чарльз, – негромко напомнила она. – Имя очень легко забывается, когда не знаком с тем, кому оно принадлежит.
Эстер переводила взгляд с невестки на сыщика и обратно. В ее ясных умных глазах отчетливо читалось понимание того, что здесь что‑то не так.
– Конечно, – добавила Имогена. – Мистер Монк появился здесь только после смерти папы. – Она по‑прежнему не глядела на мужа, но следующая фраза предназначалась ему: – А Джосселин, если помнишь, после этого уже не заглядывал.
– Ты не вправе обвинять его, – с упреком заметил Чарльз. – Он был опечален не меньше нашего. И кстати, написал мне очень вежливое письмо с соболезнованиями. – Он заложил руки в карманы и пожал плечами. – В самом деле, он, вероятно, чувствовал неуместность визита при сложившихся обстоятельствах. Понимал, что мы не настроены далее поддерживать с ним отношения. Так что это было весьма деликатно с его стороны.
Чарльз смотрел только на Имогену, как бы не замечая Эстер.
– Очень похоже на него, он всегда был таким чутким. – Имогена глядела куда‑то вдаль. – Как мне его не хватает!
Чарльз, кажется, хотел ей что‑то ответить, но передумал. Вместо этого он вынул руки из карманов и, подойдя к жене, бережно взял ее за плечи.
– Так вы с ним не встретились? – спросил он Монка.
– Нет. – Это был единственно возможный ответ. – Его тогда не было в городе.
Вполне вероятно, что он даже не солгал.
– Бедный Джосселин! – Имогена, казалось, не замечала рук мужа, сжавших ее плечи. – Должно быть, он ужасно переживал. – продолжала она. – Конечно, он не был ответствен за это несчастье, его обманули так же, как и нас, но он был из тех людей, что берут всю вину на себя. – Голос ее был печальным и тихим.
Монк мог только предполагать, спрашивать он не осмеливался. Грей каким‑то образом был вовлечен в авантюру, на которой Лэттерли‑старший потерял все свои средства. Равно как и доброе имя, поскольку посоветовал друзьям принять участие в сомнительном предприятии. Однако получается, что Джосселин и сам прогорел, поэтому просил семейного поверенного об увеличении содержания.
Письмо с отказом было отправлено вскоре после смерти Лэттерли. Может быть, именно финансовый крах заставил Грея пуститься в азартные игры или прибегнуть к шантажу? Если убытки были значительны, то он мог впасть в отчаяние под давлением кредиторов и перед угрозой скандала. Единственным его капиталом было обаяние, используя этот дар, он мог круглый год гостить в разных домах, высматривая богатую наследницу. Тогда бы ему не пришлось больше клянчить денег у матери и старших братьев.
Но кто? Кто из его знакомых был настолько уязвим, что согласился платить за молчание и в то же время оказался способен на убийство?
Где гостил Джосселин? Все опрометчивые поступки совершаются людьми как раз во время долгих уик‑эндов за городом. Вдруг Джосселин стал свидетелем супружеской измены?
Но измена влечет за собой убийство, если только возникнет сомнение в отцовстве ребенка, будущего наследника, или вот‑вот разразится скандал, ведущий к разводу и последующему общественному остракизму. Убить могли, лишь опасаясь огласки чего‑то действительно страшного: кровосмешения, извращений или импотенции. Бог знает почему, но импотенция считается самым страшным позором.
Ранкорн был прав: намекни он кому‑нибудь о подобных подозрениях – и его карьере придет конец. Весть немедленно долетит до высшего начальства, а такого скандала не простят никому.
Взгляды трех пар глаз были вновь обращены на Монка. Чарльз даже не скрывал своего нетерпения.
Эстер, не в силах более сдерживаться, комкала платок и тихо притопывала. Ее мнение об инспекторе безошибочно выдавало выражение лица.
– Так что вы хотели сообщить нам, мистер Монк? – резко поинтересовался Чарльз. – Если ничего, то я бы просил вас впредь не беспокоить нас попусту, поскольку для нас смерть родителей – действительно трагедия. Покончил ли мой отец жизнь самоубийством или же погиб по собственной неосторожности – ничего определенного вам так и не удастся доказать. Мы были бы крайне вам обязаны, если бы вы проявили милосердие и позволили возобладать последней версии. Моя мать не пережила горя. Наш близкий друг зверски убит в своем собственном доме. Если мы ничем не можем вам помочь, позвольте нам самим справляться с нашими бедами. Моя ошибалась, питая надежду, что с вашей помощью мы найдем более утешительное объяснение нашим несчастьям. Женщины – натуры слабые, им трудно принять горькую правду.
– Все, что хотела от меня ваша жена, – это выяснить, как все было на самом деле, – быстро произнес Монк, оскорбившись за Имогену. – Я не вижу здесь слабости. – И он посмотрел Чарльзу в глаза.
– Весьма любезно с вашей стороны, мистер Монк. – Чарльз снисходительно взглянул на Имогену, вероятно, приняв слова Монка за комплимент. – Но я не сомневаюсь, что рано или поздно она придет к тому же выводу, что и мы. Спасибо вам за визит. Уверен, вами руководило исключительно чувство долга.

Монк пришел в себя лишь в передней. Что он наделал! Думал лишь об Имогене и ее вздорной золовке и как мальчишка растерялся перед самонадеянным Чарльзом Лэттерли, который, естественно, стремится замять семейный скандал. Повернувшись на каблуках, Монк снова оказался перед дверью. Он хотел спросить их о Грее, он обязан был спросить о нем. Монк сделал шаг, но тут же остановился. Положение было глупое. Постучать, словно слуга? В этом доме принимали Джосселина Грея, а Имогена, кажется, искренне о нем жалеет. Он решительно поднял руку и тут же опустил.
Дверь открылась, и вышла Имогена. Она остановилась в удивлении. Щеки ее вспыхнули.
– Прошу прощения. – Она перевела дыхание. – Я… я не думала, что вы еще здесь.
Он молчал, не зная, что ответить. Наконец заговорила она:
– Что‑нибудь еще, мистер Монк? Вы в самом деле что‑то выяснили?
В голосе ее прозвучала надежда, и он понял, что она действительно обратилась к нему за помощью сама, ничего не сообщив об этом ни Эстер, ни мужу.
– Я занимаюсь сейчас делом Джосселина Грея.
Вот и все, что он оказался способен произнести. Он так ничего и не вспомнил!
Она опустила глаза.
– Вот как… И поэтому вы пришли сюда? Извините, я просто не догадалась сразу. Вы… Вы хотели что‑то узнать о майоре Грее?
– Мне… – Он сделал глубокий вдох. – Мне, право, неловко беспокоить вас…
Она вскинула голову, в глазах ее вспыхнул гнев. Что было причиной, он не понял. Это нежное лицо постоянно являлось ему, будило какие‑то забытые давние воспоминания об утраченном счастье, покое, уверенности в завтрашнем дне. Каким же нужно быть глупцом! В ее глазах он ничем не лучше пожарника или водопроводчика.
– Беда не приходит одна, – негромко произнесла она. – Я читаю газеты. Что вы хотите выяснить о майоре Грее? Если бы мы знали что‑нибудь для вас полезное, мы бы сообщили.
– Да. – Он был смущен и растерян. – Конечно. Я бы удивился, будь все по‑другому… Но мне пока не о чем спрашивать. До свидания, миссис Лэттерли.
– До свидания, мистер Монк.
Она чуть запрокинула лицо, и ему показалось, что глаза ее влажно блеснули. Слезы? Но почему? Что это? Растерянность? Крушение надежд? Ах, если бы память вернулась к нему!
– Паркин, проводи мистера Монка. – Она отвернулась и, не дождавшись появления горничной, пошла прочь.

Глава 9

Пришлось вернуться к делу Грея, хотя Имогена Лэттерли и ее злобная родственница Эстер по‑прежнему не выходили у Монка из головы. Сосредоточиться было сложно, и он буквально заставлял себя вдумываться в детали, пытаясь увидеть за бесформенной массой фактов законченную картину.
Он сидел в кабинете вместе с Ивэном, перебирая показания свидетелей, но пока что ни одна версия не казалась убедительной. Дверь не была взломана, значит, Грей сам впустил убийцу. Если он сам открыл дверь, то, следовательно, не имел причин его бояться. Вряд ли он открыл бы незнакомцу в такое позднее время. Стало быть, Грей знал убийцу, но не подозревал, что тот его ненавидит.
Или знал, но считал себя в безопасности? Полагал, что гость его бессилен – если не морально, то физически?
Таинственный посетитель, описанный Йитсом и Гримвейдом, не слишком походил на Лоуэла Грея, но, с другой стороны, они плохо его рассмотрели. Если отцом ребенка Розамонд действительно был не Лоуэл, а Джосселин, то это вполне могло послужить поводом к преступлению. Особенно если сам Джосселин не погнушался напомнить об этом брату. Словно подслушав мысли Монка, Ивэн спросил:
– Так вы полагаете, Джосселина убил сам лорд Шелбурн?
Ивэн хмурился, взгляд его был тревожен. Но ему‑то нечего бояться за свою карьеру: ни начальство, ни Шелбурны не возложат на него ответственность за этот скандал. Неужели он беспокоится за Монка? Мысль об этом была ему приятна.
Монк взглянул на помощника.
– Может, и нет. Но если бы он нанял профессионального убийцу, тот проделал бы все куда чище и без лишней жестокости. Наемный убийца не стал бы избивать свою жертву до смерти, он скорее зарезал бы ее или задушил – и уж наверняка не дома.
Изящный рот Ивэна чуть скривился.
– Вы имеете в виду, напал бы на улице, подстерег в темном уголке – и мигом прикончил?
– Возможно. А тело оставил бы в переулке, где его нашли бы не сразу, да еще подальше от фактического адреса. Зачем зря рисковать!
– А что, если он действовал второпях? – предположил Ивэн. – Не смог выбрать удачное время и место…
Он откинулся на спинку и начал раскачиваться на стуле.
– Куда ему было спешить? – Монк пожал плечами. – Если это был именно Шелбурн, то торопиться ему было незачем. Неделей раньше, неделей позже.
– Верно. – Ивэн мрачнел на глазах. – Не знаю, как тут можно что‑либо доказать, не знаю даже, с какой стороны подступиться.
– Выяснить для начала, где Шелбурн находился во время убийства, – ответил Монк. – Мне надо было позаботиться об этом раньше.
– О, я уже расспросил слуг, не напрямик, конечно.
Ивэн не мог скрыть своей гордости.
– И? – быстро спросил Монк, немного подыгрывая Ивэну.
– В Шелбурн‑Холле его не было. Говорят, он уехал в город на званый обед. Я проверил. Он действительно был в гостях и провел сутки в своем клубе около Тэвисток‑Плейс. Оказаться в нужное время на Мекленбург‑сквер ему было бы довольно трудно – его в любой момент могли хватиться, однако в этом нет ничего невозможного. Нужно пройти по Комптон‑Плейс, потом вниз по Хантер‑стрит, обогнуть Бранзуик‑сквер и Лэнсдон‑Плейс, миновать воспитательный дом, а затем подняться до Гилфорд‑Плейс – и вы уже на месте. Десять минут ходьбы. То есть на все, включая убийство Грея, ему потребовалось бы три четверти часа.
Монк улыбнулся. Ивэн был достоин похвалы.
– Спасибо. Я должен был сделать это сам. Кстати, все могло произойти еще быстрее. Десять минут – туда, десять – обратно и пять минут – на драку. Вряд ли в этом случае его отсутствие заметили бы в клубе.
Ивэн порозовел и улыбнулся.
– Боюсь, что мы почти не продвинулись, – печально заметил он. – Полагаю, надо проверить все семьи, которые мог шантажировать Джосселин. А там нас встретят в штыки. Вам не кажется, сэр, что, если преступник все‑таки Шелбурн, нам просто не удастся ничего доказать?
Монк встал.
– Понятия не имею, но будь я проклят, если не попытаюсь.
Он подумал о Джосселине, испытавшем на себе голод, холод, болезни, тупость полководцев, бессмысленно бросавших людей на жерла вражеских пушек… в то время как Лоуэл благополучно жил в родовой усадьбе с отнятой у него женщиной, развлекаясь и умножая капиталы.
Вне себя от злости, Монк ринулся к двери и схватился ручку.
– Сэр!
Ивэн вскочил. Монк обернулся на пороге.
Глаза Ивэна были испуганно распахнуты, он явно хотел остановить Монка.
– Не беспокойтесь, – негромко сказал Монк, снова прикрывая дверь. – Я всего‑навсего хочу заглянуть в квартиру Грея. Помнится, там была семейная фотография. Лорд Шелбурн и Менард Грей. Стоило бы показать ее Гримвейду и Йитсу – не узнают ли они на ней кого‑нибудь. Хотите пойти со мной?
Лицо Ивэна моментально разгладилось, что выглядело довольно забавно. Он даже невольно улыбнулся.
– Да, сэр. Конечно, хочу. – Он снял с вешалки пальто и шарф. – Может, не следует им говорить, кто изображен на фотографии? Если они узнают, что это братья Джосселина… Я имею в виду, лорд Шелбурн и… – Монк взглянул на него искоса, и Ивэн сделал виноватое лицо. – Да, конечно, – пробормотал он, пропуская Монка вперед. – Но Шелбурны будут все отрицать и постараются устроить нам адскую жизнь, как только мы попробуем их прижать.
Монк и сам отлично все понимал. Он понятия не имел, что делать, даже если лицо на фотографии будет опознано. Тем не менее это был бы шаг вперед.

Гримвейд, как обычно, оказался на месте и бодро приветствовал сыщиков.
– Прекрасный денек, сэр. – Он скосил глаз в сторону окна. – Похоже, скоро совсем прояснится.
– Да, – не раздумывая, подтвердил Монк. – Славная погода. – Он даже не заметил, что изрядно промок. – Мы хотели бы снова подняться в квартиру майора Грея и забрать оттуда кое‑какие вещи.
– Ну, такой толпой, я думаю, вы теперь обязательно кого‑нибудь да поймаете, – кивнул Гримвейд с видом несколько саркастическим. – Вы ведь народ деловой.
Монк уже одолел добрую половину лестницы и достал ключ, когда до него дошла суть слов Гримвейда. Он остановился, и шедший следом Ивэн чуть не уткнулся ему в спину.
– Извините, – пробормотал Ивэн.
– Что он имел в виду? – Монк, нахмурившись, обернулся к помощнику. – «Такой толпой»? Нас ведь только двое – вы да я.
На лицо Ивэна легла тень.
– Да, насколько мне известно. Вы думаете, что сюда приходил Ранкорн?
Монк так и застыл на ступеньке.
– С чего бы? Ранкорн убежден, что дело скверное, особенно если тут в самом деле замешан лорд Шелбурн. Он старается держаться от нашего расследования как можно дальше.
– Элементарное любопытство? – На лице Ивэна отразились еще какие‑то мысли, но высказать их он не решился.
Возможно, Ранкорн давно установил, что убийца – Шелбурн, и поэтому поручил ему это гибельное дело. Секунду Монк и Ивэн молча смотрели в глаза друг другу и, кажется, думали об одном и том же.
– Я пойду и выясню, – решил Ивэн. Повернулся и сбежал по ступеням.
В течение нескольких минут, пока он отсутствовал, Монк стоял и прикидывал, как избежать прямого обвинения лорда Шелбурна в убийстве брата. Затем мысли его снова обратились к Ранкорну. Как долго шла вражда между ним и Монком? Конечно, старик должен был опасаться стремительно идущего в гору подчиненного, который и моложе, и умнее его самого.
Только моложе и умнее? Нет. Соперник был еще и беспощаден, обуян честолюбием, неразборчив в средствах, а неудачи, возможно, просто сваливал на других.
Если так, то Монк заслужил ненависть Ранкорна. Как и безнадежное дело об убийстве Джосселина Грея.
Он поднял глаза к старому, оклеенному обоями потолку. Там, наверху, располагалась комната, где Грея избили до смерти. Но теперь почему‑то на Монка не веяло ужасом при мысли о такой жестокости. Он тревожился по другому поводу. Чего ему ждать от самого себя? Удар по голове, пусть даже самый сильный, не мог в корне изменить взрослого человека. Тогда, наверное, все дело в страхе. Очнувшийся в одиночестве и полной неопределенности, он был вынужден восстанавливать самого себя по крупицам. Из разговоров и чужих суждений он догадывался о своих прошлых поступках, но что заставляло его поступать так, а не иначе – этого он пока понять не мог. Все его прежние эмоции канули в пустоту, зияющую за больничной койкой и физиономией Ранкорна.
Вскоре вернулся Ивэн. Лицо у него было озабоченное.
– Итак, Ранкорн!
Монк не сомневался, что ответ будет утвердительным.
Ивэн покачал головой.
– Нет. Приходили двое. Если верить описанию Гримвейда, то я их не встречал ни разу. Но они заявили, что служат в полиции, и предъявили документы.
– Документы? – повторил Монк. Не было смысла спрашивать, как выглядели эти двое. Он просто не помнил своих коллег.
– Да. – Ивэн был не на шутку встревожен. – Он утверждает, что они предъявили точно такие же бумаги, как и у нас.
– Так они из нашего участка?
– Именно, сэр. – Ивэн наморщил лоб. – Не представляю, кто бы это мог быть. И вообще – зачем Ранкорну посылать других сыщиков? С какой целью?
– Полагаю, имена их неизвестны?
– Боюсь, что Гримвейд просто не обратил внимания на фамилии.
Монк повернулся и пошел вверх по лестнице, обеспокоенный настолько, что это было заметно даже Ивэну. Остановившись перед дверью, вставил взятый у Гримвейда ключ в скважину, открыл. Маленькая прихожая выглядела по‑прежнему, и внезапно у Монка возникло неприятное ощущение, что он здесь уже бывал, причем давно – до несчастного случая. А еще он почему‑то отчетливо представлял, что произойдет в следующую минуту.
Ивэн следовал за ним. Лицо его было бледно, глаза – мрачны; его угнетала мысль о вмешательстве Ранкорна в их расследование.
Дальше медлить не имело смысла, Монк открыл вторую дверь. У самого его уха шумно вздохнул изумленный Ивэн.
Комната была разгромлена; бумаги из опрокинутого бюро были раскиданы в дальнем углу. Стулья также валялись как попало, один – ножками вверх. Сиденья их, как и обшивку дивана, кто‑то вспорол ножом. Все картины были сорваны со стен.
– О боже! – Ивэн был ошеломлен.
– Полагаю, здесь побывали не полицейские, – негромко заметил Монк.
– Но они предъявили документы! – возразил Ивэн. – Гримвейд сам их видел.
– Вы что, никогда не слышали о подделках?
– Фальшивки? – вяло переспросил Ивэн. – Да, думаю, Гримвейд не заметил бы разницы.
– Если умелец, сделавший их, достаточно искусен, то мы бы тоже ее не заметили, – кисло отозвался Монк. Древнее искусство изготовления поддельных свидетельств, писем и счетов достигло в последнее время таких высот, что фальшивки могли ввести в заблуждение кого угодно.
– Но кто это был? – Ивэн оглядел разгромленную комнату. – И что им здесь было нужно?
Монк посмотрел на полки, где раньше красовались безделушки.
– Здесь была серебряная сахарница, – сказал он, указав пальцем на одну из полок. – Поищите на полу под бумагами. – Он медленно обернулся. – На столе лежала пара поделок из нефрита. Две табакерки вон в той нише, одна – с инкрустированной крышкой. И еще посмотрите в серванте, во втором ящике должно быть столовое серебро.
– Какая у вас поразительная память! Я вот даже и не заметил всего этого, – с восхищением произнес Ивэн и, опустившись на колени, принялся ворошить бумаги.
Монк и сам был озадачен. В прошлый раз он вовсе не присматривался к деталям обстановки. Его интересовали только следы борьбы, пятна крови, передвинутая мебель да покривившиеся картины. Он даже вряд ли выдвигал второй ящик серванта. Откуда же он тогда знает, что там должно лежать серебро?
Бывал ли он раньше, до потери памяти, в этой комнате? Или он просто путает ее с какой‑то другой, очень похожей? Возможно, ему довелось видеть точно такой же изящный сервант в другом доме. Чьем? Имогены Лэттерли?
Нет, Монк обязан изгнать ее из своих мыслей, сколь бы ни был притягателен ее образ.
Монк заставил себя вернуться к реплике Ивэна о поразительной памяти старшего коллеги.
– Тренировка, – лаконично бросил он, хотя сам не был удовлетворен своим объяснением. – Вы тоже достигнете этого со временем. Если во втором ящике ничего не окажется, проверьте все подряд.
Ивэн подчинился, а Монк начал разбирать груду бумаг и обломков на полу, выискивая деталь, которая помогла бы ему понять, что же здесь все‑таки произошло.
– Ничего нет. – Ивэн отошел от серванта и недовольно поджал губы. – Но серебро Грей хранил именно там – в ящике есть гнезда для ножей и вилок. И еще салфетки. Только не много ли хлопот ради кражи столового серебра? Полагаю, воры рассчитывали на большее. Где, вы сказали, был нефрит?
– Там.
Монк шагнул через груду бумаг и подушек к пустой полке – и вновь удивился, откуда ему это известно. Когда он успел все это рассмотреть?
Он наклонился и оглядел пол. Ивэн наблюдал за ним.
– Нет нефрита? – спросил он.
– Нет, тоже забрали. – Монк выпрямился. – Но мне кажется, что обычные воры не стали бы подделывать полицейские удостоверения ради столового серебра, нефритовых безделушек и пары табакерок. – Он вновь огляделся. – А больше они ничего украсть и не могли. Гримвейд тут же поднял бы тревогу, попытайся они вынести картины или что‑нибудь из мебели.
– Ну, положим, серебро и нефрит сами по себе достаточно ценное приобретение.
– Не особенно. Скупщики краденого порядком урежут их стоимость. – Монк поглядел на груду обломков и живо представил себе недавний шумный погром. – Вряд ли они стали бы так рисковать, – задумчиво протянул он. – Куда проще потрясти квартиру, которая еще не привлекла к себе внимания полиции. Нет, они искали что‑то другое, а серебро и нефрит просто прихватили в качестве награды. Да и какой профессиональный вор оставит после себя такой беспорядок?
– Вы подозреваете Шелбурна? – недоверчиво спросил Ивэн.
Монк и сам не знал, что имеет в виду.
– Понятия не имею, зачем это Шелбурну, – сказал он, озираясь и мысленно восстанавливая в комнате идеальный порядок. – Даже если бы он оставил здесь какую‑нибудь свою вещь, нашлось бы множество способов отвести наши обвинения. Он мог забыть ее здесь до убийства или одолжить брату. Наконец, Джосселин мог и сам ее взять. – Монк оглядел потолок с лепниной в виде листьев и стеблей аканта. – Мне с трудом верится, что лорд нанял двоих бандитов и снабдил их поддельными документами, чтобы они перевернули здесь все вверх дном. Нет, Шелбурн тут, скорее всего, ни при чем.
– Тогда кто?
Монк вдруг испугался, ибо случившееся было бессмысленно и шло вразрез со всеми его прежними теориями. Он словно пытался соединить фрагменты из двух разных головоломок. С другой стороны, сюда приходили люди, связанные со взломщиками и изготовителями подложных документов. А стало быть, вся эта история не имеет отношения ни к скандалу в высшем обществе, ни к шантажу.
– Пока не знаю, – ответил он Ивэну, неожиданно для самого себя почувствовав прилив бодрости. – Но к чему гадать? Думаю, нас не выгонят со службы, если мы посетим парочку умельцев, промышляющих фальшивками, опросим осведомителей и тряхнем как следует скупщиков краденого.
Лицо Ивэна прояснилось, и он восхищенно улыбнулся. Похоже, помощник Монка был весьма поверхностно знаком с преступным миром, который еще не утратил в его глазах ореола таинственности. Что ж, краски трущоб покажутся Ивэну мрачноватыми: серый цвет нищеты и черный – застарелой боли и привычного страха. Горький юмор их обитателей напоминает о виселице.
Монк смотрел на мягкие черты лица Ивэна. Ну как ему объяснить? Слова – всего лишь ярлыки, навешанные на привычные вещи. А как подготовить Ивэна к встрече с отбросами человечества, коими кишат Уайтчепел, Сент‑Джайлз или Блюгейт‑Филдс? Сам Монк в детстве изведал тяготы жизни. Голод, протекающие башмаки, одежда, не спасающая от пронизывающего северо‑восточного ветра, мечты о куске хлеба с подливой, озноб и яростная чесотка; потрескавшиеся губы и белые от холода пальцы Бет.
Но были и приятные воспоминания. Уверенность в относительной безопасности и чистота. Чистота во всем. Чистая скатерть, чистая (пусть даже старая) одежда, дочиста выскобленный стол, запах муки и рыбы, насыщенный солью весенний ветер, врывающийся в открытое окно.
Определенно, память понемногу восстанавливалась. Монк мог уже припомнить целые картины из своего детства. По воскресеньям они ходили в церковь. Ему слышались обрывки напевов, торжественно исполняемых людьми, верящими в то, что они поют, и знающими, что поют они хорошо.
Мать наставляла его быть честным, прилежно работать и учиться. И все‑таки он так и не смог мысленно представить себе ее лицо. Каждый раз, когда он пытался это сделать, он видел перед собой лицо Бет – уже взрослой, той Бет, с которой он встретился несколько недель назад. Вероятно, они просто были очень похожи.
Ивэн смотрел на Монка выжидающе, весь в предвкушении настоящего сыска, вылазки в самое средоточие преступного мира.
– Да, – кивнул Монк. – Здесь уж нам никто руки связать не сможет.
«Даже Ранкорн», – мысленно добавил он.
Монк двинулся к двери, и Ивэн последовал за ним. Наводить порядок не стоило, лучше было оставить все как есть. Чуть позже какая‑нибудь деталь в этом хаосе могла подсказать, кто были эти странные посетители.
Монк почти уже миновал прихожую, как вдруг остановился как вкопанный. Его заинтересовали трости. Он видел их и раньше, но мельком; все его внимание тогда было приковано к месту убийства. Итак, одна трость послужила оружием. Здесь, в прихожей, стояли еще четыре. Возможно, с тех пор как Грей стал хромать, он завел себе целую коллекцию. Ничего удивительного, майор всегда заботился о своей внешности. Видимо, одна трость предназначалась для утренних прогулок, другая для вечерних, третья – покрепче – для загородных поездок и еще одна – на всякий случай.
Взгляд Монка остановился на темной прямой трости цвета красного дерева с красивым медным обручем, отчеканенным в виде звеньев замкнутой цепи. Внезапно Монка бросило в жар; он догадался, что видел эту трость раньше – и не раз.
Ивэн застыл рядом, явно недоумевая по поводу причины промедления. Монк напрягал память, пытаясь вызвать образ человека с этой тростью в руке. Бесполезно. И все же трость была ему знакома, мало того – внушала неясный страх.
– Сэр? – неуверенно позвал Ивэн. Оба стояли неподвижно посреди прихожей. Монк так и не смог представить ни человека, ни даже его руку – он видел одну только трость.
– Вы о чем‑то задумались, сэр? – Голос Ивэна вывел его из столбняка.
– Нет. – Монк наконец шевельнулся. – Нет. – Надо было как‑то объяснить свое поведение. – Я просто прикидывал, с чего начать. Вы говорите, Гримвейд не обратил внимания на имена посетителей, когда просматривал документы?
– Нет. Но какая разница: имена‑то все равно наверняка были вымышленные.
– Да, конечно. Но тот, кому заказали фальшивые документы, тоже мог их запомнить. – Вопрос Монк явно задал дурацкий – пришлось выкручиваться. Больше таких ошибок делать не стоило, потому что Ивэн внимал каждому его слову, словно откровению. – А мошенников, подделывающих документы, в Лондоне более чем достаточно. – Он постарался, чтобы голос его звучал твердо и значительно. – Осмелюсь предположить, что полицейские документы на прошлой неделе подделывали сразу несколько таких умельцев.
– О… Да, конечно. – Ивэн был полностью удовлетворен таким объяснением. – Но Гримвейд обратил внимание только на номер полицейского участка.
– Естественно. – Монк уже полностью взял себя в руки. – Впрочем, надеюсь, этого будет достаточно.
Ивэн тем временем закрыл дверь и повернул ключ в замке.
Но когда они оказались на улице, Монк резко изменил планы. Ему захотелось посмотреть, какое будет у Ранкорна лицо, когда он услышит об ограблении и поймет, что коль скоро Шелбурн тут ни при чем, то публичного скандала не предвидится. Стало быть, из двух опасностей остается одна: не справиться с делом. А в случае успеха Монку вообще ничего не грозит.
Он под благовидным предлогом отослал Ивэна, предупредив, что через час им нужно встретиться снова, а сам остановил кеб и покатил по солнечным шумным улицам к полицейскому участку. Когда Монк переступил порог кабинета, Ранкорн повернул к нему сияющее благодушием лицо.
– Доброе утро, Монк, – бодро приветствовал он. – Ничего нового, как я понимаю?
Для начала Монк доставил себе удовольствие, изобразив неуверенность – стал очень похож на робкого купальщика, которому предстоит окунуться в холодную воду.
– Расследование полно неожиданностей, – ответил он невпопад, встречаясь взглядом с начальником.
Ранкорн напустил на себя мрачный вид, но было ясно, что в душе он ликует.
– К несчастью, мы не уполномочены развлекать публику, – ответил он, тоже растягивая удовольствие. – Да и не забавляет никого наш озадаченный вид. Вы сильно сдали, Монк. – Он слегка нахмурился и откинулся в кресле. Проникший через окно солнечный луч упал ему на макушку. Голос Ранкорна внезапно исполнился сочувствия. – Вы уверены, что оправились от удара? Что‑то вы сами на себя не похожи. Раньше вы не были таким… – Он улыбнулся, как бы смакуя про себя еще не произнесенное слово. – Таким робким. Вашей единственной целью всегда было правосудие. Не помню случая, чтобы вы спасовали даже в самых сложных обстоятельствах.
В глубине его глаз таились сомнение и неприязнь. Почему‑то в такие мгновения Ранкорн напомнил Монку человека, балансирующего на неподвижном велосипеде.
– С вашими‑то способностями, позволившими вам подняться так высоко и так быстро…
Он приостановился, выжидая. Теперь начальник напомнил Монку паука, подстерегающего муху: рано или поздно она непременно запутается в его сетях, и уж тогда…
Монк решил продолжить игру. Ранкорн торжествовал победу и невольно выдавал свои истинные чувства, а стало быть, и слабые места.
– Это преступление не похоже на все прежние, – неуверенно ответил он, подпустив в голос тревожную нотку, и сел на стул напротив бюро. – Не помню ничего подобного.
– Убийство есть убийство, – несколько напыщенно изрек Ранкорн. – Правосудию все едино и, позвольте быть до конца откровенным, публике – тоже. Но это дело содержит в себе все, что может привлечь внимание публики, точнее – журналистов, которые манипулируют ее мнением.
Монк решил блеснуть педантизмом.
– Не совсем, – возразил он. – Здесь нет любовной истории, а публика обожает именно романы. А главное – здесь нет женщины.
– Нет любовной истории? – Брови Ранкорна подпрыгнули. – Я никогда не подозревал вас в малодушии, Монк, а тем более в тупости! – Лицо его выражало глубочайшее удовлетворение и живейший интерес. – Вы уверены, что с вами все в порядке? – Он чуть подался вперед для вящего эффекта. – Головными болями не страдаете? Знаете, после такого страшного удара… Может быть, вы уже забыли, но, когда я навестил вас в больнице, вы меня даже не узнали.
Усилием воли Монк изгнал страшную мысль, готовую вторгнуться в его сознание.
– Неужели роман? – тупо спросил он – так, словно и не слышал последних слов Ранкорна.
– Джосселина Грея с его невесткой!
Ранкорн впился в Монка колючим взглядом из‑под прикрытых век.
– Общество уже знает об этом? – с невинным видом удивился Монк. – У меня не было времени пролистать газеты. – В сомнении он выпятил губу. – Вы полагаете, было благоразумно сообщать об этом прессе? Лорд Шелбурн вряд ли придет в восторг!
Лицо Ранкорна вытянулось.
– Нет, разумеется, я ничего никому пока не сообщал! – Он уже с трудом сдерживался. – Но рано или поздно сказать придется. Вы не сможете держать это в секрете вечно. – Он взглянул на Монка чуть ли не с аппетитом. – Вы сильно изменились, Монк, а раньше были настоящим бойцом! Вас словно подменили. Такое впечатление, что вы сами себя не узнаете. Вы, случаем, не забыли все на свете?
На краткий миг Монк утратил дар речи. Удар был сокрушителен. Он должен был догадаться! Боже, как он был слеп! Конечно, Ранкорн прекрасно понимает, что Монк утратил память. Если он и не догадался об этом с самого начала, то, значит, пришел к этому выводу потом – наблюдая за неуклюжими маневрами Монка. Ранкорн – профессионал, он потратил всю жизнь на то, чтобы научиться отличать правду ото лжи и делать тайное явным. Каким нужно быть непроходимым дураком, чтобы надеяться обмануть его! Кровь бросилась Монку в лицо.
Он чувствовал на себе пристальный взгляд Ранкорна. Единственный выход – перейти от обороны к нападению. Монк выпрямился.
– Если я и кажусь кому‑то незнакомцем, то только вам, сэр. Похоже, вам просто не нравится, что я веду себя не столь опрометчиво, как прежде. – Он сделал паузу, предвкушая момент, ради которого и затеял весь этот разговор. Потом взглянул Ранкорну в глаза. – Я пришел сообщить вам, что квартира Джосселина Грея была ограблена. Комнаты обыскали и буквально перевернули вверх дном. Сделали это два человека, выдававшие себя за полицейских. Привратнику они предъявили хорошо сфабрикованные подложные документы.
Лицо Ранкорна окаменело и пошло красными пятнами. Монка так и подмывало добить начальника.
– Дело предстает в совершенно ином свете, не правда ли? – бодро добавил он, как бы приглашая Ранкорна разделить его радость. – Не представляю себе лорда Шелбурна, обшаривающего квартиру покойного брата под видом полицейского, да еще в компании с наемным жуликом.
В течение нескольких секунд Ранкорн судорожно работал мозгами.
– Значит, он нанял пару жуликов. Проще простого.
Однако Монк был во всеоружии.
– Если дело стоило такого риска, – возразил он, – почему лорд Шелбурн до сих пор медлил? В его распоряжении было два месяца.
– Какого риска? – В голосе Ранкорна прозвучала насмешка. – Они чисто сработали. Все достаточно просто: установить за домом слежку, убедиться в отсутствии настоящих полицейских, потом предъявить привратнику липу, сделать свое дело – и испариться. Наверняка третий караулил на улице.
– Я не имел в виду риск быть схваченными на месте преступления, – презрительно отрезал Монк. – Для лорда Шелбурна куда страшнее, если нанятые им взломщики начнут его шантажировать.
Судя по лицу Ранкорна, эта мысль ему в голову не приходила.
– Он мог их нанять, не называя себя.
Монк улыбнулся.
– Выходит, он так хотел получить назад какую‑то улику, что нанял двух громил и выложил круглую сумму за добротную фальшивку? Даже самый тупой вор, заполучив такую ценную вещь, и не подумает возвращать ее нанимателю! Он начнет тянуть из него деньги. Ведь весь Лондон знает, что в этой квартире произошло убийство. Нужно быть сумасшедшим, чтобы доверить такое дело наемным взломщикам.
Ранкорн уставился на крышку стола. Монк терпеливо ждал.
– Так что вы теперь предполагаете? – спросил, наконец, Ранкорн. – Кому‑то это было нужно. Или вы думаете, что это были случайные воришки с улицы?
Монк уклонился от прямого ответа.
– Я намерен это выяснить, – заявил он, встав и отодвинув стул. – Тут может всплыть нечто такое, о чем мы и не подозревали.
– Для этого нужно быть дьявольски хорошим сыщиком! – Глаза Ранкорна вновь торжествующе блеснули.
Монк ответил ему спокойным взглядом.
– Он перед вами. – Вызов был брошен. – Или, вы полагаете, что‑то изменилось?

Покидая кабинет Ранкорна, Монк понятия не имел, с чего начать. Все связи были утрачены. Он мог столкнуться на улице лицом к лицу со своим бывшим осведомителем – и не узнать его. Просить о помощи коллег тоже не имело смысла. Многие из них наверняка относились к нему не лучше, чем Ранкорн. Они бы немедленно догадались, насколько он беспомощен. Сыщик, утративший память! Таких следует добивать из жалости. Монк был теперь убежден, что Ранкорн обо всем догадался, просто ограничивается пока язвительными намеками. Выход один: больше ни одна душа не должна проникнуть в его тайну, пока он не восстановит память и навыки. А там уж он им покажет! Только бы справиться с делом Грея!
Было неприятно сознавать, что многие его ненавидят, хотя он, скорее всего, заслужил такое отношение.
Монк не просто боролся за выживание или докапывался до истины. Ему теперь нужно было обойти Ранкорна, оставить его в дураках и убедиться, что тот прочувствовал свое поражение. Если бы он наблюдал за этим поединком со стороны, его симпатии, возможно, оказались бы на стороне начальника.
Был ли он всегда столь жесток с другими или стал таким только сейчас – под влиянием страха?
С чего начать поиск воров? Даже Ивэну, который нравился ему все больше и больше, – благовоспитанному, смышленому, чистому помыслами Ивэну – он не решился бы открыть свою тайну. А ведь, помимо Бет, Ивэн был единственным человеком, который относился к Монку с симпатией. Но именно поэтому ему не хотелось ронять себя в глазах юноши.
Итак, имен скупщиков краденого выспросить не у кого. Значит, нужно выйти на них самому. Судя по всему, будучи хорошим сыщиком, он имел разветвленную сеть осведомителей. Они должны знать его в лицо!
На встречу с Иваном он опоздал и, застав его на месте, извинился, чем изрядно удивил молодого коллегу: начальники редко признают свою вину перед подчиненными. Монк тут же мысленно сделал себе замечание. Если он хочет, чтобы Ивэн ни о чем не догадался, вести себя следует естественней. Он предложил зайти перекусить в один трактирчик с крайне дурной репутацией, где собирался через слугу намекнуть осведомителям, что нуждается в их услугах. В течение трех‑четырех дней следовало проделать то же самое еще в нескольких злачных местах.
Монк не помнил ни имен, ни лиц, но запах дешевого кабака был ему знаком. Каким‑то образом он знал, как здесь следует себя вести: плечи должны быть чуть опущены, походка – расслаблена, глаза надлежало держать полуприкрытыми, взгляд иметь усталый. Человека узнают не по одежде, а по манере держаться; во что ни переодень шулера, карманника или громилу, Монк все равно определил бы, кто из них кто. С другой стороны, жулики высшего пошиба носят шикарные костюмы – недаром же его самого служитель в больнице принял за афериста.
Ивэн явно выделялся на общем фоне: слишком уж у него был ясный взгляд и простодушное лицо. К счастью, высококлассные мошенники именно так и выглядят.
Посетив таверну, располагавшуюся западнее Мекленбург‑сквер, они переместились к северу, на Пентонвилл‑роуд, а затем почтили своим присутствием юго‑восточный Кларкенуэлл.
Вопреки логике, уже на следующий день Монк почувствовал, что валяет дурака. То‑то посмеялся бы Ранкорн, узнав о его затее! Однако вскоре в переполненном кабачке под названием «Ухмылка крысы» за их столик скользнул неряшливый человечек с желтыми зубами и опасливо покосился на Ивэна. В помещении было шумно, стоял крепкий дух эля, пота, грязной одежды и давно не мытых тел, над тарелками висел тяжелый пар. Пол был посыпан опилками, а кое‑где – битым стеклом.
– Здрасте, мистер Монк; что‑то давно вас не видать. Уезжали куда‑нибудь?
Монк постарался ничем не выдать своего волнения.
– Попал в аварию, – равнодушно отозвался он.
Человечек окинул его критическим взглядом.
– Ага, вас, болтают, пришибло малость…
– Все верно, – кивнул Монк.
Торопиться не следовало, иначе осведомитель запросил бы с него слишком много. Монк интуитивно чувствовал, что к делу надо переходить постепенно.
– Что‑нибудь стоящее? – спросил человечек.
– Может быть.
– Ну, – собеседник задумался, – вы всегда играли честно. Потому‑то я и хожу к вам, а не к прочим ищейкам. Такие иногда попадаются, что стыдно молвить.
Состроив презрительную гримасу, он покрутил головой и шумно фыркнул.
Монк улыбнулся.
– Ну так что вам нужно? – спросил человечек.
– Есть кое‑какой интерес. – Монк слегка понизил голос, по‑прежнему не глядя на собеседника. – Краденые вещи, перекупка и мастер по подложным документам.
Человечек тоже уткнулся взглядом в стол, покрытый следами от пивных кружек.
– Перекупщиков много, начальник, а хороших мастеров по липе по пальцам перечесть можно. Знатные, небось, вещи‑то?
– Не очень.
– Чего ж вам так неймется? Прижали?
– Да.
– Понял. И что за вещи?
Монк принялся описывать по памяти:
– Столовое серебро…
Человечек бросил на него сокрушенный взгляд, и Монк решил серебро пропустить.
– Нефритовые безделушки, – продолжил он. – Одна шесть дюймов высотой, изображает танцующую леди с поднятыми руками, согнутыми в локтях. Розовато‑белого цвета.
– А, ну это уже куда ни шло! – Человечек слегка приободрился. Монк по‑прежнему избегал встречаться с ним взглядом. – Розоватого нефрита не так уж и много. Чего там еще?
– Серебряная сахарница, высотой четыре или даже пять дюймов. И пара инкрустированных табакерок.
– А что за табакерки, начальник? Золото, серебро, эмаль?
– Не помню.
– Это как же так? А тот, у кого их увели, он что, без памяти? – Лицо осведомителя потемнело, и он впервые с подозрением глянул на Монка. – Эге! Уж не мокрое ли это дело?
– Именно, – ровным голосом подтвердил Монк, разглядывая стену. – Но воры не имеют к этому отношения. Хозяин был убит задолго до ограбления.
– Точно, начальник?
– Точно. Он уже два месяца как мертв. – Монк горько усмехнулся. – Даже я это помню. Грабили пустую квартиру.
Перед тем как ответить, человечек на минуту погрузился в размышления.
– Обчистили покойника? – проговорил он с пренебрежением. – Боюсь, безнадега. А при чем тут липовые бумаги?
– Чтобы проникнуть в дом, воры предъявили привратнику поддельные полицейские удостоверения.
Лицо человечка озарилось восторгом, и он тихонько захихикал.
– Мне это нравится! – Он утер рот тыльной стороной ладони и снова хихикнул. – Таких парней и закладывать грешно.
Монк достал из кармана полсоверена и положил на стол. Человечек уставился на золотую монету, как загипнотизированный.
– Мне нужен тип, который сделал им документы, – повторил Монк. Он взял монету и снова положил в карман. Человечек проводил ее взглядом. – И без глупостей! – предупредил его Монк. – Если почувствую твои пальцы в моем кармане, щипать тебе паклю. Ничто так не способствует развитию гибкости пальцев, как щипание пакли.
Он внутренне содрогнулся, внезапно представив пальцы каторжников, окровавленные от бесконечного выщипывания пакли из пеньковых канатов – день за днем, год за годом.
Человечек поежился.
– Обижаете, мистер Монк. Да в жизни бы не подумал залезть вам в карман. – Он торопливо перекрестился, и Монк решил не докапываться до истины. – Ну, богадельни вы, верно, и сами уже тряхнули? – скроив гримасу, продолжал человечек. – Значит, еще не окрестили там вашу нефритовую леди…
Ивэн смутился и вопросительно взглянул на Монка.
– Ломбарды, – перевел тот специально для помощника. – Обычно воры предпочитают с ними не связываться, но больно уж мало платят им скупщики краденого. – Он вынул из кармана пять шиллингов и протянул человечку. – Будь здесь через два дня. Если что‑нибудь выведаешь, полсоверена – твои.
– Хорошо, начальник, но только не здесь. Есть одно шумное местечко, называется «Пурпурная утка», это на Пламбер‑роу возле Уайтчепел‑роуд. Вот там. – Он окинул Монка критическим взглядом. – Смените шкурку, как пойдете, а то ни дать ни взять болтушок. И прихватите золотой – что‑нибудь да разнюхаю. Ваше здоровье, начальник! И ваше.
Он мельком взглянул на Ивэна, соскользнул с табурета и исчез в толпе. Монк ликовал. Ради этого стоило даже попробовать здешний пудинг. Он поглядел на Ивэна и широко улыбнулся.
– Для следующей встречи переоденьтесь, – пояснил он. – А то у вас вид, как у проповедника.
– О! – Ивэн тоже улыбнулся с облегчением. – Понимаю.
И он снова с интересом оглядел грязную толпу.

Через два дня Монк, одетый в подобающие случаю обноски, явился в назначенное место. Он бы многое отдал, чтобы вспомнить хотя бы имя своего осведомителя, но все, что происходило с Монком после семнадцати лет, казалось отделенным от него непроницаемой завесой. Первый год своей лондонской жизни он еще мог бы восстановить, да и то смутно. Бессонными ночами он бессмысленно смотрел в темноту, надеясь, что однажды все вдруг прояснится и память вернется к нему.
Полицейские сидели в «Пурпурной утке»; на лице Ивэна были написаны отвращение и любопытство. Глядя на помощника, Монк невольно задавался вопросом: неужели для него самого все это было когда‑то внове?
Ждать им пришлось около часа, затем возник осведомитель и с ухмылкой молча опустился на соседний стул.
Монк по‑прежнему не спешил, чтобы не завышать цену за услуги.
– Выпьете? – предложил он.
– Нет, гинеи будет вполне достаточно, – ответил человечек. – А то еще увидят, что я пью, прошу прощения, с такими, как вы… А слуга тут приметливый и болтливый.
– Ладно, – согласился Монк. – Но гинею придется сначала отработать.
– Ну, мистер Монк! – Он состроил обиженную мину. – Да когда ж я вас надувал?
Об этом Монк и понятия не имел.
– Вы нашли того малого, что подделал документы? – спросил он.
– Насчет нефрита я, конечно, не уверен…
– Того, кто подделал документы, – вы нашли?
– Вы Слепого Томми знаете?
На секунду Монком овладела паника. Ивэн смотрел на него во все глаза. Должен ли он знать Томми?
– Томми?
Он моргнул.
– Ну да! – нетерпеливо подтвердил осведомитель. – Слепого Томми. Хотя он больше для виду слепой, чем на самом деле.
– Где мне найти его?
Монк вновь решил уклониться от прямого ответа.
– Как же! Найдете вы его! – Человечек даже развеселился. – Его вам самому нипочем не найти. Он в таких трущобах живет, что черта лысого на него выйдешь. Но я вас туда проведу.
– Так это Томми подделал полицейские бумаги?
Человечек взглянул на него с откровенным изумлением.
– Конечно, нет. Да он и имени‑то своего написать не сможет, не то что липу сварганить! Зато он знает всех, кто этим промышляет. Вот у него и спросите насчет полицейских бумаг.
– Хорошо. А что с нефритовой статуэткой?
Лицо человечка смешно сморщилось.
– Трудно с этим, начальник. Тут один малый купил что‑то похожее, но он божится, будто это ему загнал какой‑то коридорный. Но вы ведь не интересуетесь коридорными!
– Нет, гостиничными ворами я не интересуюсь, – подтвердил Монк. – И больше ничего?
– Совсем ничего!
Монк видел, что осведомитель лжет, причем сам не знал, откуда взялась у него такая уверенность.
– Я тебе не верю, Джейк. Но что касается поддельных бумаг – тут ты поработал хорошо. – Он выудил из кармана и отдал обещанный золотой. – Если выведешь нас на того, кто нам нужен, получишь еще. А теперь проводи нас к Слепому Томми.
Все трое встали и протиснулись сквозь толпу к выходу. Они уже отошли от кабачка ярдов на двести, когда вдруг Монк сообразил, что назвал осведомителя по имени. Память прояснялась – хотя бы та ее часть, которая была связана со службой. Монк широко улыбнулся Ивэну и ускорил шаг.
Трущобы были чудовищны – нагромождение прогнивших строений, тесно жмущихся друг к другу. Сырые стены, тесные переулки, сумрачные даже в солнечный летний полдень, влажный, липнущий к коже воздух. От канав тянуло зловонием. Слышался писк крыс. И везде были люди: они толпились в дверных проемах, лежали на мостовой – часто по шесть, по восемь человек в ряд, одни – еще живые, другие – уже скончавшиеся от голода и болезней. Тиф и пневмония были здесь частыми гостями, а венерические заболевания распространялись от одного обитателя к другому с легкостью перелетающей с места на место мухи.
Монк заметил детей с бледными, заострившимися лицами, копошащихся в канавах. Глядя на них, он вдруг подумал, что быть избитым до смерти, как это случилось с Греем, далеко не самая страшная участь.
Он покосился на Ивэна и встретил взгляд грустных, широко распахнутых глаз. Слова здесь были бы неуместны, и Монк просто стиснул руку молодого человека, чтобы хоть как‑то его подбодрить.
Они следовали за Джейком из переулка в переулок, затем – вверх по хилым лестницам, причем каждая ступенька опасно проседала под ногой. Наверху Джейк остановился, голос его звучал приглушенно. Так обычно говорят в присутствии покойника.
– Еще один пролет, мистер Монк, и направо будет дверь Слепого Томми.
– Спасибо. Гинею получишь, после того как я поговорю с ним.
Джейк осклабился.
– Да она уже у меня, мистер Монк. – Он показал блестящую монету. – Думаете, я забыл ремесло? В молодые годы я был карманник хоть куда! – Он засмеялся и спрятал монету. – И учитель у меня был что надо. Увидимся, мистер Монк! С вас еще одна такая же, если достанете тех парней.
Монк не смог сдержать улыбку. Еще в детстве Джейк попал в руки сурового учителя – человека, показывавшего мальчишкам приемы карманной кражи и в обмен на пропитание отбиравшего у них добычу. Другого пути у мальчишек не было – разве что умереть с голоду. И все же зрелых лет достигли только самые искусные, дерзкие и удачливые.
– Если возьму их – она твоя, Джейк, – пообещал Монк, затем повернулся и в сопровождении Ивэна миновал последний пролет. Дверь он открыл без стука.
Слепой Томми, видимо, ожидал его. Это был вертлявый старичок не более пяти футов ростом, с уродливым острым личиком и шикарно (по его понятиям) одетый. Что же касается зрения, то, самое большее, страдал он близорукостью, поскольку сразу заметил вошедшего и немедленно признал.
– Вечер добрый, мистер Монк! Слышал, вы интересуетесь хорошей липой?
– Верно, Томми. Мне нужен тот, кто сделал бумаги двум громилам, которые потрясли квартиру на Мекленбург‑сквер. Они попали в дом по полицейским удостоверениям.
Лицо Томми выразило изумление.
– Мне это нравится, – сообщил он. – Чистая работа, да…
– При условии, что ты в этом не замешан.
– Что‑нибудь серьезное?
Глаза старика сузились.
– Убийство, Томми. Кто бы это ни сделал – болтаться ему на виселице. А тому, кто помогал, не миновать морского путешествия.
– О боже! – Томми заметно побледнел. – Никогда меня не тянуло в Австралию. О ней такое болтают! – Он передернул плечами. – Полно дикарей, а звери – таких и Господь никогда не создавал. Твари с дюжиной ног, а то и вообще безногие! Ух! – Он закатил глаза. – Самое что ни на есть языческое место.
– Так вот, рискуешь туда отправиться, – без тени симпатии предупредил его Монк, – если не укажешь мне того, кто подделал удостоверения.
– А это точно мокрое дело?
Томми все еще колебался.
Монк прикинул шансы.
– Точнее некуда! – Он угрожающе понизил голос. – Убийство и грабеж. Украли серебро и нефрит. Тебе что‑нибудь известно насчет танцующей леди из розового нефрита высотой около шести дюймов?
Томми уже оборонялся, в голосе его звучал страх.
– Скупка – не моя епархия, начальник. Не шейте вы мне это дело!
– А подделки? – напирал Монк.
– Ладно уж, отведу я вас к нему. А мне‑то что с этого будет?
Надежда умирает последней. Если даже пугающая жизнь в трущобах не способна убить ее, то куда уж там Монку!
– Если это тот, кого я ищу, – проворчал он.
Томми снова повел их по лабиринту переулков и лестниц. Хотелось бы Монку знать, какое расстояние они на самом деле преодолели. Такое впечатление, что все это время они блуждали на пятачке в несколько сот квадратных ярдов. Вскоре они остановились у большой двери. Томми резко постучал и, как только дверь распахнулась, исчез за углом.
Комната оказалась довольно светлой. В воздухе чувствовался запах гари. Переступив порог, Монк невольно обратил внимание на застекленные отверстия в потолке и окна огромной величины. Конечно, для подделки документов требуется хорошее освещение.
Человек, находившийся в комнате, повернулся к вошедшим. Был он коренастый, широкоплечий, с большими, плоскими, как лопаты, руками. Многолетняя грязь въелась в бледную кожу его лица, а бесцветные волосы торчали в разные стороны.
– Ну? – раздраженно осведомился он.
Монк мельком увидел его гнилые, обломанные зубы. Ему почудилось, что даже на таком расстоянии он чувствует зловонное дыхание.
– Вы сделали для двух человек удостоверения сотрудников полицейского участка на Лайм‑стрит. – Это было скорее утверждение, чем вопрос. – Сами вы мне не нужны. Мне нужны эти двое. Дело связано с убийством, так что вам лучше держаться от него подальше.
Мужчина взглянул на него искоса. Тонкие губы растянулись в понимающей ухмылке.
– Вы – Монк?
– Допустим.
Монк был удивлен, что мужчина о нем слышал. Неужели слава о нем простиралась столь широко? Скорее всего.
– Вы раскручиваете этот грабеж? – Коренастая туша затряслась от беззвучного смеха.
– В том числе и грабеж, – ответил Монк. Не следовало говорить, что убийство и ограбление произошли в разное время. Угроза виселицы – хороший козырь.
– Чего вам надо? – спросил мужчина. Он уже не смеялся; голос его прозвучал хрипло.
– Кто они? – настаивал Монк.
– Ну, мистер Монк, откуда же мне знать! – Мужчина пожал плечами. – Я у них имена не спрашивал.
– Очень может быть. Но кто они такие, вы знаете. Не прикидывайтесь дураком, это вам не идет.
– Я знаю многих, это верно, – согласился он, и голос его упал чуть ли не до шепота. – Но не каждого же бродягу, который замахнулся на кражу со взломом!
– Бродягу? – Монк посмотрел на него с издевкой. – Вы что же, делали им документы бесплатно? Из сострадания? Вам заплатили. Если не они лично, то кто‑то другой. Меня интересует, кто вам платил.
Прищуренные глаза собеседника раскрылись пошире.
– О, это умно, мистер Монк, очень умно!
И он беззвучно зааплодировал своими широченными ладонями.
– Кто вам платил?
– Если я начну выдавать своих клиентов, мистер Монк, кто же станет ко мне обращаться? Все, что я могу вам сообщить: это был ростовщик.
– А кто к вам станет обращаться в Австралии? – Монк взглянул на гибкие, чуткие пальцы мужчины. – Тяжелая работа, дурной климат…
– Хотите загнать меня на корабль? – Тонкие губы скривились в улыбке. – Для начала вам придется меня арестовать, а вы знаете, как здесь легко скрыться. – Улыбка его застыла. – Вы сваляли дурака, заявившись в трущобы. Тут с ищейками случаются ужасные вещи, стоит только слово сказать.
– Как и с теми, кто подделывает бумаги, а потом доносит в полицию на своих клиентов… Стоит только слово сказать, – немедленно добавил Монк. – Предателям ломают пальцы. Ну подумайте, что бы вы стали делать с переломанными пальцами!
Мужчина уставился на Монка с ненавистью.
– Это почему же вы говорите, мистер Монк, что я на кого‑то донес?
В дверях беспокойно шевельнулся Ивэн. Монк даже не оглянулся.
– Я просто пущу слух, что грабители были арестованы по вашему доносу.
– Вы же никого пока не арестовали!
Теперь мужчина смотрел на него с недоумением.
– Не арестовал – так арестую.
– Погодите, мистер Монк, а как же вы их арестуете, если я вам ничего не сказал?
– Логично, – заметил Монк. – Но неверно. Я ведь могу ошибиться и арестовать кого‑нибудь не того. А пока это выяснится, пальчики ваши уже будут переломаны. Срастаются они очень медленно и болезненно, как мне рассказывали.
Лицо мужчины исказилось от злобы.
– Кто вам платил?
Монк чуть подался вперед.
– Джошуа Уигтайт, ростовщик, – бросил мужчина. – Найдете его на Ган‑Лейн, Уайтчепел. А теперь убирайтесь!
– Ростовщик… А какую публику он ссужает деньгами?
– Такую публику, которая может вернуть ему деньги с процентами, кретин!
– Благодарю вас. – Монк улыбнулся и выпрямился во весь рост. – Считайте себя в безопасности. Вы нам ничего не говорили.
Мужчина ответил проклятием, но Монк уже переступил порог и, сопровождаемый встревоженным и смущенным Иваном, заторопился вниз по хилой лестнице. Он ничего не стал объяснять своему помощнику и вообще старался не встречаться с ним взглядом.
К ростовщику они сегодня уже не успеют. Теперь надо было срочно выбраться из трущоб, пока их никто не зарезал, позарившись на поношенную одежду или просто из ненависти к чужакам.
На знакомой улице Монк пожелал Ивэну доброй ночи. Тот помедлил, потом негромко попрощался и ушел прочь, освещаемый газовым фонарем.

Вернувшись к миссис Уорли, Монк съел горячий ужин, радуясь каждому куску и в то же время ненавидя его, потому что там, в трущобах, многие считали величайшей удачей, что не умерли сегодня от голода.
Несомненно, Монку, в отличие от Ивэна, часто приходилось бывать в трущобах. Он чувствовал интуитивно, как себя следует вести, как слиться с толпой, став неотличимым от других, как не выглядеть чужаком и уж тем более – представителем власти. Нищета, безнадежность и беспомощность вызывали в Монке жалость и гнев, но ни в коем случае не удивление.
Сегодняшний беспощадный разговор с изготовителем фальшивых документов Монк тоже вел чисто инстинктивно, без особых расчетов. Просто он знал трущобы и их обитателей. Не исключено, что он сам когда‑то боролся за жизнь в их недрах.
Тарелка опустела, и Монк, откинувшись на спинку стула, вновь мысленно вернулся к делу Грея.
Появление ростовщика придавало смысл всей истории. Джосселин занял денег, а затем вместе с мистером Лэттерли и многими другими опрометчиво вложил их в жульническое предприятие. Деньги пропали. Семейство отказалось помочь.
Что, если ростовщик захотел припугнуть Джосселина (а заодно и других должников), выколотив из него долг? Тот стал сопротивляться – и дело кончилось убийством. Вполне возможно. Тогда гость Йитса – это просто‑напросто головорез, подосланный ростовщиком. Йитс и Гримвейд сходятся в том, что это был мужчина высокий, крупный и, надо полагать, сильный.
Ивэн сегодня прошел боевое крещение. Странно, он даже не спросил Монка, в самом ли деле тот собирался арестовать невинного человека, якобы по доносу изготовителя фальшивок. Монк поморщился, вспомнив о своих словах. Разумеется, то была пустая угроза. Или нет?
Что теперь Ивэн думает о нем? Монку это было далеко не безразлично. Возможно, Ивэн счел его методы такими же ужасными, как и сами преступления. Неужели его помощник не догадался, что это лишь слова – и ничего больше?
Или Ивэн понимал, что происходит, гораздо лучше самого Монка? Ведь он знал прошлое своего начальника. Может быть, в прежние дни Монк без колебаний приводил такие угрозы в исполнение?
А что бы сказала Имогена Лэттерли? Ей бы все сегодняшние события показались нелепым сном. Трущобы были так же далеки от нее, как другие планеты. Увидев Монка среди их обитателей, она бы навсегда закрыла перед ним двери своего дома.
Полный гнева и боли, он сидел и смотрел в потолок. То, что завтра, возможно, он разоблачит убийцу Грея, казалось ему теперь слабым утешением. Он ненавидел среду, в которой вынужден был жить. Его тянуло в другой мир, чистый и милосердный, в мир семейства Лэттерли. Чарльз не относился бы к нему свысока, Имогена одарила бы его своей дружбой, и даже с Эстер он мог бы ссориться на равных. Однако в глубине души Монк чувствовал, что, даже окажись он в этом светлом мире, ему все равно не удалось бы забыть о существовании трущоб с их отчаянием и жестокостью.
Так пусть его гнев хотя бы обретет конкретную цель; он должен найти человека, заплатившего за то, чтобы Джосселина Грея избили до смерти. Тогда покойный Грей перестанет тревожить воображение Монка – и Ранкорн будет посрамлен.

Глава 10

Монк послал Ивэна поспрашивать в ломбардах о розовом нефрите, а сам решил наведаться к Джошуа Уигтайту. Адрес удалось установить без труда. Ростовщик свил гнездо на расстоянии мили к востоку от Уайтчепела. Узкое здание притаилось между неряшливой адвокатской конторой и потогонной мануфактурой. Там, в полутьме и зловонии, женщины шили рубашки, работая по восемнадцать часов в сутки ради нескольких пенсов. Ночью многие из них выходили на панель, и постыдно заработанная серебряная монетка немедленно тратилась на еду или квартирную плату. Были там жены бедняков, пьяниц, калек, но чаще всего на мануфактуру шли бывшие служанки и горничные, уволенные за дурной нрав, нечестность, за дерзкий язык или за греховную связь с хозяйским сынком. От связей этих часто рождались дети, а с испорченной репутацией найти место в приличном доме было уже невозможно.
Внутри контора оказалась сумрачным помещением с задернутыми шторами, наполненным запахами пыли, полировки и старой кожи. В первой комнате на высоком табурете сидел одетый в черное клерк.
– Доброе утро, сэр, чем мы можем быть вам полезными? – приветствовал он Монка. Голос его был мягким, как речной ил. – Вероятно, небольшие затруднения? – Он потер ладони с видом зябнущего человека. – Временные, конечно. – И сам улыбнулся собственному притворству.
– Надеюсь, что так.
Монк улыбнулся в ответ.
Клерк знал свое дело. Он внимательно осмотрел Монка. Ни суетливости, ни нервозности, напротив, в облике клерка проглянуло вдруг что‑то волчье. Монку пришло в голову, что сам он выглядит довольно неуклюже.
– Все зависит от вас, – добавил он, чтобы отвести от себя какие‑либо подозрения.
– Естественно, – согласился клерк. – Для того мы и существуем. Наша задача – выручать джентльменов, испытывающих временные денежные затруднения. На определенных условиях, конечно, как вы сами понимаете. – Он выудил чистый лист бумаги и приготовил перо. – Могу я услышать подробности, сэр?
– Я не испытываю денежных затруднений, – ответил Монк с легкой усмешкой. Он ненавидел ростовщиков за то удовольствие, с каким творили они свои отвратительные дела. – Во всяком случае, не настолько, чтобы обращаться к вам. А мои нынешние трудности мне хотелось бы обсудить с самим мистером Уигтайтом.
– Несомненно. – Клерк кивнул с понимающей улыбкой. – Все деловые вопросы так или иначе решаются мистером Уигтайтом, мистер… э…
Он приподнял брови.
– Я не собираюсь занимать у вас деньги, – довольно резко заявил Монк. – Скажите мистеру Уигтайту, что дело касается некой потери, о которой он, несомненно, жалеет.
– Потери? – Бледное лицо клерка недоверчиво скривилось. – О чем вы толкуете, сэр? Мистер Уигтайт никогда ничего не теряет.
Он даже неодобрительно фыркнул.
Монк наклонился вперед и взялся обеими руками за углы конторки, так что клерк вынужден был взглянуть посетителю в лицо.
– Вы собираетесь провести меня к мистеру Уигтайту? – отчетливо выговорил он. – Или мне отправиться с этой информацией в другое место?
Монк не хотел раньше времени выдать себя. Вряд ли мистер Уигтайт ожидает визита полицейского.
– Ах… – Клерк мигом понял, что дело серьезное. – Ах да… Да, сэр. Я проведу вас к мистеру Уигтайту, сэр. Будьте добры, следуйте за мной. – Он захлопнул гроссбух и сунул его в выдвижной ящик. Покосился одним глазом на Монка, достал из жилетного кармана ключ, запер конторку и поднялся. – Прошу вас, сэр.
Внутреннее помещение конторы Джошуа Уигтайта разительно отличалось от безликого холла. Все здесь дышало покоем, комфортом и роскошью. Большие глубокие кресла, обитые превосходным бархатом; мягкий ковер; умиротворяющее тихое шипение газовых ламп под розовым стеклом. Тяжелые шторы не пропускали резкий солнечный свет. Здесь бессмысленно было рассуждать о вкусе или о безвкусице – здесь царствовал комфорт. Обстановка, казалось, навевала сладкие сны. Монк даже невольно почувствовал уважение к мистеру Уигтайту. Несомненно, это был мудрый человек.
– Ах, – выдохнул мистер Уигтайт. Был он дороден и возвышался над своим столом подобно огромному бледному грибу. Щель рта разошлась в улыбке. Выпуклые глаза, однако, не улыбнулись. – Ах! – повторил он. – Какое‑нибудь крайне деликатное дело, мистер… э…
– Да, пожалуй, – согласился Монк. Он решил не садиться пока в мягкое глубокое кресло, опасаясь погрузиться в него, как в трясину. Показаться хозяину забавным не входило в его планы.
– Присаживайтесь, присаживайтесь! – Уигтайт взмахнул рукой. – Давайте обсудим вашу проблему. Уверен, что вместе нам удастся найти решение.
– Надеюсь, что так. – Монк присел на подлокотник кресла. Не совсем удобно, но тем лучше.
– Временные затруднения? – начал Уигтайт. – Вы хотите вложить деньги в какое‑нибудь многообещающее предприятие? У вас есть богатые родственники, за здоровье которых вы давно уже опасаетесь…
– Благодарю вас. У меня есть работа, которая меня полностью обеспечивает.
– Вам повезло.
В ровном, бесстрастном голосе Уигтайта не звучало ни одной доверительной ноты.
– Причем куда больше, чем Джосселину Грею! – вдруг сделал выпад Монк.
По широкому челу Уигтайта пробежала тень. Не наблюдай Монк за ним столь пристально, он бы ее даже и не заметил.
– Джосселин Грей? – повторил Уигтайт.
Монк видел, что ростовщик нащупывает удачный ответ. Вот он подумал и выбрал самый неудачный:
– Не знаю такого, сэр.
– И даже никогда о нем не слышали?
Монк старался не слишком напирать на него. При всей своей ненависти к ростовщикам он не позволял гневу подчинить себе рассудок. Этот мягкий бледный толстяк сам рыл себе яму, в которую в скором времени обрушится его раздутая туша.
Но Уигтайт уже почуял опасность.
– Я встречаю так много имен, – ответил он весьма осторожно.
– Тогда вам лучше заглянуть в ваши книги, – посоветовал Монк. – И проверить, если вы запамятовали.
– Я не держу записей по уже выплаченным долгам. – Бледные выпуклые глаза Уигтайта были невинны. – Из соображений осторожности, знаете ли. Люди не любят, когда им что‑то напоминает о денежных затруднениях.
– Весьма милосердно с вашей стороны, – с сарказмом отозвался Монк. – А как насчет тех, кто еще не расплатился с вами?
– Среди них нет мистера Грея.
– Стало быть, он вернул вам долг?
В голосе Монка невольно прозвучала нотка торжества.
– Я не утверждал, что он когда‑либо брал у меня в долг.
– А если так, то зачем вы наняли двух громил, которые обманным путем проникли в его квартиру и перевернули ее вверх дном? Между прочим, они прихватили столовое серебро и безделушки! – Монк ощутил восторг, заметив, что ростовщик вздрогнул. – Неуклюже сработано, мистер Уигтайт. Неужели нельзя было подыскать исполнителей почестнее? Или поумнее хотя бы! Кто же ворует по мелочам в таких случаях! За крадеными вещами довольно легко проследить.
– Так вы из полиции? – злобно спросил Уигтайт.
– Совершенно верно.
– Я не нанимал воров!
Уигтайт оборонялся, пытаясь выиграть время и собраться с мыслями. Монк ясно это видел.
– Вы наняли сборщиков долгов, которые повели себя, как воры, – немедленно ответил он. – Закон в данном случае не видит особой разницы.
– Конечно, я нанимаю сборщиков, – согласился Уигтайт. – Не могу же я сам гоняться по улице за каждым своим должником!
– Как часто вы посылаете сборщиков с фальшивыми полицейскими удостоверениями к должникам, которых вы предварительно убили?
И без того скудный румянец покинул лицо Уигтайта окончательно; теперь оно было бледно‑серым, как рыбья кожа. Монку даже подумалось на миг: не приключится ли сейчас с ростовщиком обморок? Впрочем, сочувствия к жертве он не испытывал.
Лишь через несколько секунд Уигтайт обрел дар речи.
– Убил? – Слово прозвучало глухо и бессмысленно. – Клянусь могилой матери, я не имею к этому никакого отношения. При чем здесь я? Зачем мне это было надо? Какое безумие! Вы сумасшедший.
– Затем, что вы – ростовщик, – заявил Монк, вкладывая в это слово весь свой гнев и презрение. – А ростовщики не могут допустить, чтобы кто‑нибудь не платил им долги. – Он угрожающе подался вперед, но Уигтайт не отшатнулся и по‑прежнему сидел недвижно. – Все ваше дело развалится, если хоть один не заплатит, – процедил Монк. – Его примеру тут же последуют другие. Поэтому лучше отправить упрямца на тот свет, чтобы остальные испугались и раскошелились, а?
– Да не убивал я его!
Уигтайт был напуган не столько даже самим обвинением, сколько ненавистью Монка. Он не понимал, чем заслужил ее.
– Но вы подослали к нему убийц! Разве это не одно и то же? – настаивал Монк.
– Нет! Какой смысл?! – В голосе Уигтайта, лаская слух Монка, прорезалась высокая жалобная нотка. – Ладно! – Он поднял жирные мягкие руки. – Я послал их посмотреть, не хранил ли Грей расписки о погашении долга. Я знал, что его убили, и мне просто не хотелось быть замешанным в это дело. Вот и все, клянусь вам! – Пот, выступивший на его лице, сиял в мягком свете газовых ламп. – Он вернул мне долг! Матерь Божья, да там всего‑то было пятьдесят фунтов! Вы, что же, думаете, я подослал бы убийц к должнику из‑за пятидесяти фунтов? Да это было бы безумием! Они бы потом шантажировали меня до конца дней. Меня бы обобрали до нитки – или отправили бы на виселицу.
Монк смотрел на него. К сожалению, его слова очень походили на правду. Уигтайт был паразитом, но далеко не глупцом. Он бы не прибег к помощи убийц даже из‑за огромного долга. Если бы он замыслил преступление, он бы организовал его куда умнее. Физическое давление на должника – да, возможно, но только не зверское убийство в собственном доме!
Однако Монк хотел убедиться до конца, что ростовщик действительно ни при чем.
– Чего же вы тогда ждали? – невыразительно спросил он. – Почему сразу не постарались найти и уничтожить эти расписки?
Уигтайт понял, что выкрутился. Это ясно читалось на его круглой лоснящейся физиономии.
– Во‑первых, раньше там было полно настоящих полицейских, – ответил он. – Сновали туда‑сюда. – Он развел руками. Монку очень хотелось поймать его на лжи, но все пока звучало вполне убедительно. – Слишком велик был риск, – продолжал Уигтайт. – Пришлось бы много заплатить тем, кого я нанял; они бы решили, что я чего‑то боюсь. И потом, вы же поначалу искали случайных воров. А после все изменилось, вы заинтересовались денежными делами Грея…
– Откуда вы знаете?
Монк верил ему, но на всякий случай продолжал цепляться к каждой неувязке.
– Слухи‑то расходятся. Вы встретились с его портным, с виноторговцем, стали проверять его счета…
Монк вспомнил, что действительно давал Ивэну такие задания. Похоже, у ростовщика везде имелись глаза и уши. Да иначе и быть не могло – Уигтайт должен был изучать своих клиентов, узнавать их привычки и слабости, искать уязвимые места. Боже, как он ненавидел таких людей!
– О… – Как ни старался Монк, ему все же не удалось скрыть разочарования. – В следующий раз я буду более осмотрителен при расследовании.
Уигтайт холодно улыбнулся:
– Я не доставлю вам больше хлопот. Теперь уже в этом нет никакой надобности.
Ростовщик смаковал свою победу, как ломтик стилтона или глоток портвейна после ужина.
Говорить больше было не о чем, и, пройдя мимо елейного клерка в передней, Монк выбрался наружу с твердой решимостью при первой возможности надолго упечь Джошуа Уигтайта за решетку. Возможно, причиной такого настроения была ненависть Монка ко всему племени ростовщиков, возможно, неприязнь к самому Уигтайту с его толстым брюхом и холодными глазами, а может быть, дело было в том, что расследование убийства Джосселина Грея снова зашло в тупик.
Теперь Монку придется вновь заняться друзьями Грея и лордом Шелбурном – к великой радости Ранкорна.
Но прежде чем он снова ступит на скользкую дорожку, в конце которой его ждет либо арест лорда Шелбурна и крах его собственной карьеры, либо провал расследования, он должен проверить еще несколько версий, какими бы безнадежными они ни казались. И начнет он с Чарльза Лэттерли.

Монк нанес визит Лэттерли во второй половине дня, когда, по его расчетам, Имогена должна была оказаться дома.
Встретили его вежливо, но не более. Служанка была слишком хорошо вышколена, чтобы выразить свое удивление. После нескольких минут ожидания в прихожей его пригласили в гостиную, где на него снова повеяло уютом. Чарльз стоял у окна.
– Добрый день, мистер… э… Монк, – холодно приветствовал он его. – Чему мы на этот раз обязаны вашим вниманием?
У Монка екнуло сердце. Ему вдруг померещилось, что от него все еще пахнет трущобами. Вполне возможно, что род занятий накладывает на облик человека неизгладимый отпечаток.
– Я по‑прежнему занимаюсь расследованием убийства Джосселина Грея, – несколько невпопад ответил Монк.
Он чувствовал, что Имогена и Эстер смотрят на него. Поклонился Чарльзу и – не поднимая глаз – дамам.
– Надо полагать, вы что‑то обнаружили, не так ли? – Чарльз приподнял брови. – Нам очень жаль Джосселина, поскольку все мы его знали, но мы, право, не просили вас докладывать нам ежедневно о ваших успехах и неудачах.
– Совершенно верно, – ответил Монк, и в его сердце шевельнулось горькое сожаление, что он никогда не станет своим в таком вот светлом, уютном доме. – Но именно потому, что вы были знакомы с майором Греем, мне и хотелось бы вновь побеседовать с вами. Сначала мы полагали, что его убил случайный грабитель, потом решили, что причиной были долги, но все эти версии отпали. Нам пришлось вернуться к печальной мысли, что…
– Мне казалось, я вам все объяснил, мистер Монк! – резко перебил его Чарльз. – Мы не желаем ничего слушать. Я не позволю, чтобы мои жена и сестра расстраивались из‑за вашей навязчивости. Возможно, женщины вашего… – он поискал подходящее слово, – круга менее чувствительны, поскольку, к несчастью, чаще сталкиваются с насилием и другими неприятными сторонами жизни. Но моя сестра и моя жена не слышали и слышать не хотят о подобных вещах. Я должен просить вас пощадить их чувства.
Монк понял, что краснеет. Первым его побуждением было ответить грубостью на грубость, но его слишком сковывало присутствие Имогены. Мнение Эстер Монка не интересовало. По правде говоря, он даже с удовольствием затеял бы с ней ссору.
– У меня не было намерений оскорбить чьи‑либо чувства, сэр, – через силу процедил Монк. – Я всего‑навсего хотел задать несколько вопросов, а для начала попытаться объяснить, насколько это важно для следствия.
Чарльз моргнул и оперся на камин.
– Мне ничего не известно об этом деле, и остальным – тоже.
– Если бы мы могли помочь вам хоть чем‑нибудь, мы бы уже это сделали, – добавила Имогена. На мгновение Монку показалось, что она смущена резкостью Чарльза.
Эстер встала и, сделав несколько шагов, остановилась напротив Монка.
– Нам еще не задали ни одного вопроса, – напомнила она Чарльзу. – Откуда нам знать, можем мы или не можем на них ответить! Не знаю, как Имогена, а лично я не вижу тут ничего оскорбительного. В конце‑то концов, если ты в состоянии обсуждать убийство с полицейским, то почему я не могу?
– Моя дорогая Эстер, ты сама не понимаешь, о чем говоришь. – Лицо Чарльза стало твердым. Он протянул руку к сестре, но та уклонилась. – Ты даже не представляешь, какие отвратительные подробности тебе придется выслушивать!
– Да что за вздор! – немедленно вспылила она. – Я могу понарассказывать тебе таких историй, какие тебе и в дурном сне не привидятся! Я насмотрелась на людей, изрубленных на куски, разорванных ядрами, обмороженных, умирающих от голода…
– Эстер! – взорвался Чарльз. – Ради всего святого!
– Ну так не смей утверждать, что я не вынесу разговора в гостиной об одном‑единственном убийстве, – подвела она черту.
Чарльз сильно покраснел, на Монка он теперь старался не глядеть.
– А тебе не приходило в голову, что Имогена – более нежная натура и привыкла к иному образу жизни, нежели тот, который избрала себе ты? – спросил он. – Прости, но иногда ты бываешь невыносима!
– Поверь, что Имогена не такая уж беспомощная, как тебе представляется, – возразила Эстер; на щеках ее вспыхнул румянец. – И мне думается, она не захочет скрыть правду, какой бы неприятной она нам ни показалась.
Монк взглянул на Чарльза и понял, что тот всю свою жизнь безуспешно пытается призвать сестру к порядку. Какое счастье, что по крайней мере эта головная боль ему не грозит!
В разговор вмешалась Имогена:
– Вы сказали, что пришли к какому‑то заключению, мистер Монк. Так поделитесь с нами.
Она настороженно смотрела на Монка. В течение нескольких секунд он не мог подобрать нужные слова. Пауза затягивалась. Подбородок Имогены чуть вздернулся, но она по‑прежнему смотрела ему в глаза.
– Я… – начал он и замялся. Пришлось начать снова: – Убийца… это был кто‑то из знакомых майора, – продолжал он уже почти машинально, – человек его круга и общественного положения.
– Чепуха! – перебил Чарльз, стремительно выходя на середину комнаты, словно намеревался силой заставить Монка замолчать. – Люди круга Джосселина Грея не могут быть причастны к убийству! Если это все, до чего вы додумались, бросьте это дело и передайте его более искусному сыщику.
– Ты бываешь иногда удивительно грубым, Чарльз. – Глаза Имогены сверкнули, а на щеках проступил румянец. – У нас нет никаких поводов сомневаться в профессиональных навыках мистера Монка и уж тем более говорить об этом вслух.
Чарльз замер, дерзость была неслыханная.
– Имогена, – начал он ледяным тоном, но затем вспомнил о женской чувствительности и сбавил тон. – Я понимаю, что ты потрясена. Может быть, тебе лучше уйти к себе, успокоиться и выпить ячменного отвара?
– Я не потрясена и не желаю пить ячменный отвар. И достаточно хорошо себя чувствую, чтобы ответить на вопросы полиции. – Она повернулась к Монку. – Вы ведь хотели задавать вопросы, мистер Монк?
Монк попытался собраться с мыслями, собрать воедино все, что ему об этих людях известно, но лишь почувствовал себя полностью несостоятельным. Все воспоминания были заслонены внезапным ощущением тоски о чем‑то недостижимом: его словно преследовала прекрасная, но, увы, неуловимая мелодия.
Он и сам чувствовал, что ведет себя глупо. Видимо, Имогена будила в нем воспоминания о счастливом времени, когда он был любим, – времени, о котором Монк забыл в тот роковой миг, когда тяжелый экипаж перевернулся на скользкой мостовой и страшный удар лишил его прошлого. Но помимо блестящего честолюбивого сыщика, острого на язык и упивающегося своим одиночеством, в нем по‑прежнему жил и другой человек, о котором постоянно напоминала Имогена. И если нынешнему Монку суждено прорваться через кошмар последних дней, он непременно восстановит старое знакомство.
– Поскольку вы были дружны с майором Греем, – снова начал он, – то, возможно, он делился с вами своими тревогами. Не упоминал ли он, что кто‑то не любит его или преследует по каким‑либо причинам? – Монку показалось, что речь его невнятна, и он проклял себя за это. – Говорил ли он при вас о завистниках или соперниках?
– Ни разу. Да и как мог кто‑нибудь из знакомых Джосселина убить его? – спросила Имогена. – Он был просто очарователен. Я не помню случая, чтобы он с кем‑то поссорился. Самое большее, он мог остроумно высмеять собеседника, и подчас весьма язвительно.
– Моя дорогая Имогена, ну разумеется! – вмешался Чарльз. – Это был грабеж, иначе просто и быть не может!
Имогена вздохнула и, не обращая внимания на реплику мужа, продолжала смотреть на Монка, ожидая его реакции.
– А я полагаю, шантаж, – ответил Монк. – Или, возможно, ревность.
– Шантаж? – Чарльз пришел в ужас, он ушам своим не верил. – Вы имеете в виду, что Грей кого‑то шантажировал? Могу я спросить, каким образом?
– Если бы мы знали это, сэр, мы бы легко определили, кого именно он шантажировал, – ответил Монк. – И расследование было бы завершено.
– То есть вы вообще пока ничего не знаете.
Голос Чарльза вновь зазвучал уверенно.
– Напротив, мы знаем очень много. У нас даже есть подозреваемый, но мы бы не хотели его арестовывать, пока не отработаем все остальные версии. – Говорить этого не следовало, но больно уж хотелось Монку осадить Чарльза, сбить его с толку и насладиться его растерянностью.
– Вы явно совершаете ошибку. – Чарльз смотрел на него, прищурив глаза. – По крайней мере, мне так кажется.
Монк сухо улыбнулся:
– Я и сам пытаюсь найти другое объяснение. Поэтому собираю факты везде, где только могу. Уверен, что вы это уже заметили и оценили.
Краем глаза Монк уловил, что Эстер улыбнулась, и это определенно доставило ему удовольствие. Чарльз что‑то проворчал себе под нос.
– Мы действительно хотим помочь вам, – нарушила молчание Имогена. – Мой муж пытался уберечь нас от потрясения просто из деликатности. Но мы очень любили Джосселина и готовы сообщить вам все, что нам о нем известно.
– Боюсь, «очень любили», моя дорогая, слишком сильное выражение, – недовольно буркнул Чарльз. – Мы, конечно, симпатизировали Джосселину, но принимали его только ради Джорджа.
– Джорджа? – Монк нахмурился. О Джордже он слышал впервые.
– Мой младший брат. – пояснил Чарльз.
– Он дружил с майором Греем? – оживившись, спросил Монк. – А мог бы я поговорить и с ним тоже?
– Боюсь, что нет. Но вы правы, он достаточно хорошо знал Джосселина. Какое‑то время они были близкими друзьями.
– А что случилось потом? Между ними вышла размолвка?
– Нет, Джордж умер.
– О! – Монк смутился. – Примите мои соболезнования.
– Благодарю вас. – Чарльз откашлялся. – Нам нравился Грей, но, разумеется, в известных пределах. Моя жена, как и все мы, очень любила Джорджа и в какой‑то мере перенесла это чувство на его друзей.
– Понимаю.
Монк зашел в тупик. Видела ли Имогена в Джосселине лишь друга Джорджа? Или просто была очарована обходительностью и остроумием Грея? Когда она говорит о Джосселине, лицо ее оживляется – точь‑в‑точь как у Розамонд Шелбурн. Неужели Чарльз настолько слеп, что не видит этого? Или просто не желает обращать внимания?
Отвратительная, опасная мысль внезапно вторглась в сознание Монка: что, если женщина, из‑за которой убили Грея, вовсе не леди Шелбурн, а Имогена Лэттерли? Как бы выяснить, где находился Чарльз во время убийства?
Он перевел взгляд на Чарльза. На гладком лице мистера Лэттерли читалось разве что раздражение, но никак не сознание вины. Монк лихорадочно соображал, как повернуть беседу в нужное русло. Мысли его были тягучи, точно клей. И как это Имогену угораздило выйти замуж за Чарльза!
Внезапно Монк вспомнил трость в прихожей Джосселина Грея. Ах, если бы он еще смог вспомнить руку, держащую эту трость, и лицо владельца! Тем не менее он почему‑то был уверен, что хорошо знает этого человека и что это не Лоуэл Грей. Какой смысл был лорду Шелбурну притворяться, будто он впервые видит Монка? Ведь никто в Шелбурн‑Холле понятия не имел, что их гость лишился памяти. Возможно, именно Чарльз Лэттерли – владелец трости?
– Вы бывали когда‑нибудь в квартире майора Грея, мистер Лэттерли?
Вопрос вырвался совершенно непроизвольно. Но теперь назад дороги нет – придется выяснять все до конца. Хотя бы ради собственного спокойствия нужно убедиться, что его дикая догадка безосновательна.
Чарльз слегка удивился:
– Нет. А зачем вам это? Вы же наверняка были там сами. О том, как он жил, я ничего вам рассказать не могу.
– Неужели вы ни разу к нему не заходили?
– Я уже ответил: нет. Просто не было повода.
– Полагаю, и родственники ваши тоже ни разу там не бывали?
На дам Монк теперь старался не глядеть. Он знал, что вопрос бестактен, даже, пожалуй, оскорбителен.
– Конечно!
Чарльз с трудом сдерживался. Хотел добавить еще что‑то, но тут вмешалась Имогена:
– Вас интересует, где мы все находились в момент убийства Джосселина, мистер Монк?
Он не услышал сарказма в ее словах. Имогена смотрела на Монка внимательно и серьезно.
– Не выставляй себя на посмешище! – вспылил Чарльз. – Если ты не можешь отнестись к делу серьезно, Имогена, оставь нас и побудь в своей комнате!
– Я совершенно серьезна, – ответила она, на миг отвернувшись от Монка. – Если Джосселина убил кто‑то из его друзей, то мы тоже оказываемся под подозрением. Право, Чарльз, разумней будет объяснить, где находился каждый из нас в это время. Иначе мистер Монк может начать проверять все сам.
Чарльз побледнел и уставился на Имогену, как на готовую ужалить змею. Монк чувствовал себя крайне неловко.
– Я был на званом ужине у друзей, – буркнул Чарльз.
Если он считал это стопроцентным алиби, то жестоко ошибался. Монк не мог удовлетвориться таким ответом. Он взглянул в бледное лицо Чарльза.
– Где это происходило, сэр?
– На Даути‑стрит.
Имогена не сводила с Монка безмятежных глаз. Эстер отвернулась.
– А номер дома, сэр?
– Это имеет значение, мистер Монк? – невинным голосом осведомилась Имогена.
Эстер подняла голову, ожидая ответа. Пришлось объяснять:
– Даути‑стрит подходит вплотную к Мекленбург‑сквер, миссис Лэттерли. Две‑три минуты, если идти пешком.
– О! – Голос ее был тихим и невыразительным. Она медленно повернулась к мужу.
– Дом двадцать два, – процедил он сквозь зубы. – Я пробыл там весь вечер и понятия не имел, что Грей проживает поблизости.
И опять Монк заговорил раньше, чем успел обдумать последствия своего вопроса:
– В это трудно поверить, сэр, вы же писали Грею. Мы нашли письмо в его бюро.
– Черт возьми! Я…
Чарльз остановился, похолодев.
Монк ждал. Тишина была такой, что ясно слышались удары копыт по мостовой. Поднять глаза на дам Монк не решался.
– Я имел в виду… – начал Чарльз и вновь замолчал.
Это было невыносимо. Монк понимал, что смутил их покой, и сожалел об этом. Он украдкой взглянул на Имогену, страшась увидеть ненависть в ее глазах. На миг ему пришла на ум странная мысль, что, окажись они вдвоем, он, ничего не скрывая, все бы ей объяснил.
– Мои друзья могут подтвердить, что я провел с ними весь вечер, – резко произнес Чарльз. – Я дам вам их имена. Что за нелепость! Мне нравился Джосселин, он принимал наши несчастья близко к сердцу. У меня не было причин причинять ему вред, вы не найдете ни одной!
– Так я могу узнать их имена, сэр?
Чарльз вскинул голову.
– Не собираетесь же вы прямо спрашивать их, где я находился в момент убийства? Я сообщу вам их имена, но…
– Я буду весьма осторожен, сэр.
Чарльз фыркнул. Мысль о том, что полицейский может вести себя деликатно, была ему внове. Монк терпеливо ждал.
– Будет лучше, если вы будете откровенны, сэр, а иначе мне самому придется искать ваших друзей.
– Проклятье!
Лицо Чарльза побагровело.
– Прошу вас, сэр!
Чарльз шагнул к столику и схватил карандаш. Несколько мгновений он писал, затем протянул сложенный лист бумаги Монку.
– Благодарю вас, сэр.
– Это все?
– Нет, боюсь, мне еще придется спросить вас о друзьях Грея – тех, у которых он часто гостил и, следовательно, мог случайно разузнать их секреты.
– Боже, какие секреты?
Чарльз смотрел на Монка с отвращением.
Монку не хотелось делиться мрачными подозрениями, которые рисовало ему воображение. Особенно в присутствии Имогены. Для него сейчас была драгоценна малейшая возможность подняться в ее глазах.
– Необоснованные подозрения не подобает высказывать, сэр.
– Не подобает, – саркастически повторил Чарльз. Чувства переполняли его. – Хотел бы я знать, какой смысл вы вкладываете в это слово!
Имогена в смущении отвела глаза, лицо Эстер окаменело. Она открыла было рот, намереваясь вмешаться, но сочла за лучшее промолчать.
Осознав неловкость момента, Чарльз залился краской, но извиниться даже не подумал.
– Он упоминал неких Доулишей, – раздраженно бросил он. – Кроме того, по‑моему, раза два гостил у Джерри Фортескью.
Монк уточнил еще некоторые подробности относительно Доулишей и Фортескью, но все они казались несущественными. Когда он заявил, что вопросов больше не имеет, ответом ему был вздох облегчения. Монк вновь почувствовал раскаяние при мысли о своем бесцеремонном вторжении в этот светлый, уютный дом.
Даже на улице он по‑прежнему ощущал на себе взгляд Имогены. О чем она хотела спросить его на самом деле? Что они вообще могли сказать друг другу?
Какая все‑таки причудливая и неодолимая сила – воображение! Отчего ему показалось вдруг, что когда‑то в забытом прошлом у них были общие воспоминания?

После ухода Монка Эстер, Имогена и Чарльз еще некоторое время молча сидели в гостиной. Солнце за окном заливало маленький садик, играло в листве.
Чарльз набрал воздуха, намереваясь что‑то сказать, но взглянул на жену, на Эстер – и ограничился вздохом. Со скорбным лицом он двинулся к двери и, пробормотав извинение, вышел.
Мысли теснились в голове Эстер. Ей не нравился Монк, он злил ее, однако она уже не считала его таким простофилей, как раньше. Его вопросы озадачивали. Казалось, он практически не продвинулся в расследовании убийства Джосселина Грея, и все же в уме и упорстве ему не откажешь. Столь ревностный труд нельзя объяснить ни тщеславием, ни честолюбивыми помыслами. Полицейский Монк хотел восстановить справедливость.
Но Эстер беспокоило другое – восхищение, с которым Монк относился к Имогене. В его взгляде читались нежность и готовность предложить защиту. Впрочем, ей было хорошо знакомо это выражение, порою возникающее на лицах мужчин. Именно такой взгляд был у Чарльза, когда он только познакомился со своей будущей женой. Глядели на нее так и после замужества. Интересно, замечала ли это сама Имогена?
Возможно, Джосселин был тоже увлечен ею. Нежные лучистые глаза и чистота Имогены могли вскружить голову кому угодно.
Брат до сих пор любит ее. Человек он мирный, хотя и исполненный самомнения. Правда, в последнее время, после смерти отца, когда вся ответственность за семью легла на плечи Чарльза, он стал беспокойнее и часто выходил из себя.
Не могло ли случиться так, что Имогена сочла остроумного, обаятельного, галантного Джосселина Грея более интересным мужчиной? Если так, то Чарльз, при его самодовольстве, заподозрив неладное, вполне мог потерять голову и совершить непоправимое.
У Имогены был какой‑то секрет. Эстер хорошо знала свою невестку и любила ее. Вот почему легкая натянутость в общении, странные недомолвки, участившиеся с некоторых пор, не ускользнули от ее внимания. Она чувствовала, что Имогена что‑то скрывает, но ни разу не спросила ее об этом напрямую. Что это была за тайна? Эстер не сомневалась, что она каким‑то образом связана с Джосселином Греем, поскольку Имогена явно надеялась на полицейского Монка и в то же время опасалась его.
– Ты прежде не упоминала, что Джосселин Грей знал Джорджа, – проговорила она вслух.
Имогена смотрела в окно.
– В самом деле? Возможно, я просто не хотела тебя расстраивать, дорогая. Не хотела напоминать о Джордже, как и о папе с мамой.
Эстер не верила ей, но допытываться не стала. Имогена и вправду всегда была очень тактична.
– Спасибо, – ответила Эстер. – Как чутко с твоей стороны, особенно если учесть, что ты очень любила Грея.
Имогена улыбнулась, все еще отрешенно глядя в окно, и Эстер никак не смогла истолковать эту улыбку.
– Грей был забавный, – медленно проговорила Имогена. – И так не похож на всех моих знакомых. Ужасная смерть! Но, полагаю, он мучился меньше, чем те, в Крыму.
И вновь Эстер не знала, что ей на это сказать.

Когда Монк вернулся в полицейский участок, Ранкорн уже поджидал его, сидя за столом и листая стопку документов. Увидев Монка, он отложил их в сторону.
– Так, значит, вашим вором оказался ростовщик, – сухо произнес он. – Только, уверяю вас, газеты ростовщиками не интересуются.
– А могли бы! – отрезал Монк. – Ростовщичество – грязное занятие, оно плодит нищих…
– Ради всего святого! – утомленно отмахнулся Ранкорн. – Либо ступайте в парламент, либо оставайтесь в полиции. На вашем месте я бы предпочел второе. Только не забывайте, что дело полицейского – раскрывать преступления, а не разглагольствовать на темы морали.
Монк воззрился на начальника.
– Если бы нам удалось справиться с нищетой и общественным паразитизмом, многие преступления пресекались бы нами на стадии умысла, – возразил он с таким жаром, что даже сам удивился. Что‑то неясное вновь шевельнулось в памяти – и пропало.
– Джосселин Грей, – флегматично напомнил Ранкорн.
– Работаю, – ответил Монк.
– Что‑то пока результатов маловато.
– Вы можете доказать, что это был Шелбурн? – прямо спросил Монк. Он знал, что Ранкорн пойдет на все, лишь бы подтолкнуть его к крайнему шагу. Если Ранкорн настаивает на аресте Шелбурна без неопровержимых доказательств вины, пусть берет ответственность на себя.
Но сбить Ранкорна с толку было не так‑то просто.
– Это ваша работа, – едко напомнил он. – Дело расследую не я.
– А могли бы. – Монк приподнял брови, как бы всерьез обдумывая такую возможность. – Не желаете взяться?
Ранкорн прищурился.
– Хотите сказать, что не справляетесь? – очень тихо спросил он, повысив голос лишь в конце фразы. – Эта задачка оказалась вам не по зубам?
– Только если это сам лорд Шелбурн, – ответил Монк. – Может быть, лучше вам произвести арест? Вы все‑таки начальник…
Ранкорн явно смутился, и Монк на миг ощутил радость.
– Кажется, с нервишками у вас не все в порядке, как и с памятью, – усмехнулся Ранкорн. – Неужели готовы сдаться?
Монк набрал в легкие воздуха.
– Со мной все нормально, – медленно произнес он. – А главное, у меня все в порядке с головой. Я не собираюсь арестовывать человека, против которого у меня есть лишь подозрения, но нет доказательств. Если же вы все‑таки настаиваете на немедленном аресте, то заберите у меня дело официально и займитесь им сами. И да поможет вам бог, когда леди Фабия обо всем узнает. Обещаю вам, помощи вы тогда не дождетесь.
– Струсили! Клянусь богом, вы сами на себя не похожи, Монк!
– Я не был бы похож на самого себя, если бы арестовал человека, не имея на руках подтверждения его вины. Так вы забираете у меня дело?
– Я дам вам еще одну неделю. Вряд ли общественность позволит вам раскачиваться дольше.
– Не мне, а нам, – поправил его Монк. – По мнению общественности, мы работаем в одной упряжке. Кстати, не подскажете, как можно предъявить обвинение Шелбурну, не имея ни одного свидетеля? Вы бы сами на такое отважились?
К удивлению Монка, слова его задели Ранкорна. Лицо начальника вспыхнуло гневом.
– Расследование ведете вы! – злобно выпалил он. – Я заберу его у вас только в том случае, если вы открыто признаетесь в своей несостоятельности или же от меня потребуют вашего отстранения.
– Хорошо. Значит, я доведу его до конца.
– Давайте, Монк, давайте! Если сможете.

Снаружи шел дождь, над городом нависло свинцовое небо. По дороге домой Монк угрюмо думал о том, что газетчики правы в своих нападках: с того момента, как Ивэн ввел Монка в курс дела, расследование не продвинулось ни на шаг. Казалось бы, у лорда Шелбурна был мотив, но почему‑то Монку не давала покоя трость, увиденная им в прихожей Грея. Она не была орудием убийства, но он, несомненно, видел ее раньше. Она не принадлежала Джосселину Грею, поскольку Имогена ясно сказала, что Грей ни разу не появлялся в их доме после смерти ее свекра, а значит, с Монком они разминулись.
Так кому же принадлежала эта трость? Не Шелбурну.
Вскоре Монк заметил, что давно уже идет не к дому, а в сторону Мекленбург‑сквер. Гримвейд был на месте.
– Добрый вечер, мистер Монк. Скверная погода, сэр. Честное слово, нынешнее лето и на лето‑то не похоже. Град вот недавно выпал и, как снег, лежал – это в июле‑то! Да и сейчас тоже… – Он с сочувствием оглядел промокшую одежду Монка. – Могу я быть вам полезен, сэр?
– Человек, который приходил к мистеру Йитсу…
– Убийца?
Гримвейд передернул плечами и округлил глаза.
– Да, возможно, – откликнулся Монк. – Не могли бы вы мне снова описать его?
Гримвейд облизал губы.
– Ну, это не так‑то просто, сэр. Все‑таки это было давно, уже и не вспомнить толком. Высокий, где‑то приблизительно вашего роста. Тут ведь легко обмануться, сэр. Вот, как вошел, казался на пару дюймов ниже вас. А на выходе вроде бы даже подрос.
– А цвет лица? Свежий, желчный, бледный?
– Скорее свежий, сэр. Но, правда, ночь тогда выдалась холодная: дождь, восточный ветер…
– Вы не заметили, была у него борода или нет?
– По‑моему, нет. Если и была, то очень короткая. Такую легко упрятать в шарф.
– А волосы? Темные? Каштановые? Белокурые?
– Не то чтобы белокурые, сэр, или темные… Скорее, каштановые. Но что я запомнил, так это то, что глаза у него были серые. Знаете, такие пронзительные, как у магнетизера.
– Пронзительный взгляд? Вы уверены? – с недоверием переспросил Монк, чувствуя, что Гримвейд излишне драматизирует ситуацию.
– Да, сэр. До сих пор мне мерещится. Странно, когда он входил, этого заметно не было. А когда выходил, как глянет – мороз по коже.
Он преданно уставился на Монка.
– Спасибо, мистер Гримвейд. Теперь мне хотелось бы повидать мистера Йитса. Если его нет, я подожду.
– Он дома, сэр. Только что пришел. Мне проводить вас наверх или доберетесь сами?
– Спасибо, я помню, куда идти.
Монк хмуро усмехнулся и двинулся вверх по лестнице. Ощутив знакомый приступ ужаса, быстро миновал дверь Грея и решительно постучал в квартиру Йитса. Спустя мгновение дверь открылась, и глазам его предстало встревоженное личико хозяина.
– О! – воскликнул мистер Йитс. – Я… Я как раз собирался поговорить с вами. Я… э… Я полагаю, мне бы надо было сделать это раньше. – Нервным жестом он прижал ладони к груди. – Я слышал от мистера Гримвейда насчет… э… ограбления… И подумал, что вам было бы проще… э… найти убийцу…
– Разрешите, я войду, мистер Йитс, – перебил Монк. То, что Гримвейд выболтает жильцам об ограблении, можно было предвидеть. Однако Монк почувствовал досаду – наверное, просто при упоминании о ложном следе.
– Я… прошу прощения. – Йитс попятился, пропуская Монка в комнату. – Конечно, мне надо было поговорить с вами раньше…
– О чем, мистер Йитс?
Монк решил набраться терпения. Бедняга Йитс был явно чем‑то потрясен.
– Как? О вечернем госте, конечно. Я думал, вы пришли из‑за него.
В голосе Йитса прозвучало удивление.
– Вы вспомнили что‑нибудь еще?
Монк ощутил внезапный прилив надежды.
– Нет, сэр. Я узнал, кто он такой.
– Что?
Монк не верил своим ушам. Комната покачнулась. Этот маленький смешной человечек назовет сейчас имя убийцы Джосселина Грея? Невероятно!
– Я узнал, кто он такой, – повторил Йитс. – Я понимаю, мне бы следовало рассказать вам об этом раньше, но я думал…
Монк вышел из столбняка.
– Кто? – спросил он и услышал, что голос его дрогнул. – Кто это был?
Напуганный коротышка на секунду лишился дара речи.
– Кто это был? – Монк сдерживался как мог, однако едва не сорвался на крик.
– Это, сэр… Это человек по имени Бартоломью Стаббс. По его же словам, он торгует старыми картами. Это… Это важно, мистер Монк?
Монк на миг онемел.
– Бартоломью Стаббс? – бессмысленно переспросил он наконец.
– Да, сэр. Я встретил его снова – у общих знакомых. – У Йитса задрожали руки. – Это было так неожиданно, я так разнервничался… но почувствовал, что в связи с судьбой несчастного майора Грея… я обязан заговорить с ним. Он был весьма любезен. Оказывается, в тот вечер после встречи со мной мистер Стаббс сразу ушел. Он опаздывал на собрание общества трезвости на Фаррингдон‑роуд неподалеку от исправительного дома, и у него было всего пятнадцать минут в запасе. Я могу подтвердить, что он туда добрался – там присутствовал мой близкий друг. – Йитс нервно переминался с ноги на ногу. – Он точно помнит, что мистер Стаббс появился как раз во время речи первого оратора.
Монк молча смотрел на него. Это было невероятно. Если Стаббс, постучавшись в дверь Йитса, действительно тут же ушел (а так оно все, видимо, и было), то кого же видел Гримвейд выходящим из дома чуть позже?
– Он… он провел на собрании общества трезвости весь вечер? – в отчаянии спросил Монк.
– Нет, сэр. – Йитс покачал головой. – Он явился туда только для встречи с моим другом, коллекционером, и довольно известным…
– Он ушел? – встрепенулся Монк.
– Да, сэр. – Руки Йитса беспокойно двигались. – Я как раз пытаюсь все это вам объяснить! Они оба ушли и потом ужинали вместе…
– Вместе?
– Да, сэр. Боюсь, мистер Монк, что мистер Стаббс никак не мог напасть на несчастного майора Грея.
– Да.
Монк был слишком потрясен, чтобы задать хотя бы один осмысленный вопрос. Он снова зашел в тупик!
– Вы хорошо себя чувствуете, мистер Монк? – озабоченно спросил Йитс. – Я прошу прощения. Мне надо было сообщить вам об этом раньше. Но я просто не знал, что в этом есть необходимость, раз уж он невиновен.
– Да… Благодарю вас. Все в порядке, – выдохнул Монк. – Я понимаю.
– О, я так рад. Я думал, что совершил ошибку…
Не желая обижать маленького человечка, Монк пробормотал какую‑то дежурную любезность и поплелся прочь.
Он и сам не помнил, как спустился по лестнице, попрощался с Гримвейдом и вновь оказался на улице под проливным дождем. Светили газовые фонари, в канавах журчала вода.
Он брел, не разбирая дороги, и лишь когда колесо кеба взметнуло жидкую грязь в каком‑нибудь футе от него, он очнулся и понял, что находится на Даути‑стрит.
– Эй! – завопил извозчик. – Куда ж вы, начальник, претесь? Жить надоело?
Монк остановился и вперил в него мутный взгляд.
– Вы свободны?
– Да, начальник. Вам куда? Садились бы, а то угодите в аккурат под колеса!
– Да, пожалуй, – промямлил Монк, не двигаясь с места.
– Ну так садитесь же! – Кучер нагнулся с козел, желая помочь ему. – Такая ночь, что хороший хозяин собаку не выгонит. Один мой приятель в такую же ночь убился. Лошади понесли, кеб и перевернулся. Головой шмяк – и насмерть! Кеб – всмятку, вместе с седоком. Но седок, рассказывали, уцелел, хотя и ему крепко досталось. Отвезли, конечно, в больницу. Да вы садитесь, что же вы на дожде‑то стоите!
– Этот ваш друг, – проговорил Монк и не узнал собственного голоса, – когда он погиб? Когда точно это случилось?
– В июле. Весь июль погода стояла скверная. Но та ночь была просто ужасна! Град лежал, как снег. Я такого больше и не упомню.
– А какого числа?
Монка бил озноб.
– Да вы садитесь, сэр, – кучер уговаривал Монка, как пьяного. – Чего на дожде стоять! Простудитесь.
– Какого числа?
– Да вроде четвертого. А в чем дело? Мы‑то с вами не перевернемся, не беспокойтесь. Я осторожно езжу. Решайтесь, сэр.
– Вы хорошо его знали?
– Да, сэр, это был мой добрый приятель. А вы тоже были знакомы с ним, сэр? Вы где‑то рядом живете? Он как раз здесь и ездил. И последнего седока своего посадил на этой вот самой улице, об этом даже в газете прописали. Так вы едете, сэр, или нет? Я же не могу тут всю ночь стоять!
На этой улице. В ночь убийства Джосселина Грея Монк сел в кеб на этой самой улице, в какой‑нибудь сотне ярдов от Мекленбург‑сквер. Как он здесь оказался? Зачем?
– Вам худо, сэр? – встревожился извозчик. Он слез с козел и открыл перед Монком дверцу.
– Нет‑нет, я вполне здоров.
Монк послушно забрался в экипаж. Кучер, ворча, что родные должны бы получше приглядывать за такими джентльменами, вновь взгромоздился на козлы и хлестнул лошадь вожжами.
Как только они прибыли на Графтон‑стрит, Монк расплатился с кучером и поспешил в дом.
– Миссис Уорли!
Молчание.
– Миссис Уорли!
Голос его звучал хрипло. Она вышла, вытирая руки о передник.
– О боже, да вы же насквозь промокли! Вы похожи на пьяного. Немедленно переоденьтесь в сухое! О чем вы только думали, когда выходили на улицу в такую погоду!
– Миссис Уорли!
Что‑то в его голосе заставило ее встревожиться.
– В чем дело, мистер Монк? У вас такой странный вид…
– Я… – Слова давались ему с трудом. – Я не смог найти у себя в комнате трость, миссис Уорли. Вы ее не видели?
– Нет, мистер Монк, не видела. Хотя в такую погоду вам следовало бы искать не трость, а зонтик.
– Так вам она не попадалась?
Она оглядела его с материнской заботой.
– Нет, не видела ее с той самой ночи, когда вы чуть не убились. Вы имеете в виду темно‑красную с золотым ободком вроде цепи? Ту, что вы купили накануне? Ну да, вы взяли ее с собой. Красивая была трость, хотя зачем она вам понадобилась – ума не приложу. Наверное, вы ее потеряли, когда кеб перевернулся. Но то, что вы ее брали, – это точно, как сейчас помню. Ни дать ни взять, настоящий денди.
В ушах Монка стоял оглушительный и бессмысленный шум. Мысль блеснула во мраке подобно алмазному лучу света и поразила, как клинок. Он, Вильям Монк, был в квартире Грея в ночь убийства и оставил там свою трость. Это от взгляда его серых глаз бросило в дрожь Гримвейда, когда сыщик уходил оттуда около половины одиннадцатого. А вошел он, надо полагать, когда Гримвейд провожал Бартоломью Стаббса до двери Йитса.
Все подталкивало его к единственному выводу – чудовищному и невероятному. Одному богу известно, по какой причине, но это он, Вильям Монк, убил Джосселина Грея.

Глава 11

Монк сидел в кресле и смотрел на потолок своей комнаты. Дождь прекратился, было тепло и влажно, однако он чувствовал, как его пробирает озноб.
Почему? Бессмыслица, кошмарный сон. Однако у него имелись неопровержимые доказательства.
Той ночью Монк находился в квартире Грея. Что бы там ни произошло, он так торопился покинуть дом, что забыл свою трость в прихожей. На Даути‑стрит он остановил кеб. Кучер не сумел сдержать лошадь, что стоило ему жизни, а Монку – памяти.
Но зачем было Монку убивать Грея? Что их связывало? Они ни разу не встречались в доме Лэттерли, о чем свидетельствовали слова Имогены. У них не было общих знакомых. Если бы Монк расследовал дело, где фигурировал Грей, это было бы известно Ранкорну и отражено в записях самого Монка.
Так почему же? За что он убил его? Никто, будучи в здравом уме, не ворвется в дом незнакомца, чтобы избить его до смерти. Разве что сумасшедший.
Может быть, Монк – сумасшедший? Может быть, он повредился рассудком еще до несчастного случая? Вдруг он лишился памяти не вследствие удара, а от ужаса перед преступлением своего неуправляемого двойника?
Он должен все обдумать. Он должен скрупулезно восстановить события, пока не сложится цельная картина, пока не станет ясно, что же произошло на самом деле. Монк был слишком рассудительным человеком, чтобы поверить в собственное безумие. И все же он раз за разом возвращался к этой страшной мысли.
Минуты складывались в часы, часы – в целую ночь. Сначала Монк ходил по комнате взад‑вперед, пока не заболели ноги; потом упал на стул и долго сидел неподвижно, чувствуя, как холодеют руки. Ночной кошмар обернулся бессмысленной и неопровержимой реальностью. Монк напрягал память изо всех сил, но так и не мог вспомнить ничего связанного с Джосселином Греем. Он даже не мог представить себе его лица! При мысли о покойном Монк не чувствовал ни гнева, ни ненависти. Но он был там в ночь убийства, он проник в дом, когда Гримвейд провожал Бартоломью Стаббса до двери Йитса!
Он пробыл в квартире Грея около сорока пяти минут, Гримвейд видел, как Монк покидал дом, но принял его за Стаббса. Недаром привратнику показалось, что во второй раз комплекция посетителя несколько изменилась. Пронизывающий взгляд…
Монк вспомнил свои глаза, увиденные им в зеркале по возвращении из госпиталя. Гримвейд прав: пристальный взгляд темно‑серых глаз Монка напоминал взгляд гипнотизера.
Итак, Монк вошел в квартиру Грея. Причем он не выслеживал Джосселина, он просто знал, где тот живет. Следовательно, они все‑таки были знакомы. Но каким образом? Почему он возненавидел Грея до такой степени, что избил до смерти и продолжал наносить удары, хотя даже безумцу было очевидно, что тот уже мертв?!
Монку часто приходилось испытывать страх. Ребенком он видел, как море поглощает людей, корабли и даже береговую полосу. До сих пор в его ушах эхом раздавались завывание ветра и рокот волн.
Позже он боялся темных лондонских улиц, трущоб и голодной смерти. Однако он был слишком горд, чтобы чем‑то выдать свой страх, и поэтому выжил.
Конечно, все это были пустяки по сравнению с непроницаемой темнотой, клубившейся теперь в его сознании и в его душе.
Монк успел открыть в себе множество неприятных качеств: грубость, непомерное честолюбие, бесцеремонную напористость. Но это он бы еще как‑нибудь пережил. В сущности, он уже начал исправляться.
Но убийство Джосселина Грея!..
Чем упорнее Монк пытался найти в случившемся смысл, тем бессмысленнее оно ему казалось.
Даже предположение о собственном безумии ничего не проясняло. Монк ведь не набросился на первого встречного, он выбрал именно Грея, мало того – проник в его дом. А ведь даже сумасшедший должен был руководствоваться каким‑то мотивом. Он обязан выяснить причину своего поступка – ради себя самого, причем как можно быстрее. Иначе его опередит Ранкорн.
Впрочем, скорее всего, первым тайну Монка раскроет Ивэн.
При этой мысли Монк похолодел. Хуже ничего нельзя было представить: где‑то впереди его поджидал страшный момент, когда Ивэн поймет, что убийца, вселявший ужас в них обоих, – это сам Монк!
Надо попробовать заснуть. Часы на камине показывали тринадцать минут пятого. Завтра он начнет новое расследование. Чтобы сохранить рассудок, Монк обязан разобраться, почему он убил Джосселина Грея. И желательно – раньше, чем это сделает Ивэн.

Наутро, явившись в участок, Монк столкнулся нос к носу с Ивэном.
– Доброе утро, сэр, – бодро приветствовал его юноша.
Монк ответил, но слегка отвернувшись, словно опасался, что помощник по выражению лица догадается о его невеселых мыслях. Выходило, что лгать – удивительно трудно. А лгать ему теперь придется постоянно, изо дня в день.
– Я вот о чем думаю, сэр. – Кажется, Ивэн не заметил в его поведении ничего необычного. – Хорошо бы до того, как мы предъявим обвинение лорду Шелбурну, еще раз проверить всех знакомых Грея. Вполне возможно, что здесь замешана другая женщина. У Доулишей – дочь, у Фортескью – жена, у Чарльза Лэттерли – тоже.
Монк похолодел. Он совсем забыл, что именно Ивэн обнаружил в бюро Грея письмо Чарльза Лэттерли.
Из оцепенения его вывел голос Ивэна.
– Сэр?
– Да, – поспешил согласиться Монк. Он должен взять себя в руки. – Вы совершенно правы.
Послать Ивэна проверять знакомых Грея было бы теперь чудовищным лицемерием. Что почувствует и что подумает молодой человек, когда узнает, кто настоящий убийца!
– Если не возражаете, я начну с Лэттерли, сэр? – продолжал тем временем Ивэн. – Мы о нем почти ничего не знаем.
– Нет!
Ивэн был озадачен.
Монк взял себя в руки, справившись с дрожью в голосе, но повернуться к Ивэну лицом так и не решился.
– Нет, я займусь этим сам. Мне хотелось бы, чтобы вы еще раз наведались в Шелбурн‑Холл. – Монк должен убрать Ивэна из города, чтобы выиграть таким образом хотя бы несколько дней. – Попробуйте подружиться со слугами, в частности, с горничными и камеристками. Они особенно наблюдательны по части хозяйских промахов. Скандал может случиться с кем угодно, но когда брат наставляет рога брату, это уже не просто оскорбление – это предательство.
– Вы полагаете, что так будет лучше, сэр?
В голосе Ивэна явственно слышалось удивление.
Боже! Конечно, пока его помощник ничего не знает, но как долго это будет продолжаться? Монка прошиб холодный пот.
– Так полагает мистер Ранкорн.
Деланная небрежность тона давалась Монку нелегко.
– Да, сэр. – Ивэн смотрел на него растерянно и тревожно. – Но он может ошибаться. Слишком уж ему хочется, чтобы мы арестовали лорда Шелбурна…
Ивэн не договорил. Впервые он дал понять, что прекрасно понимает интригу Ранкорна. Монк вздрогнул, вскинул глаза и тут же пожалел об этом. В открытом взгляде Ивэна он прочел беспокойство.
– Мы никого не арестуем, пока не получим веских доказательств, – медленно проговорил Монк. – Поезжайте в Шелбурн‑Холл и постарайтесь их найти. Но будьте осторожны; меньше говорите, больше слушайте. И главное – избегайте любых намеков.
Ивэн колебался.
Монк молчал, давая понять, что разговор окончен.
Стоило юноше ступить за порог, Монк тяжело опустился на стул и закрыл глаза. Все оказалось даже хуже, чем представлялось ему ночью. Ивэн искренне верит ему. Когда иллюзии рухнут, он сначала проникнется к Монку жалостью, а затем возненавидит.
А как быть с Бет? В Нортумберленде, наверное, так ничего и не узнают. Может, стоит попросить кого‑нибудь написать ей письмо с кратким сообщением о смерти брата?
– Спите, Монк? Я надеюсь, что все‑таки размышляете, – послышался исполненный сарказма голос Ранкорна.
Монк открыл глаза. Теперь у него нет ни будущего, ни карьеры. А стало быть, Ранкорна бояться уже незачем. По сравнению с тем, что наделал он сам, козни Ранкорна представлялись ему детской забавой.
– Размышляю, – холодно отозвался Монк. – Лучше заниматься этим до встречи со свидетелем, а не после. А то сболтнешь случайно что‑нибудь неуместное…
Ранкорн приподнял брови.
– Опять правила хорошего тона? Подозреваю, что на них у вас не осталось времени. – Он стоял перед Монком, заложив руки за спину и покачиваясь с носка на пятку. Потом вынул руки из‑за спины. В правой была пачка утренних газет. – Читали? Кого‑то зарезали в Степни. В связи с этим опять поминают убийство Грея.
– Газетчики, что же, полагают, что в Лондоне один‑единственный убийца на всех? – спросил Монк.
– Они разгневаны и испуганы, – отрезал Ранкорн. – И разочарованы в людях, которые должны стоять на страже порядка. – Он бросил газеты на крышку бюро. – Публике наплевать, изъясняетесь ли вы, как джентльмен, и правильно ли пользуетесь столовыми приборами, мистер Монк. Общественность желает, чтобы вы занимались делом: ловили убийц и очищали от них город.
– Вы полагаете, это лорд Шелбурн зарезал кого‑то в Степни?
Монк встретился взглядом с Ранкорном. Что ж, теперь он, по крайней мере, может не скрывать своей ненависти.
– Конечно, нет! – злобно бросил Ранкорн. – Но я смотрю, вы и думать забыли о карьере, когда речь зашла об аресте Шелбурна.
– В самом деле? Я просто сомневаюсь в том, что он виновен. – Монк по‑прежнему глядел в лицо Ранкорну. – Если вы так уверены, то арестуйте его сами.
– Не смейте дерзить! – вскричал Ранкорн, подаваясь вперед и сжимая кулаки. – Будь я проклят, если вы пойдете на повышение, пока я остаюсь здесь старшим! Вы меня слышите?
– Конечно, я вас слышу, – ровным голосом отвечал Монк. – Хотя вы могли бы и не говорить этого; ваши намерения и так очевидны. А теперь о них известно всему участку – у вас слишком громкий голос. Итак… – Он встал и направился к двери. – Если вам больше нечего мне сообщить, сэр, то я, с вашего позволения, пойду опрашивать свидетелей.
– Я даю вам срок до конца этой недели! – проревел Ранкорн ему вслед, рискуя получить апоплексический удар.
Однако Монк уже был за дверью. Беда имеет свои преимущества: она затмевает все прочие неурядицы.

Оказавшись у дома Лэттерли, Монк постарался сосредоточиться, помня, что времени ему Ранкорном отпущено мало. К тому же вот‑вот вернется Ивэн. Ему необходимо было поговорить с Имогеной с глазу на глаз. Шла первая половина дня, и Чарльз наверняка отсутствовал. Служанка выслушала Монка и, поколебавшись, пошла докладывать.
Считая секунды, он нервно расхаживал по прихожей, когда послышались легкие решительные шаги и дверь, ведущая в жилые комнаты, открылась. Монк обернулся. На пороге стояла не Имогена, а Эстер Лэттерли.
На миг он ощутил разочарование, а затем что‑то вроде облегчения. Монка страшил предстоящий разговор с Имогеной. При Эстер он бы не рискнул его завести, и, стало быть, встреча откладывалась. Придется зайти попозже. Он должен узнать правду, какой бы ужасной она ни оказалась.
– Доброе утро, мистер Монк, – удивленно произнесла Эстер. – Чем мы можем вам помочь на этот раз?
– Боюсь, что ничем, – ответил он. Эстер ему не нравилась, но невежливым быть не хотелось. – Я намеревался еще раз побеседовать с миссис Лэттерли относительно смерти майора Грея. Вы, как я понимаю, были в это время за границей?
– Да. Но Имогены сейчас, к сожалению, нет, и вернется она только к вечеру.
Эстер слегка нахмурилась, и Монк почувствовал себя несколько неловко под ее внимательным оценивающим взглядом. Имогена была добрее, гораздо мягче в общении, но Эстер с ее цепким умом скорее поняла бы Монка.
– Я вижу, вас что‑то сильно тревожит, – серьезно проговорила она. – Пожалуйста, садитесь. Ваше беспокойство как‑то связано с Имогеной? Я буду вам очень признательна, если вы доверитесь мне, а я уж постараюсь уладить это дело с максимальной деликатностью. Поймите, в последнее время ей, как и моему брату, пришлось многое пережить. Так что вы обнаружили, мистер Монк?
Глаза ее были ясны и спокойны. Все‑таки замечательная она женщина, и какова сила воли: наперекор семье пуститься в опасное плавание к месту кровавых сражений и рисковать собственной жизнью и здоровьем, выхаживая раненых. Если между ним и Имогеной лежала целая пропасть (ужас, насилие, ненависть, боль – все, о чем она понятия не имела), то жизненный опыт Эстер был вполне сопоставим с его собственным. Эстер тоже видела в свое время жизнь и смерть без прикрас, ей было известно, что может сделать с людьми страх.
Да, наверное, поговорить с ней имело смысл.
– Я попал в крайне затруднительное положение, мисс Лэттерли, – начал Монк. Против его ожидания, усилий это почти не потребовало. – Ни вам, ни кому другому я еще не открыл всей правды о своем расследовании обстоятельств гибели майора Грея.
Эстер не перебивала. Странно, но она, оказывается, знала, когда следует хранить молчание.
– Я не лгал, – продолжил он. – Но я умолчал об одной весьма важной детали.
Она побледнела.
– Что‑то связанное с Имогеной?
– Нет‑нет! О ней мне вообще мало что известно. Я знаю только, что она была знакома с Джосселином Греем, поскольку его принимали в вашем семействе как друга Джорджа. То, о чем я умолчал, касается меня самого.
В глазах ее промелькнула озабоченность, но чем это было вызвано – он бы не понял. То ли профессиональной привычкой сестры милосердия, то ли страхом за Имогену, чье поведение почему‑то ее беспокоило. Однако Эстер по‑прежнему слушала, не перебивая.
– Несчастный случай, произошедший со мной до того, как я начал расследование дела Грея, безумно все усложнил. – Лишь бы она не подумала, что Монк напрашивается на сочувствие. Кровь бросилась ему в лицо. – Я утратил память, – с трудом выговорил он. – Полностью. Очнувшись в больнице, я даже не смог вспомнить, как меня зовут. – Боже, разве сравнится тот первый кошмар с пришедшими ему на смену! – Когда я поправился настолько, что смог перебраться в свою квартиру, она мне показалась чужой. Я никого не узнавал. Я не помнил, сколько мне лет, не представлял своей внешности. Взглянув в зеркало, я увидел там лицо незнакомца.
Зато лицо Эстер было теперь исполнено самого искреннего сострадания, идущего прямо от сердца и лишенного даже намека на снисходительность. Нет, он не ожидал от нее такой душевной теплоты.
– Мне очень жаль, – тихо произнесла она. – Теперь я понимаю, почему ваши вопросы казались мне странными. Вам пришлось начинать все с самого начала.
– Мисс Лэттерли, я уверен, что ваша невестка тайно обращалась ко мне с какой‑то просьбой – возможно, как‑то связанной с Джосселином Греем, – но сам я этого не помню. Если бы она могла напомнить мне мои собственные слова…
– Как это поможет вам в расследовании? – Эстер внезапно уставилась на свои руки, сложенные на коленях. – Вы хотите сказать, что Имогена имеет какое‑то отношение к смерти Джосселина Грея? – Она подняла голову, в глазах у нее был испуг. – Уж не думаете ли вы, что это Чарльз убил его, мистер Монк?
– Нет… Нет, я абсолютно уверен, что это не он. – Естественно, всей правды он сказать ей не мог. Пришлось лгать: – Я нашел свои старые записи, сделанные еще до несчастного случая. Из них явствует, что я обнаружил нечто важное. Но что именно – я не помню. Пожалуйста, мисс Лэттерли, уговорите Имогену помочь мне.
Лицо Эстер чуть омрачилось, словно ее тревожили возможные последствия.
– Конечно, мистер Монк. Когда она вернется, я ей все объясню и дам вам знать, если выясню что‑то важное. Где мне найти вас, чтобы мы могли поговорить с глазу на глаз?
Он не ошибся: Эстер именно боялась. Она предпочитала действовать за спиной у родственников. Монк горько усмехнулся, прочтя ответ в ее глазах. Нелепость: им обоим придется хранить их встречи в тайне. Ей – чтобы по возможности уберечь близких; ему – чтобы раскрыть собственное преступление до того, как это сделают Ивэн и Ранкорн. Монк должен узнать, почему он убил Джосселина Грея.
– Пришлите мне записку, и я встречу вас в Гайд‑парке, у Серпантина со стороны Пиккадилли. На прогуливающуюся пару там никто не обратит внимания.
– Очень хорошо, мистер Монк. Я сделаю, что могу.
– Благодарю вас.
Он поднялся и вышел. Эстер смотрела, как Монк сбегает по лестнице и открывает дверь. Походка его была пружинистой и легкой, точно у солдата на марше, и все же то была походка штатского.
Он давно исчез за дверью, но Эстер все еще не двигалась с места. На душе у нее было тревожно, хотя она прекрасно понимала, что просьбу Монка выполнить необходимо. Лучше, если она узнает правду раньше, чем это сделает кто‑либо другой.
Вечер Эстер провела в грустном одиночестве, обедала она у себя в комнате. Пока она не расспросит обо всем Имогену, с Чарльзом лучше не встречаться. Он может прочитать ее мысли, а кроме неприятностей, это ничего им обоим не принесет. В детстве Эстер считала себя удивительно скрытной и способной на любые хитрости. Однажды за обеденным столом, будучи уже двадцатилетней девушкой, она поделилась с родными своими подозрениями. Ответом ей был взрыв смеха. Первым захохотал Джордж, а потом уже и все остальные. Это с ее‑то манерой выплескивать на домашних свои эмоции! Близкие видели ее насквозь.
Так что не стоило даже пытаться скрыть свои тревоги от Чарльза.

Возможность поговорить с Имогеной наедине представилась лишь на следующий день. Она отсутствовала все утро и вернулась весьма раздраженная. Зацепила юбкой корзину с бельем и рывком сняла шляпку.
– Ну, я не знаю, о чем думает жена священника! – выпалила Имогена. – Эта женщина, похоже, уверена, что все невзгоды мира можно исправить витиеватой проповедью, чистой нижней рубашкой да миской домашнего мясного бульона. А мисс Вентворт и пальцем не шевельнет, чтобы помочь молодой матери с выводком детей и без прислуги. Бедняжка с ног сбилась. Семеро детей, сама исхудала, как тень. Мне кажется, она почти не ест, чтобы прокормить всю эту ораву. А что делает мисс Вентворт? Устраивает припадки меланхолии каждые пять минут! Мне надоело приводить ее в чувство.
– У меня тоже начались бы припадки, носи я такой тесный корсет, – язвительно заметила Эстер. – Должно быть, ее служанке приходится упираться ногой в кровать, чтобы затянуть шнуровку потуже. Бедняжка. Что поделаешь – мать пытается выдать ее замуж за Сиднея Абернэти. У него куча денег и страсть к болезненной хрупкости. Это придает ему уверенность в себе.
– Надо бы подобрать для нее подходящую проповедь о вреде тщеславия! – Имогена отпихнула корзинку и прошествовала в гостиную, где тяжело опустилась в кресло. – Сил моих больше нет. Пусть Марта принесет лимонада. Ты не могла бы встать и позвонить?
Последняя фраза была бессмысленна, поскольку Эстер еще не успела сесть.
– Это не тщеславие, – заметила она, рассеянно потянув за шнур колокольчика. – Это вопрос выживания. У бедняжки одна дорога – замуж. Мать и сестры убедили ее в том, что в противном случае ее ожидают бедность, позор и одинокая старость.
– Кстати, – сказала Имогена, разуваясь. – У леди Калландры что‑нибудь вышло с больницей? Я имею в виду больницу, которой ты собираешься руководить.
– Я вовсе не целюсь так высоко. Просто хотела предложить свою помощь, – уточнила Эстер.
– Глупости! – Имогена с наслаждением вытянула ноги и откинулась на спинку кресла. – Ты же собиралась командовать всем персоналом.
Появившаяся в дверях служанка замерла в ожидании.
– Пожалуйста, лимонаду, Марта, – приказала Имогена. – Я едва не выдохлась от жары. Вот уж странная погода. То целый день дождь, хоть ковчег строй, то жарко, как в тропиках.
– Слушаю, мэм. Не желаете ли бутерброды с огурцом, мэм?
– О да. Не откажусь, спасибо.
– Слушаю, мэм.
И служанка вышла, зашуршав юбками.
Пока она отсутствовала, Эстер заполнила время живой беседой. Они с Имогеной давным‑давно нашли общий язык и с тех пор, несмотря на разницу характеров, относились друг к другу, как сестры. Лишь когда Марта принесла лимонад и они остались вдвоем, Эстер приступила к делу.
– Имогена, этот полицейский, Монк… Он опять приходил вчера.
Рука Имогены застыла, не донеся бутерброд до рта. На лице ее появилось выражение удивления, но не страха. Однако Имогена, в отличие от Эстер, умела отлично скрывать свои чувства.
– Монк? Что ему было нужно на этот раз?
– А чему ты улыбаешься?
– Тебе, моя дорогая. Ты его терпеть не можешь, потому что в чем‑то вы с ним похожи. Не выносите людской глупости, вечно боретесь с несправедливостью, не слишком церемонитесь с людьми.
– Вот уж ничего общего! – возмущенно возразила Эстер. – И вообще разговор – серьезный!
Она чувствовала, как на щеках проступает предательский румянец. Мужчины никогда не рвались защищать ее, как Имогену; глядя на Эстер, они справедливо полагали, что такая женщина способна сама за себя постоять.
Имогена откусила кусочек от крохотного бутерброда.
– Так ты собираешься мне что‑то рассказывать или нет?
– Конечно, собираюсь. – Эстер тоже взяла сандвич – тонкий ломтик хлеба с холодным хрустящим огурцом. – Несколько недель назад, как раз перед смертью Грея, с Монком приключился несчастный случай.
– О… Как жаль! Но он выглядит вполне здоровым.
– Физически он здоров, – ответила Эстер, мысленно отметив, что Имогена и впрямь огорчена. – Но он сильно ударился головой и утратил память обо всем, что было с ним прежде.
– Как – обо всем? – Лицо Имогены выразило изумление. – Ты хочешь сказать, что он и меня забыл? Я имею в виду – нас?
– Он даже себя не помнил, – заявила Эстер. – Ни имени, ни адреса. Он не узнал своего лица, когда взглянул в зеркало.
– Как странно… И как ужасно! Я не всегда нравлюсь самой себе, но забыть себя!.. Нет, не могу представить.
– Зачем ты обратилась к нему, Имогена?
– Что? То есть… Что ты хочешь сказать?..
– Ты же слышала мой вопрос. Когда мы были в церкви, ты заговорила с ним. Несомненно, раньше вы были знакомы, хотя он этого уже не помнил.
Имогена отвела глаза и взяла еще один хлебец.
– Я подозреваю нечто такое, о чем Чарльзу лучше не знать, – продолжила Эстер.
– Ты мне угрожаешь? – широко раскрыв глаза, спросила Имогена.
– Да нет же! – Эстер почувствовала досаду на себя за то, что выразилась так неуклюже, и на Имогену, которой в голову пришла такая гадость. – У меня и в мыслях не было ничего подобного. Конечно, я ничего не собираюсь говорить Чарльзу… Это было как‑нибудь связано с Джосселином Греем?
Имогена поперхнулась сандвичем, резко выпрямилась и откашлялась.
– Нет, – произнесла она, вновь обретя дар речи. – Вовсе нет. Теперь мне самой все это кажется наивным, но тогда я еще надеялась…
– Надеялась на что? Да объяснись же ты, ради бога!
Медленно, то и дело прерываясь, чтобы выслушать утешения или критические замечания Эстер, Имогена принялась рассказывать, о чем она когда‑то попросила Монка и почему.

Четыре часа спустя, в золотистом свете клонившегося к закату солнца, Эстер стояла возле Серпантина в Гайд‑парке и следила за рябью на поверхности воды. Малыш запускал игрушечный кораблик под присмотром няни в простеньком платье и крахмальном кружевном капоте. Держалась няня прямо, как солдат на параде. Проходивший мимо трубач полкового оркестра взглянул на нее с восхищением.
За деревьями вдоль Роттен‑роуд проехали верхом две леди. Кони лоснились, позвякивала сбруя, копыта глухо ударялись о землю. Через мост Найтсбридж прогремел экипаж, направляющийся в сторону Пиккадилли.
Эстер услышала шаги Монка раньше, чем увидела его. Когда она обернулась, он был уже близко. Они стояли в ярде друг от друга. Взгляды их встретились. Глаза Монка ничем не выдавали его волнения, но она‑то знала, что его тревожит.
Эстер заговорила первой:
– Имогена обратилась к вам сразу после смерти отца. Она надеялась, вам удастся доказать, что это не самоубийство. Семья несла утрату за утратой. Сначала погиб Джордж, потом выстрелил в себя папа. Полиция любезно допускала возможность несчастного случая, но все считали, что отец стрелял умышленно, ведь перед этим он почти полностью разорился. Имогена пыталась спасти Чарльза и мою мать от позора.
Эстер приостановилась, собираясь с силами.
Монк стоял неподвижно и не перебивал, за что Эстер была ему очень благодарна. Кажется, он понимал, что ей непросто говорить на эту тему.
Эстер перевела дух и продолжила:
– Следующей была мама. Жизнь для нее утратила смысл. Смерть младшего сына, потеря почти всех денег, наконец, самоубийство мужа, не говоря уж о позоре… Она умерла через десять дней – не вынесло сердце.
Эстер снова была вынуждена замолчать.
Монк не проронил ни слова – просто взял Эстер за руку. Ободряющее пожатие сильных пальцев немного ее успокоило.
Вдалеке бегала собачка, мальчишка гонял обруч.
– Имогена обратилась к вам без ведома Чарльза – он бы ни за что на это не согласился. Поэтому она ни о чем вам не напоминала, она же не знала, что вы потеряли память. По ее словам, вы подробно расспрашивали ее о событиях, предшествовавших папиной смерти, а позже задали вопрос о Джосселине Грее…
Вдоль Роттен‑роуд легким галопом проскакали еще два всадника. Монк все еще держал Эстер за руку.
– Она сказала мне, что Джосселин Грей нанес нам первый визит в марте. Раньше мои родные ничего о нем не слышали, и его появление было для них неожиданностью. Пришел он вечером. Вы никогда его не видели, но он и в самом деле был очень обаятелен. Это запомнила даже я, хотя общаться с ним в госпитале мне было некогда. Помню, что он быстро сходился с другими ранеными и писал за них письма домой, если сами они были уже не в состоянии это сделать. Стойкий был человек. Хотя рана его была по сравнению с другими не так уж и серьезна, а дизентерии и холеры ему посчастливилось избежать.
Чтобы не привлекать внимания прохожих, они рука об руку медленно двинулись по дорожке.
Эстер описывала Джосселина Грея, в сопровождении капрала переступающего порог, чтобы сесть на корабль, отплывающий в Англию.
– Ростом он был чуть выше среднего, – сообщила она. – Стройный, белокурый. Думаю, после ранения он так и остался хромым. Появившись у нас, он представился, сообщил, что он младший брат лорда Шелбурна, служил в Крыму, получил отставку по инвалидности и что его хромота была единственной причиной, не позволившей ему нанести визит раньше.
Она взглянула на Монка и прочла в его глазах немой вопрос.
– Он рассказал, что познакомился с Джорджем перед битвой на Альме, в которой Джордж и погиб.
Естественно, вся семья приняла Грея радушно. Мама тяжело переживала смерть Джорджа. Все знают, отправляя сына на войну, что он может не вернуться, и все‑таки втайне надеются на лучшее. Папа перенес утрату более стойко, но вот мама… Джордж был младшим, и она любила его сильнее, чем остальных. Он был… – Эстер помедлила, борясь с нахлынувшими воспоминаниями детства. – Он был похож на папу: та же улыбка, такие же волосы, только чуть темнее. Он очень любил животных, был прекрасным наездником. Ничего удивительного, что он попал в кавалерию… Конечно, при первой встрече они не стали расспрашивать Грея о Джордже – это было бы неприлично! Они попросили его прийти еще раз…
– И он пришел? – впервые подал голос Монк. Он спросил это негромко, обыденно. Глаза его, однако, потемнели, мускулы лица дрогнули.
– Да, несколько раз, пока папа не решился наконец заговорить о Джордже. Они, естественно, получали от него письма, но Джордж старался не вдаваться в подробности. – Эстер невесело улыбнулась. – Точно так же, как и я. Теперь‑то мне кажется – зря. Надо было поделиться хотя бы с Чарльзом. Теперь мы живем точно в разных мирах.
Эстер глядела мимо Монка – на прогуливающуюся неподалеку пару.
– Но это к делу не относится. Джосселин Грей стал за обедом рассказывать про Крым. Имогена говорит, что он избегал при этом резких слов, но мама все равно была потрясена. Похоже, Грей все же чувствовал, где следует остановиться, чтобы скорбь и восхищение не переросли в кромешный ужас. Он описывал сражения, но о голоде и болезнях даже не упоминал. Вспоминал о Джордже, о его отваге, и это наполняло гордостью сердца моих близких. Спрашивали Грея и о его собственных подвигах. Он пережил атаку Легкой бригады под Балаклавой. Говорил, что храбрость солдат была беспримерна. Правда, он добавил, что бойня ужаснула его своей бессмысленностью. Их просто бросили на русские пушки.
Эстер содрогнулась, вспомнив нагруженные мертвыми телами повозки, стоны раненых, бессонную ночь, усталость, отчаяние и кровь. Наверное, Джосселину пришлось испытать похожие чувства.
– Там ни у кого не было шансов уцелеть, – молвила она, и голос ее прозвучал чуть громче шепота. – Имогена сказала, что Грей очень плохо отзывался о лорде Кардигане. Вот тут бы он и мне понравился!
Как ни грустно, Монк был согласен с Эстер. Он слышал о самоубийственной атаке и был возмущен бездарностью командования, загубившего столько человеческих жизней.
Так почему же, черт возьми, он возненавидел Грея?
Она продолжала говорить, но Монк уже ее не слушал. Он видел, что лицо Эстер искажено гневом и болью, и ему захотелось снова взять ее за руку, без всяких слов дать ей понять, что он чувствует то же самое.
Какое отвращение она испытала бы, если бы узнала, что именно Монк избил Грея до смерти в той страшной комнате на Мекленбург‑сквер!
– …Чем чаще он появлялся у нас дома, – рассказывала Эстер, – тем больше он всем нравился. Мама готовилась к его визитам заранее. Слава богу, она так и не узнала, что с ним потом случилось…
Монк вовремя прикусил язык, чтобы не спросить, когда умерла мать Эстер. Да, конечно, он уже несколько раз слышал об этом.
– Продолжайте, – попросил он, встрепенувшись. – Или это все?
– Нет. – Она покачала головой. – Далеко не все. Как я уже говорила, все в него просто влюбились, включая Чарльза и Имогену. Имогена часто расспрашивала его о битвах и о госпитале – возможно, из‑за меня.
Монк припомнил все, что он слышал о военном госпитале, о Флоренс Найтингейл и ее сподвижницах. Утомительный физический труд. Санитарами работали мужчины, женщин на службу принимали редко и доверяли им только чистить да убирать.
– Прошло не менее четырех недель со дня знакомства. – снова раздался голос Эстер, – когда Грей впервые упомянул о часах…
– Часах?
Часов на теле Грея не нашли. Правда, потом констебль Харрисон обнаружил какие‑то часы в ломбарде, но к Грею они, как выяснилось, отношения не имели.
– Часы Джосселина Грея, – кивнула она. – Золотые. Хотя главная их ценность заключалась для Грея в том, что когда‑то они принадлежали его деду. Дед дрался при Ватерлоо под командованием герцога Веллингтона, и эти часы спасли ему жизнь; на них сохранилась вмятина от французской пули. Когда Джосселин ребенком объявил, что хочет стать военным, дед пришел в восторг и подарил их ему. Часы считались чем‑то вроде талисмана. В ночь перед битвой на Альме Грей заметил, что Джордж нервничает, и дал ему на время эти часы. А на следующий день Джордж был убит – и часы пропали. Джосселин намекнул, что, если они нашлись среди личных вещей покойного, он был бы рад получить их обратно. Он подробно описал часы, упомянул даже надпись на внутренней стороне крышки.
– Ему их вернули? – спросил Монк.
– Нет, среди присланных из Крыма вещей Джорджа часов не оказалось. Вероятно, их просто украли. Самый мерзкий вид воровства, но бывает и такое. Все очень огорчились, особенно папа.
– А сам Джосселин?
– Он тоже, конечно. Но, если верить Имогене, постарался скрыть свое расстройство. Во всяком случае, больше он об этом не заговаривал.
– А ваш отец?
Эстер отрешенно смотрела мимо Монка – на волнующуюся от ветерка листву.
– Папа не мог ни вернуть ему часы, ни оплатить их стоимость, поскольку дело здесь было не в цене. Поэтому, когда Джосселин пустился в финансовые операции, папа счел себя обязанным поддержать его. Он вслед за ним вложил деньги в предприятие, казавшееся весьма надежным, и горячо советовал своим друзьям поступить так же.
– Вы говорите о том предприятии, на котором ваш отец потерял свои капиталы?
Лицо ее окаменело.
– Да. Не все, конечно, но большую их часть. А потом он застрелился. В этом теперь убеждена даже Имогена. Ему трудно было смотреть в глаза своим друзьям, которых он втянул в эту аферу. Конечно, деньги Джосселина тоже пропали, и он был этим потрясен.
– Дружба с вашими родственниками прервалась?
– Не сразу. Спустя неделю после папиной смерти Джосселин прислал письмо, в котором выражал свои соболезнования. Чарльз ответил ему. Поблагодарил за поддержку и высказал мнение, что после трагедии о дружеских отношениях не может быть и речи.
– Да, я видел это письмо. Грей сохранил его – сам не знаю зачем.
– Спустя несколько дней умерла мама. – Голос Эстер был очень тих. – Просто слегла и больше уже не поднималась. Словом, было не до светской жизни – семья носила траур… – Она запнулась на миг. – Да и сейчас носит.
– После смерти вашего отца Имогена обратилась ко мне? – помолчав, спросил Монк.
– Да, но опять же не сразу. Она пришла к вам на следующий день после маминых похорон. Думаю, делать этого не стоило, но она была слишком потрясена и пыталась спасти хотя бы честь семьи.
Они повернулись и пошли обратно.
– Она пришла в полицейский участок?
– Да.
– И рассказала мне все, что сейчас рассказываете вы?
– Да. Вы расспросили ее во всех подробностях о папиной смерти: как он умер, когда, кто еще был в доме и так далее.
– Я делал записи?
– Да, вы объяснили ей, что это могло быть и убийство, и несчастный случай, хотя сами вы в этом сомневаетесь. Еще вы сказали, что вам необходимо кое‑что выяснить.
– А что именно?
– Я спросила об этом Имогену. Она не знает. Но, по ее словам, вы пришли к выводу, что отец, скорее всего, в отчаянии покончил с собой. Однако вы обещали продолжить расследование и связаться с ней, если обнаружите что‑нибудь новое. После этого вы исчезли, и она увидела вас только в церкви.
Монк был растерян и немного напуган. Он по‑прежнему не видел прямой связи между собой и Джосселином Греем, и уж тем более – причин смертельно его ненавидеть. Он предпринял последнюю попытку:
– Я ничего не рассказывал ей о ходе следствия?
– Нет. – Она покачала головой. – Но поскольку вы задавали Имогене вопросы о денежных делах папы, то, видимо, поиск вы вели именно в этом направлении.
– Я встречался с Джосселином Греем?
– Нет. Вы встретились только с мистером Марнером, одним из руководителей этой компании. О нем вы упоминали, а Джосселин… Он ведь тоже пострадал от этой аферы. Если Имогена ничего не путает, вы считали главным ее виновником (вольным или невольным) именно мистера Марнера.
Это уже была какая‑то, пусть ненадежная, но ниточка.
– Вам известно, где я могу теперь найти этого мистера Марнера?
– Боюсь, что нет. Я спросила Имогену – она не знает.
– Может быть, она помнит хотя бы его имя?
Эстер вновь покачала головой:
– Нет. Вы упомянули о нем лишь мельком. Извините. Здесь я ничем не могу помочь.
– Вы уже помогли мне. По крайней мере, я знаю теперь, чем занимался до несчастного случая. Уже неплохо.
Ложь! Но правда была гораздо страшнее.
– Вы думаете, Джосселин Грей был убит в связи с этой аферой? Может, вы узнали что‑то о мистере Марнере? – Лицо Эстер было грустным, что, впрочем, не мешало ей строить вслух предположения. – Джосселин мог обнаружить, что затевается жульничество.
Монку вновь пришлось прибегнуть ко лжи.
– Все может быть. Попробую начать с чистого листа. Вы не помните, как называлась эта компания и кто именно из друзей вашего отца вложил туда деньги? Они могли бы рассказать об этой истории подробнее.
Эстер назвала Монку несколько имен, и он записал их, выспросив еще и адреса. Потом поблагодарил ее, чувствуя себя несколько неловко. Он действительно был благодарен ей и за помощь, и за то, что она, зная о его беде, говорила с ним без унизительной жалости.
Монк помедлил, ища подходящие слова, затем коснулся ее руки и взглянул в глаза. На секунду у него вспыхнула надежда, что они могли бы стать добрыми друзьями. Однако теперь между ними лежал труп Джосселина Грея.
– Благодарю вас, – тихо повторил Монк. – Вы очень помогли мне. Я высоко ценю вашу откровенность. – Продолжая глядеть ей в глаза, он позволил себе слабо улыбнуться. – Всего доброго, мисс Лэттерли.

Глава 12

Фамилия Марнер ничего не говорила Монку. На следующий день он сходил по трем адресам, которые ему дала Эстер, но выяснить удалось немного. Монку по‑прежнему были известны лишь фамилия дельца да род занятий – импорт. Никто ни разу не встречался с загадочным мистером Марнером. Сведения о ходе дел вкладчики получали от мистера Лэттерли, а ему, в свою очередь, сообщал их Джосселин Грей. Компания намеревалась заняться импортом табака из Соединенных Штатов Америки с целью выгодной розничной продажи (по слухам, совместно с некой турецкой фирмой). Большего никто сообщить не мог, но прибыли от этого предприятия предполагались весьма внушительные.
Когда Монк покинул последний по списку дом, пошла уже вторая половина дня, однако отдыха он себе позволить не мог. Наскоро перекусив купленными у уличного торговца бутербродами, Монк направился в полицейский участок – попросить помощи у сыщика, специализирующегося по финансовым преступлениям. По крайней мере, тот должен был знать имена крупных дельцов и все, что касается турецкой фирмы.
– Марнер? – понимающе повторил мужчина, задумчиво запуская пятерню в редеющую шевелюру. – Боюсь, что я о таком даже и не слышал. А имя его вам неизвестно?
– Нет, но он основал компанию, которая собиралась вывозить табак из Америки, смешивать его с турецким и выгодно продавать.
Лицо у собеседника вытянулось.
– Звучит не слишком приятно, сам я не выношу турецкий табак и вообще предпочитаю нюхательный. Марнер? – Он покачал головой. – Вы ведь, наверное, имеете в виду не старого Зебадию Марнера? Его‑то уж вы наверняка проверили. Скользкий тип. Я никогда не слышал, чтобы он имел какое‑нибудь отношение к импорту.
– А чем он занимается?
Собеседник удивленно приподнял брови.
– Теряете хватку, Монк? Что это с вами? – Он недоверчиво покосился на коллегу. – Вы должны знать Зебадию Марнера. Мы так и не смогли до сих пор предъявить ему никакого обвинения – уж больно хитер! Добрая половина ломбардов, потогонных мануфактур и борделей от Лаймхауса до Собачьего острова фактически принадлежат ему. Подозреваю, что он берет проценты с торговли опиумом и с доходов малолетних проституток. – Он с отвращением поморщился. – Но доказать это, конечно, трудновато.
Монк уже боялся надеяться. Если это тот самый Марнер, то ниточка ведет прямиком в преступный мир. Может быть, Монк до того, как попал в больницу, нашел доказательства вины Марнера? Может, Грей и Марнер – сообщники? Но Грей сам потерял на этой афере крупную сумму… Или только сделал вид, что потерял?
– Где я могу найти Марнера? – спросил Монк. – Он мне нужен, причем безотлагательно.
Он бы и сам выяснил адрес, да поджимало время. Пусть коллега сочтет, что Монк потерял хватку и тронулся умом, бог с ним! Теперь поздно об этом беспокоиться!
Собеседник выпрямился, впившись глазами в лицо Монка.
– Вы узнали о Марнере что‑то такое, чего не знаю я, Монк? Я годами пытался ухватить этого скользкого ублюдка за жабры. Так поделитесь со мной вашими сведениями. – Лицо его выражало страстное нетерпение, в глазах светилась надежда. – Я не собираюсь отнимать у вас лавры, мне просто хочется посмотреть на его физиономию, когда мы его прижмем.
Монк хорошо понимал коллегу, но помочь ему был, к сожалению, не в силах.
– У меня ничего нет на Марнера, – ответил он. – Я даже не уверен, что его последнее предприятие было жульническим. Просто мне нужно выяснить причины одного самоубийства.
– Как? – Сыщик не смог скрыть своего изумления. – При чем здесь самоубийство? Вы же, как я слышал, раскручиваете дело Грея! Только не рассказывайте мне, что Ранкорн позволил вам прекратить расследование, никого не арестовав!
Получается, этот человек тоже знал о вражде между Монком и Ранкорном. О ней, наверное, было известно всем. Несомненно, Ранкорн сразу догадался о том, что Монк утратил память. Должно быть, он изрядно повеселился, наблюдая за его промахами.
– Конечно, нет. – Монк состроил недовольную мину. – Просто самоубийство имеет прямое отношение к расследованию. Грей был замешан в этой афере.
– С импортом? – Голос собеседника взмыл на целую октаву. – По‑вашему, его убили за торговлю табаком?
– Табак тут ни при чем, дело в денежных вкладах, которые сгорели вместе с компанией.
– Вот как? Что‑то не слишком похоже на Марнера…
– Если это тот Марнер, который мне нужен, – заметил Монк. – Сам я в этом еще не уверен. Я пока даже имени его не знаю. Где мне его найти?
– Лаймхаус, Ган‑Лейн, тринадцать. – Мужчина поколебался. – Если вам удастся в чем‑нибудь уличить его, Монк, сообщите. Вам‑то он нужен только в связи с этим убийством.
– Нет. Мне просто нужны сведения. Но если обнаружу, что именно он затеял аферу с табачным импортом, я вам дам знать. – Монк невесело усмехнулся. – Обещаю.
Собеседник улыбнулся в ответ:
– Спасибо.

Назавтра в девять часов утра Монк уже был в Лаймхаусе. Он бы прибыл и раньше, будь в этом хоть какой‑нибудь смысл. Все равно он поднялся в шесть, чтобы обдумать план действий.
Дорога туда от Графтон‑стрит была долгая. Монк остановил кеб и покатил через Клеркенвелл и Уайтчепел мимо доков в сторону Лаймхауса. Утреннее солнце рассыпало яркие искры по речной глади меж черных барж, ползущих вверх по течению. На той стороне вдали виднелся Дептфорд и зеленели парки Гринвича.
Однако дела ждали Монка по эту сторону Темзы, в убогих переулках Лаймхауса, где обитали воры, ростовщики, нищие – и Зебадия Марнер.
Дом номер тринадцать он нашел без труда. Проходя по Ган‑Лейн, он миновал двух оборванцев весьма угрожающего вида, но те, видимо, сочли, что грабить этого прохожего, как и просить у него милостыни, бессмысленно. Вокруг было достаточно более легкой добычи.
Счастье улыбнулось Монку: Зебадия Марнер был на месте. Задав пару вопросов, клерк проводил его наверх.
– Доброе утро, мистер… Монк. – Марнер сидел за огромным столом, над ушами курчавились седые волосы, полные белые руки лежали на обитой кожей доске. – Чем могу быть вам полезен?
– Вы известны как весьма разносторонний человек, мистер Марнер, – негромко заговорил Монк, стараясь не выдать своей ненависти к собеседнику. – Как человек, сведущий во многих деловых вопросах.
– Так оно и есть, мистер Монк, так оно и есть. Желаете выгодно вложить деньги?
– Вы можете что‑нибудь предложить?
– Возможностей много. А как велика сумма?
Марнер всем своим видом изображал радушие, сам же тем временем внимательно изучал Монка.
– Я скорее заинтересован в том, чтобы сохранить свои деньги, нежели быстро получить прибыль, – начал Монк, как бы пропустив вопрос мимо ушей. – Мне бы не хотелось утратить все, что я имею.
– Конечно! Да и кому бы хотелось! – Марнер развел руками, но глаза его оставались неподвижны, как у змеи. – Стало быть, желаете уберечься от денежных потерь?
– Совершенно верно, – согласился Монк. – А поскольку я знаю джентльменов, тоже ищущих, куда понадежнее вложить деньги, то мне бы не хотелось давать им опрометчивых советов.
Глаза Марнера мигнули и скрылись под тяжелыми веками.
– Превосходно, – мягко проговорил он. – Хорошо вас понимаю, мистер Монк. Как вы относитесь к экспорту и импорту? Весьма прибыльное дело.
– Я слышал об этом, – кивнул Монк. – А насколько это надежно?
– Зависит от компании. В этом и заключается мое искусство: знать, что надежно, а что нет. – Он снова открыл глаза и сложил руки на животе. – Потому‑то вы и обратились ко мне, а не вложили деньги куда попало.
– Табак?
Ничто не дрогнуло на лице Марнера.
– Превосходный товар. – Он кивнул. – Превосходный. Пока джентльмены курят трубки, табачный рынок в безопасности. А поскольку наш климат, бог его знает почему… – Марнер осклабился, радуясь шутке, – не позволяет нам выращивать табак, то, стало быть, приходится ввозить его из‑за границы. У вас уже есть на примете какая‑нибудь компания?
– Вы знакомы с табачным рынком? – спросил Монк, испытывая омерзение к этому толстому белому пауку, на его глазах раскидывавшему сеть, в которую сами готовы были залететь несчастные мухи: Лэттерли, например, и, возможно, Джосселин Грей.
– Конечно. – самодовольно ответил Марнер. – С этим рынком я знаком хорошо.
– Имели с ним дело?
– Довольно часто. Уверяю вас, мистер Монк, я знаю, что делаю.
– И ни разу не сталкивались с неудачами?
– Практически нет.
Марнер взглянул на посетителя так, словно услышал от него бестактность.
– Вы уверены? – настаивал Монк.
– Я более чем уверен, мой дорогой сэр. – Марнер был уязвлен. – Я убежден в этом.
– Хорошо. – Монк наконец позволил своему голосу налиться ядом. – Так я и думал. Тогда, будьте любезны, расскажите, что за несчастье случилось с деньгами покойного майора Грея, вложенными в табачный импорт.
Марнер побледнел и некоторое время пытался обрести дар речи.
– Я… э… уверяю вас, что причин для беспокойства… э… нет… Этот досадный случай не повторится.
Он отвел было глаза, но тут же вскинул их, чтобы собеседник не усомнился в искренности его слов.
– Хорошо, – холодно отозвался Монк. – Этот досадный случай унес две человеческие жизни. Много ли собственных денег вы потеряли на этой афере, мистер Марнер?
– Собственных?
Марнер был сбит с толку.
– Майор Грей, насколько я знаю, потерял солидную сумму.
– О нет. Нет! Вас просто ввели в заблуждение. – Марнер покачал головой, седые локоны заплясали над ушами. – Компания не прекратила существование, она просто сменила владельца и род деятельности. Если вы не деловой человек, то вам трудно будет это понять. Но бизнес в наше время несколько усложнился, мистер Монк!..
– Да, это заметно. Так вы говорите, убытки майора Грея сильно преувеличены? Вы можете это подтвердить?
– Конечно. – Тяжелые веки снова наползли на глаза. – Но я не могу обсуждать с вами дела майора Грея. Коммерческая тайна – основа бизнеса. – Он улыбнулся, довольный своим ответом.
– Действительно, – согласился Монк. – Но я из полиции и расследую убийство майора Грея. – Он угрожающе понизил голос. Лицо Марнера вспыхнуло. – И как законопослушный гражданин, – продолжал он, – вы обязаны помогать представителю закона. Я бы хотел просмотреть ваши записи об этом предприятии. Сколько точно потерял майор Грей в гинеях, мистер Марнер?
С видом оскорбленного достоинства Марнер вздернул подбородок.
– Полиция? Вы же говорили, что хотите сделать вклад!
– Ничего такого я не говорил, это вы говорили. Так какую сумму потерял майор Грей?
– Ну, если в гинеях, мистер Монк… Да, собственно, ничего он не потерял.
– Но компания же развалилась!
– Да… Да, это так. Ужасно неприятно. Но майор Грей забрал свой вклад в последний момент.
Монк вспомнил полицейского, который дал ему адрес Марнера. Если он столько лет безуспешно охотился за этим мошенником, надо бы ему помочь.
– О! – Монк с легкой улыбкой на губах откинулся на спинку стула. – То есть он не потерпел убытков?
– Нет.
Монк встал.
– Тогда эта история вряд ли имела отношение к его убийству. Прошу прощения, что отнял у вас время, мистер Марнер. Благодарю вас за содействие. У вас, конечно, имеются подтверждающие ваши слова записи? Я обязан отчитаться перед своим начальством.
– Да‑да, разумеется, – с облегчением кивнул Марнер. – Подождите минутку, я сейчас…
Он встал из‑за стола и направился к огромному картотечному шкафу. Достал из выдвижного ящика небольшой блокнот в кожаном переплете и, отыскав нужную страницу, положил на стол перед Монком.
Монк взял блокнот, прочел запись об изъятии Греем своего вклада и тут же его захлопнул.
– Благодарю вас.
С этими словами он отправил блокнот во внутренний карман своего пальто.
Рука Марнера дернулась было вслед, но в следующий миг он уже вымученно улыбался.
– Всегда счастлив помочь вам, сэр. Что бы мы делали без полиции! В последнее время развелось столько воров, столько насилия!
– В самом деле, – согласился Монк. – Добавьте еще: столько мошенников! Всего доброго, мистер Марнер.

Напряженно размышляя, Монк миновал Ган‑Лейн. Если Зебадия Марнер не ввел его в заблуждение, то получалось, что Грею сообщили заранее о предстоящем крахе. Не известив об этом ни Лэттерли, ни его друзей, он просто изъял свой вклад. Нечестно, но вполне законно. Интересно было бы узнать, не являлся ли сам Грей одним из основателей компании по импорту табака.
Вдруг это то самое забытое Монком открытие? Марнер явно видел Монка впервые. Будь они знакомы, Монку просто не удалось бы прикинуться потенциальным вкладчиком.
Но даже если Зебадия Марнер действительно не встречался раньше с Монком, то это еще ни о чем не говорит. Монк мог получить те же сведения из других источников, тем более что с памятью у него тогда было все в порядке.
Монк остановил кеб и велел ехать в полицейский участок. Прибыв на место, он первым делом нашел полицейского, у которого взял адрес Зебадии Марнера, и передал ему кожаный блокнот. Тот был вне себя от счастья, получив в руки такой материал и услышав подробности последней аферы старого жулика.
С чувством глубокого удовлетворения Монк вернулся в свой кабинет и обнаружил там Ранкорна.
– Никто до сих пор еще не арестован? – зловеще осведомился тот, смакуя собственные слова. – Ни одного обвиняемого?
Монк не ответил.
– Монк!
Ранкорн стукнул кулаком по столу.
– Да, сэр?
– Вы послали Ивэна в Шелбурн опросить слуг?
– Да, послал. Разве не вы этого хотели? – Он саркастически поднял брови. – Вам же были нужны свидетельства против Шелбурна!
– Вы их там не найдете. Мотив нам уже известен. Все, в чем мы нуждаемся, – это показания тех, кто видел его на Мекленбург‑сквер.
– Хорошо, я займусь этим, – кивнул Монк, не скрывая иронии. Ранкорн понимал, что над ним смеются, но не понимал, чем это вызвано.
– Вам следовало заниматься этим весь последний месяц! – взревел он. – Что за чертовщина творится с вами, Монк? Вы всегда были упрямым ослом, но хотя бы хорошим полицейским! Вы поглупели, Монк! Вас, видно, так треснуло по голове, что вы растеряли все соображение!
– Со мной все в порядке. – Слова Ранкорна причиняли боль, и Монку захотелось испугать этого человека, от нападок которого он откровенно устал. – Но, может быть, вы сами займетесь этим делом? Вы правы, что‑то мне никак с ним не справиться. – Он взглянул в расширившиеся зрачки Ранкорна. – Уверен, вам оно по плечу.
Лицо Ранкорна застыло.
– Вы, должно быть, считаете меня дураком. Я послал за Ивэном. Завтра он вернется. – Ранкорн поднял толстый указательный палец и зловеще покачал им перед лицом Монка. – Или вы арестуете на этой неделе Шелбурна, или я вас просто выгоню.
Он повернулся и вышел, не потрудившись закрыть за собой дверь.
Монк смотрел ему вслед. Итак, завтра вернется Ивэн. То есть времени у него совсем не осталось. Ивэну не составит труда добраться до истины – и конец делу.

На следующий день прибыл Ивэн, и Монк предложил позавтракать вместе.
Они сидели в трактире, воздух которого был пропитан запахами пота, опилок, пролитого эля и безымянных овощей, плававших в супе.
– Раскопали что‑нибудь? – порядка ради спросил Монк. Было бы странным, если бы он не спросил об этом.
– Подозрений много, – нахмурившись, отвечал Ивэн. – Но боюсь, что это я сам смотрю на все с подозрением.
– То есть сами их придумываете?
Ивэн посмотрел на Монка в упор.
– Вы сами‑то верите, что Шелбурн виновен, сэр?
Неужели помощник догадался обо всем так быстро? Язык Монка налился свинцом. Ивэн почувствовал ложь. Может быть, он знал все с самого начала? Или он настолько умен и осторожен, что все время незаметно выводил Монка на верный след? Так может быть, весь полицейский участок с нетерпением ждет, когда Монк сам себя загонит в ловушку? В какой‑то момент им овладела паника; гам трактира нестерпимо усилился – бессмысленный, невнятный, недобрый. Они вокруг – знали! Все ожидали, когда он выдаст себя. А когда это случится, зрители, смеясь и поздравляя друг друга, встанут и потянутся к выходу. Потом – недолгое судебное разбирательство, тюремная камера, крепкая петля, молниеносная боль – и все.
Но почему? Почему он убил Джосселина Грея? Ведь не за то же, что он вовремя забрал вклад и, возможно, нажился на табачной афере сам?
– Сэр? Сэр, что с вами? – ворвался в сумбурные мысли Монка встревоженный голос Ивэна. – Вы побледнели, сэр! Вы уверены, что с вами все в порядке?
Монк заставил себя сесть прямо и взглянуть Ивэну в глаза. Самое страшное, что Ивэн может узнать обо всем. Имогена Лэттерли казалась ему теперь неимоверно далекой, но Ивэн… Ивэн – его друг. Может, есть и другие, но их он не помнит.
– Да, – осторожно выговорил Монк. – Да, спасибо. Я просто задумался. Но вы совершенно правы: я далеко не уверен, что это Шелбурн.
Ивэн чуть подался вперед, лицо его выражало страстное нетерпение.
– Я рад, что вы согласны со мной, сэр. Не позволяйте Ранкорну давить на себя. – Его пальцы крошили хлеб, Ивэн был слишком возбужден, чтобы думать о еде. – Я полагаю, искать надо в Лондоне. Я снова просмотрел и записи мистера Лэмба, и наши записи. Чем больше я вчитывался, тем больше убеждался, что дело это связано с деньгами, с бизнесом… Джосселин Грей жил явно не по средствам. – Ивэн отложил ложку. – Значит, он либо кого‑то шантажировал, либо играл по‑крупному в карты, либо вел какие‑то темные делишки. Будь он абсолютно честен, мы давно бы обнаружили и бухгалтерские книги, и компаньонов самого Грея. А если бы он брал в долг, то кредиторы давно бы уже описали его имущество.
– Разве что они сами мошенники, – автоматически ответил Монк, ужаснувшись, насколько Ивэн близок к истине. Еще один шаг – и он у цели.
– Если бы он брал взаймы у мошенников, – быстро возразил Ивэн, причем глаза у него горели, – то это удалось бы ему только раз. Насколько я понимаю, мошенники не любят терять свои деньги. – Прядь волос упала Ивэну на брови, но он этого не заметил. – Мы снова возвращаемся к тому же вопросу: откуда Грей брал деньги? Вспомните, он был третьим по счету сыном и наследства не получил. Нет, сэр, он вел какие‑то свои дела, я в этом уверен. У меня есть несколько соображений, следует начать поиски.
С каждой новой мыслью он все ближе и ближе подходил к правильному ответу.
Монк молчал, лихорадочно соображая, как бы ему отстранить Ивэна от расследования. Ненадолго, пока Монк не поймет, почему он все‑таки убил Грея.
– Вы не согласны, сэр?
Ивэн был несколько растерян. Или, может, он был смущен тем, что Монк ему лжет?
Монк откинулся на табурете, пытаясь привести мысли в порядок.
– Я уже думал об этом, – он старался говорить спокойно. – Да, мне кажется, что вы правы. Доулиши упоминали о какой‑то махинации. Не помню, говорил ли я вам, но они готовы были вместе с Греем вложить деньги в некую торговую компанию. Лично я еще не занимался этим вплотную. – Монк ненавидел себя за ложь. Тем более что он обманывал друга. Ему страшно было представить, что подумает о нем Ивэн, когда правда выплывет наружу. – Вот и дерзайте! Копните глубже.
Лицо Ивэна просветлело.
– Отлично. Знаете, мне все время кажется, что мы вот‑вот выйдем на убийцу Джосселина Грея. Мы ходим где‑то рядом: еще два‑три факта – и все сложится в цельную картину.
Он и сам не знал, насколько уже к этому близок!
– Возможно, – согласился Монк. Чтобы не встретиться с Иваном взглядом, он уткнулся в тарелку. – Только будьте крайне осторожны. Доулиш имеет вес в обществе.
– О, я буду весьма деликатен, сэр. Собственно, я и не слишком‑то его подозреваю. А вот что вы думаете о том письме Чарльза Лэттерли? Письмо весьма резкое. Кроме того, я кое‑что выяснил об этом человеке. – Он наконец взял ложку и приступил к еде. – Вы знаете, что отец этого Лэттерли покончил жизнь самоубийством всего за несколько недель до смерти Грея? Лэттерли разорились по вине Грея, а Доулишам это еще только предстояло. – Он работал ложкой и, наверное, даже не чувствовал вкуса еды. – Не исключено, что Лэттерли‑старший застрелился из‑за махинаций Грея, а Лэттерли‑младший убил Грея из чувства мести.
Монк затаил дыхание. Ему было необходимо выиграть время.
– Все же письмо не настолько резкое, чтобы выйти из‑под пера человека, обуреваемого жаждой кровавой расправы, – заметил он, тщательно подбирая слова. – Но я лично займусь этой версией. А вы попытайте удачи с Доулишами и, наверное, с Фортескью.
Он не мог позволить Ивэну обвинить Чарльза в его, Монка, преступлении. Во‑первых, из соображений порядочности, а во‑вторых, потому, что Чарльз был родным братом Эстер.
– Да, – повторил он. – И с Фортескью.

В полдень полный энтузиазма Ивэн ушел на встречу с Доулишами и Фортескью, а Монк вернулся в полицейский участок, где нашел своего коллегу – того самого, что вывел его на Марнера. Лицо сыщика при виде Монка вспыхнуло радостью.
– Ну, Монк, я ваш должник. Наконец‑то я добрался до старого доброго Зебадии. Нагрянул к нему в контору и, опираясь вот на это… – он торжествующе потряс блокнотом, – обшарил всю картотеку. Поднял все его записи. – Он сдавленно посмеивался от восторга, вдобавок его одолевала икота. – Добрая половина всех преступлений и махинаций в Лаймхаусе. Одному богу известно, сколько тысяч фунтов проходило через руки этого мерзавца.
Монку было приятно видеть, что он помог кому‑то из коллег сделать карьеру.
– Отлично! – сказал он искренне. – Я всегда мечтал, чтобы все эти кровососы порастрясли на каторге жирок.
Коллега осклабился.
– Я тоже, но особенно часто мне снился этот подлец. Кстати, компания по импорту табака оказалась фиктивной. Вы об этом знали? – Он снова икнул и извинился. – Фирма существовала, но никакой торговлей не занималась, только гребла денежки. Ваш приятель Грей изъял свой вклад в самый подходящий момент. Не будь он мертв, хотел бы я закатать под суд и его!
Грея – под суд? Монк остолбенел. Комната словно погрузилась во мрак, Монк видел теперь лишь лицо полицейского.
– Хотели бы? Почему же только хотели бы? – еле выговорил он.
– Потому что ничего не докажешь, – ответил сыщик. – Он не совершил ничего явно противозаконного. Но я уверен, что приложил свою руку. Просто был дьявольски умен и осторожен. Конечно, он был в доле.
– Но его втянули в эту аферу! – запротестовал Монк, боясь верить услышанному. Ему захотелось даже схватить коллегу за плечи и как следует встряхнуть. – Вы уверены, что все обстоит именно так?
– Конечно. – Сыщик поднял брови. – Я, может быть, и не такой блистательный мастер, как вы, но дело свое знаю. Честного человека от мошенника я уж как‑нибудь отличу. Ваш дружок Грей был жулик высокого класса. – Сыщик устроился на стуле поудобнее. – Относительно небольшие суммы, не вызывающие подозрений, и никакого прямого участия в махинациях. Хотя каким образом он ухитрялся убедить всех этих людей делать такие вклады – ума не приложу. Вы видели списки вкладчиков?
– Да, – медленно проговорил Монк. – Мне тоже хотелось бы узнать, каким образом он их убеждал. Кажется, я сейчас только об этом и мечтаю. – Мозг его уже перебирал возможные варианты, искал ниточки, ведущие к разгадке. – А имена партнеров Марнера есть в этом блокноте?
– На службе у него был только клерк.
– Нет, я именно о партнерах. О людях, которые были знакомы с делами Грея. Кто же получал основную массу денег, если не сам Грей?
Коллега задержал дыхание и все равно икнул.
– Некий весьма туманный мистер Робинсон, причем деньги к нему поступали анонимно, окольными путями. Нет никаких доказательств, что мистер Робинсон сам понимал, что вообще происходит. Мы его проверили, арестовывать его не за что.
– Где его найти?
Если окажется, что Монк встречался с этим Робинсоном по поводу Грея и раньше, то, стало быть, он на правильном пути. Марнер его не узнал, но, может быть, узнает Робинсон?
Сыщик написал адрес на клочке бумаги и протянул Монку.
Монк посмотрел. Указанный дом располагался на другом берегу Темзы, в Ротерхайт. Он сложил бумажку и сунул в карман.
– Я не помешаю вашему расследованию, – пообещал он. – Мне нужно задать ему лишь один вопрос, касающийся лично Грея. Афера с табаком меня не интересует.
– Все верно, – с блаженным вздохом отозвался коллега. – Убийство будет посерьезней, чем мошенничество, тем более что убитый – сын лорда. – Он снова вздохнул и икнул одновременно. – Конечно, окажись жертва сыном горничной или лоточника – тогда другое дело. Покойник покойнику – рознь, не правда ли?
Монк в ответ скорчил сочувственную гримасу, затем поблагодарил коллегу и вышел.

Робинсона он дома не застал и, потратив на поиски почти полдня, случайно наскочил на него в пивной. Еще не услышав от Робинсона ни слова, Монк уже узнал все, что хотел. Увидев его, мужчина окаменел лицом, а глаза его стали настороженными.
– Добрый день, мистер Монк, вот уж не думал увидеть вас снова. Что у вас на этот раз?
Монка от возбуждения пробрал озноб.
– Все то же самое…
Голос у Робинсона был низкий, с хрипотцой, и внезапно Монк понял, что уже слышал его раньше. Память понемногу возвращалась к нему. Он посмотрел на мужчину в упор.
Узкое, с резкими чертами лицо Робинсона было неподвижно.
– Я уже рассказал вам однажды все, что знаю, мистер Монк. Теперь‑то какая разница, если Джосселин Грей все равно мертв!
– А вы ничего не утаили тогда? Даете слово?
Робинсон скривился.
– Да, – устало кивнул он. – Даю вам слово. А теперь ступайте, бога ради. Вас тут все знают. Если заметят, что вы задаете мне вопросы, подумают, что я что‑то скрываю.
Монк решил не спорить. Все равно его коллега на днях займется Робинсоном вплотную.
– Хорошо, – согласился он. – Больше я вас беспокоить не буду.
Нетвердой походкой Монк вышел на жаркую серую улицу, кишащую беспризорниками и мелкими торговцами.
Итак, он выяснил все про Грея до того, как с ним встретился. До того, как убил его.
Да, но откуда взялась такая ненависть? Душой и сердцем аферы был Марнер, но Монк же не ворвался к нему в дом и не избил до смерти.
Все это нужно было спокойно обдумать, чтобы решить, где же искать последний, недостающий кусочек головоломки.
Было жарко и многолюдно, воздух у реки пропитался влагой. Голова работала плохо – Монк устал и проголодался. Ноги сами понесли его к двери трактира. Он вошел и вдохнул запах свежих опилок и сидра. Не отдавая себе отчета, он двинулся к стойке. Эля ему не хотелось, но от свежего хлеба с какими‑нибудь острыми соленьями он бы не отказался.
Слуга улыбнулся ему и принес хлеб с сыром и маринованным луком.
– Давненько не было вас видно, сэр, – приветливо произнес он. – Я так понимаю, что того парня вы взять не успели?
Монк неуклюже принял протянутую ему тарелку. Он не сводил глаз с лица слуги. Кажется, память и впрямь возвращалась к нему: он узнал этого человека.
– Парня? – хрипловато переспросил он.
– Да. – Слуга улыбнулся. – Майора Грея. Вы же его тут в прошлый раз выслеживали. Как раз в ту ночь его и убили, так что вряд ли вам удалось его поймать.
Что‑то мучительно шевелилось в памяти и никак не могло проясниться до конца.
– Вы знали его? – медленно проговорил Монк, застыв на месте с тарелкой в руке.
– Господь с вами, еще бы я его не знал, сэр! Я ж вам рассказывал. – Слуга нахмурился. – Послушайте, да ведь вы ничего не помните!
– Да. – Монк кивнул. Лгать было поздно. – Той ночью со мной произошел несчастный случай. Поэтому, простите, я не помню вашего рассказа. Не могли бы вы повторить?
Человек покачал головой и продолжил протирать стаканы.
– Слишком поздно, сэр. Майора Грея тогда же и убили. Вам теперь до него не добраться. Неужели вы не читаете газет?
– Но вы были с ним знакомы, – настаивал Монк. – Где вы с ним встретились? В армии? Вы назвали его «майор».
– Все правильно. Я служил под его началом, пока его не списали по инвалидности.
– Расскажите мне о нем! Расскажите мне все, что рассказывали той ночью!
– Я на службе, сэр. Если меня уволят, жить мне будет не на что, – напомнил он. – Придите попозже, а?
Монк поставил тарелку на стойку, выгреб из кармана все имевшиеся там монеты и положил рядом.
– Нет, я не могу ждать.
Слуга взглянул на деньги, посмотрел Монку в глаза и понял, что дело, видать, и впрямь не терпит отлагательств. Он сгреб монеты и сунул их в карман под фартуком.
– Вы спросили меня, что мне известно о майоре Грее, сэр. Я вам ответил, что встретил его первый раз в армии, в Крыму. Он был майором, а я, понятно, рядовым. Служил я с ним довольно долго. Офицер он был неплохой, не хуже других. Довольно храбрый, но ведь и остальные были не трусы. Любил лошадей, заботился о них, но опять же все джентльмены так делают.
Слуга моргнул.
– Вас это тогда, похоже, не очень заинтересовало, – продолжал он, рассеянно протирая стаканы. – Слушать, конечно, слушали, но не шибко внимательно. Потом спросили про битву на Альме, где погиб какой‑то лейтенант Лэттерли. А я сказал вам, что не участвовал в битве на Альме и потому ни о каком лейтенанте Лэттерли ничего не знаю…
– Майор Грей провел ночь перед битвой на Альме именно с лейтенантом Лэттерли! – Монк схватил слугу за руку. – Он отдал ему свои часы. Лэттерли был напуган, а часы были чем‑то вроде талисмана. Они принадлежали деду Грея и спасли тому жизнь при Ватерлоо.
– Нет, сэр, про лейтенанта Лэттерли я знать ничего не знаю, а майор Грей к Альме этой даже и близко не подходил. И часов у него никаких таких особенных не было.
– Вы уверены?
Монк до боли сжал руку слуги.
– Конечно, уверен, сэр. – Тот аккуратно высвободился. – Я ж с ним служил. Часы у него были – как у всех офицеров: золотые и такие же новенькие, как его мундир. Под Ватерлоо они никак не могли попасть, потому что их тогда еще не было.
– А офицер по фамилии Доулиш?
Слуга хмурился, разминая кисть.
– Доулиш? Не помню, чтобы вы меня о нем спрашивали в прошлый раз.
– Вполне возможно. Но вы знали его?
– Нет, сэр. Офицера с такой фамилией я не помню.
– А вы уверены относительно битвы при Альме?
– Да, сэр, как перед богом! Вы просто не были сами в Крыму, сэр. Сражения, в которых участвовал, с другими не перепутаешь. Труднее войны, чем эта, наверное, еще и не было: холод, грязь, болезни…
– Благодарю вас.
– Что же вы забыли про ваш сыр и хлеб, сэр? Маринованный лук у нас отменный. Вам, право, стоит отведать, сэр. А то вы какой‑то усталый сегодня.
Монк снова взял тарелку, машинально поблагодарил слугу и сел за один из столиков. Съел все, не почувствовав вкуса, и вышел на улицу – как раз под первые капли дождя. И вдруг вспомнил: все это с ним уже было, именно отсюда вышел он в ту ненастную ночь, чувствуя закипающий в груди гнев. Какая ложь! Какая подлая, тонко рассчитанная ложь! Втереться в дом Лэттерли, заставить членов семьи невольно почувствовать себя виноватыми за историю с пропавшими часами, а затем – втянуть в аферу! Грей, как на музыкальном инструменте, сыграл сначала на их горе, потом – на чувстве долга. Возможно, то же самое он собирался проделать и с Доулишами.
Ярость снова поднялась в нем – как и тогда. Память о забытых событиях возвращалась. Он шел все быстрее и быстрее; дождь хлестал его в лицо. Монк не замечал разгулявшейся непогоды. Он перепрыгнул через бурлящую канаву и, оказавшись на мостовой, кликнул кеб. Точно так же, как и в ту ночь, он велел кучеру ехать на Мекленбург‑сквер.
Когда он вошел в дом, Гримвейд подал ему ключ. В тот раз Гримвейда внизу не было.
Монк поднялся по лестнице, показавшейся ему вдруг незнакомой, и остановился у двери Грея. Тогда он постучал, теперь же – вставил ключ в скважину и, открыв, вошел. В тот, первый раз (Монк вспомнил это с предельной ясностью) дверь ему отпер Джосселин Грей: белокурый, улыбающийся, слегка удивленный. Он и сейчас предстал перед его мысленным взором, словно все случилось пару минут назад.
Грей беспечно предложил ему войти. Монк положил свою трость на стойку – красивую трость красного дерева с медным обручем в виде замкнутой цепи. Да вот она – никуда не делась. Затем он проследовал за Греем в комнату. Грей вел себя непринужденно, на губах его играла легкая улыбка. И Монк бросил ему в лицо все, что успел выяснить: об афере с табачной компанией, о смерти Лэттерли‑старшего, о том, что Грей никогда не был знаком с Джорджем Лэттерли и что дед никогда не дарил ему никаких часов.
Монк помнил, как Грей, стоя возле буфета, повернулся к нему, улыбаясь и держа в руках два бокала с бренди.
– Маленькая безобидная ложь, дружище. – Голос его был чуть ли не игрив. – Я рассказал им о том, каким чудесным малым был бедняга Джордж, каким он был храбрым, обаятельным, как его все любили. Именно это они и хотели услышать. Им было все равно, правда это или нет.
– Ложь! – выкрикнул Монк. – Вы даже в глаза ни разу не видели Джорджа Лэттерли. Вы затеяли все ради денег.
Грей ухмыльнулся.
– Более того, я повторю этот трюк еще не раз. У меня в запасе бесконечное количество золотых часов, и не ваше это дело, господин сыщик. Мне будут верить, пока в этой стране хоть кто‑нибудь помнит о Крыме. А эту кампанию запомнят надолго, уж поверьте мне.
Монк в ярости смотрел на собеседника и чувствовал себя беспомощней ребенка.
– Я не был знаком с Лэттерли, – продолжал Грей. – Я нашел его имя в списке убитых. Хотя многих погибших я знал лично. Они на моих глазах умирали в госпитале. Под их диктовку я писал за них последние письма домой. Несчастный Джордж вполне мог оказаться последним трусом, но зачем говорить об этом его родным? Я понятия не имею, что он был за человек, но Имогена его боготворила. Хотя оно и понятно. Ее супруг Чарльз чертовски скучен, он чем‑то напоминает мне моего старшего братца – такой же самодовольный дурак.
Лицо его на секунду исказилось злобной гримасой. Грей смерил Монка взглядом.
– Представляете, о чем же больше всего любила слушать прекрасная Имогена? Вы не поверите, но я часами рассказывал ей об этом удивительном создании – о Флоренс Найтингейл. Я расписывал героизм этой женщины, я называл ее ангелом милосердия, держащим светильник у изголовья умирающих солдат. Вы бы только посмотрели на лицо Имогены! – Грей засмеялся, потом заметил, что Монк глубоко уязвлен его последними словами. – Да, Имогена… – В глазах его зажегся похотливый огонек, Грей хихикнул. – Я смотрю, вы тоже увлечены ею?
– Мерзавец! Да ей противно будет взглянуть на тебя – не то что пустить на порог!
– Она без ума от Флоренс Найтингейл и Крыма! – Грей смотрел Монку в глаза. – Она слушала меня страстно, с трепетом. – Губы его скривились в насмешливой улыбке. – Я солдат. Я прошел сквозь кровь и пороховой дым, я сражался за королеву. Я видел атаку Легкой бригады и умирал в полевом госпитале. А вы, кстати, всего‑навсего маленький грязный лондонский полицейский, всю жизнь копающийся в человеческих отбросах. Вы просто мусорщик, вы так же необходимы обществу, как, скажем, сточные канавы. – Он глотнул бренди и взглянул на Монка сквозь бокал. – Возможно, когда после самоубийства истеричного старого дурака пройдет побольше времени, я вернусь в этот дом и снова попытаю счастья. Не забывайте, я умею волновать женщин.
Именно после этих слов Монк взял свой бокал и выплеснул бренди Грею в лицо. Тот не успел зажмуриться, и жгучая влага попала ему в глаза. Но гордость Джосселина была уязвлена куда сильнее. Его, джентльмена, в собственном доме оскорбил какой‑то полицейский! Ярость исказила черты Грея, и, схватив тяжелую трость, он обрушил ее на плечи Монка. Вообще‑то он метил в голову, но сыщик успел уклониться.
Они схватились. Поведение Монка можно было бы назвать самообороной, если бы не злобная радость, с которой он наносил удары по ненавистному смазливому лицу. Его буквально сжигала ненависть к этому лжецу, обкрадывавшему мертвых и их близких, отбирая у них самое дорогое – живую память о тех, кого они любили.
Драка была равной, для покалеченного на войне страдальца Грей оказался удивительно крепок. Они боролись за трость, круша мебель и переворачивая стулья. Злоба Монка нашла выход, и его радовала даже боль от ударов, даже треск собственных ребер – когда Грей, изловчившись, еще раз обрушил на них свою трость.
Однако Монк был сильнее, крупнее, да и ярость его была несравнима с обидой Джосселина. Монк ясно помнил, как вырвал наконец трость из рук Грея и ударил его со всего размаху, вложив в удар всю свою ненависть.
Затем Монк опомнился и отступил, испуганный собственным неистовством. Грей распростерся на полу, ругаясь, как извозчик.
Монк повернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. Проковылял вниз по лестнице, на ходу заматывая поплотнее шарф, чтобы скрыть синяки и ссадины, оставленные кулаками и тростью Грея. Он прошел мимо Гримвейда, и в этот момент зазвенел колокольчик – кто‑то из жильцов звал привратника. Гримвейд покинул свое место и заторопился вверх по лестнице.
Погода на улице была ужасная. Ветер ударил в лицо с такой силой, словно пытался загнать Монка обратно. Он наклонил голову и двинулся вперед сквозь хлещущий в лицо дождь. Газовый фонарь светил ему в спину, а до следующего фонаря было еще далеко.
Навстречу ему шел человек, направляясь прямиком к распахнутой, хлопающей на ветру двери дома. Свет упал на лицо прохожего, и Монк узнал его. Это был Менард Грей.
Теперь история обрела ясный и трагический смысл: Джосселина Грея погубила вовсе не история с семейством Лэттерли, причиной его смерти стало оскорбление памяти Эдварда Доулиша и предательство идеалов, столь дорогих самому Менарду.
Но радость и чувство облегчения мгновенно испарились, Монк почувствовал озноб. Как все это доказать? Против Менарда может свидетельствовать только сам Монк. Гримвейд, услышав колокольчик, ушел наверх и Менарда вообще не видел. Менард проник в дом сквозь дверь, оставленную Монком открытой. У полицейского не было никаких доказательств, только собственные воспоминания о лице Менарда, мелькнувшем в смутном свете фонаря.
Его повесят. Монк ясно представил, как он объясняет суду, что на самом деле майора Грея убил вовсе не он, а родной брат Джосселина – Менард. Он уже видел, как на лицах присяжных проступают недоверие и презрение к человеку, пытающемуся таким нелепым образом избежать заслуженной кары.
Отчаяние, черное, как ночь, лишало его сил. Монк уже чувствовал страх. Несколько недель в тюремной камере, хмурые надзиратели, последний завтрак, священник, путь к виселице, запах веревки, боль, прерванное дыхание – и вечное забытье.
Он долго пребывал в нерешительности, пока не услышал шаги на лестнице.
Дверь открылась, в проеме возник Ивэн. Настал самый страшный момент. Лгать не имело смысла. Устремленные на него глаза Ивэна были полны боли и понимания.
– Как вы узнали? – тихо спросил Монк.
Ивэн вошел и закрыл за собой дверь.
– Вы послали меня поговорить с Доулишами. Я нашел офицера, который служил с Эдвардом Доулишем. Тот никогда не проигрывал в карты, и Джосселин Грей никогда не платил за него долги, спасая от бесчестья. Все, что Джосселин знал об Эдварде, он слышал от Менарда. Он лгал Доулишам, но они верили. Он бы втянул их в свою аферу, если бы не умер. Он оговорил старшего брата, поэтому Доулиши отказали Менарду от дома.
Монк смотрел на него. Все было логично. Но присяжных это не убедит.
– Я думаю, что деньги Грей добывал именно таким образом – одурачивая семьи погибших, – продолжал Ивэн. – Вы занимались делом Лэттерли, и я уже догадываюсь, почему застрелился отец Чарльза. – Сколько тепла в грустных глазах Ивэна! – Вы ведь уже докопались до этого один раз – до несчастного случая…
Итак, ему известно, что Монк лишился памяти. Наверное, это было просто невозможно скрыть. Монк путался в словах, не узнавал знакомые улицы, трактиры, притоны, даже ненависть Ранкорна была для него неожиданностью.
– Да, – медленно проговорил он. – Но я не убивал Джосселина Грея. Я дрался с ним, и мы сильно избили друг друга. Когда я уходил, он выкрикивал мне вслед проклятия. – Монк с надеждой всмотрелся в лицо Ивэна. – На улице я встретил Менарда Грея. Мы шли навстречу друг другу, мне фонарь светил в спину, а ему в лицо. Входная дверь была открыта.
На лице Ивэна появилось выражение сильного, почти болезненного облегчения. Теперь он выглядел просто исхудавшим и очень усталым юношей.
– Значит, это был Менард…
– Да. – Волна признательности поднялась в груди Монка. – Однако этого не докажешь.
Ивэн хотел было возразить, но слова застыли у него на губах. Спорить тут было не о чем. Да, у Менарда был мотив. Но точно такой же мотив был у Чарльза Лэттерли, у мистера Доулиша, у всех, чьи семьи Грей обманывал и обирал; был мотив и у Лоуэла Грея, которого Джосселин подло предал; был он и у самого Монка. Но Монк вдобавок ко всему оказался на месте преступления. Доказать это будет легко: достаточно выяснить, в каком магазине он покупал свою дурацкую щегольскую трость. Миссис Уорли подтвердит, что после той трагической ночи трость пропала; Лэмб, несомненно, заметил ее в прихожей Грея на следующий день после убийства. Имогена Лэттерли признается, что просила Монка расследовать причины смерти свекра.
Тьма сомкнулась вокруг Монка, свет померк.
– Мы должны заставить Менарда признаться, – заговорил наконец Ивэн.
Монк горько рассмеялся:
– А как вы это сделаете? Свидетелей нет, и он это знает. Никто не поверит, что я видел его в ту ночь и молчал об этом так долго. Все решат, что это просто неуклюжая попытка избежать правосудия.
Ивэн ничего не смог возразить. Монк сидел на стуле, ссутулившись, слишком изможденный, чтобы сопротивляться ужасу и усталости.
– Ступайте домой, – посоветовал Ивэн. – Вам нельзя здесь оставаться. Может быть… – Внезапно его осенило. Есть человек, который мог бы им помочь. Успеха, правда, никто не гарантировал, но терять им больше было нечего. – Отправляйтесь домой – и ждите меня. Я скоро буду…
Ивэн повернулся и выбежал из комнаты, даже не закрыв за собой дверь.
Он скатился с лестницы, чудом не свернув себе шею, пронесся мимо Гримвейда и выскочил под дождь. Мостовые были пусты. Ивэн добежал до Даути‑стрит, и там ему наконец удалось остановить кеб. Извозчик нахлобучил цилиндр на самые брови и поднял воротник.
– Я уже не работаю, начальник! – резко заявил он. – Кончено, еду домой ужинать.
Ивэн, не обращая внимания на его слова, забрался в кеб и выкрикнул адрес Лэттерли.
– Я же вам говорю, что никуда не поеду! – повысил голос кучер. – Разве что домой. Поищите кого‑нибудь другого!
– Вы поедете на Тэнет‑стрит! – крикнул в ответ Ивэн. – Полиция! И побыстрей, а то бляху отберу!
– Черт побери! – пробормотал кучер. Он уже понял, что наскочил на опасного сумасшедшего и что лучше ему не перечить. Хлестнул лошадь вожжами и пустил ее быстрой рысью.
Оказавшись на месте, Ивэн выпрыгнул из кеба и приказал извозчику ждать, чтобы избежать неприятностей.
Эстер была дома, когда удивленная служанка объявила о приходе Ивэна. С мистера Ивэна текла вода, лицо у него было бледное и искаженное, мокрые волосы разметались по лбу.
Эстер увидела в глазах гостя мольбу и отчаяние.
– Вы должны поехать со мной! – настойчиво просил он. – Пожалуйста! Я все объясню по дороге. Мисс Лэттерли… я…
– Да.
Мешкать было некогда, отказать – невозможно. Выйти из дома следовало до того, как Чарльз и Имогена покинут гостиную и увидят в прихожей насквозь мокрого полицейского. Можно даже не брать плащ – он все равно не спасет от такого ливня.
– Да, я еду.
Эстер вышла за ним через парадную дверь. Дождь обрушился на нее, ударил в лицо, но она, словно не замечая этого, двинулась по мокрой мостовой к кебу.
Ивэн и извозчик хотели помочь ей влезть в экипаж, но она опередила их.
Ивэн вскарабкался следом и, захлопнув дверцу, крикнул, что ехать надо на Графтон‑стрит. Поскольку кучеру еще не заплатили, то другого выхода у него не было.
– Что случилось, мистер Ивэн? – спросила Эстер, как только экипаж тронулся с места. – Я вижу, произошло нечто ужасное. Вы узнали, кто убил Джосселина Грея?
Увиливать от прямого ответа не имело смысла.
– Да, мисс Лэттерли. Мистер Монк восстановил ход своего прошлого расследования – с вашей помощью. – Ивэн перевел дух. Продолжать было жутко, он чувствовал, что весь дрожит – и не только от сырости и холода. – Джосселин Грей добывал себе средства на жизнь следующим образом: он знакомился с семьями не вернувшихся из Крыма солдат, притворялся, что знал погибших лично и дружил с ними. Он рассказывал их близким, что платил за покойных долги, или сам занимал им деньги, или давал на время памятную ценную вещь… Скажем, золотые часы, которые он якобы дал вашему брату в ночь перед сражением. Естественно, семьи погибших не могли вернуть ему эти памятные вещицы, потому что их никогда не существовало. Но, чувствуя себя в долгу перед Джосселином, они поддерживали его в финансовых начинаниях, рискуя деньгами и своим честным именем. Вашему отцу это стоило жизни, но Грею всегда было наплевать, что станется с его жертвами, когда его очередное предприятие лопнет.
– Какая низость! – тихо проговорила Эстер. – Я рада, что он мертв, и мне почти жаль убийцу. Вы упомянули, что нашли его? – Внезапно она тоже похолодела. – Мистер Ивэн…
– Да, мэм, мистер Монк встретился с Греем в его квартире на Мекленбург‑сквер. Они подрались… Мистер Монк избил его, но не убивал… Когда Монк вышел на улицу, он увидел, что в дом входит еще один человек, а дверь открыта и хлопает на ветру.
Свет фонаря упал из окошка на побледневшее лицо Эстер.
– Кто?
– Менард Грей, – ответил Ивэн, пытаясь понять по молчанию Эстер, поверила она или нет. – Возможно, он сделал это потому, что Джосселин оскорбил память его друга Эдварда Доулиша и пытался обмануть отца Эдварда точно так же, как обманул вашего.
Эстер молчала несколько минут. Они тряслись по неровной дороге в темноте, по крыше экипажа барабанил дождь, в окошке мелькали капли, вспыхивавшие в свете газовых фонарей.
– Как грустно, – проговорила она наконец, ее голос был исполнен боли. – Бедный Менард. Вам теперь придется арестовать его? Да, но зачем вы вызвали меня? Я ничем здесь не могу помочь.
– Мы не можем арестовать его, – тихо ответил Ивэн. – У нас нет доказательств.
– То есть… – Она вздрогнула, и он это почувствовал. – Что же вам тогда делать? Все решат, что виновен Монк. Его осудят и… – Эстер запнулась. – Его повесят.
– Да. Мы должны вынудить Менарда признаться. Я понадеялся, может, вы придумаете что‑нибудь? Вы гораздо лучше нас знаете Греев. Кроме того, Джосселин виновен в гибели вашего отца и отчасти в смерти матери.
Ответное молчание было столь долгим, что Ивэн испугался, не оскорбил ли он нечаянно чувств Эстер. Они уже подъезжали к Графтон‑стрит. Монк, наверное, надеется на Ивэна. Если сейчас они ничего не придумают, то потом будет поздно. Ивэну придется либо сообщить Ранкорну, что Монк дрался с Греем в ночь убийства, либо скрыть этот факт, уйти из полиции и, возможно, со временем угодить под суд в качестве соучастника.
Они свернули на Тоттнем‑Корт‑роуд; свет фонарей отбрасывал блики на мокрые мостовые и в наполнившиеся водой канавы. Времени нет!
– Мисс Лэттерли!
– Да, – отозвалась она твердо. – Я поеду с вами в Шелбурн‑Холл. Я сейчас думала над этим, и мне кажется, выход у вас один – поведать леди Фабии всю правду о Джосселине. Я готова подтвердить ваши слова. Моя семья понесла ужасные потери по вине Джосселина, и Фабия должна мне поверить. У меня нет причин врать. Ничто не может оправдать моего отца в глазах церкви. – Она умолкла на миг. – Затем, если вы расскажете ей про Эдварда Доулиша, мне кажется, Менард сам признается в содеянном. Это будет для нее тяжелым ударом, возможно, даже убьет. – Голос Эстер был еле слышен. – Менарда могут повесить. Но нельзя же допустить, чтобы мистера Монка казнили за преступление, которого он не совершал. В конце концов, Джосселин Грей был исчадием зла. Мы не обязаны вечно оберегать его матушку от прозрения.
– Так вы едете с нами завтра в Шелбурн? – на всякий случай еще раз спросил Ивэн. – И расскажете ей, что Джосселин сделал с вашей семьей?
– Да. И еще – как он в госпитале собирал имена умирающих, которые диктовали ему последние письма домой. Теперь‑то я понимаю, зачем он это делал. В котором часу вы намерены выехать?
Ивэн почувствовал облегчение и невольный восторг перед решимостью этой женщины. Впрочем, он ведь имеет дело с незаурядной личностью: не она ли отправилась в Крым сестрой милосердия и вынесла все тяготы войны, не испугавшись ни опасностей, ни боли?
– Об этом я еще не думал, – растерянно ответил он. – От нашей поездки будет мало проку, если мы все не обговорим заранее. Леди Шелбурн может нам и не поверить. Мне кажется, лучше всего сесть на восьмичасовой поезд. – Тут он вспомнил, что разговаривает с леди. – Для вас это не слишком рано?
– Нисколько.
Он почти не различал в полутьме ее лица, но, кажется, Эстер улыбнулась.
– Благодарю вас! Тогда возвращайтесь в этом кебе домой, а я сойду здесь и расскажу обо всем мистеру Монку.
– Что ж, это самое разумное решение, – согласилась она. – Я буду ждать вас утром на станции.
Он хотел сказать ей многое, но, не найдя слов, поблагодарил еще раз и выбрался из кеба под холодный проливной дождь. И лишь когда кеб скрылся в темноте, а сам Ивэн уже поднимался по лестнице, он с чувством ужасающей неловкости вдруг вспомнил, что забыл расплатиться с кучером.

Путешествие в Шелбурн сопровождалось сначала жарким спором, а затем – гробовым молчанием. Монка взбесило присутствие Эстер. Он не велел ей убираться домой лишь потому, что она вошла в купе, когда поезд уже тронулся. Вошла, пожелала доброго утра и села напротив.
– Это я попросил мисс Лэттерли прийти, – объяснил Ивэн, на этот раз не краснея. – Ее дополнительные свидетельства помогут убедить леди Фабию в нашей правоте. Нас могут заподозрить в том, что мы специально стараемся представить Джосселина в невыгодном свете, а мисс Лэттерли – лицо незаинтересованное. Кроме того, она – потерпевшая, поскольку вся ее семья пострадала от интриг Грея.
Ивэн совершенно верно заметил, что Эстер имеет моральное право участвовать в этом деле. Монк был обезоружен, он понимал, что Ивэн прав. Слова Эстер могли оказаться той последней крупинкой, которая перетянула бы чашу весов в их пользу.
– Уверен, что вы будете говорить, только когда вас спросят, – холодно заметил Монк. – Не забывайте, что участвуете в полицейской операции, причем весьма сложной.
Непонятно почему, но именно присутствие Эстер, в помощи которой Монк нуждался сейчас больше всего, сильно раздражало его. Она была совсем не похожа на тех женщин, которые нравились Монку. В ней не было ни нежности, ни изящества, правда, была храбрость, а твердостью характера Эстер, пожалуй, могла потягаться с самой Фабией Грей.
– Хорошо, мистер Монк, – ответила она, вздернув подбородок. Глаза ее были бесстрастны. Монк догадался, что она нарочно рассчитала время и вошла в купе в последний момент, чтобы он не смог отправить ее домой. Интересно, согласилась бы она подчиниться? Ивэн, во всяком случае, был против ее выдворения, а мнением помощника Монк дорожил.
Он сидел и смотрел на Эстер, придумывая очередной сокрушительный аргумент.
Она улыбалась, подняв на него ясные глаза. Ее улыбка была не столько дружеской, сколько торжествующей.
Остаток пути они провели в молчании, каждый углубился в мысли о предстоящем испытании.
В Шелбурне вся троица вышла на платформу. Погода стояла скверная: дождь прекратился, но дул сильный порывистый ветер, пробирая до костей даже сквозь пальто.
Минут пятнадцать они ждали, пока прибудет повозка. Заплатили извозчику, чтобы тот отвез их в усадьбу, и молчали всю дорогу. Беседовать о пустяках не хотелось.
Лакей выслушал их с недоверием и, вместо того чтобы провести в гостиную, оставил ожидать в прихожей, пока ее светлость соизволит принять решение, как ей поступить с незваными гостями.
Через двадцать пять минут лакей вернулся и проводил их в будуар, где на своем любимом диване восседала Фабия, бледная, несколько утомленная, но, как всегда, безупречно владеющая собой.
– Доброе утро, мистер Монк! Констебль! – Она кивнула Ивэну. Брови ее приподнялись, глаза оледенели. – Доброе утро, мисс Лэттерли. Я полагаю, вы объясните мне ваше появление здесь в такой странной компании?
Монк только еще подбирал слова для ответа, а Эстер уже взяла быка за рога.
– Да, леди Фабия. Я пришла, чтобы сообщить вам правду о моей семейной трагедии. И о вашей тоже.
– Примите мои соболезнования, мисс Лэттерли. – Фабия смотрела на нее с жалостью и неприязнью. – Однако я не горю желанием выслушивать подробности вашей трагедии и тем более обсуждать с вами мою. Я верю, что вы пришли с добрыми намерениями, но сейчас ваш визит неуместен. Всего доброго. Лакей вас проводит.
Монк почувствовал приступ злобы. Он знал, что леди Фабия способна на глубокие переживания, но ее упрямая слепота, ее умение не щадить чужие чувства иногда просто поражали.
Лицо Эстер стало таким же каменным, как и у самой Фабии.
– Это одна и та же трагедия, леди Фабия. Дело не в моих добрых намерениях, а в необходимости взглянуть правде в глаза. Мне это тоже, поверьте, не доставляет никакой радости, но, в отличие от вас, я правды никогда не боялась…
Фабия чуть приподняла подбородок, отчего на шее немедленно обозначились жилы, выдав на секунду ее истинный возраст.
– Я тоже никогда не боялась правды, мисс Лэттерли, и не вам об этом судить. Вы забываетесь.
– Я рада была бы забыться и отправиться домой. – Тень улыбки скользнула по лицу Эстер и исчезла. – Но я не могу так поступить. Думаю, будет лучше, если лорд Шелбурн и мистер Менард Грей тоже выслушают мою историю, чтобы потом не пришлось рассказывать ее заново. Вполне возможно, что они получат ответ на некоторые интересующие их вопросы. Все‑таки майор Грей приходился им братом, и они имеют право узнать, как и почему он умер.
Рука Фабии потянулась к шнуру звонка, но лицо ее по‑прежнему оставалось неподвижным. Она так и не предложила им сесть и, скорее всего, размышляла, не велеть ли им вместо этого выйти. Теперь, однако, стало очевидно, что речь пойдет о смерти Джосселина. В комнате было так тихо, что отчетливо слышалось тиканье часов на камине.
– Вы выяснили, кто убил Джосселина?
Фабия смотрела на Монка, не замечая Эстер.
– Да, мэм, выяснили.
Во рту у него пересохло, в висках неистово стучала кровь. Интересно, от страха или от жалости?
Взгляд Фабии требовал рассказать ей все немедленно. Затем что‑то дрогнуло в ее лице, словно она ощутила дуновение надвигающегося несчастья. Леди Шелбурн дернула за шнур и, когда явилась горничная, велела найти и пригласить к ней Менарда и Лоуэла.
О Розамонд – ни слова.
Они ждали молча, каждого донимали мрачные предчувствия. Первым пришел Лоуэл. Взглянул раздраженно на Фабию, на Монка и с удивлением – на Эстер. Его явно оторвали от важных занятий.
– В чем дело? – нахмурившись, обратился он к матери. – Удалось что‑нибудь узнать?
– Мистер Монк говорит, что ему известно, кто убил Джосселина, – произнесла она с деланным спокойствием.
– Кто же?
– Он не сообщил мне. Мы ждем Менарда.
Лоуэл повернулся к Эстер, лицо его выразило смущение.
– Мисс Лэттерли?
– Выяснилось, что эта история касается смерти моих родителей, лорд Шелбурн, – хмуро объяснила она. – Когда я расскажу, вы все поймете.
Тень тревоги набежала на чело лорда Шелбурна, но тут вошел Менард. Оглядел собравшихся – и побледнел.
– Монк наконец установил, кто убил Джосселина, – объяснил Лоуэл. – Ну так давайте, ради бога, приступим. Полагаю, преступник уже арестован?
– За этим дело не станет, сэр.
Монк осознал, что с ним обращаются куда вежливей, чем в прошлый раз.
– Тогда что же вам потребовалось от нас? – спросил Лоуэл.
Монк почувствовал себя так, словно готовился к прыжку в ледяную воду.
– Майор Грей добывал себе хлеб насущный, используя опыт, приобретенный во время Крымской войны… – начал Монк.
Боже, до чего он сладкоречив! Каково иносказание!
– Мой сын никогда не «добывал себе хлеб насущный»! – перебила Фабия. – У него не было в этом необходимости – он был джентльмен! Семейство выплачивало ему содержание.
– Которое никак не могло покрыть всех его расходов, – свирепо заявил Менард. – Если бы вы хоть раз этим поинтересовались, вы и сами бы все поняли.
– Я не знал. – Лоуэл взглянул на брата. – Я полагал, что ему везет в картах.
– Иногда везло. А иногда он проигрывался в пух и прах. Пытался отыгрываться, а потом я платил за него долги, чтобы уберечь семью от скандала.
– Лжец! – с холодным отвращением бросила Фабия. – Ты всегда завидовал ему, с самого детства. Он был храбрее, добрее и гораздо обаятельнее тебя. – На секунду черты ее лица смягчились, но тут же снова исказились гневом. – Поэтому ты ненавидел его.
Слабый румянец зажегся на щеках Менарда, лицо его дернулось, как от пощечины. Однако его преступление не было местью. Это чувствовалось по его глазам, по горестной складке губ, скрывающих горькую правду.
Монку была ненавистна эта сцена. Даже теперь он лихорадочно выискивал возможность оправдать Менарда.
Дверь открылась, и вошла Калландра Дэвьет. Обвела всех взглядом, заметив и недовольство Фабии, и чувство облегчения, отразившееся на лице Эстер, и боль в глазах Менарда.
– Это семейное дело, – объявила ей Фабия. – Тебе не стоит в него вмешиваться.
Калландра прошла мимо Эстер и села.
– Ты частенько забываешь, Фабия, что я – урожденная Грей. Кстати, в отличие от тебя. Я вижу, к нам опять пожаловали полицейские. Надо полагать, у них есть новости относительно смерти Джосселина, возможно, даже имя виновного. А что здесь делаешь ты, Эстер?
Эстер вновь попыталась взять инициативу в свои руки. Лицо ее было хмуро, она застыла в напряженной позе, словно противилась встречному ветру.
– Я пришла сюда, потому что мне известно кое‑что о причине гибели Джосселина.
– Тогда почему вы скрывали правду до сих пор? – с явным недоверием в голосе спросила Фабия. – Я считаю, что вы вульгарнейшим образом вторглись в этот дом, мисс Лэттерли, и виной тому – ваш упрямый нрав, который когда‑то погнал вас в Крым на поиски приключений. Неудивительно, что вы до сих пор не замужем.
На обвинение в вульгарности Эстер решила не отвечать.
– Я ничего не скрывала, просто раньше мне это казалось несущественным. После гибели моего брата в Крыму Джосселин нанес визит моим родителям. Он сказал, что дал Джорджу на время золотые часы в ночь перед сражением, и попросил их вернуть, предполагая, что они найдутся в личных вещах брата, присланных из Крыма. – Голос ее дрогнул, но тут же выровнялся. – Среди личных вещей часов не оказалось. Мой отец был этим весьма смущен и при первой возможности постарался оказать Джосселину ответную любезность. Он вложил деньги в предприятие Джосселина, мало того – он уговорил своих друзей поступить точно так же. Предприятие лопнуло, деньги были потеряны, и, не в силах вынести позора, отец покончил жизнь самоубийством. Мать пережила его ненадолго.
– Я искренне скорблю о смерти ваших родителей, – перебил Лоуэл, взглянув сначала на Фабию, потом снова на Эстер. – Но как все это связано с убийством Джосселина? Не вижу в этой истории ничего из ряда вон выходящего: порядочный человек, чувствуя себя в долгу перед другом своего покойного сына, поддерживает его в деловых вопросах.
Голос Эстер сорвался.
– Никаких часов не было. Джосселин никогда не знал Джорджа – точно так же, как не знал и многих других, чьи имена он взял из списков погибших. Он писал в госпитале письма для умирающих солдат и выяснял таким образом их адреса и фамилии. Я сама видела, как он делал это, только не знала тогда, зачем.
У Фабии побелели губы.
– Это самая низкая и бесстыдная ложь! Если бы вы были мужчиной, я бы отхлестала вас арапником!
– Матушка! – вмешался Лоуэл, но она не обратила на него внимания.
– Джосселин был прекрасный человек – храбрый, талантливый, одаренный умом и обаянием, – с чувством продолжала она. – Его любили все, кроме тех, кого мучила зависть. – Она с ненавистью взглянула на Менарда. – Ничтожные людишки, ненавидящие всех, кто их хоть в чем‑то превосходит. – Губы ее задрожали. – Лоуэл – потому что Розамонд любила Джосселина. – Голос ее вновь стал тверд. – А Менард так и не смог смириться с тем, что Джосселин мне дорог, как никто другой! – Фабия вздрогнула, словно от отвращения. – Теперь эта женщина является сюда со своей безумной и насквозь лживой историей, а вы стоите и слушаете ее! Почему вы не вышвырнули ее отсюда до сих пор – вы же мужчины! Или мне придется сделать это самой? Почему никто, кроме меня, не думает здесь о фамильной чести? – И Фабия взялась за подлокотник, словно и впрямь собиралась встать.
– Без моего разрешения никто и никого отсюда не вышвырнет. – Негромкий голос Лоуэла был холоден как сталь. – Ты защищаешь не фамильную честь, ты защищаешь Джосселина, а это не совсем одно и то же. Это Менард платил за него долги и улаживал все его скандалы…
– Чепуха! Кто это подтвердит? Менард? – Фабия произнесла имя своего сына, как выплюнула. – Только он может назвать Джосселина плутом. Да и то не осмелился бы, будь Джосселин жив. Он храбрится только потому, что чувствует твою поддержку, и никто не смеет бросить ему в лицо, что он жалкий лжец!
Менард стоял неподвижно, видно было, что последнее оскорбление причинило ему особую боль. Мать не щадила его, а ведь он только ради нее выручал Джосселина из затруднительных ситуаций.
Калландра встала.
– Ты не права, Фабия, и была не права все это время. Здесь находится мисс Лэттерли. Она свидетельствует, что Джосселин был мошенником и обирал всех, кто не мог вовремя распознать его настоящую натуру. Менард всегда был честнее и лучше Джосселина, но ты не желала этого замечать. А первая жертва Джосселина – ты сама. Первая, последняя и главная. – Она бестрепетно взглянула на искаженное болью лицо Фабии. – Но ты хотела быть обманутой. Он просто говорил тебе то, что ты желала услышать: что ты красива, очаровательна, весела – словом, перечислял все, что мужчинам нравится в женщинах. Именно ты была тем оселком, на котором он шлифовал свое искусство. А ты слепо верила всему без разбора. В этом твоя трагедия. И его тоже.
Фабия, казалось, съежилась – все смотрели на нее.
– Ты никогда не любила Джосселина! – воскликнула она наконец в последней отчаянной попытке защитить свой мир, свои мечты, свою память о прошлом, защитить не только Джосселина, но и саму себя. – Ты злая женщина.
– Нет, Фабия, – ответила Калландра. – Я скорее печальная женщина. – Она повернулась к Эстер. – Полагаю, это не твой брат убил Джосселина, иначе бы ты не пришла сюда об этом рассказывать. Кроме того, в этом случае мы бы поверили полиции и без твоего свидетельства. – Она горестно посмотрела на Менарда. – Ты платил его долги. Что еще?
В комнате повисла угрожающая тишина.
Монк почти слышал, как колотится о ребра его сердце. Главный миг, миг, ради которого они пришли сюда, наступил. Сейчас должна была решиться и его судьба. Против желания он поднял глаза на Эстер и понял, что она чувствует то же самое. Тогда он снова повернулся к пепельно‑бледному Менарду.
– Что еще? – повторила Калландра. – Ты знал, что Джосселин был…
– Я платил его долги.
Голос Менарда был чуть громче шепота.
– Карточные долги, – согласилась она. – А как насчет долга чести, Менард? Насчет того ужасного долга перед отцом Эстер, перед ее братом и перед многими другими… Ты заплатил и эти долги?
– Я… я не знал про Лэттерли… – запинаясь, ответил Менард.
Лицо Калландры потемнело от горя.
– Хватит увиливать, Менард. Ты мог и не знать имени Лэттерли, но ты знал, чем занимается Джосселин. Ты видел, что он откуда‑то берет деньги. Только не говори нам, что ты не поинтересовался их источником. Ты бы не успокоился, не выяснив всего до конца. А еще ты был уверен, что Джосселин – плут и вряд ли добывает деньги честным путем. Менард… – Лицо ее смягчилось, глаза были полны жалости. – Честь всегда была для тебя превыше всего – так не унижай себя ложью. Все равно выхода у тебя нет.
Он вздрогнул, как от удара, и Монку показалось на секунду, что Менард сейчас потеряет сознание. Но он выпрямился и твердо взглянул Калландре в глаза, как смотрят в глаза долгожданному палачу‑избавителю.
– Эдвард Доулиш? – Теперь и ее голос был не громче шепота. – Я помню, вы дружили еще детьми, и ты так горевал, когда его убили… Почему его отец поссорился с тобой?
Менард не уклонился от ответа, но адресовал его не Калландре, а матери. Голос его был тверд.
– Потому что Джосселин соврал ему, будто я приучил Эдварда к карточной игре и что в Крыму Эдвард проигрался и застрелился бы, не заплати Джосселин его долг.
В его словах было заключено столько иронии, что даже Фабия вздрогнула, почувствовав всю нелепость этой невероятной истории.
– Сделал он это, чтобы спасти нашу фамильную честь, – хрипло продолжал Менард, глядя теперь на Калландру. – По его словам, это ведь я был виноват в том, что Эдвард стал картежником.
Он сглотнул.
– Конечно, никакого карточного долга не было. Джосселин никогда не служил с Эдвардом, но это я выяснил уже потом. Все оказалось ложью – ложью ради наживы. – Менард посмотрел на Эстер. – Но все окончилось для Доулишей не так плохо. По крайней мере, отцу Эдварда не пришлось накладывать на себя руки. Мне очень жаль вашу семью, мисс Лэттерли.
– Доулиш не потерпел убытка, – проговорил наконец Монк. – Он просто не успел. Вы убили Джосселина до того, как он втянул Доулиша в свою аферу. Но Доулиш был уже согласен вложить деньги.
Наступила мертвая тишина. Калландра закрыла лицо руками. Лоуэл онемел – услышанное оказалось за пределами его понимания. Фабия была уничтожена. Ей было все равно, что станет с Менардом. Джосселин, ее любимый Джосселин, умер еще более страшной смертью, чем ей думалось. У нее отобрали не только настоящее и будущее, но и драгоценную память о прошлом. Все потеряно, ничего не осталось – одна лишь горстка жалкого пепла.
Все ждали. Монк почувствовал, что ногти его вонзились в ладони – настолько крепко он стиснул кулаки. Решалось главное. Если Менард станет все отрицать, то полиции будет нечего предъявить в качестве доказательства его вины. Ранкорн признает лишь голые факты, а факты свидетельствуют против самого Монка.
Молчание становилось невыносимым. Менард взглянул на мать и снова отвернулся.
– Да, – произнес он наконец. – Да, я убил его. Только дело было даже не в Эдварде и не во мне. Просто он собирался продолжать так и дальше. Его нужно было остановить – до того, как об этом узнает общество и греями начнут называть мародеров, которые на поле боя обирают тела своих товарищей.
Калландра шагнула к Менарду и положила руку ему на плечо.
– Мы наймем самого лучшего адвоката, – очень тихо пообещала она. – Тебя спровоцировали на убийство. Присяжные должны это понять.
– Мы не будем нанимать никаких адвокатов, – прозвучал надтреснутый голос Фабии. Она с ненавистью глядела на Менарда.
– Значит, найму я, – поправилась Калландра. – Средств у меня на это хватит. – Она снова повернулась к Менарду. – Я тебя не брошу, мой милый. Думаю, сейчас тебе надо идти с мистером Монком… Но я даю слово, что сделаю для тебя все возможное.
Менард на миг задержал ее руку в своих ладонях, и бледное подобие улыбки скользнуло по его губам. Затем он повернулся к Монку:
– Я готов.
Ивэн с наручниками в кармане стоял у выхода. Монк покачал головой, и Ивэн остался на месте. Менард с Монком двинулись к двери. Последнее, что услышал Монк, был голос Эстер. Она обращалась к Калландре:
– Я выступлю свидетелем. Когда присяжные услышат, что Джосселин сделал с моей семьей, они поймут…
Монк поймал краем глаза взгляд Ивэна и почувствовал прилив надежды. Если Эстер Лэттерли вступится за Менарда, то битва еще не проиграна. Он мягко взял Менарда за руку.