Татьяна Устинова, Павел Астахов

Мини-модель

© Астахов П., Устинова Т., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

– Шесть тысяч девятьсот девяносто девять! – донеслось из неведомой дали.

Голос был женский, нежный, вкрадчивый.

Одной лишь интонацией он давал понять, что шесть тысяч девятьсот девяносто девять рублей за превосходные туфли – натуральная кожа, удобный каблук и универсальный бежевый цвет, который подойдет к любому наряду, – это сущая ерунда. Просто смешная цена. И надо не хныкать, тоскливо глядя в кошелек, а весело и радостно доставать из него одну красненькую купюру и две сине-зелененьких. Или банковскую карточку.

Хотя на карточке, кажется, денег почти не осталось…

– Шесть тысяч девятьсот девяносто девять! – настойчиво повторил голос.

Он изменился, сделавшись из ласкового женского раздраженным мужским, и приблизился.

– Шесть тысяч девятьсот девяносто девять! Кузнецова! Кузнецова, оглохла?!

«Это же мой номер!» – с опозданием дошло до Натки, и она вдруг запаниковала.

В ушах гудело и шумело: топали ноги, скрипели полы, играла музыка, причем трубач фальшивил так, словно его инструментом был слоновий хобот. А может, трубил именно слон. И он же топал: Натка отчетливо ощущала тряску.

– Пошла, пошла!

Ее подгоняли, и она послушно пошла – на звук, на свет, на… сцену? Нет, на подиум!

В лицо брызнули колючие цветные огни, Натка попыталась отвернуться от них, но это было невозможно.

Слепящие зайчики прыгали на нее со всех сторон: рядом, справа и слева, вышагивали-вытанцовывали, высоко вскидывая гладкие блестящие коленки, полуголые девицы, и свет софитов отражался от их лакированных тел и усыпанных стразами купальников.

«Ах, вот оно что – это выход в купальниках!» – поняла Натка.

Это не принесло облегчения.

Выходить куда-либо в купальнике Натка, по ее мнению, была совсем не готова.

Весы в ванной комнате бестрепетно свидетельствовали, что к середине зимы она наела два лишних кило, и разместились они совсем не там, где выигрышно смотрелись бы при подаче в купальнике. Хоть со стразами, хоть без них – блеснуть не получится.

Испугавшись, что сейчас она опозорится, Натка постаралась проснуться.

Кажется, получилось. Фух-х-х…

Или не получилось?

Какофония из музыки, скрипа и топота не прекратилась, и назойливые слепящие зайчики тоже никуда не ускакали.

Недоумевающая и встревоженная, Натка приподняла голову над подушкой и открыла один глаз. В него тут же прыгнул бойкий зайчик, а в ухо ввинтилась музыкальная трель.

– I’m a queen! I’m a queen![1] – совсем рядом громко голосил кто-то, сам от себя в полнейшем восторге.

Натка открыла второй глаз и посмотрела на самозванную королеву.

Посмотреть было на что.

На длинной низкой тумбе в изножье кровати скакало и кривлялось жуткое чудище. Небольшое, вертлявое, на тонких ножках, но с огромной косматой головой.

На чудище красовался Наткин шелковый пеньюар, высоко подобранный и оригинально подпоясанный шерстяным шарфом, дрыгающиеся задние лапки грохотали каблуками ее же парадных туфель. Не за шесть тысяч девятьсот девяносто девять рублей – а еще дороже!

Натка села в кровати и уже открыла рот, но разораться не успела – чудище ее опередило.

В правой передней лапке у него был фонарик. Чудище поднесло его к щедро напомаженному рту, как микрофон – при этом отчетливо высветилась жутчайшим образом размалеванная рожа, – и манерным писклявым голосом заявило:

– Моя миссия – спасти мир! Красота – это страшная сила! Выбирайте меня – или вам всем конец!

После этого оно выставило фонарик вперед и с криком «Кавабанга! Тра-та-та-та-та!» полило Натку, так и сидящую с открытым ртом, длинной очередью от живота.

Агрессивное шумное чудище с манией величия было Натке совершенно незнакомо.

А вот победный вопль «Кавабанга!» она слышала много раз.

Так кричали черепашки-ниндзя в кино, а вслед за ними – их верный поклонник Арсений Кузнецов, родной и любимый сын Натки. Восемь лет, сбитые коленки, острые локти, светлые вихры, курносый нос, веснушки, голубые глаза-незабудки, бездна обаяния и тонна предприимчивости.

Хотя нет, Сенькину предприимчивость следовало измерять не в тоннах, а в тротиловом эквиваленте.

– Ар-р-р-рсений! – хриплым спросонья голосом прорычала Натка и резко откинула одеяло.

Чудище с импровизированного подиума будто ветром сдуло. Остались только туфли, все остальное с визгом умчалось прочь.

Не унимая клокочущее в горле рычание, Натка вылезла из кровати и пошла по следам улепетывающего чудища.

Следы были куда более отчетливые, чем хлебные крошки сказочных затейников Гензеля и Гретель. Натка поочередно подобрала с пола шарф, пеньюар и кудрявый парик. Она бросила всю охапку на тумбочку в прихожей и решительно постучала в дверь ванной, где все еще гремела музыка.

– Да, да, войдите, – донеслось из-за плотно закрытой и запертой двери.

– Арсений, выходи!

– Зачем?

– Поговорим!

– Да, знаю я эти разговоры, после них у тебя ладонь болит, а у меня попа! – Музыка стихла, послышался писк, сопровождающий нажатие сенсорных клавиш, и жалобный детский голос произнес: – Алло, это девять-один-один? Спасите меня, я в смертельной опасности!

– Прекрати придуриваться! – потребовала Натка, изо всех сил стараясь взять себя в руки. – В нашей стране нет такого номера экстренной службы – девять-один-один, это во-первых. А во-вторых, когда это я шлепала тебя так, чтобы у тебя попа болела?

– Я все такие случаи и не вспомню уже, – детский голос сделался совсем тоскливым и печальным. – В последний раз – когда я покрасил соседскую болонку под тигра.

– Йодом! – вмиг рассвирепела Натка.

– В три цвета! – подхватил детский голос, перестав быть печальным и сделавшись восторженным. – Раствор йода был разной крепости, и ведь классно же получилось – прям как настоящий тигр! Только карликовый.

– Бедную собачку пришлось обрить налысо, – вздохнула Натка. – И не факт, что новая шерсть у нее теперь вырастет белой, потому что полосы въелись в кожу, а йод – очень стойкий краситель…

– Так это же круто! – убежденно заявил детский голос. – Марье Дмитриевне не ругаться надо, а радоваться: она же теперь хозяйка единственной в мире полосатой тигровидной болонки!

– Оставим в покое болонку, – предложила Натка, – тем более что она тебя теперь боится и даже близко не подойдет. Поговорим о другом раскрашивании. Зачем ты взял мою косметику, поганец? Я тебе сто раз говорила – это святое, пальцем не трогать!

– Так я же не пальцами! Что я, совсем темный? Я кисточками, пуховкой, спонжиком!

– Сеня! Мальчик твоего возраста и слова-то такого знать не должен – спонжик! – Натка вздохнула и бессильно постучала лбом в стену.

– Да, да, войдите.

– Умойся и выходи, – устало велела Натка. – Обещаю, что шлепать тебя не буду.

– А бить розгами? Пороть ремнем? Ставить коленками на горох? Лишать доступа к компьютеру?

– Да я никогда ничего подобного не делала!

– А вдруг начнешь?

– Не начну. – Натка помотала головой и отошла от двери санузла. – Хотя насчет компьютера надо еще подумать. Где-то же ты всего этого набрался…

В ванной зашумела вода. Натка прошла в кухню, глянула на часы на стене – без четверти пять, вот уж доброе утро! Она включила чайник, села за стол и подперла щеку ладонью.

Раннее пробуждение – это ерунда. Когда Сенька был маленький, он мамочке всю ночь спать не давал. Но вот это всё – пляски в женском платье, туфли на каблуках, парик, раскрашенное лицо… Выглядит странно и сильно тревожит.

Неужели у мальчика проблемы с ориентацией?!

Хлопнула дверь ванной, и в кухню явился мальчик, по виду – совсем беспроблемный, просто идеальный. Чистенький, умытый, влажные светлые кудри аккуратно причесаны, личико ангельское. Он сел на табуретку напротив Натки и отзеркалил ее позу – положил румяную щечку в ладошку.

Натка хмыкнула.

– И чегой-то тебе, девка, не спится? – с интонациями знакомой деревенской бабушки напевно вопросил ангелочек.

– Потеряла покой да сон, на тебя глядючи! – язвительно ответила Натка и тут же сменила тон: – Сын, нам нужно серьезно поговорить.

– Сейчас? – Ангелочек выразительно покосился на часы и демонстративно зевнул, паршивец.

– Может, лучше бы не сейчас. – Натка тоже не удержалась – зевнула, а внутренний голос добавил: «Может, лучше бы и не здесь, а сразу в кабинете у психиатра». – Но раз уж мы тут сидим, давай-ка задушевно поговорим за чашечкой чая.

– С конфетами?

По тону ангелочка было понятно, что степень задушевности разговора будет прямо пропорциональна количеству конфет.

– С одной конфеткой, – разрешила Натка.

В конце концов, обстоятельный сеанс психоанализа лучше действительно доверить специалисту, а пока только так, прозондировать почву.

– Тогда мне «Красную шапочку», – решил Сенька.

Выбор конфеты Натку снова насторожил.

– Тебе нравятся нарядные девочки? – осторожно поинтересовалась она, поднявшись, чтобы заварить чай.

– Мне нравятся красивые девочки, – ответил Сенька и развернул выданную ему конфету. – А почему ты об этом спрашиваешь? Всем мальчикам нравятся девочки, разве нет?

– Да! – Натка возликовала было, но тут же пригасила радость. – Но не все мальчики наряжаются девочками…

– А, ты про это? – Сенька кивнул на комнату, где Натке явилось чудище. – Это же был просто конкурс красоты. «Мисс мира». К слову, я победил. – Он сунул в рот «Шапочку» и зажмурился от удовольствия.

Натка поставила на стол чашки с чаем и села напротив сына.

– Сеня, конкурсы красоты – «Мисс мира» и подобные – это для девушек. Мужчины соревнуются в конкурсе «Мистер Вселенная».

– Знаю, не дурак. – Сенька кивнул, сунул мордочку в чашку, похлюпал.

– Не дурак, а поросенок, – ласково ругнулась Натка.

– К сожалению, конкурс «Мистер Вселенная» мне не подходит. – Сенька вынырнул из чашки, поискал глазами еще конфеты, не нашел и опечалился. – Чтобы стать мистером Вселенная, надо из спортзала день и ночь не вылезать. У этих парней такие мускулы, будто их велосипедным насосом накачали! А я самый маленький в классе и подтянуться на турнике могу всего два раза. Так что мужской конкурс мне не подходит, а вот девчачий я выиграю запросто. Чего там? Ходи по подиуму, кривляйся, главное – накраситься поярче и нарядиться получше.

– Да зачем тебе это, Сенечка?

– А зачем это всем, мамочка? – Ангелочек посмотрел на Натку как на ненормальную. Как психиатр на пациента! – У нас в классе Лиза, Ника и Ася ходят в школу юных моделей. А Эвелина Тапкина выиграла конкурс «Принцесса красоты», пришла такая красивая – в короне, с лентой через плечо – и похвасталась, что теперь у нее будет бесплатный тур по стране, а еще ей подарили огромного плюшевого медведя и золотые украшения!

– «Принцесса Эвелина Тапкина», как звучит-то, – пробормотала Натка. – Сеня, я и сама могу купить тебе огромного плюшевого медведя, только зачем он такому большому мальчику? И в турпоездку мы летом обязательно отправимся, дядя Костя твердо обещал. А золотые украшения тебе и вовсе ни к чему, я полагаю…

– Конечно. – Сенька энергично кивнул, и влажные вихры привычно разлохматились. – Мне нужно другое: саморез… нет, как это? Самрелиз…

– Самореализация? – подсказала Натка, округляя глаза.

О-о… Восемь лет – самое время задуматься о саморез… тьфу, о самореализации!

– Она, да! – Сенька снова кивнул, и аккуратная прическа окончательно вернулась в сотояние первобытного хаоса.

– Но почему ты уверен, что должен реализоваться именно на подиуме?

– А почему нет? Смотри, я идеально подхожу! – Сенька вскочил и покрутился, позволяя рассмотреть себя со всех сторон. – Я худой, гибкий, красивый – все девчонки говорят, что Кузнецов симпотный. У меня дикция хорошая, а как я стихи читаю! Уже два конкурса выиграл! Разве не ясно, что мне прямая дорога на сцену? Ну, или на подиум. Или в кино. В телик тоже можно, ведущим или в сериал какой-нибудь, и насчет радио можно подумать, почему нет…

– Я поняла, поняла! – Натка подняла руку, останавливая затрещавшего, как сорока, покорителя сцен, подиумов и телика с кино. – Мне нужно об этом подумать, а тебе – еще немного поспать. Продолжим разговор за завтраком, идет?

– Да, меня это устроит, – важно ответил мистер конгениальность и пошлепал в свою кровать, на ходу одергивая пижамные штанишки, видимо, высоко подвернутые, чтобы не торчали из-под платья-пеньюара.

Было начало шестого. Натка вернулась в постель, поворочалась, поняла, что не сможет уснуть, и открыла ноутбук.

Она забила в строку поиска запрос «детский конкурс красоты», открыла выданную статью под заголовком «Кровавый бой за корону», пробежала глазами первую фразу: «Детские конкурсы красоты из милых демонстраций талантов превратились в жестокие гладиаторские бои, где заботливые мамочки не только отбирают у малышей детство, но и калечат их психику», раздумала читать дальше.

– Не детское это дело – конкурсы красоты, – сказала она вслух и, разумеется, вспомнила свой недавний сон, в котором сама вышагивала по подиуму.

Фантазия с готовностью дорисовала картинку, дополнив ее скудный наряд конкурсантки, состоящий из одного купальника и пары туфель, шелковой лентой через плечо и искрящейся короной.

Сидя в кровати, Натка непроизвольно приосанилась.

Она никогда не сомневалась, что красива, однако ей было бы приятно получить такое весомое тому подтверждение, как полкило бриллиантов в виде изящной диадемы.

Закономерно захотелось сравнить себя с другими, уже статусными красотками, и Ната снова полезла в интернет.

А лучше бы не лезла!

Коронованные и титулованные красотки в половине случаев были так себе. Мимо таких на улице пройдешь – не оглянешься.

Но это еще ладно, как говорится, красота – в глазах смотрящего, кому что нравится. Гораздо больше, чем сомнительная прелесть некоторых титулованных мисс, Натку огорчила их судьба.

Русская народная пословица «Не родись красивой, а родись счастливой» определенно была правдива, как искренне кающийся грешник с рукой на Библии, клеммами детектора лжи на лбу и сывороткой истины в крови.

Статистика смертности победительниц конкурсов красоты оказалась просто пугающей!

Мисс Интернэшнл – 1991 Агнешку Котлярску, признанную самой красивой девушкой Польши, зарезал ее тайный поклонник и преследователь.

Русская красавица Александра Петрова, победившая в национальном конкурсе в 1996 году, стала жертвой криминальных разборок и была застрелена вместе со своим сожителем-бизнесменом за два дня до собственного двадцатилетия.

Мисс Россия Светлана Котова, коронованная в 1996 году, стала подругой легендарного киллера Александра Солоника и была убита вместе с ним. Расчлененное тело двадцатидвухлетней красавицы нашли в чемодане, брошенном в лесу.

Мисс Венесуэла – 2004 Моника Спир вместе с мужем погибла при вооруженном ограблении.

Мисс Южная Каролина Лесли Маццара была убита приятелем подруги, который в момент совершения был настолько пьян, что даже не смог объяснить полиции мотив совершенного преступления.

Филиппинская красавица Мелоди Гершбах, Мисс Интернэшнл – 2009, спустя год после получения титула трагически погибла в ДТП.

Мисс Африка – 2010 Лайну Кеза зарезал ее сожитель.

Королева красоты Ирландии Микаэла Мак-Ариви во время своего свадебного путешествия на Маврикий была задушена проникшими в номер отеля ворами.

Мисс Туризм – 2012 Генезис Кармона из Венесуэлы погибла на уличном митинге: ей в голову попала пуля, которую выпустили то ли представители оппозиции, то ли полицейские – это осталось невыясненным.

Мисс Гондурас – 2014 Мария Хосе Альварадо накануне вылета в Лондон для участия в конкурсе «Мисс мира» была застрелена ревнивым поклонником сестры: тот убил и свою подружку, и Марию, ставшую свидетелем первого преступления.

– Опасное это дело – участвовать в конкурсах красоты! – поежившись, сказала Натка и закрыла для себя эту тему.

И тема вроде закрылась, а глаза – нет.

Натка долго лежала без сна и все думала, думала…

Сенька ведь не о красоте говорил, а о самореализации. Он уверен, что у него есть талант, хочет развить его и добиться успеха.

Что в этом плохого? Ничего.

Даже хорошо, что ребенок к своим восьми годам определился с будущей профессиональной деятельностью, а не пришел к маме накануне последнего звонка, как герой известного стихотворения Маяковского: «У меня растут года, будет и семнадцать. Где работать мне тогда, чем заниматься?»

Натка знала сколько угодно случаев, когда великовозрастные отпрыски не демонстрировали склонностей к какому-либо виду деятельности, доводя до отчаяния своих родителей.

У Веры Палны, бухгалтера редакционно-издательского центра, где работала Натка, таких оболтусов было двое: мальчик и еще мальчик. Они с разницей в два года окончили среднюю школу с хорошими аттестатами и замерли в растерянности – куда дальше?

Старший, запаниковав, поддался на уговоры Веры Палны и пошел в экономический вуз, откуда благополучно сбежал через два года, внезапно открыв в себе дар художника-флориста. А младший, уже девятнадцатилетний, до сих пор топтался на перепутье, перебиваясь работой в «Макдоналдсе» и дожидаясь, пока что-то про себя поймет. Видите ли, пример старшего брата показал ему, что призвание важнее, чем образование.

А еще перед глазами у Натки была соседка Аида, чудо в перьях неполных двадцати лет. Вечно наряженная во что-то странное, она гуляла по району, шурша расписными тканями, гремя браслетами и бусами, мило улыбаясь и вежливо здороваясь даже с незнакомыми людьми – искала себя, собственный путь и свою, как она говорила, стаю. Натке представлялось, что Аиде следовало бы гулять где-нибудь в окрестностях Калькутты, там она сошла бы за свою. А может, и не сошла бы. Натка никогда не бывала в окрестностях Калькутты и не знала точно, много ли там таких, как Аида.

И Петенька Орлов! Был же еще Петенька! Наткин одноклассник, первый ученик, отличник-зубрила, окончивший школу с золотой медалью и разрыдавшийся, как дитя, на выпускном, когда его под объективом камеры местного телевидения спросили о дальнейших планах. Оказалось, что Петенька, как та обезьянка в бородатом анекдоте, разрывался на части, терзаемый многообразием предоставленного выбора. В итоге он двинул на филфак, оттуда перевелся на иняз, потом пошел учиться на психолога, еще на какие-то курсы – и в результате всех метаний оказался на средней должности в кадровой службе так себе заводика.

Родному и любимому сыну Натка желала совсем другой судьбы.

Ей хотелось, чтобы карьерный рост Сеньки шел строго вверх, как истребитель вертикального взлета. Прямо к самым-самым высотам! И неважно, в какой конкретно области. Какая разница, кем станет ее мальчик – знаменитым киноактером, олигархом или президентом страны? Как сказал поэт, все работы хороши – выбирай на вкус!

И раз уж мальчик что-то выбрал, ее святой материнский долг ему помочь.

Найти какие-нибудь обучающие курсы, может, даже специальную школу. Готовят же где-то юных артистов?

В конце концов, пусть Сенька попробует. Если не понравится или не получится, можно будет убрать из уравнения тот вариант светлого будущего, в котором заслуженный артист России и Голливуда Арсений Кузнецов в свете софитов машет ей, Натке, со сцены золотой статуэткой. Тогда останется выбрать между олигархом и президентом, уже не такой большой разброс…

Приняв решение и успокоившись, Натка сама не заметила, как уснула.

Ей снился просторный зал, битком набитый оживленными нарядными людьми, и высокая сцена в цветных огнях. В перекрестии широких золотых лучей стоял светловолосый голубоглазый красавец в шикарном смокинге. Одной рукой он на манер жезла сжимал золотого «Оскара», а другой утирал скупую мужскую слезу, при этом проникновенно говорил в микрофон:

– Всем на свете я обязан дорогой и любимой мамочке, и свою очередную победу я снова посвящаю ей!

Зрители бешено аплодировали, а прожекторы, метнувшись в зал, высвечивали поднявшуюся Натку – умопомрачительно красивую в облегающем шелковом платье и превосходных туфлях. Натуральная кожа, удобный каблук и универсальный бежевый цвет… Всего-то шесть тысяч девятьсот девяносто рублей…

На лице спящей Натки сияла улыбка.

Звонок будильника она не услышала и опоздала бы на работу, если бы ее не растолкал Сенька. Сын не забыл, что ему был обещан разговор на тему светлого артистического будущего, и поднял мирно похрапывающую маменьку скрипучим воем игрушечной трубы и криком:

– Рота, подъем!

Обычно так же – только без трубы – будил самого Сеньку старлей Таганцев. Не каждое утро, слава богу – Натке не понравилось бы постоянно пробуждаться в казарме, – но в те выходные, когда мужчины отправлялись на рыбалку. Без Натки. Она решительно не понимала, какое удовольствие заключается в том, чтобы мерзнуть, мокнуть и кормить противными червяками рыбу, а собой прекрасной – комаров.

– Труба зовет, откинут полог! – Неугомонный Сенька, вечно полный энергии, как рекламный кролик Энерджайзер, сдернул с мамочки одеяло и ускакал с ним прочь.

– И где-то слышен сабель звон, – машинально договорила Натка фразу из песни, стянула с тумбочки телефон, глянула на дисплей, ужаснулась и вскочила с кровати.

Сабли, не сабли, а стальные очи начальника РИЦ Андрона Мохова сверкнут опасно и грозно. Голову Натке Дрон, конечно, не снесет, но урезать зарплату за очередное опоздание вполне может.

– Завтрак, соня! – покричал с кухни Сенька.

– Я не Соня, я Ната! – Она промчалась в ванную, мимоходом заглянув на кухню – там звенели не сабли, а нож и вилка. Сенька поразительно аристократично завтракал сырыми сосисками. – Чаю налей мне!

С учетом жуткого дефицита времени из ванной она выскочила полуфабрикатной – с влажными волосами и лицом без косметики.

Не беда, простенький макияжик можно сделать и по дороге в метро, а волосы прекрасно досохнут под капюшоном, получатся модные небрежные волны.

Сенька, золотой ребенок, был уже сыт, одет и готов к выходу.

– Запрягайтесь, хлопцы-кони! – бросила ему Натка и, пока хлопец и конь в одном лице пристраивал на спину школьный ранец, успела влить в себя чай и сунуть за щеку конфету.

Сойдет за завтрак.

Лифт был занят, и они не стали его ждать. Сбежали по ступенькам с топотом, как те кони, и понеслись по направлению к школе.

– Ты… обещала… подумать… – на бегу заговорил Сенька.

Натка усмехнулась: вот это настойчивость! Вот это умение продавливать нужные решения! Может, лучше все-таки по политической части парня двинуть? Президент Российской Федерации Арсений Кузнецов – а? Звучит же?

– Я подумала…

– И?

– И решила…

– Что?

Они переговаривались на бегу, держась за руки и глядя на приближающуюся цель – калитку в школьном заборе. Ветер бил в лицо, лужи хлюпали под ногами. Путь в светлое будущее, как всегда, был нелегок.

– Я найду, где учат юных артистов! – Натка остановилась у калитки, развернула сына к себе, поправила на нем перекрутившийся шарф.

– Кузнецовы, сколько ждать? – донеслось со двора, где принимала приведенных родителями второклашек учительница.

– Одну секунду! – хором ответили Кузнецовы.

– Не обманешь? – прищурился Сенька. – Ты мне новый велик обещала – взяла подержанный на «Авито». И смартфон не купила, а отдала старый Сашкин. Как тебе верить после этого?

– Клянусь своей треуголкой! – Натка хлопнула себя по вздыбленному капюшону.

Ой, что там за прическа получится…

Сенька засмеялся – про треуголку ему понравилось.

– Кузнецовы!

– Иду! Мам, пока! – Сенька нырнул в калитку.

– Хорошего дня! – Натка помахала сыну рукой, спохватилась, что не надела перчатки, и порысила к метро, на ходу проверяя карманы.

Так, мобильник взяла, ключи с собой, перчатки – вот они…

Здравствуй, новый трудовой день!

Вблизи метро ручейки из таких же, как Натка, простых честных тружеников, спешащих к станции, сливались, образуя поток с отчетливым течением. Двигаясь в русле, Натка краем глаза заметила обширное яркое пятно и повернула голову.

На большом рекламном щите только что заменили картинку. Парни в рабочей одежде – свитера, плотные комбинезоны, вязаные шапочки, перчатки в пупырышках – возились у толстой металлической ноги конструкции, складывая лестницу и собирая обрывки прежнего изображения. С оборванного просторного лоскута на прохожих пугающе скалилась неведомо чья улыбка.

– Чеширский Кот живее всех живых, – вслух подумала Натка и посмотрела на новую рекламу.

Там были изображены дети – девочка и мальчик. Оба до невозможности чистенькие, гладенькие, миленькие и хорошенькие, какими настоящие дети никогда не бывают, потому что не родился еще на свет тот парикмахер, который смог бы сделать идеальную прическу, способную пережить полет с крутой горки с торможением в живот случайного прохожего, прыжки на батуте или яростное карусельное кружение, доводящее до тошноты профессиональных космонавтов. Да и дети, способные от всего этого отказаться, еще не родились.

Где вы видели восьмилетних детей, мальчика и девочку, чинно шествующих рука об руку в сияющих белизной одеждах? С безупречными – волосок к волоску – прическами и важными лицами, сверкающими чистотой?

Только в рекламе и несбыточных родительских мечтах.

Над головами рекламных деток в белом не хватало только нимбов. Вместо них вилась надпись: «Школа юных звезд «Олимп» объявляет набор детей с 7 до 16 лет». Снизу, под ногами идеальных детишек, помещались облака с оттиснутыми на них крупными цифрами телефонного номера.

Продолжая двигаться в потоке, Натка вытащила мобильный и сделала фото рекламы.

Потом ее затянуло в открытые двери станции и понесло по привычному маршруту.

На работу она не опоздала – вошла в холл минута в минуту! Успела бы даже взять себе, как обычно, большой американо в мини-кофейне на входе, но там почему-то было закрыто.

– Всем привет, что случилось, почему кофейня под лестницей не работает? – бросив сумку на стол, недовольно поинтересовалась Натка у коллег в РИЦе.

– Заработает, когда найдут новую девочку, – успокоила ее Ольга, тоже работавшая верстальщицей.

– А что случилось со старой девочкой?

– Катя уволилась, потому что больше не может совмещать работу с учебой. – Ольга, как обычно, была в курсе всего. Еще бы, с ее-то манерой бегать на перекур двадцать раз за день!

– С какой еще учебой? – Натка вовсе не курила, но тоже кое-что знала, потому что дамы в РИЦе обожали перемывать косточки всем знакомым. – Она же вроде хотела стать актрисой, но провалилась на экзаменах в Щукинское.

– Угу, а теперь она пошла в платную мастерскую актера, чтобы готовиться к поступлению в вуз. Три месяца интенсивных занятий, пятьдесят тысяч за весь курс. – Ольга встала в позу и провозгласила: – Ключевой фактор для поступления – тщательно подготовленная чтецкая программа, доведенная до увлекательного и убедительного просмотра, а также правильные ответы на вопросы мастеров!

Натка подняла брови.

– Я эту рекламу верстала, – нормальным голосом объяснила Ольга и развернулась в своем кресле к монитору.

И вовремя: в коридоре зашаркали знакомые шаги. Приближался начальник РИЦ Андрон Мохов. Кроссовки сорок девятого размера шлепали по плиточному полу, как тюленьи ласты.

– Атас, девчонки, Ластоногий идет!

Натка шлепнулась в свое кресло, включила компьютер и притворилась погруженной в работу.

– Все на месте? Хорошо. – Мохов оглядел подчиненных. – Оля, Ната, Мила, Римма Ивановна, у вас сегодня реклама для пятничного приложения. Напоминаю: верстку сначала отправляете менеджерам для согласования с клиентами, потом уже корректору, а не наоборот, потому что согласование рекламы без правок – это утопическая мечта, а корректор за двойную работу хочет повышенную оплату.

– Я не знала, простите. Теперь буду помнить, – виновато пробормотала Мила – новенькая в РИЦе.

Натка посмотрела на нее и приложила палец к губам: молчи, мол. Ластоногий Дрон Мохов – ужасный зануда, вот уйдет он – тогда и поболтаем.

Начальник еще немного побубнил, раздал всем сестрам по серьгам и удалился к себе, в персональный кабинет с удобным диванчиком и кофеваркой.

– Да ерунда это все – артисты-мартисты. – Дождавшись ухода Мохова, Римма Ивановна выдвинула ящик своего стола, достала кипятильник – предмет, к использованию в офисе категорически запрещенный, а потому тщательно оберегаемый от глаз начальства, – и вернулась к интересной теме: – Вот сколько этих артистов нужно стране? С учетом того, что театры еще даже не начали нормально работать после карантина? Спектакли сейчас не ставят, кино не снимают. Где тем артистам работать? Деды Морозы и Снегурки всего раз в год нужны, а кушать-то надо постоянно… У меня печенье есть, домашнее, кто хочет?

– Я хочу. – Натка с признательностью приняла кривой коричневый кружочек.

Домашнее печенье Риммы Ивановны было темным, твердым и с виду подозрительно походило на засохшую собачью кучку, но на вкус – если разгрызть и терпеливо размочить сухие крошки во рту – оказалось вполне ничего.

В офисе, как ни странно, влет уходили все те продовольственные неликвиды, которые приносились из дома. «На миру не только смерть красна, но и еда вкусна», – с треском точа печенье, подумала Натка.

Одолжив у запасливой коллеги кипятильник, она сделала себе чаю и, загрузив в программу присланный на верстку текст, взялась за дело.

Верстка в их газете была строго регламентирована, все делалось по утвержденным стилям, фантазировать и проявлять креатив не требовалось, поэтому Натка работала как автомат. Руки у нее были заняты, а голова свободна, что позволяло и слушать разговоры, и участвовать в них.

– Ну, не скажите, Римма Ивановна, – заспорила со старшей коллегой новенькая Мила. – Артистам есть чем заняться. Вот у меня подруга академию культуры окончила, специальность у нее в дипломе – «артист драматического театра и кино». В кино ее, правда, пока не взяли, в театре тоже мест нет, но она устроилась в ивент-агентство, и там у нее творческой работы – завались! По-разному, конечно, бывает: она то на детских праздниках, то на взрослых вечеринках работает, то квесты проводит, то в презентациях участвует, но деньги ей платят нормальные и скучать не приходится.

– Это пока она молоденькая, – не согласилась Римма Ивановна, заправив за ухо пегую черно-седую прядь. – А будет старой бабкой – никто ее ни на утренники, ни на вечеринки не позовет.

– Вообще-то старые бабки нынче очень даже в цене, – заметила Ольга. – Вот я недавно верстала статью про старушек-моделей. Сейчас, одну секунду…

Она порылась в папках на рабочем столе компьютера, открыла нужный файл и прочитала с листа:

– «Кармен Делль’Орефис восемьдесят восемь лет, и она занесена в Книгу рекордов Гиннесса как подиумная модель с самой долгой карьерой! Благородная седина, точеная фигурка и загадочный взгляд Кармен продолжают пользоваться популярностью в фешен-индустрии!»

– А фото есть? – Дамы вылезли из-за компьютеров и сошлись за спиной Ольги. – Да, ничего так бабуля, фактурная…

– А это Линда Родин – популярная американская модель, которая начала карьеру манекенщицы в 2014 году, когда ей было далеко за шестьдесят.

– Тощенькая какая, – пригорюнилась дородная Римма Ивановна.

– А это Дафна Селф, ее официально называют старейшей британской моделью, ведь в фешен-индустрии она работает уже больше семидесяти лет. Сейчас манекенщице девяносто два года, но она продолжает заниматься любимым делом – участвует в показах и съемках для модных журналов.

– Ну, исключения только подчеркивают правила, – не сдалась упрямая Римма Ивановна. – Сколько таких модельных бабушек? Одна на миллион? Да большинство девчонок, которые начинают карьеру модели, через год-другой уходят из профессии. Растолстела, вышла замуж, родила – причин полно, а результат один: забудь про подиум!

– Вот поэтому лучше на сцену идти, там возраст такого значения не имеет, – подхватила Мила, подруга артистки из ивент-агентства. – В конце концов, на тех же утренниках можно Бабу-Ягу играть или старуху Шапокляк. А уж если пробиться в кино… Вы знаете, какие гонорары у звезд экрана? Я тоже недавно верстала заметку…

Дамы переместились по кабинету, сгруппировавшись за креслом Милы.

– Вот, смотрите, «Форбс» назвал самых высокооплачиваемых актеров мира. – Мила вывела на экран красиво оформленную табличку, и Натка не удержалась – присвистнула. – На первом месте Крис Хемсворт – это который Тора играл, он в прошлом году заработал семьдесят шесть миллионов, на втором – Роберт Дауни-младший, он получил шестьдесят шесть миллионов, на третьем – Брэдли Купер, его совокупный гонорар пятьдесят семь миллионов. И это все в долларах!

– Да, бедными скоморохами этих ребят не назовешь. – Римма Ивановна, кряхтя, втиснулась в свое кресло. – Но тут уж как кому повезет, заранее не угадаешь, чего удастся добиться.

– Наверное, с правильным образованием больше шансов, – предположила Натка.

– Тогда молодец наша Катя, что рвется в Щуку, – резюмировала Ольга. – Можно сказать, действует под девизом: «Баристы – в артисты!» – Она захихикала, но оборвала смех, чтобы прислушаться: – Ша, девки, снова ласты на подходе!

Явившийся Ластоногий дискуссионный клуб не застал, верстальщицы показательно занимались работой. Натка тоже трудилась – и размышляла о своем. Мысли упорно устремлялись к подиумам, сценам, творческим вершинам. Она сама не заметила, как стала думать вслух:

– По сути, это же рядом все, да? Подиум, сцена…

– Я, я верстала статью! – обрадовалась Римма Ивановна и тут же полезла в папку с готовыми работами. – Вот, слушайте: Брук Шилдс начинала карьеру на подиуме и уже в шестнадцать лет стала самой узнаваемой моделью мира, в том же возрасте начала сниматься в кино и за тридцать лет сыграла более чем в семидесяти фильмах и сериалах!

– И трижды получала «Золотую малину» за худшую женскую роль! – фыркнула Натка, которая тоже что-то такое верстала.

– Что не сказалось отрицательно на ее гонорарах, – отбрила Римма Ивановна. – А еще с подиума в кино пришла Рози Хантингтон-Уайтли, сыгравшая главную героиню в третьей части «Трансформеров». Уроки актерского мастерства, кстати говоря, милой Рози давал ее бойфренд Джейсон Стэтхэм, тоже, между прочим, переквалифицировавшийся в актеры, только не из манекенщиков, а из спортсменов. Он был прыгуном в воду.

– Оригинальный кульбит, – оценила карьерный прыжок Стэтхэма Натка.

Жаль, Сенька в спорт не хочет…

– Я еще не закончила! – повысила голос Римма Ивановна. – Тайра Бэнкс, одна из самых успешных чернокожих моделей девяностых годов, за участие в популярных телесериалах и ток-шоу получила две премии «Эмми» и награду GLAAD Media Awards! Да что там говорить, я вам просто перечислю имена бывших манекенщиц, ныне актрис: Ким Бейсингер, Фрида Пинто, Шарлиз Терон, Холли Берри… А Милла Йовович до сих пор совмещает модельный бизнес и актерскую карьеру!

Тут же выяснилось, что у всех есть знакомые, более или менее тесно связанные с модельным бизнесом. У Риммы Ивановны – внучка подруги, удачно устроившаяся в международное модельное агентство и уехавшая работать в Париж. У Ольги – двоюродная племянница, ставшая вице-мисс детского конкурса «Краса Поволжья» в Саратове. У Милы – кошка соседки, выигравшая конкурс красоты на выставке домашних питомцев.

– И зря вы смеетесь, – обиделась Мила, когда на сообщение о конкурсе кошачьей красоты коллеги разразились дружным хохотом. – Магду – так кошку зовут – теперь в рекламе снимают, и платят за это ее хозяйке очень прилично!

– Не знаю про домашних животных, но ребенка можно отдать в школу юных киноактеров, – отсмеявшись, сказала Ольга. – В прошлом месяце в верстке был от них большой рекламный материал. Я так поняла, что главное – попасть к правильному продюсеру и в соответствующую категорию. Для съемок бывают нужны, например, мальчики девяти-десяти лет, определенного роста и телосложения, славянской внешности или, наоборот, азиатского типа. Кто подходит – тем прямая дорожка на экран, а остальным надо ждать, пока возникнет спрос на их типаж.

Они обсудили киноактеров, снова вспомнили голливудских красавчиков с их миллионами долларов, повздыхали, поспорили, кто на свете всех милее, всех румяней и белее. Логично перешли к конкурсам красоты, и Римма Ивановна завела свою любимую пластинку «Разве сейчас то-то? Вот раньше, помню, было то-то…». Этот основной зачин у нее никогда не менялся, о чем бы они ни говорили. Просто вместо условного «то-то» вставлялось нужное слово.

– Да разве сейчас конкурсы красоты? Вот раньше, помню, были конкурсы так конкурсы! – Римма Ивановна прикрыла глаза. – Ах, я ведь была на финале первого в нашей стране конкурса красоты в «Лужниках». Какой там был аншлаг! Милицейское оцепление, люди с рациями на каждом шагу, толпы зрителей…

– Вы участвовали в конкурсе красоты и дошли до финала?! – изумилась простодушная Мила.

Римма Ивановна покрутила пальцем у виска:

– Ты с ума сошла? Я тогда уже замужем была, да и кто бы меня отпустил на такой конкурс, это же было дико неприлично по тем временам. Хотя на самом деле все оказалось очень мило, конкурс талантов был вообще как в пионерском лагере…

– Так себе таланты оказались? – уточнила Натка, которую по понятным причинам живо интересовал этот вопрос.

– Ой, да какие там особые таланты у самых обычных красивых девушек. – Римма Ивановна пожала плечами. – Хотя в том конкурсе Оксана Фандера участвовала, будущая известная актриса. Говорят, именно ей хотели отдать победу, но в последний момент выяснилось, что девушка не москвичка, у нее была одесская прописка. А конкурс-то заявили как московский!

– И что? Прокатили Фандеру из-за какой-то там прописки? – не поверила Мила.

– Прописка в советское время была вещью очень важной, – объяснила ей старшая коллега. – И – да, Фандеру, как ты говоришь, прокатили. Еще одну девушку сняли с конкурса из-за неблагозвучной фамилии – Елена Дурнева ее звали. Не могла же быть первой красавицей советской столицы какая-то Дурнева! А третья барышня, когда проверили ее паспорт, оказалась вовсе не мисс – замужняя и с ребенком. И звание «Московская красавица – 1988» получила шестнадцатилетняя школьница Маша Калинина. Какая на нее обрушилась бешеная популярность, вы не представляете! Ее снимали для журнальных обложек, брали у нее интервью, девчонку моментально узнала вся страна!

– Круто, – вздохнула Мила.

– Да как сказать. – Римма Ивановна снова повела плечиком. – Некоторые решили, что Калинина победила по блату – мол, не случайно у нее та же фамилия, что и у «всесоюзного старосты»…

– У какого еще старосты? – снова влезла Мила.

– Ох, молодежь, ничего-то вы не знаете… Был такой видный государственный деятель в советское время – Михаил Калинин, так недоброжелатели записали Машу в его родственницы и прямо преследовали бедную девушку – квартиру ее родителей осаждали, Калининым даже пришлось поставить решетки на окна.

– А что с этой Машей теперь? Надо погуглить. – Натка потянулась открыть браузер.

– Не надо гуглить, я и так знаю, верстала заметку про русских эмигрантов в Америке, – остановила ее Ольга. – Мария Калинина, чтоб вы знали, живет и работает в США. Она туда уехала еще в советское время, была моделью, снялась в нескольких голливудских фильмах, но особой известности не получила и сейчас держит в Лос-Анджелесе собственную студию йоги. Нормальная баба, заслуживает уважения. Не спилась, не спуталась с каким-нибудь мафиози, не превратилась в клушу. Живет, работает – молодец!

– Да, раньше были такие красавицы, а сейчас что? Тьфу, а не красавицы, – снова затянула старую песню Римма Ивановна. – И то сказать, сейчас их кто выбирает? Конкурсов полно, а в жюри сплошь выскочки, жулики да бизнесмены, присматривающие себе любовниц помоложе. Вот в наше время были члены жюри – о-го-го, сплошь знаменитости, уважаемые люди. «Московскую красавицу – 1988» вел Леонид Якубович, а судили Ирина Скобцева, Илья Глазунов, Муслим Магомаев… Сам Михаил Задорнов девочкам на сцене вопросы задавал…

– О, Задорнова я знаю! – обрадовалась Мила. – И о чем он их спрашивал?

– Я уже не помню, но было забавно. – Римма Ивановна призадумалась, но помотала головой: – Нет, совсем не помню…

Эти разговоры, то затихая, то опять возобновляясь, тянулись до перерыва. Потом все пошли обедать, а Натка задержалась, чтобы в отсутствие коллег позвонить по телефону с рекламного щита.

У нее еще не было четкого понимания, как нужно действовать, чтобы сдержать данное Сеньке обещание. Многообразие вариантов, затронутых в разговоре с коллегами, Натку запутало, и она поступила так, как всегда делала, когда не могла принять аргументированное решение: положилась на судьбу.

Рекламный щит, попавшийся ей на глаза так кстати, в минуту сомнений и тягостных раздумий, можно было считать знаком свыше. А почему нет? Там, на картинке, и небеса, и облачка, и ангелочки…

Натка открыла последнее фото в мобильном и, поглядывая на него, набрала со служебного телефона номер школы юных звезд.

У меня чуткий слух.

В шестом часу утра я проснулась от приглушенного, на грани слышимости, стука.

Определить источник и характер звука сразу не получилось. Сначала я подумала, что где-то в квартире капает вода. Это меня встревожило: я уже сталкивалась с такого рода техногенными катастрофами в отдельно взятом жилище и не забыла, как долго, дорого и нервно устранять их причины и последствия.

Я выбралась из кровати и прошлась по квартире, с подозрением присматриваясь к кранам и вентелям, даже заглянула под бачок унитаза. Нет, с сантехникой все было нормально. А еле слышный нервирующий стук продолжался!

Потом мне показалось, что я услышала стоны. Опять прошлась по квартире, заглянула к Сашке – дочь спокойно спала.

Наконец я догадалась приложить ухо к стене – и точно, звуки доносились с той стороны!

Я мысленно представила план дома, поняла, что квартира за стеной находится в соседнем подъезде и с сожалением вылезла из теплой мягкой пижамы, потому как она определенно не годилась для зимнего марш-броска – даже на короткое расстояние от одного подъезда до другого. Пришлось облачаться в джинсы, свитер и куртку.

Когда я вбивала ноги в сапожки-дутики, в прихожую выглянула сонная Сашка. Она зевнула и приятно удивилась:

– Неужто на пробежку?

– Вроде того. – Я не стала огорчать дочь отрицательным ответом.

Сашка фанатеет от ЗОЖ и без устали стремится обратить меня в свою веру. Я не то чтобы сопротивляюсь – у меня нет возражений против того, чтобы сохранить красоту и здоровье до глубокой старости. Просто неохота соблюдать все те многочисленные ритуалы, которые правоверные зожники считают обязательными.

К примеру, пробежка в серый и стылый предрассветный час, по-моему, больше навредит, чем поможет. Особенно если после нее мне не дадут горячего сладкого чаю с большим бутербродом или парой сырников, предложив позавтракать кашкой из льняного семени на воде и свежевыжатым соком сельдерея.

Собственно, именно поэтому мы с дочкой обычно завтракаем порознь. Я терпеть не могу сельдерей, а она слишком любит бутерброды и сырники, чтобы устоять против искушения таскать их с моей тарелки.

«Точно, вернусь – нажарю сырников», – подумала я и облизнулась.

С этой бодрящей мыслью я спустилась, перебежала в другой подъезд, поднялась к двери квартиры, соседствующей с нашей через стену, и придавила кнопку звонка. Он пропел что-то мелодичное из классики. Рулада стихла, и стали слышны стук, стоны и призывы на помощь.

Судя по голосу, звала и стонала старушка. Звонок она явно услышала, потому что прибавила громкости, но дверь не открыла и даже не подошла к ней. Я предположила, что бабушка не может двигаться.

К счастью, у меня в кармане был мобильник, в мобильнике – мессенджер, в мессенджере – общедомовой чат, а в чате – телефон управдома Игоря Андреевича. Пришлось этому доброму человеку тоже проснуться.

И вот что значит – бывший военный, да еще в звании полковника! Выслушав мой сбивчивый доклад, Игорь Андреевич ни словом, ни интонацией не дал понять, что недоволен ранним подъемом по тревоге.

– Подождите там, не уходите, пожалуйста, я буду через пару минут, – попросил он и действительно прибыл ровно через две минуты.

– Спасибо за бдительность, можете идти. – Настоящий полковник отпустил меня с поста под чужой дверью. – В квартире одна бабушка, ей восемьдесят два, она живет сама, но я позвонил ее дочери, она сейчас приедет.

– Удачи, и держите меня в курсе, пожалуйста, – попросила я, ретируясь к лифту.

Дожидаться развития событий на холодной лестничной площадке под дверью мне не хотелось – в воображении шкворчали и подрумянивались сырники, курилась ароматным паром чайная чашка, мягко обнимал озябшее тело теплый махровый халат, – но судьба старушки-соседки меня беспокоила. Мы в ответе за тех, кто разбудил нас на рассвете…

Я вернулась домой и исполнила свои маленькие уютные мечты: переоделась в халат, заварила чай, нажарила сырников. Подумывала лечь еще поспать, но телефон пищал, исправно получая СМС-весточки с фронта в соседнем подъезде, и я не смогла оторваться от сюжета.

Дочь старушки-соседки, сама уже немолодая дама, примчалась на такси и обнаружила, что хозяйка квартиры закрылась изнутри не только на замок, но и на задвижку. Полковник-управдом вызвонил мастера с инструментами, тот победил дверь, бабулю нашли лежащей на полу и вызвали ей «Скорую». Похоже, она сломала ногу.

На этом история закончилась, донесения от полковника перестали поступать, и я сама не заметила, как тихо задремала на кухонном диванчике.

Проснулась я от того, что снова услышала какое-то бормотание.

Открыла глаза и увидела Сашку.

Спиной ко мне она стояла у окна и восхищенно приговаривала:

– Да, мангуст! Да-а, мангуст, о-о-о!

Интонации у нее были прямо-таки сладострастные.

Я мигом встревожилась, пытаясь вспомнить, нет ли в обширной компании Сашкиных друзей-приятелей кого-то с таким прозвищем.

Вообще-то одноклассника и сердечного друга дочери зовут Фома, но она кличет его Фомкой. А если один парень именуется как воровской инструмент, то почему другой не может называться животным?

– Какой мангуст, Саша? – спросила я деликатно.

Дочь обернулась, выкатила глаза:

– Какой еще мангуст, мама?!

Оказывается, она восхищенно бормотала: «Ту-ман густо-ой!» – любовалась соответствующим природным явлением.

В общем, не такой уж у меня чуткий слух.

Поржав над мифическим мангустом и доев сырники – Сашка тоже не удержалась, слопала аж три штуки, – мы с дочкой разошлись, кто куда: она – в школу, я – на работу.

Без пяти девять, когда я парковала свою старушку-«Хонду» у здания Таганского суда, мне позвонила чужая бабушка.

– Елена? – вопросило надтреснутое контральто в трубке. – Доброе утро, дорогая Елена, это Ада Егоровна, соседка. Мне дал ваш номер телефона милейший Игорь Андреевич, наш интендант-полковник.

– Да-да?

– Елена, вы моя спасительница! По правилам хорошего тона я должна нанести вам визит, но это, увы, решительно невозможно, поскольку я вообще маломобильна, а теперь еще дополнительно отягощена свежим гипсом. А потому не соблаговолите ли вы заглянуть ко мне в любое удобное для вас время, к примеру, сегодня вечером в двадцать ноль-ноль? Я полагаю, к этому моменту вы уже освободитесь от ежедневных праведных трудов?

– Я тоже так полагаю, – промямлила я, несколько растерявшись.

Изысканная речь, тон и тембр голоса Ады Егоровны выдавали привычку непринужденно общаться с князьями и графьями на великосветских балах, где я отродясь не бывала.

– Тогда я непременно жду вас нынче в восемь пополудни, – подытожила моя собеседница. – Звонить не надо, дверь будет открыта, извольте пожаловать без церемоний.

– Не премину, – брякнула я. – Прибуду. Всенепременно…

Свойственная Аде Егоровне манера речи оказалась заразительна.

У дверей суда я столкнулась с подругой Машкой. Вернее, это она с кем-то там столкнулась, спеша протиснуться в дверь, а потом задела меня. А еще зацепилась хлястиком пальто за массивную дверную ручку, отчего и не могла продолжить движение.

– Разрешите помочь. – Я отцепила ее от ручки и придержала дверь. – Прошу вас, мадам!

– Как изысканно, – буркнула Машка, забыв поздороваться. – А этот протопал без извинений. Ж-животное…

– Какое? – зачем-то уточнила я.

Обычно обиженные женщины говорят, что мужики – козлы, но Машка не опустилась до банальности.

– На букву «М», – сказала она.

– Мангуст?

Мы обе остановились.

– Почему – мангуст? Мне бы и в голову не пришло… Животное на букву «М» – это медведь. И я как раз Медведева имею в виду, это он меня толкнул. – Сердито сопя, подруга огляделась, но своего обидчика не увидела.

Наш коллега судья Медведев успел пройти к себе – у него кабинет на втором этаже. Рядом с Машкиным, к слову говоря.

Я подумала, что подруга как-нибудь обязательно отомстит грубияну-соседу. Не преминет, так сказать. Соблаговолит, нет сомнений.

Машка, видно, подумала о том же и заспешила к лестнице. Я пошла к себе, на ходу выбрасывая из головы избыточно изящные для повседневного применения речевые обороты.

Благородная старушка Ада Егоровна, как модно сейчас говорить, сделала мое утро. Однако выдержать в том же стиле целый рабочий день не представлялось возможным: увы, судейский язык шершав и скучен, как шинельное сукно.

– Доброе утро, Елена Владимировна!

Мой помощник Дима уже был на месте. Как всегда, хорош, пригож, свеж и вежлив.

При моем появлении он поднялся и вышел из-за стола, чтобы взять у меня пальто.

– Доброе, Дима. Или не очень? – Я энергично вытряхнулась из верхней одежды и вопросительно поглядела на стопку папок на столе.

– Только что звонили от Анатолия Эммануиловича, вам нужно срочно к нему зайти. – Помощник выдал информацию, предоставив мне самой ее оценивать.

– Ой-ой, – оробела я.

Срочный вызов на ковер к начальству – не лучшее начало дня.

Вообще-то наш председатель суда Анатолий Эммануилович Плевакин – хороший мужик, но руководитель он строгий и подчиненных своих не балует. Маловероятно, что шеф позвал меня, чтобы угостить конфетками к утреннему кофе.

Хотя конфетку мне предложила Галочка, новая секретарша Плевакина.

– Доброе утро, Елена Владимировна. Чай, кофе, конфетку, печенье?

– А натощак я новые ЦУ не проглочу? – Я покосилась на приоткрытую дверь в логово шефа.

Галочка неопределенно повела точеными плечами.

– Еленочка Владимировна, зайди! – позвал меня Плевакин из своей берлоги. – А? Гляди! Нравится?

Шеф еще не устроился в своем массивном кресле, а стоял у длинного, как подиум, стола для совещаний, разглядывая картину в раме.

Картина была абстрактная: в центре большое ярко-желтое пятно, вокруг него много разных цветных клякс, точек, черточек и кривулек. Явно чей-то подарок – сам Анатолий Эммануилович такое не выбрал бы, у него вкус классический, даже консервативный. Он бы мишек в сосновом лесу повесил или Айвазовского.

– Весьма экспрессивно, – осторожно похвалила я.

– Понять бы еще, что это. – Плевакин повернул картину, которую держал горизонтально, на девяносто градусов, опять посмотрел, положил голову на одно плечо и перекинул ее на другое. – Как думаешь?

– Постапокалиптический натюрморт? – предположила я. – «Генетически модифицированный одуванчик-мутант на фоне ядерного взрыва»?

Анатолий Эммануилович хмыкнул и сунул картину мне в руки:

– На, у себя повесишь.

– Дома? – испугалась я.

Постоянное созерцание термоядерного одуванчика могло разрушить и более крепкую нервную систему, чем моя.

– Еще чего – дома, в кабинете у себя повесишь, это выносить нельзя, тут уже инвентарный номер имеется!

Избавившись от пугающей картины, шеф прошел за стол, устроился на своем троне и погрозил мне пальцем:

– А ну-ка, сделай лицо повеселее. Я знаю, о чем ты думаешь: боишься, что сейчас тебе прилетит какое-нибудь заковыристое дело.

– А оно не прилетит? – Я чуточку обнадежилась.

– Прилетит, – не стал запираться шеф. – Но тебе понравится. Ты же у нас главный специалист по красоте…

– Что, опять?! – Я взвыла, как волк из мультфильма.

– А ты как думала? Красота – это вечная тема. – Плевакин был традиционно чужд сочувствия и жалости. – Тут, впрочем, речь о начинающих красавицах, так что большого размаха не жди, резонансным это дельце вряд ли станет, хотя потенциал у него есть, есть… И персоны интересные завязаны…

– Давайте уже сюда вашу папку, что вы перебрасываете ее из одной руки в другую, будто ждете, что я стану подпрыгивать и отнимать у вас это самое дельце, – невежливо потребовала я, понимая, что отбиться от сюрприза не получится.

– Вот! Молодец! Хватай быка за рога, а кота за хвост! – Шеф щедро одарил меня скудной похвалой, сомнительной мудростью и подозрительным дельцем в картонной папочке с завязками.

С папкой в одной руке, картиной в другой и тенью тревоги на лице я вернулась в свой кабинет.

– Что это? – спросил Дима.

– Очередная проблема. – Я шлепнула на стол папку.

– И некоторая компенсация за нее? – Помощник кивнул на картину.

– Что, это? Нет, не компенсация, а вторая проблема. – Я развернула к нему полотно. – Нам велено повесить у себя. Придумай, где именно. Сразу предупреждаю: я не хочу это видеть!

– Тогда над кофемашиной, – решил Дима и тут же пошел прикладывать раму к стене. – Будет отбивать нам избыточный аппетит…

– Хорошая мысль, – ущипнув себя за бочок, согласилась я и отправилась за свой стол, не забыв прихватить сюрпризное дельце в папке.

Через несколько минут я сидела и нервно хихикала.

– Елена Владимировна? – позвал из своего предбанника помощник, обеспокоенный моим странным поведением. – Все в порядке? Вы там смеетесь или плачете?

– Когда это у нас все было в порядке? Смеюсь я, смеюсь. Наш Анатолий Эммануилович – неиссякаемый источник радости, веселья и дурацкой работы. Возьми, посмотри, какую ерунду нам подкинул.

– А что там? – Дима встал из-за стола и заглянул ко мне.

– А вот что: некая Вероника Павловна Кобылкина желает оспорить решение жюри конкурса Экомисс Москва, в котором участвовали девочки шести-девяти лет, включая дочь Кобылкиной – первоклассницу Изабель. Специально для участия в конкурсе девочке соорудили сложный наряд из кленовых листьев, однако победила почему-то другая экомодель – восьмилетняя Карина.

– А какой костюм был у нее?

– Тоже высокохудожественный и экологически чистый – из виноградных листьев. Гражданка Кобылкина-старшая считает, что виноградная Карина обошла кленовую Изабель в результате подкупа жюри и неправильного судейства, а потому обжалует решение конкурсной комиссии.

– В суде?

– Причем в нашем! – Я вздохнула. – Право слово, делать людям нечего…

– Но ведь условия конкурсов не защищаются Гражданским кодексом. – Дима подошел поближе, заглянул в папку, посмотрел на фото девочек – кленовой и виноградной. – Те, кто участвует в объявленном конкурсе, соглашаются на их условия и правила, и оспаривать их надо особым порядком… О, у Карины еще и виноградные кисти на ушах? Сорт «Дамский пальчик», если я не ошибаюсь?

– Ну! Кто-то лапшу на уши вешает, а кто-то виноград! – Я все не могла побороть приступ нездорового веселья.

– Но в принципе никто не запрещает пойти и оспорить результаты конкурса в суде, – рассудил невозмутимый Дима. – Вопрос лишь в том, что очень сложно принимать решение о действительности или недействительности решения жюри, потому что комиссия ничем не связана. Доказать взятку сложно, предвзятость – тоже, это субъективное мнение, несколько человек выносят коллегиальное решение. Если большинство согласно – так и есть. А уж заранее члены жюри договорились или нет – поди пойми.

– Будем разбираться, куда деваться. – Я еще раз посмотрела на фото. – А «Дамский пальчик» разве не синий? Тут же белый виноград…

– «Дамский пальчик» именно белый, в России этот сорт еще называют «Бокальный», в Дагестане – «Шах-изюм», а в Армении – «Ицаптук».

– О? Да ты спец по винограду?

– Не я, а моя девушка. – Дима смутился. Он не любит говорить о своей личной жизни. – Она веган, на рынке из овощных и фруктовых рядов не вылезает.

Тут удивительно кстати мне позвонил Говоров и строго в тему спросил:

– Дорогая, надеюсь, ты не на диете? Я скоро буду в вашем районе, и мы сможем вместе пообедать в нашем любимом ресторанчике. Что тебе заказать?

– Вообще-то я хочу «Шах-изюм», он же «Ицаптук», он же «Бокальный», – сглотнув слюнки, честно ответила я.

– Это какой-то рецидивист? – не понял Никита.

– Это виноград! Но я согласна и на кусок мяса, потому что ни разу не веган. А что у тебя за дела в нашем районе?

Мой любимый Никита Говоров – прокурор. Порой мы с ним встречаемся не в ресторанчике, а в зале суда.

– Да это не по работе, просто нужно пообщаться кое с кем, – легко ответил Говоров и тут же напрягся: – С мужчиной, не с женщиной! Не подумай чего-нибудь!

– Не буду думать, – пообещала я не вполне искренне.

Не зря говорят, что пуганая ворона куста боится.

Хотя в моем случае испуг был беспричинным – я совершенно по-идиотски приревновала Никиту к женщине, оказавшейся его родственницей, – кусты вороне мерещиться не перестали[2].

Даже наоборот: я стала еще менее смелой в личных отношениях, и мы с Говоровым откатились далеко назад: со стадии «тили-тили-тесто, жених и невеста» на стартовую конфетно-букетную позицию. Теперь Никита снова приглашает меня пообедать, но пока не рискует звать на ужин, плавно переходящий в завтрак.

За обедом я зевала, и Говоров, конечно, ревниво поинтересовался, по какой такой причине я не выспалась. Пришлось рассказать про утреннюю эпопею с соседской старушкой, которую я для себя уже окрестила Гранмадам.

– Она очень древняя – примерно эпохи царизма, – объяснила я Никите.

– Лена, у тебя плохо с арифметикой, – посмеялся он. – Твоя старушка никак не может быть дореволюционного происхождения. Если ей восемьдесят два, значит, она родилась уже при советской власти, приблизительно в сороковом году.

– И правда! – Я удивилась, потому что сама подсчитать не удосужилась. – А я-то подумала, что ее великосветские манеры – наследие былых времен.

– Может, бабушка просто не московская, а из Северной столицы, – предположил Говоров. – Я как-то видел такую гранмадам в обычном питерском троллейбусе. Представь: лет сто, сухая, как швабра – но швабра красного дерева. Спина прямая, плечи развернуты, длинное платье с кружевным воротником, крупные серьги и голос звучный, как у Левитана, только с хрипотцой. На весь троллейбус сказала чернокожему афропетербуржцу: «Уважаемый эфиоп, вы выходите?»

Я похихикала, сочтя этот рассказ-зарисовку анекдотом, а Говоров будто в воду глядел!

Ада Егоровна оказалась в точности такой, как та питерская гранмадам: высокая, худая, с прямой спиной и резкими чертами лица. И даже кружевной воротничок у нее был!

Кружевами, причем не дешевыми фабричными, был также отделан подол ее длинного шелкового платья. Наверное, на ком-то другом это смотрелось бы смешно, но Ада Егоровна в своем наряде была органична.

На ее левой ноге белел толстый гипсовый валенок, контраст со здоровой правой пытался сгладить белый чулочек-гольфик. Длинные серебряные волосы соседка забрала в высокую прическу, украшенную резной костяной заколкой, под воротничок приколола желтоватую камею. Передвигаться без опоры она не могла, но воспользовалась не ходунками или костылями, а двумя толстыми тростями очень солидного вида.

При виде этакого благородного изящества я почувствовала себя толстой и неуклюжей простушкой. Какой-то снежной бабой с носом-морковкой! Замурзанной кухаркой при благородной даме!

– Прошу вас, не стесняйтесь, проходите. – Хозяйка явно заметила мое смущение. – Стол накрыт в гостиной, я только попрошу вас перенести туда поднос с чаем, поскольку мне, как вы видите, крайне несподручно… Нога, боже мой… Какая ирония: всю жизнь я в любой ситуации берегла свои ноги, чтобы на старости лет получить перелом, всего лишь неловко встав среди ночи в уборную, уж простите за интимную подробность.

– Случается. – Приободрившись, я выпуталась из пальто и пристроила его на вешалку. – Мой юный племянник сломал ногу, тайком забравшись в темную кладовую, чтобы полакомиться тортом. И не на старости лет, прошу заметить, хотя тоже ночью…

– Старый, что малый! – засмеялась Ада Егоровна.

Смех у нее был изумительный – как колокольчик, только надтреснутый.

Следуя указаниям хозяйки, я принесла с кухни поднос с чаем, и мы устроились в гостиной – большой квадратной комнате с массивной темной мебелью и стенами в бесчисленных фотографиях.

На видном месте красовались два женских портрета. На одном была запечатлена красавица-блондинка, на другом – прекрасная брюнетка. Портреты воспринимались как диптих, потому что их объединяла одна общая деталь: шикарное платье, красное, с золотыми блестками. Блондинка и брюнетка были одеты одинаково.

– Это вы? – в черноволосой красавице я угадала Аду Егоровну.

– Еще узнаваема? Это безмерно приятно, – улыбнулась она.

– А кто вторая девушка? И почему на вас одинаковые наряды?

– О! Это долгая история. Хотите послушать?

Я кивнула.

– Тогда с удовольствием расскажу. – Старушка положила на блюдечко чайную ложку и сложила руки на коленях, как гимназистка.

– Вообще-то я мечтала стать балериной…

Она мечтала стать балериной и с детских лет занималась у станка.

Увы, с танцами пришлось расстаться из-за стрессового перелома – его еще называют усталостным. Ада перестаралась, и в результате накопившихся в кости микротравм и слишком большой нагрузки случился этот самый усталостный перелом. Неудивительно, это распространенная травма у танцоров.

Три месяца она прожила без балета, а когда снова вошла в класс, вдруг поняла, что боится «поломаться» снова. Это был удар ниже пояса: утратив цель, к которой она упорно шла годами, Ада совершенно потерялась. Хорошо, что рядом была Лада, Ладушка, Ладыня, Лада-Ландыш – лучшая подруга.

С виду нежный белый цветочек, красавица-блондинка Лада Петровская была как стальная шпага – тонкая, звонкая, гибкая и победоносная.

Лада всегда точно знала, что ей нужно, и не стеснялась этого добиваться. Когда Ада, лишившись балета, поникла и раскисла, Лада ее встряхнула, подхватила и потащила за собой.

Сопротивляться целеустремленной Ладе было решительно невозможно.

Так Ада Воронова оказалась в столичном Доме моделей. Подчиняясь Ладушке – самой-то ей было все равно, куда идти и что делать, – Ада пришла туда, чтобы поддержать подружку.

Лада хотела стать моделью – и стала.

Ада в модели не собиралась, но Лада и судьба ее не спрашивали: притащили на Кузнецкий Мост и лоб в лоб столкнули с амбициозным начинающим модельером.

Модельера звали Станислав Волков. Имя его в то время Аде ничего не говорило, и все же девушка согласилась попробовать себя в качестве манекенщицы. А почему нет? Ноги, которые оказались недостаточно крепки для балета, для прогулок по подиуму подошли превосходно.

Они помогали друг другу, Ада и Лада. Вместе бегали по утрам, вместе отчаянно боролись с желанием съесть что-то вкусненькое – набирать вес было нельзя. Дразнили друг друга, чтобы застращать и отбить аппетит: Лада называла подругу Аделькой-сарделькой, а та ее Ладыней-дыней. Это было необидно, просто смешно – у обеих не имелось ни единой лишней жиринки.

Со временем Ада стала настоящей музой знаменитого советского кутюрье, одной из его любимых моделей. Ее узнали и в стране, и за границей, где стали называть «Русской Кармен» за яркую «испанскую» внешность.

А Ладе Петровской на Западе дали прозвища Снегурочка и Русская березка. Как и Ада, Лада блистала на подиуме, будучи антиподом подруги. Лада – Ада, блондинка – брюнетка, Снегурочка и Кармен, лед и пламя… Хотя – нет, как раз Снегурочка была открытой, общительной и доброжелательной, это зажатая и стеснительная Кармен производила впечатление высокомерной и неприступной.

Такие непохожие, Лада и Ада отчаянно конкурировали и, несмотря ни на что, дружили еще целых десять лет.

Поссорило их платье.

Ярко-красное вечернее платье из шерстяного букле, щедро расшитое по вороту и груди золотыми блестками, похожими на звенья кольчуги, напоминало о древнерусской обрядовой одежде, храмовых фресках, иконах в богатых окладах и называлось «Россия». Наряд был создан для международного фестиваля моды, куда должна была ехать Ада. Платье шилось специально для нее, красавицы-брюнетки: красное и черное – классическое сочетание.

Платье шилось для Ады, но досталось Ладе, которая пожелала его примерить – и надела, даже не спросив разрешения. И тут же попалась на глаза главному художнику Дома моделей, который сразу решил, что блондинка в красном более точно попадает в образ.

В платье «Россия», на несколько лет ставшем символом Советского Союза, Лада Петровская дефилировала на Первом международном московском фестивале моды в «Лужниках» и открывала показ на выставке легкой промышленности в Монреале. В Канаде Снегурочка в красном с золотом произвела фурор: присутствовавшие в зале русские эмигранты плакали. Газеты расхваливали органичный образ Петровской и называли ее лучшей моделью на этом показе.

Ада Воронова, тоже поехавшая в Монреаль, персональных похвал не удостоилась.

По возвращении в Москву для Петровской в прославленном платье «Россия» устроили фотосессию в Успенском соборе Кремля. Снимки, сделанные известным американским фотографом, появились в журнале Look.

Ада перестала разговаривать с Ладой.

Лучшие подруги стали заклятыми врагами.

Теперь они конкурировали не только на подиуме, но и в личной жизни.

В отместку за украденное платье Ада увела у Лады мужа-художника. Вообще-то тот был ей не нужен, они расстались сразу после рождения дочери, но почти полтора года Воронова наслаждалась триумфом: у Петровской, когда она видела вечную соперницу со своим бывшим, каменело лицо.

Переходящий приз, муж-художник, сбежал от них обеих, эмигрировав из Союза сначала в Израиль, а затем в Лондон – это произошло в начале семидесятых. Через пару лет за ним последовала Лада. В Англии она пыталась продолжить карьеру модели, но не преуспела – типаж был не тот, да и возраст давал о себе знать: Ладе было уже за тридцать.

Ада слышала, что ее бывшую подругу вызывали на Лубянку и там поставили условием выезда обещание не устраивать на Западе никаких антисоветских кампаний.

Лада пообещала быть тише воды, ниже травы и не обманула: уехала и пропала.

Кто-то рассказывал, что со своим художником она так и не воссоединилась, зато вышла замуж за бизнесмена и стала управлять сетью собственных магазинов.

Ада продолжала работать в Доме моделей и стала одной из самых известных манекенщиц Советского Союза. Это не принесло ей ни денег, ни счастья в личной жизни: в СССР демонстраторам одежды платили как рабочим низшего разряда, и к числу уважаемых эта профессия не относилась.

Через пару лет после ухода со сцены Петровской Вороновой, как она думала, все-таки удалось взять реванш: фотосессию с ней провел журнал Vogue.

Беспрецедентные по уровню организации съемки прошли не где-нибудь, а на Красной площади и в Оружейной палате Кремля. В сокровищнице Ада позировала иностранным фотографам со скипетром императрицы Екатерины Второй и знаменитым алмазом «Шах».

Увы, одна из фотографий в иностранном журнале стала причиной скандала: в позе Ады, которая стояла спиной к Мавзолею, в СССР усмотрели неуважение к Владимиру Ильичу Ленину и другим советским вождям.

После этого Вороновой запретили выезжать за границу.

Окончательно сломал карьеру Ады большой партийный начальник, ухаживания которого она не приняла. В жены он красотку-манекенщицу не звал, а становиться его любовницей она не захотела, и перед Русской Кармен в один момент закрылись все двери в профессию.

Пару лет она сидела без работы и жила почти впроголодь, продолжая сопротивляться домогательствам отвергнутого поклонника. Потом едва не загремела за тунеядство и окончательно поняла, что былая жизнь не вернется.

Ада пошла работать. Образования у нее не было, так что трудиться пришлось уборщицей, дворником, санитаркой в больнице. Непрестижность профессий экс-модель не тяготила – работа манекенщицы тоже считалась сомнительной и даже неприличной. Но постоянное безденежье угнетало, и Ада по знакомству устроилась секретаршей к известному бизнесмену. Через пять лет его убили, но к этому моменту она успела получить образование заочно и накопить немного денег. Вышло очень кстати: как раз слегла мама. Аде пришлось ухаживать за ней и самой, без ее помощи, растить дочь.

Похоронив маму, она устроилась в библиотеку и там работала, пока не вышла на пенсию.

Качественные фотографии – свои и Лады – в знаменитом красном платье Ада нашла, когда оцифровывали библиотечный архив. В фотостудии она напечатала два портрета, вставила их в рамки и повесила на стене рядом.

Лада и Ада, Снегурочка и Кармен, лед и пламень снова встретились.

– Ты представляешь, оказывается, наша соседка – старушка из второго подъезда, – бывшая знаменитость. Одна из легендарных советских манекенщиц! – оживленно сообщила я Сашке за завтраком.

Поделиться с ней этой новостью накануне вечером не получилось. Когда я вернулась после похода в гости к Аде Егоровне, Сашки не было дома – она умелась в кино с Фомой. Вернулась дочка поздно, и моих сил хватило только на то, чтобы отчитать ее за возмутительное пренебрежение заботой о моем душевном спокойствии и своими собственными домашними обязанностями. Она ведь даже посуду после ужина за собой не помыла!

– Ты опять ворчишь, моя старушка? Не ворчи, привет тебе, привет! – безбожно переврав Есенина, отмахнулась от меня непочтительная дочь и ушла к себе, вывесив на ручку двери самодельную табличку «Не входить, идет стрим!».

Очень трудно быть матерью набирающего популярность блогера, скажу я вам.

Врываться и мешать юной блогерше стримить я, конечно, не стала, но под дверью недовольно пофыркала. Видите ли, стрим ей важнее разговора с родной матерью!

Мне хотелось поделиться впечатлениями от знакомства с Адой Егоровной, но пришлось подождать с этим до утра.

– Правда? А как ее зовут? – Сашку новость заинтересовала, она даже перестала хрустеть своим завтраком (натуральная гранола из экологически чистых злаков, орехов и фруктов без сахара и ГМО).

– Ада Егоровна. В мире моды она была известна как Ада Воронова.

– Воронова, Воронова, – забормотала дочка и тут же полезла гуглить смутно знакомое имя.

Я только головой покачала: по-моему, Сашка неправильно использует кармашки пижамы. Я еще понимаю – спрятать туда конфетку для ночного перекуса или носовой платочек, чтобы вытирать слезы во время просмотра сериала, но смартфон?! Зачем всегда и всюду таскать с собой гаджет?

– А и правда, была в СССР такая супермодель – Ада Воронова! – Сашка без труда нашла в сети нужную информацию и обрадовалась пуще прежнего. – И что, она еще не в маразме? Ей же, наверное, сто лет?

– Всего восемьдесят два, она в здравом уме и твердой памяти. И еще в гипсе, поскольку ногу сломала и теперь безвылазно сидит в своей квартире.

– А это хорошо, она ведь будет рада гостям?

– Мне была рада. Напоила чаем, рассказала много интересного и пригласила заходить еще…

– Супер! – Сашка подскочила, уже стоя выпила свой смузи (капуста, сельдерей и огурец без пестицидов, гербицидов, ядохимикатов и нитратов). – Расскажешь мне об этом вечером, я сегодня буду пораньше. И вообще – познакомишь меня с этой бабкой, я сделаю с ней интервью, будет круто!

Она унеслась к себе в комнату, через минуту вылетела оттуда, в прихожей мгновенно обулась-оделась, схватила школьную сумку и умчалась прочь. Расхристанная и без теплой шапки, конечно же…

– И расскажу, и познакомлю, – пообещала я уже закрывшейся двери и со вздохом придвинула к себе недоеденную торопыгой Сашкой гранолу.

Не пропадать же добру, эта модная зожная еда совсем не дешевая.

А ничего так, съедобно…

В общем, утро у меня началось неплохо, а вот продолжилось так себе: мне не удалось припарковаться поближе к работе. Последнее свободное местечко недалеко от здания суда на моих глазах занял незнакомый серебристый «крузак».

– Вот зар-раза, – выдохнула я, проводив сердитым взглядом заруливающее на вожделенный пятачок чужое авто, и – куда деваться! – поехала к торговому центру, чтобы приткнуться там в подземном гараже.

– О, и ты тут! – обрадовалась мне Машка.

Я узнала ее по белой «Тойоте» и красному сапогу.

Прошлой осенью моя лучшая подруга вычитала в интернетах, что в новом сезоне в моде будет экстравагантная обувь из велюра ярких цветов, и в приступе умопомрачения купила себе ботфорты, которые выглядели просто сказочно. Так, словно их сшили из остатков головного убора Красной Шапочки для Кота в сапогах, у которого потом отняли, чтобы отдать нашей Маше.

Дивные сапоги легко промокали, быстро и основательно пачкались и требовали такого заботливого ухода, какого удостаивается не каждый младенец.

Зато странным образом к этой обуви подходило абсолютно все. Вернее, было совершенно неважно, что надето на Машеньке в сапогах: запоминались все равно только они.

– Привет, ты тоже не нашла, где припарковаться? – Я остановилась у открытой водительской двери, из которой как раз торчала нога в сказочном сапоге.

Все остальное еще не вылезло из машины. Машка пребывала там в сложной йоговской позе, перегнувшись через переднее сиденье и копошась на заднем.

– Угу. Возьми-ка это. – Подруга, не выныривая из «Тойоты», передала мне большой цветной пакет, в котором что-то пластмассово погромыхивало. – И это, – второй пакет был тихим, бугристым и мягким. – Вроде все собрала.

Машка вылезла, поправила сумку на плече и шапку на голове, забрала у меня один пакет.

– Как удачно мы встретились, поможешь мне все донести, – и зашагала к выходу из гаража.

– А что это? – На ходу я пытливо встряхнула гремучий пакет.

Звук был такой, словно в нем стукались друг о друга замороженные пельмени.

– Игрушки, – объяснила Машка. – Мои охламоны провели ревизию в детской и наконец-то согласились расстаться с мелким плюшевым зверьем и конструкторами. Я спросила Зою Михалну, и она сказала, что с удовольствием заберет все для своих внучат, они у нее еще мелкие, им это будет в самый раз. Детали конструктора я прополоскала в тазике с мылом, зверюшек постирала в машинке – как новенькие стали!

– А у нее мальчики или девочки? – заинтересовалась я, вспомнив, что хотела пристроить в хорошие руки Сашкину коллекцию пупсов и куколок.

Все равно она давно уже с ними не играет, ей теперь только гаджеты подавай. А куколки-то недешевые, Зоя Михална на свою зарплату уборщицы таких не купит…

– У Зои Михалны? Пацан и две девочки, – ответила Машка и мечтательно вздохнула. – Ой, как же хорошо, когда девочки! Платьица, бантики, туфельки, чаепития с куколками, никто не съезжает на попе в грязный котлован, не бьется на палках с ржавыми гвоздями и не прячет под кроватью коробку с дождевыми червяками…

– Не говори того, о чем не знаешь, – пробормотала я. – Не идеализируй современных девочек, от образа прекрасной сказочной принцессы они страшно далеки.

– Да ладно? – Машка остановилась и повела рукой, как в танце. – По-твоему, это галлюцинация?

Я посмотрела в указанном направлении и тоже остановилась, увидев дивное видение.

Самую настоящую прекрасную сказочную принцессу!

Девочка лет семи-восьми – хорошенькая, как куколка, синеглазая, белокурая, с розовыми щечками и алыми губками – стояла под козырьком остановки общественного транспорта, привалившись к рекламному щиту, с таким видом, словно бесконечно устала дожидаться своего принца на белом коне – или фею в карете из тыквы, или ездового единорога. Кого там ожидают сказочные принцессы? Точно не троллейбус.

На девочке была надета пышная юбка из розового тюля и короткая белая шубка, на голове – красный шерстяной капор, приспущенный так, чтобы выпустить на плечи аккуратнейшие спирали блестящих золотых локонов.

– Смотри, самая настоящая Красная Шапочка! – обрадовалась Машенька в сапогах. – Девочка, а девочка, ты чья? Не заблудилась? С кем ты?

– Пф-ф-ф! – Красная Шапочка закатила глаза и отвернулась, явно не желая не только вступать в разговор, но и видеть нас.

– Наверное, надо вызвать полицию! – громко заявила Машка, которая прекрасно может приструнить обнаглевшее дитя – у нее по этой части весьма обширная практика. – Кажется, девочка немая, а может, и психически нездоровая. Нормальные девочки не гуляют без присмотра и не грубят взрослым людям.

– Я с мамой! – зыркнув на Машку, сказала отнюдь не немая девочка и мотнула головой: – Она там!

– В суде? – удивилась Машка, проследив направление.

Мы с ней почти дошли до нашей работы.

– Рядом, – буркнула девочка и снова отвернулась.

– Идем. – Я потянула подругу за руку. – Вон под стеной какая-то тетка бродит, может, это и есть принцессина мама.

– Не похожа она на королеву. – Машка прищурилась. – А вот на психическую – очень даже… Что это она делает, не пойму?

Сбоку от здания Таганского райсуда расхаживала, то наклоняясь, то приседая, крупная женщина в трикотажном брючном костюме.

– Согревается физкультурными упражнениями? – предположила я, потому что она была одета явно не по погоде.

С утра подмораживало, как же без верхней одежды?

Впрочем, я тут же увидела пуховик, небрежно брошенный на водительское сиденье того самого серебристого автомобиля, который занял последнее парковочное место, оставив меня с носом. Дверь машины со стороны водителя была распахнута, и серый рукав пуховика свисал до земли, как слоновий хобот.

– А что это вы тут делаете? – крикнула странной женщине Машка, пока я, покачав головой, направилась к дверям.

Моя подруга жутко любопытная. Ей все всегда нужно знать. А я не рвусь общаться с городскими сумасшедшими.

Дама в трикотаже производила впечатление нездоровой и подозрительно активной. С крыльца я разглядела, что в руках у нее строительная рулетка. Не такая опасная вещь, как, скажем, молоток или топор, но в умелых руках да при должной изобретательности… Нет уж, я лучше отойду подальше.

– Пф-ф-ф! – вместо ответа на простой вопрос выдохнула дама с рулеткой точно так же, как девочка в шубке.

Сразу стало ясно, что все верно, они родственницы, видимо, мать и дочь.

– Надо же, и впрямь королева, – негромко удивилась Машка, тоже заметившая фамильное сходство. – Вить, это что тут у нас?

С крыльца, на бегу поздоровавшись со мной, легко спустился наш охранник Виктор.

Он кивнул Машке:

– Я разберусь, не волнуйтесь! – и вразвалочку направился к королеве.

Машка посмотрела на свои наручные часы, вздохнула и потопала к двери – мы с ней уже опаздывали.

– Расскажешь потом, что это было, – сворачивая в свой коридор, попросила я подругу.

У меня не было никаких сомнений в том, что Машка не поленится расспросить охранника.

Однако вышло так, что я узнала обо всем раньше, чем подруга.

Едва я села за рабочий стол и даже не успела еще выпить первую чашку кофе, сваренную добрым Димой, как в коридоре за дверью послышался топот.

Я удивленно подняла голову от бумаг, которые изучала.

Что это? Побег из зала суда?

Нет, это был, наоборот, забег в суд: в мой кабинет ворвалась дама в трикотаже, которую я уже видела на улице.

За ней, пытаясь ухватить ее за локоть, поспешал охранник Витя.

– В чем дело? Позвольте! – Дима встал, но на передовой рубеж не успел – разогнавшаяся дама со свистом просквозила мимо него.

– Тук-тук! – на бегу проговорила она и, ловким движением локтя, вывернутого, как куриное крылышко, отпихнула догнавшего ее охранника, чтобы беспрепятственно нависнуть над моим столом. – Вы судья Кузнецова? Назначьте мне место!

– Вам в колонии или сразу в тюрьме строгого режима? – рыкнул обиженный охранник и потер живот, куда успешно попал боевой локоть. – Судья назначит, не вопрос!

– Вопросы здесь задаю я, – веско сказала я и поморщилась: не помню, откуда реплика? Звучит сурово, совсем не в моем стиле. – Во-первых, здравствуйте. Во-вторых, кто вы и что вам нужно?

– Так место же! – сказала дама и быстро огляделась.

Она пригвоздила взглядом сердитого Виктора, высмотрела стул, рывком со скрежетом придвинула его и села, положив кулаки на мой стол.

Я посмотрела на ее кулаки – в одном была зажата строительная рулетка веселенького желтого цвета, – потом тоже на Виктора, взглядом останавливая его в благородном порыве вздернуть трикотажную даму за капюшон и вынести вон, как котенка.

– Уважаемая, будьте любезны воспользоваться санитайзером, – сухо и вежливо сказал вдруг Дима. – И маску наденьте. У вас есть маска?

Резкая смена темы стала неожиданностью для всех.

– Маска? – решительная дама слегка потерялась. – Какая маска?

Похоже, никакой маски у нее не было.

Я демонстративно выдвинула ящик стола, извлекла из него одноразовую медицинскую маску и надела ее.

Отличная вещь – эти медицинские маски! Не знаю, как хорошо они защищают от вирусов, а выражение лица скрывают отменно. Я совершенно не понимала, что происходит, но не хотела этого показывать. Было ясно, что в первую очередь следует сохранять спокойствие, потому что с психами – а дама выглядела конкретно ненормальной – иначе нельзя.

– Сюда подойдите, пожалуйста. – Дима поманил примолкшую даму к себе.

Она послушно встала, прошла в предбанник, подставила сложенные ковшиком ладошки под густой плевок геля-антисептика, потерла руки, приняла выданную Димой одноразовую масочку и вернулась ко мне усмиренной. Я выразительным взглядом поверх собственной масочки поблагодарила бесценного помощника и кивнула охраннику:

– Витя, спасибо, ты можешь идти, мы тут сами как-нибудь разберемся.

– Я не могу как-нибудь, мне надо быстро! – Дама снова начала наглеть. – У меня там ребенок один…

Я вспомнила девочку-принцессу и позвала помощника:

– Дима! Сходи, пожалуйста, на ближайшую остановку и приведи оттуда Красную Шапочку.

– Кого?! – Обычно нордически спокойный помощник посмотрел на меня так, словно нам с дамой было место в одной палате с мягкими стенами.

– Красивую белокурую девочку в красном капоре. – Я дала развернутое объяснение. – Негоже ребенку одному на улице оставаться.

– Это моя дочка, ее зовут Изабель! – крикнула в спину заторопившемуся Диме дама. – Скажите ей пароль, иначе она с вами не пойдет, я ее так приучила!

– Пароль? – Дима задержался на пороге.

– Очень простой: гайдлайн!

– Как?

– Пф-ф-ф-ф! – Дама закатила глаза. – Гайд-лайн, что непонятно? Лейтмотив коллекции, главная идея дефиле, основная черта показа!

– Понятно. – Дима ушел, нарочито мягко прикрыв за собой дверь.

Я тоже начала что-то понимать.

Изабель – это редкое красивое имя я слышала совсем недавно. Сочеталось оно, правда, с неизящной фамилией…

– Кобылкина? – припомнила я вслух.

– О, вы узнали Изочку? – обрадовалась дама. – Наверное, видели фотографии с конкурса или рекламу обуви? Изочка там показывала сок-бутсы, это туфли-носки, такие трендовые…

– Вы Кобылкина Вероника Павловна? – Я перебила рассказ о трендовых туфлях, они же носки. – Оспаривающая в судебном порядке решение жюри конкурса «Юная модель»?

– «Экомисс Москва», – поправила Вероника Павловна и звучно постучала по моему столу крепким акриловым ногтем. – Эко, это важно! Вы вообще представляете, сколько времени, фантазии, денег и трудозатрат необходимо, чтобы создать всего один конкурсный наряд в безупречном экостиле?

Я не знала и, если честно, не хотела знать, но Кобылкина во что бы то ни стало желала меня просветить.

– Сначала кленовые листья, – сказала она, руками изобразив растопырочки – видимо, те самые листья. – Их нужно собрать, очистить, выдержать в особом растворе, просушить в подвешенном состоянии в хорошо вентилируемом темном помещении, поместить под гнет, подкрасить, покрыть специальным лаком. Потом каркас – он же из ивовых прутьев, их тоже нужно нарезать, обработать, сплести, а это делое непростое и небыстрое. Да скрипку Страдивари проще сделать, чем конкурсное экоплатье! А тюль? Вот где взять восемь метров легкой сетчатой ткани не из синтетики, а полностью натуральной?

– Марля? – предположила я, невольно втянувшись – уж очень эмоциональна была моя собеседница.

– Точно, аптечная марля. – Кобылкина посмотрела на меня с одобрением. – А вы кое-что понимаете, это радует и внушает надежду…

Хлопнула дверь – это вернулся Дима с девочкой.

– Пусть Изабель посидит в коридоре, – попросила я. – Дима, дай ей чаю с конфетами…

– Никаких конфет! Изочка считает каждую калорию! – Вероника Павловна подпрыгнула на стуле, и тот страдальчески заскрипел: Кобылкина-старшая калорий явно не считала. – Иза, детка, выпей стакан воды!

Красная Шапочка жадно посмотрела на конфеты, но молча приняла выданный ей Димой стакан с водой из кулера и вышла из кабинета.

– Вероника Павловна, я все-таки хотела бы понять причину вашего визита, – сказала я. – Я вас не приглашала, слушание дела назначено на…

– Я знаю, когда назначено слушание! – перебила меня Кобылкина, вновь не на шутку разволновавшаяся. – И прекрасно понимаю, что в этот день тут будет просто не протолкнуться! Пресса, телевидение, толпы любопытствующих, фанаты…

– Чьи фанаты? – слабым голосом переспросила я, жестом попросив встревоженного Диму и мне дать водички.

Нашествие прессы мы уже переживали, а вот фанатов в зале суда у меня еще не бывало. Надеюсь, они не будут свистеть, гудеть в дудки и скандировать слоганы?

– Что значит – чьи фанаты? – Кобылкина набычилась. – Изочкины, конечно же! Или вы думаете, мы не сообщим об этом в ее аккаунтах? Или вы думаете, у нас подписчиков мало? Да на финале конкурса ползала было наших, а там целых две тысячи мест, не то что тут!

– Вы поэтому что-то говорили про место? Полагаете, в зале суда будет тесно?

– В зале яблоку будет негде упасть, – уверенно напророчила Вероника Павловна. – Но я сейчас не про суд, а про место на парковке – назначьте нам его заранее, а то потом поздно будет, я знаю. И люди набегут, и спецмашины прессы, опять же – «Скорая», полиция, пожарные, как же без них…

– Вероника Павловна, мне кажется, вы не совсем правильно понимаете формат предстоящего мероприятия. – Я старательно подбирала слова. – Судебное заседание – это не конкурс красоты, тут все будет более… камерно.

– Конечно, будут и камеры. – Непробиваемая Кобылкина услышала что-то свое. – И микрофоны, и свет, и прямая трансляция… Вот именно поэтому я требую, чтобы место под вагончик нам дали заранее.

– Да какой вагончик?! – сохранять спокойствие у меня не получалось.

– Да уж какой встанет, конечно, тут без вариантов. – Кобылкина смиренно вздохнула и зачастила: – Но я все померяла, под стеночкой можно приткнуть автодом Adria Sport A-пятьсот семьдесят шестой, не ВИП-модель, конечно, но сойдет как гримваген. Там дизельный отопитель с раздувкой по всему салону, электрический кондиционер, плита на газовом баллоне, холодильник, биотуалет – мы будем полностью автономны. В спальной зоне Изочка сможет отдохнуть, в кают-компании кое-как поместятся костюмер и гример…

– Зачем? – перебила я. – Зачем это все? Вагон, гример, костюмер?

– То есть как – зачем? – Вероника Павловна уставилась на меня в недоверчивом изумлении. – Не может же Изочка вместе со всеми, как в массовке… Она же звезда! Ей вообще-то старваген положен! Мы взяли бы «Шикарус», но он же огромный, тут просто не поместится, или придется снести весь этот ваш суд…

– Снести суд, – повторила я эхом.

И вяло подумала – а ведь неплохая идея! Снести к такой-то матери суд, чтобы от него одно пустое место осталось, и пойти уже заниматься чем-нибудь другим, не столь нервным…

– Поэтому забронируйте нам место с той стороны, – Кобылкина кивнула на окно, – три на шесть метров, восемнадцать квадратов, с возможностью проезда и разворота.

– Э-э-э… – не зная, что сказать, я посмотрела на Диму.

– Простите, Елена Владимировна, я понимаю ваше горячее желание помочь юной звезде, но это, к сожалению, не в вашей компетенции, – спас меня помощник. – Гражданке Кобылкиной придется обратиться с письменным заявлением к председателю Таганского райсуда Анатолию Эммануиловичу Плевакину, никак иначе этот вопрос не решится.

Я вздохнула и развела руками, показывая, что хотела помочь, но, увы, не могу… К Плевакину, все к Плевакину!

– Вероника Павловна, я провожу вас в приемную председателя суда. – Бесценный Дима вежливо, но настойчиво потянул гражданку Кобылкину со стула.

– А рулеточку, рулеточку-то заберите! – спохватилась я, когда они уже выходили из кабинета.

Дима вернулся, забрал со стола веселую желтую строительную рулетку, подмигнул мне и вышел.

Я откинулась на стуле и сдернула с лица медицинскую маску, чтобы она не мешала расползаться широкой коварной улыбке.

Получи, Анатолий Эммануилович, гранату!

Почувствуй, как интересно участвовать в делах о красоте. Никакого театра не надо, интерактивное шоу с доставкой на рабочее место обеспечено!

Школа юных звезд «Олимп» помещалась на втором этаже небольшого нового бизнес-центра. Арендаторов там пока было мало, а охраны на входе и вовсе не имелось, поэтому Натка вошла в пустой гулкий холл беспрепятственно.

По углам на лестнице, по которой она поднялась быстрым шагом, торопясь пообщаться с администратором и мчаться дальше – на работу, еще стояли стремянки, пластиковые ведра из-под краски и какие-то бугристые мешки, в коридоре отчетливо пахло ремонтом.

Дверь «Олимпа» выделялась в общем ряду – ее обрамляла арка из разноцветных воздушных шариков, а на ней самой висел плакат с улыбчивыми рожицами и надписью: «Мы открылись! Добро пожаловать!» Рожицы и надпись кто-то не слишком искушенный в искусстве создания художественных произведений выполнил обычной гуашью, кисточкой по ватману.

– Хенд-мейд, – оценила Натка.

Конечно, можно было просто сказать, что плакат самодельный, но хенд-мейд звучало куда как лучше. От слова «самодельный» тянуло нафталином, затхлостью, скрипучей гармошкой и нестройным пением вокально-инструментального ансамбля сельского Дома культуры. Слово «хенд-мейд» приятно пахло уникальностью с нотками эксклюзива.

За дверью с уникально-эксклюзивным плакатом помещалась небольшая приемная с диванчиком и стойкой, за которой никого не было. На стене красовался большой портрет очень интеллигентного седовато-лысоватого мужчины в пенсне, для пущей понятности подписанный: «Константин Сергеевич Станиславский».

Натка громко обратилась – за неимением других собеседников – к Константину Сергеевичу:

– Доброе утро, я договаривалась на семь тридцать! Можно увидеть администратора?

Одна из внутренних дверей приоткрылась, показав краешек заставленного чашками стола, изнутри потянуло запахом дешевого растворимого кофе, женский голос пообещал:

– Я сейчас, одну секунду! – и в приемную вышла особа довольно странного вида.

В одной руке у нее была дымящаяся кружка, второй она прикрывала зевок, но это как раз было в порядке вещей – Натке в столь ранний час и самой хотелось спать. В остальном особа выглядела так, что было ясно: даже большой американо ее в норму не приведет. Не настолько это чудодейственное средство – растворимый кофий.

У девушки было очень бледное лицо без косметики, интересно контрастирующее с яркими волосами сложного окраса: синие у корней, на кончиках они пламенели фуксией, а в промежутке имели анекдотический серо-буро-малиновый цвет.

Футболка, некогда белая, явно мужская и слишком большая для маленькой тощей фигурки, была художественно заляпана цветными кляксами, обрезана до талии и еще почикана ножницами по нижнему краю. Закрученная в спиральки бахрома тряслась, то открывая, то снова пряча пупок с пирсингом. Мучнисто белела полоска живота, блестел алым лаком широкий ремень, а из-под него струилась шелковая синяя ткань широких штанов. Просторные клеши стекали прямо на пол, образуя вокруг ног особы блестящие лужицы.

– Я Василиса, можно Вася, – сказала девушка, проследовав за стойку-конторку и умудрившись при этом не наступить на свои штанины, не споткнуться и не упасть, чего Натка втайне ожидала – она даже попятилась немного, чтобы не быть облитой кофе и освободить девушке место, куда упасть. – А вы Наталья?

Администратор наклонилась, всматриваясь в бумажку с какими-то записями, и Натка увидела, что ее голова увенчана странным гибридом ободка для волос и кокошника.

К имени Василиса кокошник подходил. К разноцветным волосам – не очень.

– Да, это я. – Натка не стала запираться. – Я договаривалась на предварительную консультацию по поводу обучения, это к вам?

– К кому же еще. – Вася-Василиса опять зевнула и спохватилась: – Хотите кофе?

– Спасибо, нет, – ответила Натка.

Кофе-то она хотела. Просто по запаху чувствовала, что бурда в кружке милой девушки называться так недостойна.

– У вас кто?

Глядя в бумажку, Василиса заправила за ухо длинные волосы, и Натка подвисла, увидев сережку.

Она была длинная, кажется, серебряная и очень убедительно изображала собой селедочный скелетик. Хрупкие косточки дрожали, хвостик качался туда-сюда, красный рыбий глаз в мочке девичьего уха гипнотически поблескивал.

– Кто у вас? – повторила Василиса, вскинув голову и встряхнув обглоданную селедку в ухе. – Ой, да не тушуйтесь вы, как робкий гость на «Поле чудес» у Якубовича! У вас мальчик или девочка?

– Мальчик, – очнулась Натка.

– Мальчик – это хорошо, – сказала Василиса и чиркнула в своей бумажке. – Это просто прекрасно, потому что девочек много, а мальчиков постоянно не хватает. На мальчиков у нас повышенный спрос, они и в сериалах частенько нужны, и в рекламе. Вы знаете, что в рекламе видеоигр, семейных мобильных приложений и детских гаджетов чаще снимают мальчиков, чем девочек?

– Ваши ученики снимаются в телевизионной рекламе? – заинтересовалась Натка.

– И не только в рекламе, и не только в телевизионной, – кивнула Василиса, снова взбодрив свою снулую рыбу. – Ваню Митрохина знаете? Звезду TikTok? Ну, сироту из Смоленска, который теперь миллионы зарабатывает? Наш директор с ним в приватном порядке занимался, персонально. Конечно, Ваня этого уже никому не скажет – ему теперь за каждое доброе слово денежки подавай, – но начинал он именно с «Олимпа», и неизвестно еще, как сложилась бы его карьера, если бы не эти занятия. Сколько лет?

– Кому? – опять затупила Натка, завороженная перспективами, явленными ей на примере неблагодарного Вани Митрохина.

– Ну кому? Не Екатерине же Андреевой с Первого канала, про нее уже все знают, что она скрывает реальный возраст. Мальчику вашему сколько?

– Ах, мальчику? Ему восемь.

– Отличный возраст, – одобрила Василиса и сделала отметочку в своем опросном листе. – Уже не малыш, все понимает, но впереди еще куча времени, можно многое успеть. Хотя специалисты считают оптимальным для старта возраст в три-четыре года. Возраст – наш первый критерий, самые востребованные актеры – мелюзга, подростков после двенадцати лет снимают гораздо реже. Типаж какой?

– Какой типаж? – Натке и самой уже сделалось неприятно, что она ни на один вопрос нормально ответить не может.

Будто тупица слабоумная, в самом деле! Вот сейчас как развернут ее мальчика на подходе к школе талантов, заподозрив дурную наследственность!

– Да не волнуйтесь вы, у нас тут не «Что? Где? Когда?», на все вопросы есть ответы, – успокоила ее Василиса. – Типаж – это внешность, второй важный критерий. При поиске актеров в кино и сериалы предпочтение отдается миловидным, обаятельным детям со здоровой кожей и большими глазами. Дополнительный плюс – длинные волосы у девочек и не слишком короткие стрижки у мальчиков. Лишний вес нежелателен, за исключением случаев, когда такой типаж ищется специально, но это редко бывает, честно вам скажу. Ваш мальчик, он какой?

– Вот такой. – Натка ладонью от пола показала рост своего мальчика. – Скуластый, курносый, в веснушках, голубоглазый, светловолосый, вихрастый… Хорошенький.

– Отлично! – Василиса энергично почеркала в бумажке. – Теперь характер. Что у вас?

– У нас… – Натка замялась, не зная, как определить характер Сеньки, не прибегая к терминологии бойцов спецназа и МЧС.

– Ну, он тихоня или наоборот?

– Очень даже наоборот!

– И хорошо, для актерской работы лучше всего подходят общительные, жизнерадостные и контактные дети. Непосредственность, раскованность и живой интерес к предложенной работе помогут вашему ребенку успешно пройти кастинги в кино и превратиться в актера, – как по-писаному протарахтела Василиса. – И последнее: что у вас с подготовкой?

– Эм-м-м…

– Вот так всегда, – доверительно пожаловалась Василиса Станиславскому на стене. – Как доходим до этого пункта, смотрят на меня так, будто я была на «Модном приговоре» и забыла переодеться! Вы думаете, если мы сами школа, то к нам без подготовки можно? Э-э-э, нет! Без творческих навыков мы не берем. Давайте вспоминайте, может, вы в школьных спектаклях участвовали или стихи со сцены читали?

– Стихи читали, точно, в финале городского конкурса в прошлом году даже награду получили! – обрадовалась Натка.

– Ну, вот видите, все у вас хорошо. – Василиса что-то записала на бумажке и прихлопнула по ней ладонями. – Что ж, мы вас примем!

– Когда начало занятий?

– Стоп, стоп, не торопитесь брать разбег, у нас тут не программа «Форт Боярд». – Василиса помотала головой. – Мы вас примем на собеседование, а уже по его результатам посмотрим, возьмем ли на обучение. Так, вот вам список того, с чем вы должны явиться на собеседование. Смотрите, читайте, спрашивайте, если появятся вопросики.

Натка взяла голубенький листок-распечатку, и вопросики не замедлили появиться:

– Портфолио?

– Ну а как же? – Василиса показательно удивилась. – Не на глазок же комиссия будет оценивать фотогеничность ребенка и его поведение под объективом видеокамеры? Обязательно нужно провести фотосессию и хотя бы пару видеороликов сделать. Вот тут контакты фотографа-видеографа, свяжитесь с ним, это наш сертифицированный подрядчик, он всех детишек снимает.

– И еще медобследование? – Натка продолжала смотреть в голубую бумажку.

– Наталья, почему это вас удивляет? Надо проверить сердце, осанку, зрение, горло ребенка, опять же, психику посмотреть, кому нужны ЧП на съемочной площадке… И вообще, вы же в детский коллектив идете, значит, инфекционку тоже исключить нужно. Тут телефончик частной клиники, мы давно с ней работаем, там хорошо знают, что нам нужно, и проведут осмотр очень быстро. Еще вопросики?

– Когда прийти на собеседование?

– Когда подготовитесь, позвоните, назначим дату. – Василиса широко улыбнулась. – Будем вас ждать!

– Спасибо, – кивнула Натка ей и – отдельно – Константину Сергеевичу Станиславскому. – До свидания!

«Не верю!» – мог бы сказать на это Константин Сергеевич, потому что Наткино «спасибо – до свидания» прозвучало совсем неубедительно.

Оно прозвучало так, будто она сомневалась, что имеет основания быть благодарной и не особо надеется на новую встречу.

Будто уйдет она сейчас с голубой бумажкой и больше не вернется.

Но Константин Сергеевич промолчал, а Василиса поспешила уткнуться в свою кружку с недопитой бурдой, и последнее слово осталось все же за Наткой.

Выбрав момент, когда в РИЦе станет потише и поспокойнее, она позвонила сначала в рекомендованную клинику, а потом сертифицированному фотографу-видеографу, потому что нарушать данное сыну обещание не собиралась. Сказала, что даст поучиться на курсах, – значит, даст!

Нельзя останавливать ребенка в благом порыве. Если он хочет учиться, обеспечь, иначе плохая ты мать!

Хотя… А если ребенок хочет учиться плохому – вредному, ненужному или просто бесполезному, тогда как?

– Римма Ивановна, а что вы делали, если ваши дети хотели научиться чему-то плохому? – спросила Натка коллегу, поднявшую троих сыновей и теперь вынужденно применяющую накопленный опыт к первому внуку, растущему у нее под боком, в одной квартире с бабушкой.

– Курить, что ли? Ремня давали, что делали.

– Да нет, не курить. – Натка затруднилась с примером и свернула едва начавшуюся беседу.

В клинике ей предложили выбрать удобное время и для начала записаться на прием к педиатру, который выдаст направления к остальным специалистам, а также озвучили стоимость медосмотра в целом.

Натка мысленно присвистнула и пообещала перезвонить.

Ей подумалось, что стоит попытаться пройти медобследование в районной поликлинике по месту жительства. Времени, конечно, куда больше уйдет, зато удастся сэкономить кучу денег, а результат будет тот же.

Не изменятся же результаты обследования от того, что оно будет проведено бесплатными докторами?

К сожалению, найти бесплатный аналог сертифицированного фотографа-видеографа не представлялось возможным, а рекомендованный Василисой специалист запросил за свои услуги столько, что Натка ахнула: тысяча рублей за одно фото!

– Девушка, вы что, совсем ничего не понимаете? – очень приятный женский голос в телефонной трубке утратил обволакивающую мягкость и заскрежетал заржавленным железом, едва Натка имела неосторожность посетовать на высокую стоимость фото- и видеоработ. – Бесплатно можете селфи для инстаграмчика сделать, сами, ручками, на свой мобильный телефончик. А у нас профессиональная студия, интерьеры, свет, аппаратура, и снимает деток сам Олег «Ямагучи» Громов!

– Кто могучий? – переспросила Натка.

Странное дело: при общении с девушками из модельно-киношно-фотографического бизнеса она почему-то моментально начинала тупить.

– Не могучий, а Ямагучи! – рассердилась киношно-фотографическая девушка. – Это творческий псевдоним, второе имя, как у резидентов Comedy или клубных диджеев, обычная вещь у знаменитостей! Тимур «Каштан» Батрутдинов, Павел «Снежок» Воля, Гарик «Бульдог» Харламов, Олег «Ямагучи» Громов, понятно?

– Так ваш могучий… Ямагучи знаменитость?

– Еще какая! Да вы вообще знаете, кто такой наш Ямагучи? Он профессиональный фотограф, видеограф, лауреат множества конкурсов, режиссер, педагог и детский коуч на съемках проектов центральных телеканалов! Да тысяча рублей за его фото – это даром!

– Понятно. – Натка действительно поняла: придется раскошеливаться. – А сколько фото нужно для портфолио?

– Какого именно? – Телефонная девушка успокоилась и заговорила деловито. – Есть два основных варианта: карта эмоций и портфолио, отображающее актерский типаж. Вы что хотите?

– Мы хотим, чтобы нас приняли в школу юных звезд «Олимп».

– А-а-а… Тогда вам лучше начать с модельных тестов.

– Начать? – Натке не понравилось это слово.

В контексте разговора оно определенно означало, что раскошеливаться придется неоднократно: сначала на какие-то модельные тесты, а потом еще на что-нибудь.

В глубине материнской души беспокойно заворочалась жаба.

– Вы совсем ничего не понимаете, да? Страшно далеки от кинобизнеса? – почти сочувственно вздохнула девушка в трубке. – Поясняю: модельные тесты – мы называем их снэпы – это снимки, которые определяют типаж актера. Ребенку без съемочного опыта сначала нужно сделать именно их.

– А потом еще что-то?

– Ха, «что-то»! – Телефонная девушка развеселилась. – Потом очень много всего! Полное портфолио профессионального актера, чтоб вы знали, включает и снэпы, и карту эмоций, и шоурилы – это видеовизитки. Вы, кстати, видео будете делать? Если да, то на комплекс услуг у нас есть объемная скидка.

– Если нужно, сделаем и видео, – сказала Натка.

Жаба выбралась из глубины материнской души и демонстративно размяла лапки.

– Тогда пишу: типажное мини-портфолио – пять фото и тридцатисекундный шоурил, это будет семнадцать тысяч девятьсот девяносто…

Натке вспомнились туфли за шесть тысяч девятьсот девяносто девять рублей. Они прощально сделали ей ручкой, вернее, ножкой.

– …но с нашей скидкой получится всего пятнадцать тысяч. Оплатите наличными или перечислением?

– Наличными.

– Тогда счет не выписываю, расплатитесь в студии перед съемкой.

– Простите, а обязательно делать пять фото? Нельзя ли обойтись двумя или тремя? Все-таки у нас мини-портфолио, как вы говорите…

Жаба, уже приготовившаяся к прыжку, замерла в ожидании ответа.

– Вы действительно ничего не понимаете, – посетовала телефонная девушка. – Какими двумя-тремя? Даже для первого знакомства кастинг-директора с вашим ребенком абсолютный минимум ракурсов и поз – портреты анфас и три четверти с улыбкой, прямой кадр по пояс, он же вполоборота и прямой в полный рост. Считать умеете? Это пять фотографий. Вы вообще хотите, чтобы ваш ребенок получал приглашения на кастинги?

– Хочу, – твердо сказала Натка.

– Тогда делайте профессиональное портфолио для актерских баз, иначе ничего не получится. На четверг вас записываю, годится?

– Да.

– На восемнадцать тридцать, устраивает?

– Угу.

У Натки получались только короткие слова – на длинные не хватало дыхания: ее душила жаба. Но Натка сопротивлялась и была намерена победить.

Хорошая мать не пожалеет инвестировать в будущее своего ребенка какие-то пятнадцать тысяч рублей. Пусть даже на них можно было купить целых две пары туфель за шесть девятьсот девяносто девять, и еще немного осталось бы…

– Запоминайте: одежда неброская, без лишнего объема, подходящая ребенку по росту и комплекции и позволяющая адекватно оценить его телосложение. У вас дочь или сын?

– Сын.

– Для мальчиков: джинсы или брюки, только не тренировочные, и рубашка, толстовка или футболка с длинным рукавом. Вся одежда спокойного, нейтрального цвета без крупных принтов. Полностью белое, черное, клетку, горох и контрастную полоску нельзя. То же самое касается слишком объемных вязаных вещей. Высокое горло, рюши, оборки и так далее – тоже нет, они искажают пропорции и делают шею короче. – Телефонная девушка выдавала инструкции быстро, четко, уже совсем без эмоций. – Волосы – чистые и аккуратно высушенные, никаких сложных причесок, экстремальных стрижек и яркой краски. Макияж – категорически нет! Максимум – легкое тональное средство, если нужно замаскировать внезапно вскочивший прыщ.

«Царапину, ссадину, шишку, синяк», – мысленно договорила Натка, поскольку ее гиперактивный ребенок обзаводился такими украшениями постоянно.

– И возьмите сменную обувь с чистой подошвой, это обязательно.

– Тапочки?

– Вы серьезно? Вы ни… – Кажется, телефонная девушка хотела повторить, что Натка ничего не понимает, но великодушно удержалась. – Нюансы учитывайте: у вас будет фото в полный рост, значит, ноги ребенка должны выглядеть эстетично. А тапочки – это, конечно, удобно, но не слишком элегантно.

– Тогда мы новые туфли…

– Нет, совсем новые туфли на съемку не берите, как и непривычную неразношенную одежду. Ребенку должно быть комфортно, иначе он будет отвлекаться от съемочного процесса. Ну, все понятно? Тогда ждем вас в четверг.

Натка положила трубку и вытерла вспотевший лоб.

– Во что мы ввязываемся? – пробормотала она.

Жаба квакнула отчетливо ругательно, умыла лапы и канула в глубину материнской души.

Чтобы вернуть себе душевное спокойствие и хорошее настроение, Натка стала в деталях представлять золотую статуэтку «Оскара». Большую, красивую, сверкающую в свете прожекторов.

Безусловно оправдывающую инвестиции в профессиональную карьеру будущего лауреата.

– Гримвагон?! – Никита откинул голову и захохотал.

– Правильно говорить – гримваген, – поправила я, любуясь радостным Говоровым.

Сегодня у него было дело в суде, и мы встретились перед началом рабочего дня в ближайшей кофейне, чтобы вместе позавтракать.

Было чудесное зимнее утро – тихое, кремово-розовое, все в уютных снежных кружевах. В кофейне вкусно пахло корицей и свежей сдобой, тихо звякали ложечки, негромко гудели голоса. Громко хохочущий Говоров выбивался из общей стилистики, но смотреть на него мне было очень приятно. Такой счастливый мужчина – отрадное зрелище для любящей женщины.

Отрадное и редкое: в зал суда Говоров, как обычно, явится в образе сурового прокурора.

– Хоть горшком назови, только рядом с судом не ставь, – переиначив пословицу, добавил Никита и с удовольствием укусил свежий бублик.

– Думаю, примерно такой будет резолюция Плевакина на заявлении Кобылкиной, – заметила я.

Мы еще похихикали – история с гримвагеном твердо обещала стать новым анекдотом, – а потом вместе пошли в суд. У Говорова в запасе было время, и он мог немного посидеть у меня в кабинете.

Нам не хотелось расставаться, это и радовало, и смущало, и вызывало досаду. Я чувствовала себя школьницей, которой некуда привести приятеля, такого же подростка.

Глупо, наверное. У Никиты прекрасная квартира, в которой он живет один, а мы встречаемся то в ресторанчике, то в кофейне…

Я размышляла об этом, не слишком внимательно просматривая скопившиеся на рабочем столе бумаге, Никита с Димой обсуждали разные внутрисудебные новости – кто женился, кто крестился, кто пошел на повышение, а кто рискует не пройти аттестацию – и мировую политику, при этом запросто называя глав разных стран и всемирных организаций по именам, как соседей по лестничной площадке.

Мужчины, даже самые умные и серьезные, любят посплетничать не меньше, чем женщины. Просто у них масштаб другой – более глобальный.

– Реджеп дождется, конечно, останется вовсе без руссо туристо, и кто ему тогда дыру в бюджете залатает, Джозеф, что ли? Да у того своих проблем по самый воротничок!

Говоров жестом отмерил уровень проблем американского президента, и Дима ворчливо-озабоченно, как старенькая бабушка, пробормотал:

– На себе не показывай, примета плохая!

Тут дверь в предбанник без стука открылась, и в проем по пояс сунулся охранник Виктор. Упираясь руками в косяк и, кажется, собственным телом преграждая кому-то доступ в кабинет, он обиженно сообщил:

– Еленвладимрна, тут к вам какие-то…

– Какие-то кто? – живо поинтересовался Говоров, как видно, перемывший уже все президентские косточки.

Виктор покосился в коридор, по-верблюжьи пожевал губами, подыскивая слово, и нашел его:

– Ходоки!

– Белые?! – обрадовался Дима.

Он большой поклонник «Игры престолов».

– Ходоки? Как к Ленину?! – Говоров, который сериалы вообще не смотрит, остался в прежней системе образов – с мировыми лидерами прошлого и настоящего.

– Еленвладимрна, я не пускал!

Виктор исчез из дверного проема, будто его вытянули из него за ноги, а взамен в сужающуюся щель ловко сунулась непонятная конструкция.

Не дав двери закрыться, она поперла вперед, как стенобитное орудие, с которым имела определенное сходство.

Что-то длинное, узкое…

Подробности мешал рассмотреть скрывающий конструкцию клетчатый флисовый плед.

Вот плед я узнала с уверенностью: покрывало из ИКЕА!

У меня дома таких два, одно у Сашки в комнате, другое на кухонном диванчике.

– Тихо, тихо, стоп машина! – заволновался Говоров. – Кто это, что это?

Я тоже забеспокоилась. Мирный икеевский пледик был всего лишь прикрытием, под ним могло скрываться что угодно, хоть гранатомет.

После жутких историй с сумасшедшими стрелками в школах я бы не удивилась появлению какого-нибудь мстителя с оружием в суде.

– Кто тут судья, э?

За подозрительной конструкцией появился крепкий мужчина, как принято уклончиво говорить, кавказской национальности.

– Я прокурор! – Говоров, мой защитник, выкатил грудь, вызывая огонь на себя.

– Не надо прокурора, судья нужен. – Мужчина поставил свою ношу и огляделся.

– Я судья, Кузнецова Елена Владимировна, – встав из-за своего стола, я вышла в предбанник.

– Вах, молодая какая, красивая! – восхищенно зацокал кавказец.

– А вы, простите, кто? – Я пропустила комплимент мимо ушей.

Ну, не совсем пропустила, конечно же. Зафиксировала, просто временно отложила, чтобы осмыслить и насладиться потом, попозже. В спокойной обстановке.

– Гамлет!

Это произнес уже не мужской голос, а женский.

Я перевела взгляд с интригующей конструкции под пледом на оставшуюся открытой дверь и увидела роскошную даму со статью и голосом Монсеррат Кабалье.

Роскошными у дамы были формы, украшения, шуба – да все! Глаза чернее ночи, густые брови, ресницы и волосы, алые губы и белоснежная кожа. Четыре подбородка мягкими гипсовыми ступеньками спускались в раскрытый ворот шубы и там упирались в массивное золотое ожерелье. Весу в даме было килограммов сто, не меньше, но это ее не портило. Она была о-го-го какая красавица!

– Гамлет, покажи им.

«Сейчас нам Гамлет ка-ак покажет!» – мелькнуло у меня в голове, откуда еще не выветрилась пугающая мысль о мстителе с гранатометом, но ничего ужасного не произошло.

Мужчина просто потянул за край пледа, открывая то, что пряталось под ним, и горделиво молвил:

– Вах, какой, да?

– Вах, – первым согласился Говоров и, потеснив Гамлета, пошел вокруг конструкции, с интересом ее рассматривая. – А что это?

Мне тоже захотелось услышать ответ на этот вопрос.

Конструкция из темного полированного дерева с красивыми завитушками походила на гибрид высокого барного табурета и гигантской жердочки для канарейки.

Воображение охотно нарисовало мне канарейку размером с откормленного гусака.

– Работа дяди Арташеса, а он самый лучший краснодеревщик в Гюмри!

– О, это красное дерево? – На мой взгляд, Говоров спрашивал не о том.

– Это тик!

– Нервный?

– Кто нервный, почему нервный? Все спокойные, нам проблемы не нужны! – Гамлет широко улыбнулся, продемонстрировав превосходные белые зубы.

– Расписочку дайте, что приняли мебель, она дорогая, – попросила дама в шубе и по-хозяйски переставила конструкцию в свободный угол за кулером.

– Какая мебель, зачем мебель? – Я спохватилась, что говорю точь-в-точь как Гамлет, причем не шекспировский, отчего, подозреваю, покраснела от досады.

– Как – зачем мебель? А на чем девочка сидеть будет? На этой вашей… скамье подсудимых? – нахмурилась дама.

– А, так это детский стульчик? – догадался Говоров и очень обрадовался своей сообразительности.

Я не ответила на его улыбку. Для меня ситуация еще не прояснилась.

– Ребенок в зале суда? Зачем это? Его совсем не с кем оставить?

– Гамлет, они не понимают, – сказала дама. – Объясни им, Гамлет.

– Это для Каринэ, – послушно объяснил Гамлет. – Чтобы она могла сидеть в платье. Оно такое… На стул или на лавку не сядешь. Сломается!

– Лавка сломается? – уточнил Говоров. – Каринэ тяжелая?

– Каринэ легкая! Как птичка! – обиделся Гамлет. – На Арминэ не смотрите, она тоже как птичка была, это потом стала такая красавица.

Я все-таки посмотрела на шестипудовую Арминэ и заподозрила, что выданный мне недавно комплимент «Вах, какая красавица!» – это намек на мои избыточные килограммы.

Но я же не толстая!

– У Каринэ платье, – добросовестно продолжая объяснять, Гамлет сделал пальцы веером и поводил вокруг себя получившимися растопырочками, изображая нечто монументальное и в то же время трепетное. – Оно сломается.

– Помнется? Порвется? – Я честно пыталась понять.

Вообще-то мебель в наших залах суда не от краснодеревщиков, конечно, а стулья вообще модели «Смерть колготкам!».

– Сломается! – повторил Гамлет и изобразил, как что-то отрывается и падает на пол: – Бум, бум!

– Ни бум-бум, – шепотом констатировал молчавший дотоле Дима.

А я вдруг поняла и обо всем догадалась. Вернее, имя вспомнила: Каринэ, то есть Карина!

– Постойте… Ваша фамилия не Карапетян?

– Почему не Карапетян? Как раз Карапетян!

– Карина Карапетян, победительница конкурса экомоделей, девочка в виноградном платье! – Дима звонко шлепнул себя ладонью по лбу.

– Вай ме! – Арминэ повторила этот жест. – Гамлет, а виноград!

– Все будет! – Гамлет кивнул и быстро вышел из кабинета.

– Еще что-то будет? – Я снова напряглась.

– Сказали же тебе уже – будет все! – Говоров мимоходом похлопал меня по плечу и тоже вышел в коридор, но очень быстро вернулся.

Вдвоем с Гамлетом они занесли в кабинет еще одну конструкцию: три низких широких овощных ящика, поставленных один на другой.

Тут маскировка в виде икеевского пледика отсутствовала, и ничто не мешало любоваться крупными желто-зелеными гроздьями отборного винограда на подложке из резных листьев.

– Это еще что такое? Взятка? – нахмурилась я.

– Какой взятка, зачем взятка? Это хороший виноград! Самый лучший армянский виноград, сорт «Ицаптук», по-вашему, «Дамский пальчик»!

– Зачем тут этот уце… ице…

– «Ицаптук», – подсказал Дима.

– На запчасти, э! Вдруг платье поломается. – Гамлет подмигнул мне. – И просто для настроения. Хороший, вкусный виноград, вам понравится!

– Взятка, – констатировала я. – Так не пойдет, стульчик, так и быть, оставьте пока, а ящики уносите, я их не возьму.

– Вай ме!

– Хоть вай, хоть нет! – Я была непреклонна.

– Ладно, – сказал Говоров. – Решение судьи не обсуждается, мебель остается, ящики уходят. Гамлет, взяли, понесли.

– Куда? – все-таки спросила я им вслед.

– Куда надо! – донеслось из коридора. – Спокойно, ваша честь, виноград и ответственность я беру на себя!

– Расписочку на стульчик дайте, – напомнила Арминэ, едва мы остались в кабинете втроем.

– Вот, я уже набросал. – Бесценный Дима подал мне бумагу.

Я подписала ее, отбросила ручку и крепко взялась за виски.

– От головной боли хорошо помогает напиток из сушеных виноградных листьев, – с легким злорадством сообщила мне Арминэ. – Сказать рецепт?

– Спасибо, не надо, – ответила я очень вежливо. – Как-нибудь в другой раз.

От мысли, что новой встречи с семейством Карапетян мне не избежать, голова совсем разболелась.

День прошел трудно: у меня было три развода с разделом имущества и детей, потом одно наследственное дело и два квартирных.

Домой я возвращалась с нервным тиком – руки на руле подергивались. Взять бы судейский молоточек и ка-ак… Дальше я пока не придумала, но ощущение, что с молоточком по жизни идти куда лучше, чем без него, не отпускало.

Оно даже укрепилось, когда я вошла в свой подъезд и увидела, что кто-то набросал на пол окурков. С кем-то явно не помешало бы провести воспитательную работу с ремнем, если уж не с молоточком…

Но дом, милый дом, который всегда был моей крепостью, и на этот раз не подвел – с готовностью принял, укрыл и окутал теплом и уютом. Я с порога учуяла восхитительный запах жарящегося мяса и мгновенно воспряла духом.

Правда, я удивилась, потому что у Сашки с мясом сложные отношения. Вообще-то она его любит, но скрывает свои чувства даже от себя самой, упорно навязывая нам обеим веганство. Так что бодрое шкворчание антрекота на сковороде – не тот звук, который часто ласкает мой слух.

Прислушиваясь и принюхиваясь, я поставила сумку, как обычно, набитую папками с теми делами, которые надо было изучить, на тумбу старого трюмо в прихожей. Тихо разоблачилась, бесшумно прошла в кухню и засмотрелась в умилении.

У плиты колдовал Говоров. Пиджак он снял и повесил на спинку стула, галстук развязал и небрежно бросил туда же, рукава белой рубашки подвернул и повязал мой кухонный фартук – розовый в белый горошек.

Розовое в горошек Говорову шло необычайно. Веселенькая расцветка прекрасно гармонировала с разрумянившимися щеками и разлохматившимися вихрами. В одной руке у Никиты была деревянная лопаточка, в другой – кухонное полотенечко, которым он периодически вытирал лоб. Сразу видно было – человек трудится в поте лица!

На кухонном диванчике, забравшись на него с ногами, удобно устроилась нахалка и бездельница Сашка. Она явно наслаждалась созерцанием хлопочущего, как настоящая хозяюшка, Говорова и набивала рот виноградом.

Бело-зеленым, отборным, крупным. Сорта «Дамский пальчик» или как там его? Ицхак, ицпук… Я не запомнила трудное армянское слово.

Рот у дочки был занят, говорить она не могла, поэтому только кивнула мне и показала большой палец. То ли Говорова одобрила, то ли виноград – я не вникла, потому что снова напряглась:

– Откуда «Дамский пальчик»?

Сашка молча указала собственным пальчиком на Говорова, потом с усилием проглотила свою виноградную жвачку и сказала:

– Не виноватая я, он сам пришел и принес! А что не так с «Дамским пальчиком»? Ты только попробуй, какой он вкусный!

Она подвинула ко мне блюдо с виноградом.

– Это не «Дамский пальчик», – мрачно молвила я, но все-таки не удержалась – отщипнула и попробовала. – Это борзые щенки!

– Да ничего подобного! – повернулся к нам Говоров. – Технически это плата натурой за мой физический труд.

– М-м-м? – сформулировать вопрос более внятно я не смогла, потому что уже набила рот виноградом.

Действительно очень вкусный!

– Я помог Гамлету отнести ящики с виноградом, который ты отвергла…

– М-м-м?! – Сашка – тоже с набитым ртом – возмущенно посмотрела на меня.

Мол, как ты могла, мама?!

– …на парковку и поставить их в машину, – невозмутимо договорил Говоров. – Можно сказать, поработал грузчиком. И за это мне дали ящик винограда.

– Тебе дали взятку, – сказала я. – Не смогли подмазать судью – подмазали прокурора.

– Ты прекрасно знаешь, что на этом процессе не будет никакого прокурора, так что моя совесть чиста, ни о какой взятке и речи нет, тут чисто гражданские правоотношения.

– Жулик ты, а не прокурор, – постановила я и потеснила Сашку на диванчике. – Мясом с тобой тоже кто-нибудь расплатился?

– Мясо я сам купил, сам жарю и сам буду есть, – с достоинством ответил Говоров.

– Но-но! Сам он есть будет… Я тоже хочу мяса!

– Я так и думал, поэтому приготовил на всех. – Никита сменил гнев на милость. – Давайте тарелки, у нас осталось мало времени. Лена, мы с тобой после ужина идем в кино!

– М-м-м? – Вообще-то у меня не было планов на вечер.

– Ты же сама сказала, что мы совсем как подростки, – напомнил Говоров. – Значит, пойдем по классике. Прогулки за ручку, походы в кино…

– Поцелуи в подъезде, – подсказала Сашка и подавилась то ли смехом, то ли виноградиной.

Я заботливо постучала ее по спине и спросила сконфуженно:

– Я что, думала вслух?

Сидела, значит, на работе за столом над бумагами и бурчала, что наш роман развивается не по-взрослому. А Никита все это слышал, и Дима тоже…

– Ага, – с удовольствием подтвердил Говоров. – И меня это обеспокоило. С привычкой думать вслух придется что-то делать, иначе какая из тебя судья? Ты ж должна молчать как рыба, сидя с каменной физиономией…

– Не представляю тебя с каменной физиономией, – влезла Сашка. – У мамы же все всегда на лице написано! Как ты справляешься с мимикой? Может, тебе вколоть ботокс, от него как раз лицевые мышцы застывают…

– Мяса мне, мяса! – вскричала я.

Прозвучало как «Яду мне, яду!».

Сашка и Никита оценили драматизм интонации, замолчали и переглянулись.

– Дайте мне уже мяса и покоя, – попросила я. – Мяса побольше, а покоя сколько получится – я понимаю, что в вашей компании на многое рассчитывать не приходится. И шевелись ты уже, Никита, опоздаем в кино!

– О, Маруся! На ловца и зверь бежит! – обрадовалась Натка, буквально столкнувшись с лучшей подругой своей племянницы.

– Какой конкретно зверь? – Маруся выразительно огляделась.

Случайная встреча произошла в зоомагазине. Маша, именуемая также Марусей, пришла купить корм для своей кошки, а Натка с Сенькой – поглазеть на ничейных зверушек.

Сын давно уже клянчил у мамы собачку, но Натка не готова была обзавестись еще одним проблемным питомцем, ей с лихвой хватало самого Сеньки. Если в играх сына еще и собачка будет участвовать, от квартиры вообще ничего не останется. И от Наткиных нервов – тоже. Периодические визиты в зоомагазин временно унимали тягу ребенка к меньшим братьям.

– Мам, смотри, это кто?! Зайцы? А почему такие толстые и разноцветные? – Сенька завис у вольера с пятнистыми декоративными кроликами.

К любознательному ребенку тут же подошел юноша-консультант и начал маркетингово-просветительскую работу.

– Песец, Маруся. Не то чтобы полный, но упитанный, – ответила Натка на вопрос о шустром звере и ловце в своем лице.

Случайная встреча… А впрочем, почему – случайная? Натке подумалось, что это снова знак, из чего следует – она все делает верно! Как говорится, правильным путем идете, товарищи!

– Маруся, у Сеньки скоро фотосессия для портфолио, и это очень удачно, что мы встретились, потому что именно ты можешь нам помочь! Ты же профи и звезда экрана!

– Вот только не надо мне льстить так беспардонно, – замеялась Маруся. – Я всего лишь студентка ГИТИСа, снявшаяся в паре сериалов.

– И видеоблогер с кучей подписчиков!

– И видеоблогер, – согласилась Маруся, красиво отбросив за спину гладкие русые волосы.

В первом сериале, который сделал ее известной, она играла деревенщину, носила туго заплетенную косу и нелепый сарафан. Сейчас Маруся выглядела утонченной красоткой, на которую массово засматривались представители противоположного пола. Даже четвероногие – те, что в клетках зоомагазина. Хорек за ближайшей решеткой вообще на задние лапки встал, привлекая к себе внимание.

– Скажи мне, Маруся, как человек опытный, надо ли нам как-то готовиться к съемке? – Натка не позволила девушке отвлечься на хорька.

– Для Сени это первый опыт съемки? Тогда полезно будет потренироваться дома со смартфоном. Ты снимай его, а он пусть позирует.

– Как именно? – спросила Натка, неприязненно косясь на хорька.

Тот именно что позировал – и так, и сяк.

– Да как угодно! Ребенку нужно преодолеть скованность, стеснение, страх перед камерой, а тебе как фотографу – понять, как он выглядит на фото, когда зажат и когда расслаблен.

– Ну, стеснение и скованность – это не наши проблемы, – заметила Натка и покосилась не на хорька, а на сына, который уже вытребовал у консультанта кролика для тестовых обнимашек и теперь тискал его, как игрушку.

Кролик молчал и терпел. У него явно имелись проблемы со стеснением и скованностью.

– Эмоции поснимайте, – посоветовала Маруся. – Разные, но приглушенные. Слишком сильно демонстрировать их не нужно, это будет выглядеть неестественно. Для портфолио достаточно хорошей спокойной полуулыбки, но как раз она обычно дается с трудом. Поработайте над этим: если есть внутренний зажим, улыбка выглядит неестественно.

– Сеня, отпусти кролика! – крикнула Натка.

У кролика, стиснутого в особенно страстном объятии, как раз образовался зажим. И – да, кролик с зажимом выглядел неестественно. Как без пяти минут неживой выглядел этот сильно зажатый кролик, так что нужно было срочно вернуть его в клетку.

Покупать кролика, особенно уже дохлого, Натка не планировала.

– Обязательно сделайте ростовое фото, – сказала Маруся. – Тогда сразу станут видны огрехи позы – сутулость, зажим в плечах и пояснице, мешающиеся руки, скрещенные ноги и так далее. Попробуйте поискать комфортное положение, а на фотосессии в студии примете уже его.

Натка проследила: консультант принял у Сеньки обморочного кролика, и ребенок умчался в дальний угол магазина.

Натка заволновалась. В дальнем углу помещался террариум. Его обитателей отделяло от посетителей сплошное толстое стекло, но разве это преграда для предприимчивого восьмилетнего мальчика?

Натке очень не хотелось, чтобы Сенька применил борцовский захват с зажимом, опробованный на кротком кролике, к какой-нибудь кобре. Кобра наверняка дорогая, за нее потом не расплатишься.

– Прогуляемся. – Натка потянула Марусю в дальний угол и отчетливо услышала, как печально вздохнул проигнорированный хорек. – Скажи, а разве нельзя использовать для портфолио те фотографии, которые мы сделаем дома? Мы бы выбрали самые лучшие…

– Наташ, поверь мне: твои представления о лучшем очень отличаются от имеющихся у режиссера, – засмеялась актриса, профи и звезда. – Ты как любящая мамочка сто процентов выберешь те фотографии, где Сенька будет безупречно красив, а для портфолио это не нужно. Не стоит пытаться спрятать оттопыренные уши или нос картошкой…

– Да как их спрячешь!

– О, ракурс и свет творят самые настоящие чудеса! Но, возможно, именно такие уши и нос нужны для роли, которую вы не получите, если спрячете то, что считаете недостатками. – Маруся смущенно улыбнулась. – Я вот прятала веснушки и лопоухость, а режиссер потом сказал мне – если бы не они, моя первая роль досталась бы другой!

– Сын, тебе сейчас достанется! – прикрикнула Натка, имея в виду вовсе не роль. – Не стучи по стеклу, черепахам это не нравится!

– Откуда ты знаешь, они же молчат, не жалуются? – заспорил сын.

– Они всегда молчат!

– Да ладно? А Тортилла песню пела! «Затянуло бурой ти-иной гладь старинного пруда-а»… И черепаха со львенком тоже пели! «Я на солнышке лежу-у, я на солнышко гляжу-у»… Я уже не говорю про Рафаэля, Леонардо, Микеланджело и Донателло, у них вообще своя музыкальная группа!

– Это же все ненастоящие черепашки, киношные и мультяшные! – торопливо напомнила Натка, спеша помешать фанату черепашек издать оглушительный клич «Кавабанга!» и еще что-нибудь спеть.

– Кино, по-твоему, не жизнь?! – Сенька, как бы сраженный в самое сердце, притиснул руку к груди и вытаращил глаза.

– Да, вам точно стоит податься в актеры, – засмеялась Маруся.

– Нам точно стоит податься на выход, – пробормотала Натка.

По лицам и мордам присутствующих в магазине было видно, что задерживать Сеньку они не станут.

Да и кто посмел бы задержать в поступательном движении к вершинам творчества будущего оскароносца…

Домашняя подготовка к фотосессии продлилась три вечера. Она бы и на четыре затянулась, и на пять, но больше времени не было: дату съемки назначили заранее.

В первый же вечер Натка устала так, словно не фотографом работала, а бурлаком. Сенька как модель оказался прекрасен и ужасен одновременно: послушен, старателен, креативен и совершенно неутомим.

– Давай еще! – требовал он после каждого щелчка камеры. – И еще! И вот так давай, и этак!

Натка сделала примерно миллион фотографий, каждая из которых была по-своему хороша. Превосходные снимки забивали память смартфона, как осенние листья – водосток. Натку чем дальше, тем больше терзали отнюдь не смутные сомнения – а получится ли разгрести эту плотную пеструю кучу?

Маруся как знающий человек велела потренировать спокойную полуулыбку.

Казалось бы, простая задача – ан нет!

Одного только спокойствия Сенька выдал великое множество вариантов: благостное буддистское, невозмутимое нордическое, чинное – а-ля малютка из стихотворения Некрасова, еще какое-то…

Он был спокоен, как удав, как слон, как море в полный штиль и как послушная барышня, которой сказали: «Спокойно, Маша, я Дубровский!»

Он показал даже, как спокоен усопший в гробу, но это Натка наотрез отказалась фотографировать.

Пожалуй, лучше всего юному таланту удалось «спокойствие, только спокойствие» шалунишки Карлсона. На этом варианте и решено было остановиться к исходу первого тренировочного вечера.

На следующий день отрабатывали полуулыбку, и это тоже оказалось проблемой.

Сенька первым делом предложил растянуть рот максимально широко, измерить губы от края до края линейкой, полученные данные в сантиметрах разделить надвое и результат нехитрых вычислений считать искомой полуулыбкой, но этот математический подход себя не оправдал.

На полуулыбку, построенную по формуле, было страшно смотреть. С такой «спокойной полуулыбкой» можно было претендовать только на роль в фильме ужасов.

– Вот, смотри! – Натка нашла в сети Мону Лизу и показала Сеньке. – Вот это – полуулыбка!

– Это четвертьулыбка, – заспорил юный гений. – Тут просто губы крючочками загнуты!

– И ты так загни!

– Так? – Сенька послушно загнул. – Или так?

Натка слабо застонала, понимая, что еще чуть-чуть – и она сама загнется. Вся. Как крендель. Или как кочерга. Как бараний рог. Как салазки. Как малый бизнес без субсидий… Вариантов, если вдуматься, не меньше, чем спокойствия.

– Ну, вот что, друг мой ситный. – Она подвела сына к компьютеру и усадила перед монитором. – Давай-ка ты сначала изучишь теорию, а потом мы перейдем к практике. Введи в строку поиска запрос «спокойная полуулыбка», смотри картинки и учись, как надо. А я пойду полежу полчасика в темной комнате, одна, в тишине и спокойствии…

– С полуулыбкой, – хихикнул Сенька и тут же сделал вид, что ничего не говорил.

Полчасика немного затянулись: Натка не заметила, как задремала.

Проснулась она, разбуженная бубнящим голосом за стеной. Тихо встала, зашла в соседнюю комнату и залюбовалась, заслушалась…

Настольная лампа, вывернув длинную шею, светила на середину комнаты. Там стоял Сенька – взъерошенный, босой, в белой футболке и трикотажных штанах, надетых для пущего удобства тренировочного процесса.

В одной руке у Сеньки был листок с распечатанным текстом, другой он жестикулировал.

С монитора компьютера с идеальной спокойной полуулыбкой взирала на происходящее таинственная красавица Александра Петровна Струйская – портрет кисти Рокотова, с умилением вспомнила Натка, одно из сокровищ Третьяковской галереи.

Ты помнишь, как из тьмы былого,

Едва закутана в атлас,

С портрета Рокотова снова

Смотрела Струйская на нас?

Сенька с чувством читал стихотворение Заболоцкого. «Ее глаза – как два тумана, Полуулыбка, полуплач» – вещал восторженно, «Полувосторг, полуиспуг, Безумной нежности припадок, Предвосхищенье смертных мук» – опасливо.

Нашел в интернете, скачал, распечатал и теперь учит наизусть, поняла Натка и едва не прослезилась.

Он гений. Ее мальчик гений!

Если не гений, то талант, а если даже не талант, то чуткая, тонкая душа, притом обладающая редкой силой идти прямо к цели…

Натка тихонько отступила, ушла на кухню и включила чайник.

Талант наверняка захочет подкрепиться.

Чайник засвистел, и талант явился – без бумажки со стихотворением, но с просветленным лицом. Натка налила ему чаю и дала пирожок.

– Я изучил полуулыбки, – сообщил Сенька, впиваясь зубами в свежую сдобу. – Джоконда, Нефертити, Струйская, Лопухина с портрета Боровикова…

– Боровиковского, – поправила Натка, наслаждаясь моментом.

Какой хороший, культурный мальчик!

– Ну, пусть Боровиковского, – согласился Сенька, хлюпнул чаем и зачавкал пирожком.

Натка слегка поморщилась.

– И еще герцогиня де Ботфорт, – продолжил хороший культурный мальчик, с усилием проглотив пирожковую жвачку. – Такая, знаешь, с синими волосами, как у Мальвины…

– Де Бофорт, – снова поправила Натка, все еще наслаждаясь. – Портрет работы Гейнсборо, его еще называют «Дама в голубом».

– Ага! – Сенька энергично кивнул, едва не нырнув в свою чашку, и запихнул в рот остатки пирожка.

Продолжения культурной беседы пришлось подождать.

– Короче, я понял, в чем смысл, – сообщил Сенька, справившись с пирожком.

– Жизни? – Натка даже не удивилась. От своего гениального мальчика она ожидала и не такого.

– При чем тут жизнь? Они все уже умерли, это старые портреты. Нефертити вообще в Древнем Египте жила… Я понял, почему у меня не получалась полуулыбка! Это неправильно называется, на самом деле улыбаться вообще не надо. Надо так смотреть, как будто тебе на самом деле немного грустно, но ты не хочешь этого показать. Будто скрываешь печаль, а не радость!

– Арсений Кузнецов, из тебя может выйти прекрасный артист, – сказала Натка и протянула руку, чтобы потрепать золотые вихры таланта. – Хочешь еще пирожок?

– Хочу мороженое. Две порции, по одной на каждую сторону. – Сенька осторожно потрогал свои щеки. – У меня от всех этих улыбок лицо болит. Давай на сегодня с тренировкой закончим? Продолжим завтра.

Назавтра Натка объявила:

– Все, я больше не могу! – и повалилась на диван, сложив на груди руки, как покойница.

Вместо свечки в руках у нее был смартфон. Он тоже больше не мог снимать, потому что у него не осталось памяти. А у Натки – терпения.

Они битых два часа искали комфортное положение для съемок ростового фото и поняли, что не найдут его, хоть ты тресни.

У Сеньки никак не получалось зафиксироваться так, чтобы выглядеть расслабленным. Он замирал, как олень в свете фар: напряженный, готовый к прыжку.

Натка позвонила добровольному консультанту – Марусе, описала ситуацию и пожаловалась:

– Что с этим делать, я не знаю.

– Расслабиться, – посоветовала начинающая актриса.

– Да не получается у Сеньки расслабиться!

– Ему и не надо, расслабиться я советую тебе. Что тут поделаешь? Такая у парня натура. Пластичность глины, подвижность ртути и взрывоопасность уранового ядра… Что-то подобное было у молодого Николая Караченцова, по-моему.

Натка взбодрилась, но тревожиться не перестала:

– А как же ростовое фото?

– Да как-нибудь сделают. В вашем случае, мне кажется, важнее видео, чем фото – статичные снимки Сеньку во всей красе не покажут. Вы же сделаете видеоролик, а лучше парочку?

– Придется, – вздохнула Натка, которая до последнего момента надеялась, что удастся обойтись фотографиями и сэкономить на видео.

– Мам, ну, что сказала Маруся? – спросил Сенька, когда Натка закончила телефонный разговор.

Она помедлила, не спеша отвечать, но потянулась обнять сына. Тот увернулся и досадливо прокомментировал:

– Безумной нежности припадок, предвосхищенье смертных мук! Ма-ам! У тебя лицо какое-то странное, ты тоже тренируешь полуулыбку? Что Маруся сказала, как нам дальше заниматься?

– Никак. Пойдешь на фотосессию в натуральном виде. Давай уже спать ложиться, а?

Я подходила к зданию суда, когда к крыльцу подъехала и начала туда-сюда ерзать, с трудом паркуясь, машина «Скорой помощи».

– Витя, к кому это «Скорая»? – спросила я у охранника, с мрачным видом наблюдающего за маневрами спецтранспорта.

– Тоже к вам, – ответил он, как и я, опустив приветствие, но в отличие от меня не позаботившись взять доброжелательный тон.

– Ко мне? – Я удивилась, поскольку чувствовала себя вполне нормально.

Несколько нервничала, предвидя, что сегодняшний день будет хлопотным, но в целом на здоровье не жаловалась.

– Кобылкины заказали. – Витя дернул подбородком, указывая на «Скорую» с непонятным вензелем на дверце. – Это не муниципальная, а из частной клиники.

– Ого!

Я слышала, что в частных клиниках вызов «Скорой» по стоимости сравним с арендой личного самолета.

Однако серьезно настроены Кобылкины! Не стоят за ценой.

– Они, кстати, обещали, что еще будут пожарные и МЧС, – припомнила я вслух. Витя схватился за голову:

– Куда тут пожарных, они же своей машиной все подъезды и подступы перегородят!

Встревоженный новыми вводными, охранник сбежал с крыльца и принялся жестикулировать, помогая водителю дорогой, как самолет, «Скорой помощи» с парковкой в ситуативно подходящей манере сигнальщика, работающего с авиатранспортом на палубе авианосца.

Я поднялась на крыльцо, забыв уточнить, почему «Скорая» тоже ко мне. Слово «тоже» беспокоило, обещая еще сюрпризы.

В холле наблюдалась какая-то непонятная возня, но я проскочила прямиком в свой коридорчик, спеша попасть в кабинет и расспросить бесценного помощника.

Дима в кабинете был не один. Над ним осадной башней грозно нависла Машка. На звук открывшейся двери она обернулась и пугающе обрадовалась:

– Ну наконец-то, дорогая, тебя-то я и жду!

– Доброе утро? – Я уже сильно сомневалась, что оно именно такое.

– Скажи мне, Лена, почему я не могу сходить в туалет? – спросила Машка.

Я быстро глянула на Диму – он почему-то не выглядел смущенным, но все равно, зачем при нем-то на интимные темы? – и попыталась утащить подругу-коллегу в свой закуток.

Куда там! Машка вросла в пол и не тронулась с места.

– Я должна это знать?

Не то чтобы меня не волновали проблемы подруги, просто непонятно было, почему она спрашивает об этом именно меня.

– А кто должен знать? – Машка перестала опираться на стол, нависая над Димой, и уставила руки в бока. – Я подхожу к туалету, а он заперт. На двери самодельная табличка «Закрыто», и внутри какие-то люди шумят и разговаривают на иностранном языке!

– На армянском. – Дима поднял на меня глаза и попытался подняться весь, но Машка ему все еще мешала. – Табличка «Закрыто» висит на общей двери санузла, потому что семейство Карапетян оккупировало и женский, и мужской туалеты.

– А что они там делают всем семейством? – озадачилась я.

– Я думала, ты знаешь, – ехидно ответила Машка. – Когда я спросила, мне покричали изнутри: «Все вопросы к судье Кузнецовой!»

– Я в недоумении, – призналась я и прошла к себе. – А туалет на втором этаже свободен? Там не засели, к примеру, Кобылкины?

– О, я вижу, ты все-таки что-то знаешь и даже планируешь дальнейшее развитие событий!

Машка, не отставая, потянулась за мной, а Дима наконец вылез из-за стола, где сидел, как в окопе, и начал за нами ухаживать:

– Дамы, чай, кофе? Есть низкокалорийная белевская пастила…

– А стрихнина нет? – буркнула я. – Чувствую, сегодняшний день пережить будет трудно, может, сразу руки на себя наложить… Там Кобылкины «Скорую» уже подогнали, а еще Витя ждет пожарных и МЧС.

– У тебя какое-то жаркое дельце? – заинтересовалась Машка.

– Угу, я тебе говорила, иск обиженной мамаши к жюри конкурса экологически чистой красоты.

– Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты! – скороговоркой продекламировала Машка и кивнула Диме: – Мне маленький американо, пожалуйста. А пожарные нам тут зачем?

– Тушить разгорающиеся страсти, полагаю.

Тут очень громко и требовательно зазвонил стационарный телефон.

Мы с Димой называем этот аппарат «Красный Кремль» – не только за кумачовый окрас и угловатость очертаний, а главным образом потому, что по нему обычно звонит наше любимое начальство.

Плевакин очень консервативен и обожает номенклатурные приметы былого времени: красные дерматиновые двери с золотыми гвоздиками, церберовидных секретарш, малахитовые пресс-папье, звонки по внутреннему телефону…

Дима снял трубку и четко представился, как велят нам Плевакин и деловая этика, которой мало кто следует при общении по мобильной связи и в мессенджерах. Он послушал отзыв, прикрыл трубку ладонью и официальным тоном позвал меня:

– Елена Владимировна, вас Анатолий Эммануилович!

– Кто бы сомневался, – пробормотала я, послушно устремляясь к «Красному Кремлю». – Судья Кузнецова слушает!

– Слушай, судья Кузнецова. – Шеф в трубке сердился. – Ты давай не затягивай. Чтобы через час этих твоих там и духу не было! Поняла меня?

– Не поняла, – ответила я честно, но Плевакин уже бросил трубку.

– Что сказал Анатолий Эммануилович? – спросил Дима.

– Велел не затягивать, чтобы через час этих моих и духу не было, – почти слово в слово передала я. – Там. Или тут. Короче, чтобы где-то кого-то не было.

– Неужели шеф тоже ходит в общий санузел на первом этаже? – приятно удивилась такой демократичности Машка, подходя к кофеварке, которая бодрым писком сообщила о завершении процесса. – У него же есть свой персональный клозет при кабинете!

– Вряд ли шеф имел в виду санузел. – Я призадумалась.

Распоряжение начальства было недостаточно четким. «Чтобы через час этих твоих и духу не было!» – и все. Интересно, киллерам их таинственные заказчики задания такими же шифровками дают? Тогда неудивительно, что наемные убийцы в кино вечно грохают не того, кого надо. И вообще, о ком речь? Кого шеф назвал «моими»? Нет у меня никого такого… настолько ненужного…

– Я схожу, осмотрюсь. – Дима вызвался добровольцем и сразу ушел в разведку.

Машка разлила кофе, подала мне чашку.

Прихлебывая горячий несладкий американо – про сахар подруга в спешке забыла, – мы вышли в коридор и прислушались. Из фойе доносились какие-то неуставные звуки: шарканье мягких тапок, невнятное женское воркование, бодрое электрическое жужжание…

– Там происходит что-то странное, – послушав немного, объявила Машка – капитан Очевидность.

– Это всё Кобылкины, – доложил вернувшийся Дима.

– В каком это смысле «Кобылкины всё»? – У меня появилась робкая надежда.

Навеки проститься с Кобылкиными мне очень хотелось.

Промелькнула мысль, что киллеру Плевакин тоже позвонил, но я ее отбросила как нелепую. Анатолий Эммануилович, как уже говорилось, консерватор и бюрократ, если бы ему понадобилось кого-то заказать, он бы сначала тендер на эту услугу провел.

– Кобылкины живы? – спросила я прямо.

– Живы, здоровы и полны энергии. Плевакин не разрешил им пригнать гримваген, оставив на заявлении резолюцию «Для всего этого есть холл», – объяснил помощник, и моя робкая надежда умерла, едва родившись. – Кобылкины поняли это буквально – как разрешение оккупировать фойе. Они притащили ширму, кресло, зеркало, вешалку с нарядами и оборудовали себе гримерную-костюмерную в углу напротив нашего гардероба. Там уже работает мастер-парикмахер, делает прическу девочке, и…

– А? – Машка перебила разведчика, оглянулась на меня и посмотрела победно, словно была в одном строю с Кобылкиными. – Вот это, я понимаю, серьезный подход к делу! Вот это подготовка! Истец захватывает холл, ответчик – сортир, осталось взять арсенал, телеграф, банк и…

– …и на стоянку у соседнего банка как раз заехала пожарная машина, – закончил свой доклад Дима.

Машка поперхнулась.

Я глубоко вздохнула и отдала помощнику свою чашку:

– Мне пора. Надо поскорее рассудить этих…

– Кобылкиных и Карапетян, – подсказал Дима.

– Две равно уважаемых семьи в Вероне, где встречают нас события, ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья! – с чувством провозгласила Машка, которую почему-то с утра пробило на высокую поэзию.

То она Пушкина цитировала, то вот Шекспира.

– Не накаркайте, – устало попросила я их с Шекспиром и пошла надевать мантию.

– Прошу встать! – произнес при моем появлении секретарь судебного заседания, обращаясь к присутствующим.

Я прошла на свое место, сказала как обычно:

– Здравствуйте, присаживайтесь, пожалуйста, – и огляделась.

Светлые надежды гражданки Кобылкиной, они же дурные ожидания судьи Кузнецовой, не оправдались: в зале суда люди не сидели на головах друг у друга, а добрая половина мест вообще пустовала. Это радовало. Но среди присутствующих были журналисты с фотоаппаратами и видеокамерами, это огорчало.

Разумеется, я не показала своего настроения и приготовилась начать заседание, но отвлеклась на неожиданное шоу.

Закрывшаяся было дверь вдруг распахнулась, и в зал шагнула эффектная пара: девочка в пышном светлом платье и мужчина в строгом темном костюме. Одновременно заиграла музыка. Я огляделась, высматривая источник звуков, и поняла, что это Вероника Павловна Кобылкина организовала подходящий аккомпанемент шествию с помощью своего телефона. Она держала его высоко поднятым – наверное, так звук распространялся лучше.

С телефоном в поднятой руке внушительная фигура Кобылкиной напоминала статую Свободы.

После секундной заминки корреспонденты с фото- и видеоаппаратурой сориентировались, развернулись и стали снимать опоздавших. Те будто того и ждали – приосанились, поплыли. Вероника Павловна Кобылкина прибавила громкости.

В звуках то ли марша, то ли гимна почти потерялся одинокий недовольный голос Гамлета Карапетяна:

– Это что такое, э?

По проходу без спешки, старательно удерживая на лицах светлые – с оттенком легкой грусти – улыбки, нога в ногу шагали отец и дочь Кобылкины, Роман Петрович и Изабель, стало быть, Романовна.

Выглядело это так, словно заботливый папа вел прелестную дочь к венцу, только направлялись они не к священнику, а к судье.

Вспомнив, что судья – это я и есть, я постучала молоточком и попросила Кобылкину выключить музыку, а всех остальных – сесть на свои места. Папы и дочки Кобылкиных это тоже касалось, но они предпочли меня не услышать, чтобы попозировать журналистам на фоне моей судейской кафедры.

Я не стала дожидаться завершения этой фотосессии – повысила голос и навела порядок в зале суда.

Прихлынувшие волной журналисты отступили, а довольные Кобылкины присоединились к своему юристу, который держал для них целый ряд. Юной Изабель в пышном платье понадобилось сразу три места, чтобы аккуратно разложить многослойные шуршащие юбки.

Наконец уважаемое семейство уселось. Я набрала в грудь воздуха, готовясь привычно выговорить, что судебное заседание объявляется открытым, рассматривается дело номер такой-то по исковому заявлению гражданки такой-то, а потом попросить уважаемых участников процесса передать суду списки участвующих в заседании представителей, – и снова не успела.

Слева, где в противовес осевшим справа Кобылкиным устроились Карапетяны, затрубили трубы, забренчали струнные, запел гортанный мужской голос.

Я возмущенно взглянула на Гамлета, но он только поднял повыше свой смартфон.

Под красивую и необычную этническую музыку из дальнего угла плавно выдвинулась таившаяся там восточная красавица.

Юная Карина Карапетян – поняла я. Кто бы еще явился в суд в ошеломительном наряде из виноградных лоз, листьев и ягод?

Журналистов снова снесло, они бросились снимать новую красавицу.

Я покосилась на Кобылкиных.

Юная Изабель закусила губу и скрестила руки на расшитом лифе шикарного платья, Роман Петрович играл желваками на скулах, Вероника Павловна, вскочив, потрясала в воздухе кулаками и шевелила губами – что-то говорила, но рокот струн и задушевный голос армянского певца ее полностью заглушали.

Недовольство Кобылкиных можно было понять: внезапное явление народу Карины заинтересовало публику куда больше, чем выход Изабель.

Отчасти сработал эффект неожиданности – удачно хоронясь за раскидистой монстерой в деревянной кадке, Карина в своем растительном наряде до последнего момента оставалась невидимой. Однако надо было признать и тот факт, что в высшей степени оригинальное одеяние мисс Карапетян смотрелось куда эффектнее, чем красивое, но банальное платье принцессы Кобылкиной.

Лозы каркаса поскрипывали, листья широкой юбки шуршали, виноградные грозди покачивались, влажно поблескивая, – Карина плыла. На сей раз, для разнообразия, не ко мне, а к своему краснодеревянному стульчику, выставленному в проход заботливой мамой Арминэ.

Кобылкина-старшая при виде этой необычной мебели совсем разволновалась и стала размахивать руками. Должно быть, требовала прекратить балаган.

Тут я с ней была абсолютно согласна, поэтому энергично застучала молотком.

Могла и не стараться – только усилила барабанную дробь в финале звучной армянской песни.

На последнем аккорде плодово-ягодная Карина аккуратно взгромоздилась на свой спецстульчик, одарила зал сияющей улыбкой и чинно сложила руки на коленях.

В наступившей тишине стало слышно, как Вероника Петровна Кобылкина громко кричит:

– Несправедливо! Неравные условия! Карапетян опять на особом положении!

– Она, значит, будет на видном месте сидеть, а наша Изочка, как все, на стуле?! – присоединился к супруге папа Кобылкин.

– Девочкам вообще нет необходимости присутствовать в зале суда! – сказала я, но меня никто не слушал.

– У нашей Карочки платье, она не может сидеть как все! – охотно включилась в перепалку мама Карапетян.

– У нашей Изочки тоже платье!

– Вай, это разве платье? Ширпотреб из свадебного салона!

– Где ширпотреб? У нас ширпотреб?! Да это платье Изочке известный модельер шил, оно стоит больше, чем весь ваш виноградник!

– Э, что ты знаешь о виноградниках, женщина? В Армении шесть тысяч лет «дитя солнца» растят, вино делают, ты нас учить будешь?

– Вот и езжайте в свою Армению, в тамошних конкурсах участвуйте!

– Ти-ши-на в за-ле су-да! – Я яростно застучала молоточком.

Юрист Кобылкиных подскочил к Веронике Петровне, сунул ей в руки бумаги и стал то ли объяснять что-то, то ли увещевать. Кобылкина от его слов отмахнулась, но папку взяла и кинулась с ней ко мне:

– Прошу приобщить к делу! Это справка из Московского музея моды, она подтверждает, что экоплатье Изабель Кобылкиной является уникальным произведением искусства и экспонируется на временной выставке «Кутюр-натур», только поэтому наша Изочка не могла прийти в нем! А платье-то какое, только взгляните, вот фотографии, это же шедевр, а не ходячий виноградный куст! – Она щедро рассыпала передо мной снимки, уронив часть из них на пол.

– Подождите, гражданка Кобылкина, не спешите. Я ничего не могу приобщить, потому что еще даже судебное заседание не открыла! – напомнила я.

– Как – не открыли?

Вероника Павловна замолчала, стрельнула взглядом в своего юриста и вдруг пугающе шумно задышала, схватилась за сердце и медленно осела на пол, прямо на рассыпавшиеся по нему фотографии.

– Довели! – с места закричал Роман Петрович, почему-то не спеша на помощь супруге. – У Верочки сердце! Она умирает!

К умирающей Верочке подбежали мужчина и женщина в голубых медицинских костюмах с вышитым на нагрудных кармашках логотипом частной клиники – медики предусмотрительно вызванной «Скорой».

– Перенесите… заседание… – неожиданно сильным для умирающей голосом выдохнула сердечница Кобылкина.

Я посмотрела на медиков.

– Мы ее забираем, – сказал мужчина и скомандовал в свой мобильный: – Петя, давай сюда носилки.

Я поглядела на секретаря суда. Он беспомощно развел руками.

Мы поняли друг друга без слов.

Как говорят следователи, исправно загружающие нас, судейских, работой, «нет тела – нет дела». В нашем случае: нет истца – нет заседания.

Я сверилась со своим расписанием и, не мелочась, перенесла заседание суда.

Авось за это время Кобылкина оклемается, а растительный наряд Карины Карапетян увянет, засохнет, облетит и впредь не будет яблоком раздора в зале суда.

– Что-о? Ты предлагаешь мне идти на съемку в этом?!

Сенька с ужасом и отвращением взглянул на приготовленную Наткой одежду – темные школьные брюки и простую белую рубашку.

– Или в этом – или как есть, в одних трусах! – рассвирепела Натка. – Мы уже опаздываем!

– Но ведь нас подождут?

– Нас подождут, когда ты станешь заслуженным артистом Российской Федерации, а пока пошевеливайся и не выпендривайся!

– А ведь я приготовил костюм Бэтмена. – Незаслуженный артист со вздохом влез в простую белую рубашку. – Он такой красивый, с плащом и маской!

– Маску я тебе и так дам, – пообещала Натка. – Медицинскую.

Фотостудия помещалась в Центре детского развития. Родителей юных артистов заранее предупредили, что войти в здание можно только в средствах индивидуальной защиты.

– Может, я лучше противогаз надену?

Будущей звезде очень хотелось выделиться из толпы.

– Лучше надень штаны.

Одетый, как было велено, неброско и удобно, ребенок сделался грустен. Натка вспомнила, что ей еще сказали: залог успешной съемки – хорошее настроение модели, и подбодрила сына:

– А после, если все пройдет хорошо, поужинаем в пиццерии.

– «Если все пройдет хорошо» – какое-то нечеткое условие, – заспорил Сенька, но дуться и хмуриться перестал, засобирался живее. – Точнее?

– Если деньги останутся, – вздохнула Натка.

Предварительно стоимость фото- и видеоработ была оценена в пятнадцать тысяч, но что-то подсказывало матери юного гения, что эта сумма может измениться, причем не в меньшую сторону.

Они действительно задержались. Не намного – всего на пять минут, но под дверью студии уже маячил, высматривая опаздывающих, приятный молодой человек, лет двадцати, с модной стрижкой и графически четкой бородкой, как будто нарисованной на румяном лице. Натка даже присмотрелась – не татуировка ли это? От деятелей искусства можно было многого ожидать.

– Я помощник Ямагучи, – представился молодец с бородкой. – Антон.

– Ты могучий, ты помощник – чей? – заинтересовался Сенька, совершив ту же ошибку, что и Натка в разговоре с администратором Василисой.

– Олега Артемовича, но он не любит, когда его по имени-отчеству называют, лучше просто Олег или Ямагучи.

– Тогда Олег, – решила Натка и со значением посмотрела на Сеньку, чтобы он не вздумал кликать уважаемого человека как какой-то электроприбор.

Она успела погуглить это самое «Ямагучи» и выяснила, что так называется японская фирма-производитель электрических массажеров. В голове тут же возникла автозамена: электровеник. Олег «Электровеник» Громов – а? Звучно же!

Звучно, но непедагогично, мысленно одернула себя Натка.

– Олег, – послушно повторил Сенька, не подозревающий о мыслях маменьки, и сделал кроткую моську, торопясь войти в образ.

Натка всю дорогу твердила ему, что на фотосессии нужно поменьше болтать, побольше помалкивать, не лезть куда не просят, делать что говорят и вообще проявлять послушание и демонстрировать хорошие манеры.

Антон распахнул перед ними дверь студии – тяжелую, железную, укрепленную – и важно объяснил, заметив Наткино опасливое удивление:

– У нас много очень дорогой аппаратуры.

– Понятно, – переступая порог, согласилась она.

Они оказались в просторном помещении с голыми стенами и вовсе без окон. Дорогой аппаратуры не было видно. Вообще мало что виднелось: в помещении царил полумрак, в котором неясно вырисовывались очертания неопознаваемых предметов, довольно крупных и неуютно угловатых.

– Осторожно, – попросила Натка сына, опасаясь, что резвый ребенок начнет здесь бег с препятствиями и завалит пару барьеров, сундуков, заборов – что тут у них имеется? Сенька, дай ему волю, завалит все.

– А это точно студия? Похоже на свалку, – простодушно поинтересовался ребенок и потянулся что-то потрогать, но Натка вовремя перехватила его руку.

– Тут у нас выгородки, декорации, аксессуары для съемок, запасные штативы под свет, идите за мной. – Ловко лавируя, Антон провел их между студийными сциллами и харибдами.

Вывернув из-за угрожающе поскрипывающей фанерной конструкции, они оказались в углу, где сходились две однотонные стены – одна голубая, другая светло-серая. Пол, всюду в помещении голый, цементный, тут был застелен чистой белой бумагой.

– Ну, вот мы и на месте, – обрадовался Антон и вытер вспотевший лоб, как будто совершенный ими переход по захламленным просторам был реально труден и опасен. – Тут уже все готово.

– Я буду сниматься здесь? – Сенька, явно ожидавший чего-то более эпического, забылся и сбросил маску кротости. – В уголочке на бумажке?!

– Бумажка, молодой человек, нужна для того, чтобы во время съемки в полный рост фон вокруг ваших ног был белым, чистым, а не грязным и затоптанным, – объяснил Антон и громко хлопнул в ладоши. – Мастер, мы пришли!

– Мастер-фломастер, – пробормотал недовольный Сенька.

Натка нашла руку сына и крепко сжала ее.

– Да молчу, молчу, – буркнул он.

Антон шагнул в сторону, чем-то щелкнул, что-то сделало звучное «тыннннь» – и вдруг картина изменилась.

Включились расставленные вокруг пресловутой бумажки мощные фонари на треногах, зажглись лампы под потолком, засияли отраженным светом белые зонтики на штативах. Бумага на полу сделалась похожа на белый пляжный песок, а серо-голубые стены – на туманные морские дали.

– Ух! – обрадовался Сенька.

– Ну, вот видишь! – сказала ему Натка, будто заранее все знала и была уверена, что беспокоиться не стоит, они действительно попали по назначению – в приличную фотостудию, а не в какой-то подозрительный захламленный сарай.

– Мастер! – снова воззвал Антон.

Где-то позади, в уже пройденном ими фанерном лабиринте, хлопнула дверь, простучали быстрые шаги, потянуло сквозняком – и к острову света вынесло презабавного человечка: ростом со среднего хоббита, но с прической Леголаса. А уж важности в нем было как в целом короле эльфов!

– Это наш мастер, сам Олег «Ямагучи» Громов, – подобающе почтительно сообщил Антон.

– Здрасте, – вразнобой отозвались Натка и Сенька, некультурно таращась.

Мастер носил высокие ботинки на толстой тракторной подошве, добавляющей ему добрых шесть сантиметров роста. В голенища были заправлены узкие кожаные штаны, плавно переходящие в обтягивающую эластичную футболку, тоже черную и блестящую. Сверху мастер набросил длинную жилетку-разлетайку с асимметричным подолом. Жилетка была серая, а вся остальная одежда, обувь и стекающие с макушки на спину волосы – черные.

«Грамотно создает вертикаль черного», – подумала Натка и сразу же почувствовала доверие к мастеру: видно, этот Ямагучи не случайный человек в мире моды! Вон, какую картинку из своей скудной натуры сделал!

Сенька как завороженный взирал на высокий «конский хвост» на макушке мастера. Прическу вроде этой носили японские самураи – упругий высокий хвост в бою смягчал удар по голове. Не зря он, значит, Ямагучи!

Сенька тоже проникся уважением к мастеру.

– Приветствую. – Ямагучи слегка кивнул, даже не посмотрев на них, и пугающе размял длинные хрусткие пальцы. При этом он пристально взирал на пустую стену и, кажется, видел там что-то свое. – Кто модель?

– Мальчик, – подсказал Антон и подтолкнул вперед Сеньку.

– Мальчик, – повторил Ямагучи и, соорудив из длинных суставчатых пальцев подобие рамки, покрутил ее в воздухе с видом на пустую стену. – Хорошо. Вперед!

– Сними уличную обувь, пройди на бумагу и там переобуйся в сменку, – расшифровал приказ мастера его помощник.

Сенька послушно разулся, с чистыми туфлями в руках протопал в угол, там обулся и замер, жмурясь в слепящем свете.

– Как есть или красиво? – отрывисто спросил Ямагучи, переместившись к камере и посмотрев на Сеньку в видоискатель.

– Будем снимать мальчика в натуральном виде или постараемся, чтобы он выглядел получше? – перевел Антон.

– Хотелось бы, конечно, получше. – Натка заволновалась. – Но мне сказали, что для кастинга не годятся приукрашенные фото…

– Так что, пусть бликует? – фыркнул из-за камеры Ямагучи.

– Немного пудры не помешает, – успокоил Натку Антон и покричал: – Танечка! Ты нам нужна!

В лабиринте снова хлопнуло, топнуло, дунуло, и к солнечному острову вынесло брюнетку в сером хлопковом халате.

Натка засмотрелась на ее лицо, будто вылепленное из тонального крема – поразительно гладкое и безупречно ровного цвета, как тщательно загрунтованный холст. Со сложным макияжем, убедительно имитирующим полное отсутствие такового, – настоящий шедевр визажа!

– Вижу, вижу, – пропела Танечка и, не дожидаясь распоряжений, проследовала к замершему, как суслик, Сеньке с открытой палеткой.

Он зажмурился, а Танечка пару минут деловито возюкала по его физиономии то пуховкой, то кисточкой.

– Достаточно, – сказал Ямагучи. – Начнем с портрета. Мальчик, фас!

– Что? Надо сыграть собаку? – не понял Сенька.

– Какую собаку? – тоже озадачился мастер.

– Кусачую?

– Зачем?

Непонимание росло и ширилось.

– Незачем! – Натка поспешила вмешаться, пока никто никого не покусал. – Сеня, фас – это не про какую-то собаку, а про твое лицо. Смотри прямо в камеру. И зубы спрячь.

– Не усмехайся, не хмурься, вообще не гримасничай, – подключился помощник мастера Антон. – Смотри прямо, изображай спокойствие.

– О, это он может, – пробормотала Натка и огляделась – нет ли где свободного стульчика?

Она высмотрела большой деревянный ящик и села на него, терпеливо выжидая, пока вдохновленный Сенька продемонстрирует доступную ему гамму возможных оттенков спокойствия – от буддистского до карлсоновского.

На всю богатую палитру модели собственного спокойствия фотографа не хватило. Ямагучи сдался уже на третьем варианте («нордическое невозмутимое»), после чего распорядился перейти к полуулыбке.

Натка устроилась на своем ящике поудобнее.

Полуулыбку в фас и ее же вполоборота искали долго и мучительно. Ямагучи начал нервничать, Антон – посматривать на часы. Танечка с палеткой еще дважды подходила к Сеньке, чтобы его лицо не блестело.

Потом обнаружилось, что поиски правильного спокойствия и идеальной улыбки велись моделью слишком добросовестно и избыточно энергично, так что даже помялась отутюженная дома рубашка.

– Упорядочим или пусть будет как коровой пожеванный? – спросил, отлипнув от видоискателя, Ямагучи, и по его тону чувствовалось, что он предпочел бы второй вариант, лишь бы поскорее закончить.

– Упорядочим, – твердо сказала Натка.

Она уже восемь лет это делала – упорядочивала хаос по имени Сенька, – так не сдаваться же сейчас в такой момент!

Антон повысил голос:

– Ирочка!

Из фанерного лабиринта с топотом и попутным ветром явилась еще одна девушка – как оказалось, костюмерша.

Белую рубашку с Сеньки сняли и выдали взамен подходящую по размеру бежевую. Поснимали в ней. Потом вернули белую, заново отглаженную Ирочкой, и запечатлели в ней тоже. Услужливая костюмерша сказала, что имеются еще подходящие по размеру сорочки голубого, серого и черного цветов, а также одна «очень клевая в горошек», но Ямагучи рявкнул:

– Убер-р-ри свой гор-р-рошек! – и его ранее томный голос уже заметно сбивался в рычание.

До ростового фото добрались с существенным отклонением от графика, Антону пришлось уйти встречать следующих клиентов, и Ямагучи, оставшись без помощника-переводчика, сильно нервничал.

Натка взирала на него со смесью сочувствия и злорадства.

Мастер он, говорите? Ну, значит, есть ему еще куда расти. С такой моделью, как Арсений Кузнецов, не каждый мастер справится!

В итоге со съемкой провозились не час, как планировалось, а почти два.

В пятнадцать тысяч тоже, увы, не уложились: пришлось доплатить и за избыточное количество дублей, и за дополнительное время, и за гримершу с костюмершей.

– В пиццерию не пойдем, да? – Сенька без объяснений понял Наткино настроение, увидев, как яростно она запихивает в сумочку похудевший кошелек. – Ну и ладно, пицца вредная, а нам, артистам, надо беречь фигуру.

Натке очень хотелось добавить, что неплохо было бы также беречь нервы и деньги, но она удержалась.

Никто ведь ее на веревке в эту студию не тянул. Сама пришла, ведомая благородным порывом помочь сыну сделать блестящую артистическую карьеру. Вот и нечего теперь малодушно жаловаться.

Кузнецовы не сдаются!

От предложения напечатать фотографии для портфолио Натка отказалась – и из экономии, и чтобы не приезжать в студию еще раз за конвертом со снимками. И выбранные фото, и сделанный в процессе съемок видеоролик ей прислали на электронную почту.

Увидев готовые работы, Натка расстроилась: фотографии были никакие. Вообще без настроения, как будто снимали не живого мальчика, а куклу.

– А я тебе говорила, Сенькину индивидуальность разве что видео передаст, – напомнила студентка-артистка Маруся, которой Натка позвонила, чтобы пожаловаться на бестолковую фотосессию. – И фотосессия не бестолковая, а обычная, без излишеств.

– Да я такие снимки на фоне стены могла сделать дома смартфоном. – Натка вспомнила свое главное огорчение: – Бесплатно, а не за этакие деньжищи!

– Домашние фото для актерской базы не подойдут, все-таки профессиональная аппаратура и студийный свет – это важно, – не согласилась Маруся. – Ты не расстраивайся, что фотографии не художественные, они и не должны быть такими. Художественная съемка допускает сильную ретушь, цветокоррекцию, эффекты всякие, а они могут все изменить до неузнаваемости – кастинг-агенту это вовсе не нужно. Ему важно, чтобы на пробы пришел именно тот человек, которого он выбрал по фото, понимаешь?

– Понимаю. – Натка постаралась успокоиться. – То есть ты считаешь, что этих скучных снимков и вправду достаточно? Может, я все-таки добавлю в конверт еще фоточек? У Сеньки есть очень хорошие – на пляже в Сочи, на лошади в деревне, с бегемотом в зоопарке…

– Есть риск, что выберут лошадь и бегемота, ведь они не позировали, – пошутила Маруся. – Ты не волнуйся так, Сеньку же не только по фото и видео оценивать станут. На него живьем посмотрят, а тут уж сомнений не будет – пацан у тебя артистичный.

На собеседование артистичный пацан все-таки пошел в костюме Бэтмена. Отговорить его Натка не смогла – Сенька раъярился:

– Хватит с меня брючек и рубашечек, я не манекен из магазина школьной формы! Я герой!

Сошлись на том, что маску Бэтмена и его просторный плащ герой наденет уже в школе юных звезд. Не ради сокрытия своей героической сущности, разумеется, нет, ни в коем случае! Лишь для того, чтобы длинный плащ не свисал из-под куртки, а торчащие ушки летучей мыши не топорщились под вязаной шапочкой.

Уже знакомая администраторша Василиса, спасибо ей, с поразительной невозмутимостью отследила процесс превращения полу-Бэтмена в полноценного героя.

– Уж извините, что мы такие колоритные, – виновато прошептала ей Натка, пока Сенька перед зеркалом озабоченно расправлял складки шелкового плаща.

– Да я привычная, вчера у нас Свинка Пеппа была. А прямо перед вами зашла девочка в синем парике.

– Мальвина?

– Нет, что вы! Кто нынче косплеит Мальвину? Мику Хацунэ! – Василиса посмотрела на Натку свысока. – Не знаете, да? Эх… А стремитесь в мир звезд и кумиров.

– Это не я, это он. – Натка кивнула на Сеньку.

Тот уже встал рядом, воинственно сверкая глазами сквозь прорези бэтменской маски: ну-ка, ну-ка, где тут ваш мир звезд и кумиров? Сейчас мы его будем захватывать!

– Держи папку, тут все твои материалы, отдашь сам. – Василиса вручила Сеньке пластиковый файл. – Идешь один, без мамы, это тоже часть проверки, понятно?

Сенька кивнул. Высокие торчащие уши маски затряслись, как антенны.

– А почему один, без мамы? – заволновалась Натка.

– А потому что вы пришли в профессию без возрастного ценза. Артистом, моделью можно работать с раннего детства, за деньги, кстати, и самостоятельность для успеха не менее важна, чем талант.

Василиса снова заговорила как по писаному. Натка еще в прошлый раз подумала, что администраторша уже давно заучила ответы на типичные вопросы и выдает их автоматически.

– А как понять, что это именно тот ребенок, который выдержит и репетиции, и экспедицию в другой город, и многочасовые смены, если он с мамой за ручку ходит? – договорила Василиса.

Сенька торопливо выдернул свою вспотевшую ладошку из Наткиной руки.

– Иди, – велела ему администраторша, услышав скрип открывающейся двери.

Из-за панели, казавшейся сплошной зеркальной стеной, выступила девочка в коротеньком платьице, высоких чулках и синем парике, длинными прядями едва не подметающем пол. Глаза у девочки были огромные, а ротик маленький, красным бантиком.

– О, Мику Хацунэ! Приветик! – обрадовался явлению синеволосой девочки Сенька.

И Натка тоже порадовалась: ага, наш мальчик таки ориентируется в этом вашем мире звезд и кумиров!

– Аригато, Бэтмен-сан!

Дети разминулись: Сенька скрылся за зеркальной дверью, а японская Мальвина вышла в холл и искательно огляделась.

– Твоя мама там. – Василиса указала девочке за угол и объяснила Натке: – Есть удобный диванчик, кулер с водой и список новых кастингов, можете почитать, пока ждете.

– А долго ждать?

– Ну точно не годы, у нас же не программа «Дом-2».

Натка посмотрела на закрывшуюся за Сенькой дверь. Зеркальная поверхность отразила ее озабоченное лицо с плотно сжатым ртом и сведенными «галочкой» бровями, опущенные плечи, руку, стиснувшую ремень сумки на плече.

Собственный вид Натке не понравился: не такой должна быть мать успешного артиста! Она расправила плечи, расслабила лицо, вздернула нос и за угол, в закуток с обещанным диванчиком, явилась уже в совсем другом образе.

На это, впрочем, никто не обратил внимания.

– Ну, что? Что? – встряхивая за хрупкие плечики синеволосую девочку так, что ее ультрамариновые хвостики тряслись, как живые, настойчиво спрашивала женщина с таким же озабоченным лицом, какое только что было у Натки.

Даже «галочка» из бровей аналогичная, как по трафарету нарисованная.

– Да нормально все, ма, ты чего? – вяло отговаривалась девочка.

– Взяли? Тебя взяли?

– Конечно, взяли, я же спела! – Девочка решительно высвободилась из захвата матери, расставила тонкие ножки, повернув ступни внутрь, чуть согнулась в поясе и, положив ладошки на талию, задорно зачирикала на чужом языке.

Натке вспомнился детский фильм про поющих бурундуков – те так же гнусаво пищали, будто с прищепками на носу, умильные и веселые, несмотря на явно имеющиеся у них проблемы с аденоидами и гландами.

– «Элвин и бурундуки»? – Она подмигнула исполнительнице.

– Что? Какие еще бурундуки? – Певица обиделась.

Ее мама наградила Натку гневным взглядом и потащила дочку прочь.

Натка пожала плечами и села на освободившийся диванчик. Она придвинула к себе папку, лежащую на стеклянном журнальном столике, открыла ее, вытащила стопку распечаток и прочитала короткий текст на верхнем листе.

«Тизер к отечественному телесериалу. Нужен ребенок (мальчик) 7–10 лет, славянской внешности с голубыми глазами! Короткие волосы, время 1960–1970-е годы. Эпизодическая роль. Игровой. Съемки в Подмосковье. 5–6 часов, оплата 5000 руб. Присылайте фото и видеовизитку. Нужны эмоции: удивление, страх, радость. Съемки в конце мая – начале июня».

– Все про Сеньку! – обрадованная Натка вытянула листок с текстом из-под канцелярской скрепки и обнаружила, что та удерживает вместе с десяток копий одного текста.

Это наводило на мысли о высокой конкуренции.

Натка чуть нахмурилась и взяла вторую стопку листов.

«Ролик интернет. Повторно заявки не присылайте! Игровой возраст: 7 лет, ребенок – мальчик. Обаятельный, живой, с опытом съемок, способность сыграть яркие эмоции в кадре (удивление, радость). Неполная смена. 3000 рублей».

И это тоже как будто про Сеньку!

Натка вытянула себе листок из этой стопки тоже и взялась за третью.

«Санкт-Петербург, ролик. Мальчик 9–12 лет. Типажный, рекламной внешности. Опыт в съемках обязателен. Желательно в хорошей физической форме. Спортивные навыки будут преимуществом. Рекламный ролик продуктового магазина, длительность 15 секунд. Надо сыграть активного, веселого ребенка. Дата съемки – 8 июня, длительность 6–8 часов, оплата 6000 рублей».

– А веселые и активные, я вижу, в цене! – Натка и эту бумажку прибрала.

Она взялась за следующую стопку.

«Для съемки рекламы банка ищем групповку: посетители кафе. Мужчины 50–60 лет, мальчики 8–12 лет, девочка 10 лет (без аллергии на собак). Примерка 2 июня, съемка 3 июня. Гонорар 10 000 – 20 %. Для участия отправьте заявку с пометкой: «БАНК». В заявке: фио, возраст, рост, размер одежды и обуви, несколько фото (портрет и в полный рост), видеовизитка-представление».

– Да мы на разрыв! – Натка отложила и это объявление.

«Июнь, первая половина месяца, дети на съемку проморолика лекарств. Мальчик и девочка 4–7 лет, русые волосы, игровые, желательно брат с сестрой, оплата 3000 р. Дата уточняется. Резюме, фото и видео отправляем строго на почту».

– Эх, сестры у нас нет, – огорчилась Натка, но бумажку все же взяла.

«Москва. Требуются участники конкурса красоты UNIVERSAl QUEEN & FASHION KING KIDS – 2021. Мальчики и девочки от 3 до 14 лет. Участие в показе авторских коллекций российских дизайнеров, выступление артистов эстрады, видео- и фотоотчет. Победителям эксклюзивная корона, дизайнерский наряд в подарок, ленты, призы от спонсоров и партнеров проекта, публикация в журнале, контракт «лица» норвежской торговой марки».

– Ну, не знаю, – усомнилась Натка.

Она плохо представляла себе ту торговую марку, лицом которой мог бы стать Сенька. Хотя… Если речь о Норвегии – родине викингов… Они же, наверное, тоже вечно в синяках и ссадинах ходили…

Натка взяла и эту бумажку.

Она прислушалась к голосам, доносящимся из-за угла.

– Конечно, вы можете участвовать в кастингах с самого первого дня, сейчас все посчитаем, внесете оплату – и пожалуйста, – напевно и чуть устало журчал голос Василисы, вновь выговаривающей уже не раз озвученный текст.

– Но тут же не указано, куда обращаться! Нет никаких контактов!

Натка встревоженно глянула на свои бумажки: и в самом деле, ни адресов, ни телефонов, ни даже названий компаний – организаторов кастингов!

– Вам они и не нужны, мы сами отправляем заявки на те кастинги, в которых вы хотите участвовать, это более результативно, чем самотек. – Невозмутимая и деловитая Василиса привычно успокоила маму синеволосой девочки. – Определитесь, что конкретно вас интересует, мы оформим заявку и будем сопровождать ее, а вам сообщим результат.

– Вот, – зашуршали бумаги. – Это, это, это… И еще эти две. Сколько с нас?

– Пять заявок по триста рублей за каждую – итого полторы тысячи. Но новым ученикам предоставляется приветственная скидка десять процентов, так что всего с вас одна тысяча триста пятьдесят рублей. У вас наличные, карта?

Натка вздохнула и не услышала, что ответила мама японской Мальвины. Значит, за заявки на кастинги тоже нужно платить? Огорчительно. Триста рублей – это, конечно, немного, но если участвовать во всех подходящих мероприятиях, наберется приличная сумма.

Миллионные гонорары Криса Хемсворта, Роберта Дауни-младшего и Брэдли Купера уже не казались Натке запредельно большими. Если эти парни, делая артистическую карьеру, тоже платили за каждый чих, на творческий олимп они должны были взобраться с вывернутыми карманами.

Сенька вышел после собеседования, когда синеволосая девочка с мамой уже удалились, а Натка переместилась к конторке администратора и от нечего делать донимала Василису расспросами, получая в ответ заученные ответы.

Увидев торжествующую улыбку сына, который выступил из-за зеркальной двери с гордым видом победителя, Натка сразу все поняла:

– Тебя приняли?

– А разве могло быть иначе?

Сенька, комично важничая, прошествовал к конторке и шлепнул на нее файл со своими бумагами.

Сквозь прозрачный пластик отчетливо виднелся наклеенный на анкету зеленый квадрат.

– А кто не прошел, тому красная карточка, – объяснил Сенька и деловито вскарабкался на высокий, как у барной стойки, табурет. – Ну, что дальше?

– Я вас поздравляю, вы успешно прошли собеседование и приняты на обучение в школу юных звезд «Олимп», – выдала очередной заученный текст Василиса. – Теперь вам предлагается выбрать курсы для изучения, вот список, прошу ознакомиться и поставить галочки напротив интересующих вас дисциплин.

– Я думала, будет какая-то общая обязательная программа. – Натка отняла список у Сеньки, уже сцапавшего и бумажку, и ручку.

– Общая обязательная программа включает бесплатное обучение азам актерского мастерства и обращению с микрофоном, а также подготовку чтецкой программы, остальные курсы оплачиваются дополнительно.

– Дорого? – Натка не сдержала стона.

– Что такое «дорого», когда речь идет о будущем ребенка? – философски вопросила Василиса. – Именно сейчас вы закладываете тот фундамент, на котором ваш мальчик сможет построить блестящую карьеру.

– А на одном сценическом мастерстве он ее не построит?

Администраторша пожала плечами:

– Вам решать. Кто готовится серьезно, берет все возможные курсы, ведь это увеличивает шансы на успех. Представьте, что вы не научились верховой езде. Решили, что это не более чем вид спорта и отдыха. И вашему мальчику не дали выигрышную роль маленького разбойника, для которой он идеально подходит по типажу, только потому, что он совсем не умеет держаться на лошади.

– Лошадь берем! – быстро сказал Сенька и настойчиво потыкал пальцем в список, показывая Натке, где ставить галочку.

– Или, к примеру, правила этикета за столом, – продолжила Василиса, дождавшись, когда Натка неохотно отметит верховую езду. – Вроде бы не самые важные знания сегодня, когда в «Макдоналдсе» и «Бургер-Кинге» все руками едят. Но представьте, что вам предложили роль принца, а вы чавкаете и локти растопыриваете…

– Я больше не буду, – пообещал Сенька и указал маме на нужную строчку в списке.

Натка отметила галочкой и этикет. В конце концов, Санькины чавканье и растопыренные локти ей самой не нравились, хоть она и не королева-мать.

– А есть ведь еще такие важные для профессионального артиста практики, как концентрация внимания и развитие воображения, – не унималась Василиса.

Чирк, чирк! Натка поставила две галочки.

– А сценическая хореография и пластика? Без них даже моделью на показ одежды не возьмут!

Чирк!

– А вокальная практика, декламация, ораторское мастерство?

– Разве это не одно и то же?

– Нет, конечно! Но все это про голос, а он – важнейший профессиональный инструмент актера! Если не в кино или на ТВ, так хоть на радио диктором или ведущим всегда можно устроиться…

Натка, стиснув зубы, щедро рассыпала по проклятому списку галочки.

– А миманс? Чтоб не остаться без работы, если вдруг голос пропал…

Чирк!

– Ну, восточные единоборства и фехтование – это, конечно, уже более специфические навыки, они на любителя, – вроде как сжалилась над Наткой Василиса.

Увы, любитель как раз сидел рядом.

– Фехтование, мама! И единоборства! – Сенька сделал глаза, как у котика из «Шрека».

Чирк, чирк!

– Достаточно? – Натка угрюмо, с вызовом, посмотрела на невозмутимую Василису.

– Для начала – вполне, – преспокойно ответила та и аккуратно вытянула из-под Наткиной ладони список с галочками. – Оплатить можно наличными или картой. Еще что-нибудь? У вас сегодня приветственная скидка на все – десять процентов.

– Да, еще кое-что. – Натка решилась. Гулять так гулять! – Я тут посмотрела ваши кастинги, и кое-что мне показалось интересным и подходящим. Можно нам туда заявиться?

– Конечно! Давайте посмотрим, что именно вам понравилось. Так… Хм… Да, все как нарочно для вашего мальчика.

От того, что ее выбор получил одобрение, Натке чуточку полегчало. Ей очень не хватало поддержки. В особенности, конечно, материальной, но и моральной тоже.

– Мам, не расстраивайся, – тронув ее за локоть, зашептал Сенька. – Вот увидишь, я стану знаменитостью и заработаю кучу денег!

– Хочется надеяться. – Натка достала из тощего кошелька банковскую карточку.

– Надежды вполне оправданны! Родители, которые активно водят ребенка на кастинги, дают ему шанс приобщиться к миру кино и телеиндустрии, где есть много интересных и высокооплачиваемых профессий. – Василиса бодрой скороговоркой опять выдала явно заученный текст. – Ведь все знают деток, которые рано начали сниматься и стали звездами: это и «Красная Шапочка» Яна Поплавская, и «Том Сойер» Федор Стуков, и «Гек Финн» Владислав Галкин, и Иванушка из старой сказки «Марья-искусница» Виктор Перевалов…

– А я Арсений Кузнецов, – напомнил о себе Сенька и выкатил грудь, как под медаль.

– Когда-нибудь это имя будут знать миллионы зрителей, – пообещала ему Василиса и ловко подсунула под Наткину карточку терминал для оплаты.

– Слушай, а она реально крутая!

Влетев в кухню, Сашка шлепнулась на стул, рывком придвинула к себе мою тарелку и забросила себе в рот сразу три кружочка салями.

Вот так всегда!

Сама она, видите ли, вредные бутерброды не мастерит, даже не смотрит на ту полку в холодильнике, где помещаются копченая колбаска, сырочек с плесенью, майонезик, горчичка и маринованные огурчики – моя прелесть! Но стоит только мне застучать ножом, нарезая салями или копченую грудинку, как эта ЗОЖ-активистка, агитаторша и пропагандистка, своим собственным блогерским рублем голосующая за булгур, кус-кус, семена чиа, тофу и овсяное немолоко, прибегает и утаскивает у меня из-под руки заготовки для бутерброда, притворяясь, будто делает это совершенно неосознанно!

А я вынуждена мириться с этим разбойным пищевым лунатизмом, потому что жалко же ребенка: ест одну траву и крупу, а растущему организму нужно и мясо, и масло, и молоко… Много чего не хватает этому упрямому, повернутому на ЗОЖе организму!

«Например, материнской заботы», – ехидно подсказал внутренний голос.

Я подбросила на нашу общую тарелку еще колбаски и сделала вид, будто не слышу бодрого хруста маринованным огурчиком.

Не понимаю, кстати, чем не угодили фанатичным диетикам эти огурцы. Они же абсолютно веганские!

– Огонь, а не бабка! Немыслимой крутизны! – сметая мой ужин, продолжала восхищаться Сашка.

Слово «бабка» позволило мне понять, что восторгается дочка не колбасой. Та, конечно, реально крутая – сырокопченая, твердая, но при этом вовсе не старая. Нормальная колбаса, еще не достигшая пенсионного возраста – я проверяла срок годности.

– Какая бабка? – спросила я, прикидывая, не подрезать ли еще колбаски.

Стук ножа может разбудить лунатичку, и тогда Сашка, отплевываясь, с криком «Бе-э!» кинется запивать все мое вредное своим полезным. А я не уверена, что молоко, даже овсяное, хорошо сочетается с огурцами.

– Чужая, – вздохнула дочь. – К сожалению, бабка чужая.

Я вполне понимала ее огорчение.

Правильная бабушка – это гораздо больше, чем родственница. Это неиссякаемый источник полезных советов, интересных рассказов и вкусных пирожков, добрый товарищ и верный друг, надежда и опора, щит и меч… Если у кого-то не так – извините, значит, вам не так повезло, как мне и Натке. Наши родители погибли, когда мы были маленькими, так что растила нас именно бабушка.

А Сашке моей не посчастливилось – ни бабушек, ни дедушек у нее не было. Наши с Наткой папа и мама, как я уже говорила, ушли очень рано, а родители того недоразумения, которое, само того не желая, умудрилось стать отцом моей дочери, внучкой никогда не интересовались. У Сеньки та же история – ни бабушек, ни дедушек, но ему пожилых родственников отчасти заменили добрые супруги-соседи в деревне, где у Натки есть старый дом.

– Мам, а давай мы ее… как сказать? Убабушкерим.

– Что мы с ней сделаем?! – Я очнулась от раздумий и воспоминаний.

– Ну, про детей говорят – удочерим, усыновим, а как про бабушку сказать – я не знаю. Короче, возьмем в семью!

– Погоди-ка. – Я подобралась.

Вопрос был серьезный, требовал осмысления и обсуждения.

Кого-то взять в семью Сашка давно уже не предлагала, последней кандидатурой на усыновление был щенок спаниеля с дивно грустными глазами. Его мы в семью не взяли, потому что вовремя выяснили: мелкая Сашка – ей лет десять было – ошибочно приняла щенка за бездомного и практически похитила его из-под носа у изумленных хозяев.

– Ты где-то нашла бесхозную бабушку?

– Что значит «где-то»? В соседнем подъезде!

– Ты про Аду Егоровну? Сходила к ней, познакомилась?

– Ну! Принесла ей тортик, сама тоже попробовала – вкусный. – Тут Сашка закручинилась. – Ем всякую гадость…

Она машинально посмотрела на тарелку, но красных колбасных кружочков там уже не осталось, а зеленые огуречные моя диетичка гадостью не сочла, поэтому смягчилась и нашла себе оправдание:

– Но как кого-то угощать, а самой не есть? Еще подумают, что это отрава.

– Саш, ты, конечно, молодец, что сходила в гости к соседке, развлекла ее, порадовала, но ведь Ада Егоровна вовсе не бесхозная, у нее родственники есть – родная дочь, внуки взрослые…

– Вот то-то и оно! Взрослые! – Сашка воздела вилку с наколотым на нее огурцом. – Они все в своих делах и заботах, бабуля им давно уже без надобности. А нам она еще очень пригодится!

– Тебе и Сеньке?

– Мне и Марусе, но Сеньке тоже, почему нет. – Дочь завозилась, распираемая новостью, которой ей не терпелось поделиться. – Мы с Марусей снимем про нее фильм для нашего блога! Круто, да?

– Круто, – согласилась я и встала, чтобы приготовить чай. – А о чем именно фильм?

– О красоте, о моде, о славе. – Сашка поискала глазами. – А еще будет чай? И что-нибудь к нему?

– Могу предложить вредный пудинг. – Я сходила к холодильнику. – Будешь?

– Эх! Поживешь с вами – научишься есть всякую гадость! – Сашка положила вилку, взяла чайную ложку и ковырнула пудинг в плошке – энергично, как работящий землекоп. – Ум-м-м… А ты знала, что Ада Егоровна уже снималась в кино? Вместе с балериной Плисецкой и певицей… не помню фамилию, но она тоже знаменитая была… короче, это американцы снимали фильм, он назывался «Три звезды СССР». И после него Аду Воронову пригласили в Штаты на парад лучших манекенщиц мира!

– Не знала. – Я вернулась за стол и тоже попробовала пудинг. – Ум-м-м… И почему все вредное – вкусное, а все вкусное – вредное?

– Даже слава. – Дочь потянуло философствовать. Она подперла подбородок кулачком и устремила рассеянный взор под потолок. – Вот все у нее было, у той Ады Вороновой – известность, признание, деньги, поклонники… И что в итоге – на финише? Сидит одинокая старуха, как Баба-яга Гипсовая Нога одна в своей хрущевской «двушке», как в лесной избушке… О, почти стихи! Ну, и где ее мировая слава? Фьють – улетучилась!

– Я вижу, общую концепцию будущего фильма ты уже набросала. – Я переставила на стол дымящиеся чашки.

– Угу. – Сашка помахала ладошкой, разгоняя пар, и осторожно попробовала: – Ой, горячо!.. Концепция-то мне ясна, теперь надо с выразительными средствами определиться… Тут неизбитый ход нужен, не просто интервью, а какое-то необычное… Ну, буду думать.

– Думай, – благословила я. – Думать всегда полезно.

Мне именно это сегодня Плевакин сказал:

– Думай, как это сделать. Думать полезно.

Мы с шефом встретились на выходе из здания суда в конце рабочего дня. Анатолий Эммануилович, дивно величественный в своем тяжелом пальто с меховым воротником и каракулевой шапочке пирожком (говорю же, он весьма консервативен), неспешно спускался по лестнице со второго этажа, и я притормозила, намереваясь пропустить его вперед. Начальство обычно не любит, когда сотрудники уходят раньше его.

Я сделала шаг назад, чтобы шеф меня не заметил, и, наверное, именно этим движением привлекла внимание Плевакина.

– Стой, кто идет! – скомандовал он и тоже остановился, перегнувшись через перила, чтобы лучше меня видеть. – Кузнецова! Ты вообще думаешь насчет этих, в цветах и листьях?

– Кто-то умер? – испугалась я.

Упомянутые цветы и листья почему-то проассоциировались с траурными венками. Просто день был трудный, и к вечеру мои запасы жизнерадостности почти иссякли.

– Кто-нибудь может умереть от старости, – язвительно согласился шеф. – Ты же отложила заседание на сколько? На несколько лет?

– Недель, – возразила я, смекнув, о каких именно цветах и листьях мы говорим.

О флористических нарядах не поделивших первое место юных красавиц.

– А я же просил решить все поскорее. – Анатолий Эммануилович сокрушенно покачал головой и поцокал, как белочка. – Ну, неделя, конечно, не срок… Но ты смотри, чтобы не получилось, как в тот раз. Никаких парикмахерских салонов в фойе и театральных костюмерных в гардеробе! Никаких спецмашин во дворе! И чтоб сортир басурмане не захватывали – это все-таки не частная ложа, а место общего пользования!

– Анатолий Эммануилович, да как же я им помешаю?!

Воображение уже нарисовало мне живописную картину. Я лежала за пулеметом, установленным у крыльца родного суда. Голова моя была обмотана окровавленным бинтом, грудь крест-накрест перетягивали ленты с патронами. В уголке живописное полотно было аккуратно подписано: «Оборона сортира». И указана дата, на которую я перенесла суд.

– А как хочешь, так и мешай им! Думай. Думать – это полезно. – Плевакин с кряхтением разогнулся, отвернулся от меня и продолжил спуск.

Вечером, уже дома, спровадив с кухни Сашку, чтобы не мешала мыть посуду – это процесс, за которым мне удивительно хорошо думается, – я так и сяк прикидывала варианты воздействия на две равно уважаемые семьи, Карапетянов и Кобылкиных.

Пулемет отвергла сразу.

Нет у меня пулемета.

Но есть друзья и знакомые, так не собрать ли их на общий совет?

Или хотя бы опросить дистанционно, ведь одна голова хорошо, а две и более – лучше.

Я попросила Сашку – в нашей маленькой семье в современных технологиях лучше разбирается она, – и дочь помогла мне собрать мини-конференцию в «зуме».

К участию были приглашены подруга и коллега Машка, помощник Дима и прокурор, он же мой любимый, Никита Говоров. Я несколько сомневалась, что все они прибудут на неожиданную виртуальную тусовку, и была приятно удивлена стопроцентной явкой.

Все были дома. Я узнала знакомый интерьер спальни Говорова (и, вероятно, покраснела), а также оленью шкуру, распяленную на стене в гостиной у Машки. Сама я устроилась на кухне, постаравшись сесть так, чтобы фоном стали симпатичные занавески в цветочек, а не кафель, который не помешало бы помыть. Мой бесценный помощник единственный из нас вышел на связь из солидного кабинета с массивной темной мебелью и дубовыми панелями – у Димы прекрасная старая московская квартира, доставшаяся ему не то от бабушки, не то от дедушки. Вот еще один плюс наличия правильных пожилых родственников…

– Добрый вечер, дамы и господа, я собрала вас здесь… – бодро начала я.

– …чтобы сообщить пренеприятнейшее известие? – перебила меня Машка.

У нее стоял на паузе телевизор с каким-то сериалом, и подруга хотела поскорее вернуться к просмотру.

– Зачем же так пессимистично? Чтобы спросить совета!

– А это малый совет или большой? – потребовал уточнения Говоров и тут же заверил: – В любом случае я польщен! Всегда готов, чем могу…

– Мы слушаем, Елена Владимировна, – без всяких шуточек и ажитации сказал мой помощник, и все выжидательно замолчали.

Я вкратце объяснила, какую задачу поставил мне Плевакин.

– Усилить охрану на входе, – предложил Никита. – И не пускать с подозрительными предметами, которые могут быть использованы для организации беспорядка. Как на стадионах в дни футбольных матчей делают! Отнимают громкоговорители, дудки-вувузелы, погремушки-кашеролы, деревянные палки от флагов, не пускают на территорию с детскими колясками, на роликах, скейтах, самокатах и велосипедах. А еще в масках, шлемах и других средствах маскировки…

– В самом деле, существует целый 14-страничный документ под названием «Правила поведения зрителей на стадионе», – оживился Дима.

Я вспомнила, что они с Говоровым оба большие любители футбола, на этой почве и приятельствуют между собой, а еще с Таганцевым, возлюбленным моей сестры Натки.

– В этом документе четко прописаны как понятные правила – например, зритель может быть допущен на стадион при наличии билета и прохождении процедуры осмотра, так и менее очевидные вещи, – неторопливо, в академической манере лектора – «зум» обязывал – продолжил Дима. – Если не ошибаюсь, пятая глава «Правил» целиком посвящена запрещенным к проносу на арену предметам, и в ней целых сорок четыре пункта. В частности, зрителям запрещается проносить, иметь при себе или использовать на стадионе громоздкие предметы, сумма трех измерений которых по длине, ширине и высоте превышает семьдесят пять сантиметров. Это касается сумок, рюкзаков и портфелей.

– Но на трибуну все-таки можно взять сумку-мешок болельщика, а она вместительная, туда все профессиональное барахло гримера или парикмахера можно запихнуть, – напомнил Говоров.

– Эй, эй, фанаты! Успокойтесь, вы забыли, что у нас нет таких правил на сорока страницах для Таганского суда, – вмешалась Машка, остановив спор знатоков. – Мы, конечно, можем составить такой документ в специальном расчете на Карапетянов и Кобылкиных, но кто ж его утвердит? Плевакин?

– Это вряд ли, – признала я с сожалением. – Прознай журналисты об этих специальных правилах, будет шумиха, а наш Анатолий Эммануилович очень осторожен и не станет так подставляться.

– Тем более что он, наверное, все локти искусал, когда увидел, какие последствия возымела его невинная резолюция на заявлении Кобылкиной, – напомнил Дима.

– Да, шеф ничего не подпишет и вообще постарается максимально дистанцироваться, – согласилась Машка. – Что же делать?

– Как-то воздействовать на самих Карапетянов и Кобылкиных.

– Как? Эти люди отчаянно соревнуются между собой, каждое семейство непременно должно доказать, что его девочка – самая-самая.

– Да, но кому они это доказывают? – Говоров хитро прищурился.

– Всему просвещенному человечеству, – проворчала Машка.

– Это вообще, а в конкретном случае?

– Судье, конечно! Решение-то зависит от судьи!

– Во-от, значит, надо им объяснить, что судье вся эта возня с нарядами, прическами, гримом и сценическими эффектами вовсе не нравится! Недовольна всем этим судья Кузнецова!

– А вызывать недовольство судьи им невыгодно! – сообразила Машка. – А ну, как она, недовольная, вынесет решение не в их пользу!

– Я так не сделаю! Я буду следовать закону!

– Мы-то в этом нисколько не сомневаемся, – заверил Дима. – Но Карапетяны и Кобылкины не в курсе вашей похвальной принципиальности…

– А значит, этот план может сработать! – резюмировал Говоров и торжествующе улыбнулся.

– Подозрительный какой-то план, не очень этичный, по-моему, – засомневалась я.

– Нормальный план, это я тебе как прокурор говорю! При правильной реализации, конечно. Ты же не будешь им прямо говорить: «Уважаемые Кобылкины/Карапетяны, если вы снова устроите в суде балаган с гримерными-костюмерными и сюрпризными дефиле, я разозлюсь и засужу вас так, что мало не покажется!

– А что я им буду говорить?

– Ничего! – сказала как отрезала Машка. – Ты им вообще ничего говорить не будешь. Ты судья, ты выше этого.

– Я скажу, – вмешался Дима. – Позвоню и Кобылкиным, и Карапетянам. Очень вежливо попрошу их обойтись без помощи гримеров-костюмеров и непрофильного использования помещений и территорий.

– Так они тебя и послушались! – фыркнул Говоров.

– А я объясню, что вышеупомянутые действия будут считаться нарушением порядка, за соблюдение которого отвечает Елена Владимировна, и ее в таком случае ждут неприятности. Они неглупые люди, все поймут и не станут нарываться.

– Даже не знаю… – Я продолжала сомневаться.

Но ничего лучшего мы не придумали, поэтому решили, что Дима завтра же осуществит соответствующую дипломатическую миссию.

Потом Машка и Дима из видеоконференции вышли, а мы с Никитой немного задержались и, кажется, пофлиртовали. Я не уверена – у меня нет никакого опыта заигрывания по интернету. Но Говоров расстегнул воротник сорочки, заговорил нежно и вкрадчиво, предложил выпить по рюмочке за успех предстоящего предприятия и как-то слишком горячо похвалил мой наряд, состоящий из обычной белой футболки и застиранных джинсов. При этом джинсы ему были вообще не видны, и он попросил меня показаться в полный рост. Я почувствовала какой-то подвох, смутилась, но тут, на мое счастье, в кухню явилась Сашка и прервала назревающий интим.

– Здорово, Кит! – гаркнула она, наклонившись и заглянув в мой ноут, и Говоров поспешно застегнул рубашку. – У вас тут что, свиданка в «зуме»? А групповушка уже закончилась?

– Что ты мелешь? Это была не групповушка, а деловое совещание коллег! – вознегодовала я.

– Ой, да мне-то что, хоть форум в Давосе, не буду мешать, я только водички попить…

Она налила себе воды и сразу же удалилась, на ходу шумно отхлебывая из стакана, но все-таки помешала. Говоров не стал повторно расстегивать воротничок, мы скомканно попрощались и разбежались из «зума», как подростки из подъезда. Неудовлетворенные, смущенные и с разгоревшимися щеками.

Как все-таки сложно строить прочные личные отношения… Похоже, никогда я этому не научусь.

В дверь позвонили в десятом часу – поздновато для светского визита, да мы и не ждали никого, поэтому я встревожилась.

На пороге, поглядывая через плечо, стояла Натка. Одну руку она так и забыла на кнопке звонка, а другой совершала энергичное вращательное движение, подгоняя кого-то, топающего по лестнице. Судя по тяжкой медлительности поступи, к нам пожаловал сам Каменный гость.

– Натка?

Сестра отвернулась от Каменного гостя, еще не появившегося из-за поворота лестницы, увидела меня, заметила наконец, что ей уже открыли, и шагнула в проем:

– Мы ненадолго, все в порядке, нам просто нужна публика.

– Бублики? – не расслышала я.

– Бублики? – донеслось из-за поворота. – Надеюсь, с маком?

Поступь перестала быть тяжкой, заметно ускорилась, и вскоре появился Сенька. Увидев меня, он согнул спину, свесил руки и снова зашаркал, косолапя и кряхтя, как старый дед.

– Мы были на примерке, а ты же знаешь, мужчины этого совершенно не выносят, даже маленькие, – разматывая шарф и пристраивая на вешалку пальто, объяснила Натка.

– Я не маленький! – обиженно возразил Сенька, вползая в прихожую. – И я очень выносливый. Но даже мои возможности имеют предел.

– Он наступил на восьмой паре туфель, – добавила Натка и сама с явным удовольствием разулась.

– Ты примерил восемь пар туфель? – Я сочла правильным посочувствовать племяннику.

Хаживала я на шопинг с сестрицей, знаю, как это изматывает.

– И не просто примерил! – Сенька стянул ботинки и побрел к дивану, косолапя и подволакивая ноги. – Я в них стоял, ходил, поднимался на носочки, крутился на пятках, топал и прыгал.

Вытянутыми руками он нащупал диван, кособоко завалился на него, финально простонал и замер, не то уже изображая глубокий обморок, не то ожидая аплодисментов.

Я посмотрела на Натку. Та не стала бить в ладоши, а подошла к обморочному, сунула ему под ноги диванную подушку и сказала:

– Полежи так полчасика, ноги отдохнут, и поедем домой.

Обморочный слабым стоном выразил согласие с озвученной программой.

– Можно еще что-нибудь холодное к ногам приложить, – посоветовала, выглянув из своей комнаты, Сашка.

Сенька опять постонал, показывая, что заметил появление нового зрителя.

– У тебя есть что-нибудь холодное? – Натка посмотрела на меня.

Я вспомнила, чем богаты заиндевелые недра моей морозилки:

– Есть пакет пельменей и эскимо.

– Какое еще эскимо?! – возмутилась Сашка.

Новость о наличии в нашем холодильнике эскимо застала ее врасплох. На лице правоверной зожницы отобразилась широкая гамма чувств в диапазоне от праведного негодования до сожаления. С негодованием все было ясно – Сашку возмутило мое подлое предательство, а сожаление, полагаю, было вызвано тем, что эскимо сейчас достанется кое-кому другому.

– Да, какое эскимо? – взбодрился и наш обморочный. – Если в темном шоколаде, то несите!

– Бессмысленно прикладывать к уставшим ногам мороженое, оно слишком быстро растает! – Сашка предприняла попытку спасти эскимо.

– Ничего, я приложу его с другой стороны, так даже лучше подействует. – И Сенька разинул рот, как голодный кукушонок, показывая место приложения.

– Дай ты ему это мороженое, и пусть уже хоть немного полежит и помолчит! – вспылила Натка.

Видно, Сенькина примерка и ей далась нелегко.

– Мороженого хватит на всех, у меня там как раз четыре порции, – примирительно сообщила я и пошла на кухню.

– Ну, мама! Не ожидала я от тебя! – всплеснула руками Сашка, и облегчения в ее голосе было не меньше, чем возмущения моим подлым коварством.

Сеньке эксимо отнесли прямо на лежбище, наказав есть аккуратно, а не как обычно. Сашка, тоже цапнув мороженку, хотела вернуться к себе, но Натка попросила ее остаться с нами на кухне.

– Тебе тоже нужна публика? – спросила я участливо.

– Не публика. – Натка помотала головой. – Мне нужен совет стаи.

– Чур, я буду Акела. – Сашка бухнулась на кухонный диванчик, повышенный в статусе до скалы совета.

– Да пожалуйста. – Я никогда не претендовала на звание вожака.

Я по натуре ни разу не альфа. Но кого это интересует? Жизнь почему-то всегда складывается так, что именно мне приходится решать все семейные проблемы.

С другой стороны, я ведь старшая. «Наш матриарх», – ехидно называет меня младшая сестрица. Приходится соответствовать. Всегда быть в курсе, всем рулить, за всех нести ответственность…

Тут я вспомнила, что как раз не вошла в курс дела, и спросила:

– Зачем восемь пар туфель, Наташ? И, кстати, где они?

Горы коробок с покупками я не увидела.

– Нужна всего одна пара, но мы и ее не купили, потому что туфли нам сделают на заказ, – ответила Натка, разворачивая эскимо.

– Ого! – не удержалась Сашка.

Ни от мороженого не удержалась, ни от ехидной реплики:

– Модельная обувь ручной работы – в восемь лет? Арсений далеко пойдет!

– Как в сапогах-скороходах, – я тоже съехидничала и тяпнула эскимо.

Натка поглядела на нас угрюмо:

– Вы вообще знаете, что танцами нельзя заниматься в обычной обуви? Нужна специальная, исключающая риск травм и деформации стопы. С особой стелькой-антистресс, которая снимает излишнюю нагрузку с передней части стопы и равномерно распределяет ее.

– О? – Сашка уважительно покивала. – А на фига это?

– Саша! – Я укоризненно постучала палочкой от эскимо, которое как-то быстро съела.

Стук получился не такой звучный, как от судейского молотка, но все же был замечен.

– А чего ради вы так выпенд… – Сашка попыталась переспросить культурно, но затруднилась с глаголом.

– Стараетесь, – подсказала я подходящее слово.

– Мы так выпендриваемся и стараемся, потому что преподаватель хореографии в нашей звездной школе очень строгий, – вздохнула Натка. – В кроссовках нельзя, в чешках тоже, вынь да положь ему джазовки. Причем не в интернете купленные, а непременно сделанные на заказ у конкретного мастера.

– Развод, – уверенно сказала Сашка. – Ваш препод в доле с тем мастером. Берет процент с каждого присланного заказчика.

– Вполне возможно. – Натка опять вздохнула и побарабанила ногтями по столу. – У меня есть ощущение, что в этой сфере вообще все со всеми связаны, сплошная круговая порука, корпоративная солидарность, мафиозная спайка и тому подобное. Иначе я не могу объяснить, почему мы отправили уже двенадцать заявок на роли, которые как будто прямо для Сеньки написаны, а нас еще ни разу не позвали на кастинг! При этом Клава Радецкая, внучка кинорежиссера, которая с Сенькой в одной группе учится, за две недели уже в трех роликах снялась! А вы видели бы ту Клаву – моль белая, мышь серая…

– Наивная ты тетка! – заржала Сашка.

Она поймала мой укоризненный взгляд, спохватилась и поправилась:

– Тетя моя дорогая!

– Режь, режь правду-матку, – уныло разрешила Натка.

– Сама же говоришь – Клава внучка режиссера! Ты думаешь, династии в кино просто так возникают, потому что великий талант из поколения в поколение передается? Михалковы там, Бондарчуки, Боярские – они в генах несут предрасположенность? Три раза «ха»! Даже четыре. Ха-ха-ха-ха! – Сашка демонически захохотала.

– Это огульное обвинение, – сказала я, выступая в несвойственной мне обычно роли адвоката всех сразу – Михалковых, Бондарчуков и Боярских. – И старые, и молодые представители тех фамилий, которые ты называешь, бесспорно, талантливы.

– Но, может, не талантливее каких-нибудь Ивановых, Петровых или Сидоровых! – заспорила Сашка. – Или вот Кузнецовых! – Остатком эскимо она указала на Натку.

– Да! Про Кузнецовых! – Сестра встрепенулась. – С тем, что наш Сенька артистичен, никто не спорит, это даже преподаватели отмечают. Правда, говорят, что он переигрывает, но это поправимо. Выходит, для успеха ему не хватает – чего? – она обвела нас пытливым взором.

– Поддержки, блата, родственных связей! – уверенно отчеканила Сашка.

И заволновалась под тяжелым взором своей дорогой тети:

– Что?

– Я рада, что ты это понимаешь, потому как именно на тебя, дорогая, вся наша надежда, – объявила Натка. – Ты ведь единственная из Кузнецовых вхожа в эту тусовку.

– Я просто блогер!

– Ты модный блогер! – уточнила Натка, по-прежнему глядя на Сашку с какой-то пугающей плотоядностью. – Причем ты ведешь блог вместе с уже известной актрисой – это я про Марусю, – и в друзьях у тебя самый разный народ из мира моды, театра и кино. Ну? Сознаешь свою ответственность?

– Ты хочешь, чтобы я пристроила Сеньку куда-то на съемки?

– Хочу! И не куда-то, а в интересный и перспективный проект. – Натка немного подумала и снизила планочку: – Хотя для начала вообще что угодно годится. Не исключено, что на кастинги нас именно поэтому и не зовут – у Сеньки совсем нет съемочного опыта. Надо бы поднабраться…

– Ну, я не знаю… Подумаю, – пообещала Сашка.

Видно было, что ей не слишком хочется заморачиваться с продвижением племянника, но что делать? Назвался Акелой – полезай на Скалу Совета и неси груз ответственности за судьбу даже самого мелкого Маугли!

К тому же Сашке, я это видела, было лестно, что ее сочли авторитетом, имеющим влияние в киношных кругах.

– Подумай, – согласилась Натка. И повторила неоднократно цитируемое ныне: – Думать полезно.

Сашка не подвела: подумала и придумала.

Лично я от ее придумки в восторг не пришла, но Натка с Сенькой приняли предложение на ура, так что пришлось и мне согласиться.

А Сашка, хитрюга, убила двух зайцев разом: и тете с племянником помогла, и каким-то друзьям-приятелям из своей творческой тусовки.

Паре начинающих модельеров нужно было сделать съемку дипломной работы – авторской коллекции одежды, и Сашка убедила будущих кутюрье, что мы будем идеальными моделями.

– Там фишка в чем? Коллекция называется «Женский день», – объяснила она нам с Наткой. – Это удобная одежда из натуральных тканей приятной расцветки, простого и изящного кроя. Никаких там декольте, разрезов до бедра, затянутой талии и прочих вульгарных попыток произвести впечатление на мужиков.

– Феминистская тема, – понятливо кивнула Натка. – Типа элегантные джутовые мешки с прорезями для рук-ног и головы.

Она нисколько не волновалась: ее красоту и мешок не испортит.

– Да не мешки это, а нормальная одежда! – Сашка обиделась за своих друзей-модельеров. – По улице в такой ходить не станешь, конечно, но чтобы в кресле посидеть, на диване полежать, в гамаке покачаться – самое то.

– Домашние наряды для утонченных бездельниц, – подсказала я, уловив идею.

– Точняк! – Дочь благодарно кивнула мне. – И вы как раз и будете этими утонченными бездельницами. Точнее, все мы. Люсе с Мусей нужны модели разного возраста, типажа и комплекции. Среди профессиональных манекенщиц таких мало, да и дорогие они. У Люси с Мусей денег кот наплакал, на все не хватит, так что мы поскребли по сусекам и притащили в клювике, у кого что нашлось. Моя Маруська фотографа с камерой подогнала, своего нового бойфренда, а я вот – моделей.

– То есть нас, – резюмировала я уныло.

В мои-то годы дебютировать в роли модели? Как-то даже не смешно.

– Вот только не надо так скептически! – Сашка чутко уловила мое настроение и моментально завелась. – У нашей семейно-дружеской группы есть огромное преимущество: мы все хорошо знакомы между собой и будем спокойно, естественно общаться, так что и режиссер-постановщик не понадобится. Хотя моя Маруська будет за него.

– Семейно-дружеская группа? – повторила я. – То есть, кроме нас, Кузнецовых, участвует кто-то еще?

– Ты чем слушала? Я же сказала: нужны модели разного возраста, типажа и комплекции, в том числе и девочки, и бабушки, и толстые… ой, бодипозитивные тетеньки. А среди нас, Кузнецовых, таких нет! Поэтому будут еще твоя, мам, подруга Машка и Тамара Тимофеевна.

– Какая Тамара Тимофеевна? Плевакина? – Я было расслабилась, когда дочь сказала, что среди нас нет толстых бабушек, но тут опять напряглась.

– А какая еще?

Тамара Тимофеевна – супруга Анатолия Эммануиловича. Удивительная женщина, которая невероятным образом всегда в курсе всего, что происходит в нашем суде – как в его залах, так и в кабинетах, да и в значительном отдалении от них тоже. Тамаре Тимофеевне ведомы, кажется, все секреты личной жизни подчиненных супруга.

По-моему, она считает Анатолия Эммануиловича кем-то вроде нашего общего батюшки, а себя соответственно матушкой. Заботливой и доброй – это я без иронии говорю. К Тамаре Тимофеевне и в самом деле всегда можно обратиться за помощью и полезным советом, и тот действительно будет ценным, потому как наша матушка не кто-нибудь, а целый профессор психологии.

– Вот и прекрасно, с толком проведем время в приятной компании! – Натка всех кандидатов в модели одобрила. – Саш, я только одного не поняла: если это коллекция одежды для женщин, то где там роль для Сеньки? Я, знаешь ли, против того, чтобы мой мальчик изображал девочку!

– Твой мальчик будет изображать мальчика, – успокоила ее Сашка. – Ты узко смотришь, «Женский день» – более широкое понятие, это как бы время и пространство, свободное от взрослых мужиков и обслуживания их потребностей. А дети – они естественная часть жизни женщины, неважно, мальчики или девочки. Машка твоя, мам, кстати, с младшим сыном приедет, а Тамара Тимофеевна – с внучкой. В общем, не занимайте ничем ближайшие выходные, поедем всей толпой в «Сосенки», снимать будем в тамошнем зимнем саду.

– А… – Я открыла было рот, но не успела задать вопрос.

– Да, мам, за сутки в «Сосенках» придется заплатить, – строго сказала Сашка. – Считай это взносом за вступление в ряды актеров. Но, думаю, три тысячи рублей за семейный номер с завтраком никого тут не разорят? Все остальные не против такого расклада. Просто Люся с Мусей все расходы не потянут, они же платят за аренду зимнего сада – директор «Сосенок» за один съемочный день аж десятку заломила.

– Так, может, сэкономим на «Сосенках»? – предложила Натка. – Организуем съемку в моем деревенском доме, там и на ночлег всех устроим, и вкусный завтрак организуем. Я Сизовых попрошу – Татьяна Ивановна пирогов напечет, Василий Петрович самовар раскочегарит…

– Заманчиво. – Сашка секунду подумала и с сожалением отказалась: – Нет, в деревенском доме что-нибудь снимем в другой раз. Люся с Мусей уже согласовали локацию, так что едем в «Сосенки».

– А обязательно с ночевкой? – спросила я.

Не то чтобы мне было мучительно больно расставаться с тремя тысячами рублей, просто я люблю спать в своей постели. Понимаю – глупая привычка, даже вредная: очень мешает устройству личной жизни, но я так привыкла.

– Не обязательно, можно подъехать к шести утра, съемка начнется в семь, тебе так удобнее будет? – Дочь ехидно ухмыльнулась.

Знает, что я ненавижу ранние подъемы.

– Почему обязательно в семь? – Натка тоже не пришла в восторг от перспективы начать день с петухами.

– Потому что как раз будет нужный свет, – важно ответила Сашка и больше ничего объяснять не стала. – Короче, сами все увидите.

Мы прибыли на место в субботу после обеда. Я, Натка, Сашка и Сенька приехали на моей машине, багажник которой забили какими-то чужими коробками. В «Сосенках» их выгрузили и сразу же куда-то унесли веселые модные парни, которых Сашка запоздало нам представила – когда ее друзья уже шустро двинулись с коробками в обнимку по расчищенной тропке между сугробами.

– Это Люся и Муся! – крикнула она, пятясь. – Я с ними, а вы тут сами пока! – Дочь развернулась и убежала.

– Я думала, Люся и Муся – это девушки, – призналась я, хмурясь.

– Фома, наверное, тоже так думает, – явно сочувствуя ему, сказала Натка.

Фома Горохов – это школьный товарищ моей дочери. Мне нравится называть его именно так старомодно – просто школьным товарищем. От слова «бойфренд», которое предпочитает Сашка, мне кажется, отчетливо веет опасностью – угрозой ранней беременности.

Судя по тому, что Фома не участвовал во встрече и разгрузке нашего экипажа, он не приехал в «Сосенки». А он бы наверняка примчался, если бы знал, что тут будут такие Люся и Муся…

– Ну, что? Пойдем оформляться, заселяться и гулять? Я так понимаю, до шести утра мы совершенно свободны? – Натка подхватила их с Сенькой чемоданчик, я забрала из салона свою сумку с вещами, и мы отправились на рецепцию.

Благо, в «Сосенках» уже бывали и прекрасно знали, где тут, что и как.

День прошел весело и приятно. Мы сходили в бассейн, поужинали, встретили Машку с сыном Петькой и Тамару Тимофеевну с внучкой Дашей, все вместе погуляли по парку, где дети слепили кривобокого снеговика и сами вывалялись в снегу так, что были бы неотличимы от своего творения, если бы хоть минутку могли постоять на месте.

Спать отправились довольно рано, помня, что вставать придется с петухами. Натка и Сенька сразу же улеглись, а я устроилась у окошка в прихожей нашего коттеджа – ждала возвращения Сашки.

Та задерживалась, но примерно раз в полчаса присылала мне обнадеживающие эсэмэски «Я скоро», «Буду через 15 минут» и «Уже иду». Пятнадцать минут проходили, а сама она все не шла. Я беспокоилась и сердилась. Близилась полночь – время, когда кареты превращаются в тыквы, а юные девушки – в будущих матерей-одиночек. Люся и Муся с их приверженностью идеям феминизма не внушали мне доверия.

Скрипнула дверь, но не входная: Натка в пижаме с розовым пони выглянула из нашего номера и молча поманила меня рукой.

Я с трудом вылезла из креслица, в котором почти пустила корни, и подошла к сестре.

– Иди сюда, – шепотом позвала меня Натка. – Только послушай!

В номере было темно, но в щель между неплотно задернутыми занавесками проникал свет фонарей с улицы.

На кровати лежала узкая, осязаемо плотная золотая полоса. Спящему Сеньке она пришлась аккурат через плечо, как орденская лента или автомобильный ремень безопасности. Пристегнуть ребенка к постели не помешало бы – он беспокойно ворочался и что-то бормотал.

Я прислушалась.

– Люблю грозу в начале мая, – пролепетал Сенька, – когда весенний первый гном, как бы резвясь или играя, в тумане моря голубом…

Я вопросительно посмотрела на Натку:

– Это Тютчев и Лермонтов, два в одном?

– Три в одном, – нашептала в ответ сестра. – От кого-то же еще гном приплелся.

– Под ним струя темней лазури… – продолжил Сенька и перевернулся на другой бок.

– Под гномом струя? – уточнила я у Натки.

– Причем лазурная, – мрачно подтвердила она. – Не знаю, что этот гном пил. Раствор медного купороса?

Мы посмотрели на ребенка. Тот опять заворочался, забормотал:

– Дай лапу, Джим, на счастье мне. Ты чувствуешь – моя в огне…

– Жара нет, я проверяла, – зашептала Натка. – Из него просто лезут стихи. Вот это что сейчас было?

– Тоже микс, есенинское «Собаке Качалова» в склейке с «Мцыри» Лермонтова. А парень ведь и вечером стихами разговаривал, – припомнила я.

За ужином в столовой, щедро поливая спагетти томатным соусом «Барилла», Сенька бормотал себе под нос: «Приходила к ним Барилла, им Барилла говорила, говорила им Барилла, приговаривала», а перед сном, принимая так называемое пятое питание – стакан кефира с печеньем, – провозгласил вдруг: «Февраль. Глотать кефир – и плакать!» Тогда я не придала этому значения, а вот теперь встревожилась. Сонный детский голос, бормочущий в ночной тиши искаженные стихи, звучал пугающе.

Я подкралась поближе, потрогала Сенькин лоб – действительно, температура нормальная, – поправила на спящем племяннике одеяло и потянула за руку Натку, выводя ее в прихожую.

– Вы опять готовитесь к конкурсу чтецов? – спросила я, снова устраиваясь на своем наблюдательном посту в кресле у окошка.

– Бери выше! Мы готовим чтецкую программу. – Натка заняла второе креслице.

– А это что такое?

– О! Это, мать, очень важная вещь. – Сестра беспокойно завозилась. – Без правильно составленной и хорошо подготовленной чтецкой программы невозможно поступить в театральный вуз.

– Да когда вам еще в вуз-то! Сенька всего лишь второклассник!

– Время пролетит – не заметишь. – Розовый пони на груди Натки подпрыгнул – сестрица вздохнула. – И потом, на кастингах тоже, бывает, спрашивают чтецкую программу. А это стихотворение, басня и проза плюс попутно еще проверка речевых особенностей, а у нас же имеется легкая шепелявость…

– Шепелявость у вас из-за дырки от выпавшего молочного зуба. Скоро вырастет новый зуб – и не будет у вас никакой шепелявости, – успокоила я сестру.

– Ты предлагаешь ждать, пока у нас все зубы сменятся, а до тех пор не заниматься?!

– Я предлагаю не набивать ребенка рифмованными текстами под завязку, чтобы он не лопнул!

Мы посверлили друг друга сердитыми взглядами. Натка сдалась первой – она выдохнула:

– Это не я его набиваю, а в школе звезд… Нас, родителей, на занятия не пускают, так что повлиять на учебный процесс не получается. Я ведь даже не вижу, как их там учат!

– Зато слышишь, чему их там учат, – кивнула я. – Вообще-то хорошему: Тютчев, Есенин, Лермонтов, Пастернак… Барилла откуда была, я не узнала?

– Из «Бармалея» Чуковского, только там она была гориллой.

– Итак, она звалась гориллой! – с чувством продекламировала я, и Натка посмотрела на меня с укором:

– И ты, Брут!

Таинственно скрипнула дверь и приоткрылась, пропуская ловкую гибкую фигурку.

– Ой, а что это вы сидите тут, не спите? – удивилась Сашка.

– Уж полночь близится, а дочери все нет! – ответила я с претензией.

Натка нервно заржала, прикрывая рот ладонью, чтобы не разбудить своего собственного сына.

– Странные вы какие-то, – сказала Сашка и прошла в ванную. – Шли бы спать, у нас подъем в шесть утра.

– Шесть утра, шесть утра – это много или мало? – пробормотала я.

Натка, придушенно хохоча, загибалась в тесном креслице крутым кренделем. Наконец она распрямилась, утерла слезы:

– Ну, хотя бы от классической поэзии мы ушли, песенные тексты – они как-то полегче.

– Кризис миновал, – согласилась я и встала. – В самом деле, пойдем-ка уже спать, раз у нас теперь все дома.

Толком выспаться мне, конечно, не удалось, так что я лишний раз порадовалась, что демонстрация нарядов будет происходить в пассивном режиме – без энергичного дефиле и утомительного специального позирования. В зимнем саду было множество удобных сидячих и лежачих мест, и я твердо рассчитывала подремать в процессе съемки.

Люся и Муся, командующие парадом, ничего не имели против сонных моделей, клюющих носами, просили только не зевать и не потягиваться перед объективом.

Гримировать и причесывать нас не стали – только прошлись по лицам пуховками и по волосам щетками, облачили в коллекционные наряды и рассадили-разложили по креслам и диванам.

Мне досталось вполне симпатичное одеяние вроде серо-голубой шелковой рясы с капюшоном, Натке – что-то палево-розовое, многослойное, похожее на длинное платье с пелериной. Машку нарядили в подобие белоснежного кимоно, а Тимару Тимофеевну – в шаровары и тунику цвета чайной розы. На Сашке было тонкое хлопковое пончо, под ним – асимметричная юбка, все бежевое, на маленькой Даше – светло-желтое платье-конус, на мальчиках – укороченные просторные штаны и разлетайки из отбеленного холста.

В буйной зелени зимнего сада мы смотрелись весьма пасторально – не хватало только тонкорунных овечек и белых кроликов. За последних единолично выступил толстый полосатый кот, который пришел к нам сам и принял участие в съемке по собственной инициативе.

Я наконец поняла, ради чего съемку назначили на столь ранний час: Люся и Муся хотели поймать волшебный розово-золотой утренний свет, который пронизывал стеклянный куб зимнего сада, превращая всю сцену в нечто совершенно чудесное. Думаю, даже если бы нас одели в пресловутые мешки с прорезями, это картинку не испортило бы.

Сашка оказалась права: тяжко трудиться никому не пришлось – разве что фотографу.

Маруся, наш режиссер, сразу сказала:

– Отдыхайте, общайтесь, разговаривайте или молчите – как хотите, ведите себя естественно, – и все расслабились, даже не успев напрячься.

Мы, модели, удобно разместились на мягких поверхностях и время от времени менялись местами, чтобы фотограф мог снять нас в разных ракурсах и комбинациях.

Я сначала посидела за чайным столиком с Машкой, потом на диване с Наткой, потом сама по себе в шезлонге. В шезлонге было лучше всего – я притворялась, будто с закрытыми глазами наслаждаюсь, подставив физиономию солнечным лучам, а на самом деле сладко дремала.

С Наткой мы обсудили следующие выходные – решили предложить нашим мужчинам съездить всем табором в деревню, погулять в заснеженном лесу и попариться в баньке.

С Машкой поговорили о предстоящем суде по иску Кобылкиной – с темой спорного конкурса красоты проассоциировался наш собственный дебют в модельном бизнесе.

Потом моя подруга пересела на козетку к Тамаре Тимофеевне и, видимо, собеседницу сменила, а тему – нет, потому что чуть позже, когда в результате ротации мы с профессором Плевакиной сошлись на диване, она продолжила тот самый разговор.

– Я в курсе твоей маленькой рабочей проблемы, Леночка, – похлопав меня по руке, сказала прекрасная дама в наряде цвета чайной розы.

Я кивнула. Не было сомнений, что супруга Анатолия Эммануиловича в курсе всех моих рабочих проблем, и маленьких, и больших.

– И я знаю, что нужно делать, – продолжила моя собеседница. – Боюсь, одним звонком твоего чудесного помощника этим милым людям не обойтись, лучше сыграть на другом.

– Вы про Кобылкиных и иже с ними? – Я заинтересованно открыла глаза, потому что дотоле лениво слушала и благостно дремала.

– Про них, прекрасных, – подтвердила Тамара Тимофеевна.

У нее все люди чудесные, прекрасные и милые. Поразительно благодушное восприятие человечества, я бы сказала. Наверное, надо быть опытным психологом, чтобы видеть во всех нас что-то хорошее. Или просто святым.

– Не буду грузить тебя тонкостями психологического анализа, максимально упрощу для пущей понятности. – Профессор Плевакина, конечно, заметила, что я с трудом преодолеваю дремоту. – Эти милые люди, родители девочек, не просто борются за твою симпатию, они отчаянно конкурируют между собой. Ни те ни другие не уступают пальму первенства. А сравнивают при этом внешнее, показное. У одной девочки платье – и другой оно нужно, да понаряднее, у одной особый стульчик – и другой дайте такой, да повыше.

– Попугайничают, – кивнула я.

– Однотипно действуют. И если одна враждующая сторона решит, что наряжаться и прихорашиваться в помещениях Таганского суда совсем не круто, то и вторая, уверяю тебя, не станет этого делать.

– Было бы здорово. – Я оживилась. – Вот только с чего бы они так решили? Что это не круто?

– С подачи СМИ, например. – Профессор заметила, что мое лицо скривилось, и понимающе усмехнулась. – Ну, или какого-нибудь инфлюенсера.

– Где ж его взять, такого понимающего инфлюенсера…

– Леночка, ты недооцениваешь возможности своего клана.

– А у меня есть клан? – удивилась я.

– А у него – возможности, – подтвердила Тимара Тимофеевна.

Тут девочка-режиссер попросила нас совершить рокировку, а затем и вовсе пересесть с дивана. Я была перемещена к живописной группе детей, устроившихся на циновках с лото и котом, а профессора Плевакину добавили третьей к Машке и Натке за чайным столиком.

Я отвлеклась на роскошного толстого котяру, и состоявшийся разговор с Тамарой Тимофеевной вылетел у меня из головы.

Однако профессор успела поговорить об этом кое с кем еще, о чем я узнала через несколько дней.

Смех я услышала еще за дверью, в коридоре.

Хохотали в моем кабинете, да так сочно и радостно, что я позавидовала.

Говорят, что смех продлевает жизнь. Если так, то прямо сейчас в моем кабинете кто-то уверенно выдвинулся в долгожители.

А как же я?

– Я тоже хочу! – толкнув дверь, сказала я вместо «здрасте».

– Американо? – от кофемашины мне приветливо улыбнулся Дима.

Хохотал не он, а Машка и Костя Таганцев.

Они сидели бок о бок на стульях для посетителей, сдвинув головы и глядя на экран смартфона. Судя по розовенькому чехлу, гаджет был Машкин. У Таганцева, я знаю, мобильник упакован в ударопрочную скорлупку с изображением российского флага. Он патриот, наш Таганцев.

– Американо. – Я (не патриотка в выборе утреннего напитка) протянула руку, и помощник вручил мне горячую чашку – между прочим, мою любимую, с миленьким косоглазым хомячком, туго набившим защечные мешочки.

Он, можно сказать, мой недосягаемый идеал – тот хомячок. Гладкий, сытый, всегда с припасами…

– Ты бы хоть разделась, – тоже опустив приветствие, сказала Машка. – Гардероб вроде нынче не оккупированная территория?

– И вообще – театр начинается с вешалки! – многозначительно изрек Таганцев, и они снова радостно захохотали.

– Что тут происходит? – Я поставила чашку и сбросила на руки Диме пальто в комплекте с вопросом. – Чем вызваны эта бескорыстная радость и этот ранний визит?

– Я просто мимо шел, дай, думаю, загляну, – выдал свой обычный ответ Таганцев.

– А я специально зашла, чтобы спросить, видела ли ты это. – Машка помахала своим смартфоном. – Но ты, похоже не видела, иначе не была бы так сурова.

– Что тут у вас? – Я снова взяла чашку, глотнула кофе и подошла к весельчакам.

– Не у нас, а у вас, – поправил Таганцев. – Мы, оперативные работники, живем очень скучно, только иногда маски-шоу устраиваем, а так-то к нам никто сам с представлениями не является.

– Читай. – Машка вручила мне свой гаджет.

Я посмотрела на экран – там был открыт инстаграм-аккаунт незнакомой мне особы под ником @kobrayadevochka. Кобрая, стало быть, девочка. Видимо, такая же добрая, как ядовитая змея.

Пост был длинный, о таких в интернете говорят «многабукафф». Кобрая девочка одним разом сцедила поллитра яда.

«Несмотря на то что шоубиз не резиновый, в него продолжают рваться поенаехи-неумехи, за которых нам мучительно стыдно. Пытаясь с наскоку захватить мир моды/театра/кино (впишите нужное), они извращают саму идею служения искусству, потому что вовсе не видят грани между сценой и закулисьем. К примеру, совсем недавно две старлетки, имен которых мы не называем из присущей нам деликатности, сражаясь за венец королевишны экологически чистой красоты в зале суда, позволили всем присутствующим стать свидетелями неприглядных подготовительных процессов. Костюмерную они устроили в гардеробе, парикмахерскую – в общем холле, а гримерку – вообще в туалете! Кто бы объяснил милым девочкам, насколько это реально не круто – показывать неэстетичную изнанку, вместо того чтобы явиться к публике во всей красе? Разве зрителей в театре проводят до начала спектакля через пыльное закулисье? Разве балерины начинают программу с демонстрации изуродованных пуантами пальцев ног? Разве Мисс мира выходят к жюри и полному залу в банных халатах и стоптанных шлепанцах? Мы в неприятном шоке. А вы что думаете по этому поводу?»

– Ох, ничего себе, «деликатность»! – охнула я.

– Ты комменты почитай, там самая жесть, – ничуть не ужасаясь, сказал Таганцев. – Народ солидарен с этой коброй и жаждет расправы. Самое мягкое требование – срочно вон из профессии.

– Откуда это у тебя? – Я вернула Машке ее смартфон и брезгливо обтерла руку о собственные брюки.

– Не догадываешься? Сашка прислала ссылочку.

– Моя Сашка? Она знакома с этой коброй?!

– Да уж, я думаю. Не случайно же кобра разродилась таким постом!

– Ты намекаешь?..

Я схватила свой телефон и позвонила Сашке.

– Мам, ты с ума сошла? Я на уроке, у нас практическая работа по химии! Хорошо, училка вышла, а то как бы я ответила на твой звонок? – возмущенно зашептала мне в ухо дочь.

– Саша, «кобрая девочка» – твоя подружка?

– Скорее, вражинка, – скаламбурила дочь, – она тоже блогер-стотысячник, стало быть, мы конкуренты. А что? Ты прочитала постик? – голос в трубке сделался довольным.

– Это ты заказала ей публикацию?!

– Не заказала, а обменяла на пост в своем аккаунте. У френда кобры, ее вообще-то Элкой зовут, своя марка одежды – зимние куртки «Звери», так мы с ней взаимозачетом сработали: с меня натив, с нее – наезд. – Сашка засмеялась, но спешно притушила веселье и снова перешла на шепот: – Все, химичка вернулась, не могу говорить…

– Я вырастила чудовище! – провозгласила я, хлопнув на стол мобильник.

– Дикое, но симпатичное, – охотно согласился Таганцев. – Да ладно, чего ты так напряглась? Немного жестко, но по сути верно.

– Суровая правда, высказанная с подкупающей прямотой, – поддакнула Машка и засобиралась – до начала трудового дня осталась пара минут. – Зато теперь можно не сомневаться, что эти твои Коровкины и Козявкины…

– Кобылкины и Карапетян!

– Во-во, они самые – впредь не будут тут у нас выворачиваться наизнанку! Всем хорошего дня! – Машка на ходу исполнила слабое подобие книксена и вышла из кабинета.

– А тебе не пора? – Я посмотрела на Таганцева.

– М-да, Елена Владимировна, гостеприимство – не твоя сильная сторона. – Костя тоже встал. – Ладно, пойду и я, не буду отвлекать наш самый справедливый в мире суд.

– А чего ты хотел-то? – сообразила я спросить, когда ранний гость уже шагнул за порог.

– Позвони мне, когда будет время, почирикаем! – донеслось из коридора.

– Почирикаем? – Я поглядела на Диму. – Это как?

– Полагаю, как две птички на ветке, – рассудительно ответил он, и тут уж я не выдержала – тоже захихикала.

Птички, ага! Таганцев – гусь лапчатый, а я – слепая курица. Не увидела, как у меня под носом хитрая Сашка провернула дипломатическую комбинацию. Наверное, нужно сказать ей спасибо. Но не сейчас: сначала посмотрим, сработает ли этот психологический ход.

День покатился, вихляя и поскрипывая, как старая телега в разбитой колее: развод с разделом имущества, наследственное дело, опять развод, отягощенный наличием малых деток и немалых ипотечных долгов…

О том, что нужно позвонить Косте, я вспомнила только во второй половине дня и набрала его номер при первой возможности, но «почирикать» нам не удалось. Товарищ опер прошипел мне в трубку:

– Не с-с-сейчас-с-с…

А через минуту прислал сообщение: «Перезвоню».

Я поняла, что он где-то сидит: может, в засаде, а может, на совещании у руководства, и приготовилась терпеливо ждать.

Перезвонил старший лейтенант уже ближе к ночи.

– Прости, засиделись тут, – сказал он, опять же не пояснив где: в засаде или в начальственном кабинете. – Ты можешь говорить?

– Ничто не мешает.

– Ну, класс. Тогда слушай сюда: не по душе мне эта Сенькина учеба в звездной школе. По мне, так лучше бы пацан на спортивное плавание ходил или в футбольную секцию. А я, ты понимаешь, пока права голоса особо не имею, поэтому активно вмешиваться не могу. Но…

– Но? – повторила я, настораживаясь.

Тамара Тимофеевна Плевакина, наш профессор-психолог, как-то сказала мне: все, что идет до слова «но», можно не принимать во внимание. Это словесная шелуха, вступительная речь, два шага для разгона, как в баскетболе перед прыжком под кольцо.

– Но была у нас, понимаешь, одна очень нехорошая история с некой креативной фотостудией, где делали портфолио для юных талантов, причем родителей на съемки не пускали, типа чтобы они не мешали творческому процессу.

– Натка говорила, что им тоже не позволяют наблюдать, как проходят занятия, – вспомнила я.

– Вот именно! Я ж почему и напрягся! – Костя заговорил живее и громче. – Меня это совпадение очень насторожило. В той студии, как после выяснилось, детишек снимали и так, и сяк, в том числе голышом, понимаешь? Не детское порно, но что-то около того: мальчики в трусиках, девочки в коротких юбочках и в длинных чулках, на каблучищах и с раскрашенными мордочками…

– И что, родители об этом не знали? – ужаснулась я.

– Чья-то бабушка знала, но она сама приводила малолетних внучек на съемки – заработала этим себе на домик в Анапе и небольшой срок в суровых краях. А остальным родителям совсем другие фото показывали: чинные-благородные. Неприличные снимки хранили на отдельном диске и заливали на специальный сайт.

– Бедные дети!

– Это точно. Прикинь, эти твари им внушали, что у них такой дружеский секрет от родителей, а кто его выдаст, тот ябеда-корябеда, противный жалкий слюнтяй и глупая маменькина детка. Короче, счастье, что ябеды все же нашлись, и то паучье гнездо мы разворошили. Сели все: и фотограф, и его подруга-организатор, и та милая бабушка…

– Постой, так с Сенькиной звездной школой такая же история?!

– Не такая же, – успокоил меня Таганцев. – Я проверил – тут вроде никаких веселых картинок для интернета, но есть другой повод тревожиться. Понимаешь, эта самая школа «Олимп» работает всего второй месяц.

– Она новая, да, Натка рассказывала…

– Она-то новая, но до нее уже были подобные школы в других районах нашей нерезиновой. Названия другие – «Оскар» и «Голливуд», а программа занятий один в один, и, что характерно, владелец предприятия тот же самый! Интересный чувачок из города Новосибирска, где у него тоже была своя школа для юных артистов. Та аж полгода проработала, а эти все, московские, аккурат через три месяца закрывались.

– То есть ты хочешь сказать, это какие-то жулики?

– Я хочу сказать – ненадежное это предприятие! Жулики или нет – надо предметно разбираться, что им можно предъявить. Но вообще выглядит все сомнительно, согласись!

– Пожалуй, соглашусь.

– Ну а раз соглашаешься, то поговори со своей сестричкой!

– А сам?

– А сам с усам! – Костя издал тяжкий вздох с отчетливой примесью рычания. – Плавали, знаем: едва я открою рот, мне будет сказано, что я косный темный тип, который ничего не понимает в искусстве, чужд прекрасного и вообще еще ни одного своего ребенка не воспитал и даже не родил, так что молчал бы в тряпочку!

– Да, это очень вероятно, – согласилась я, прекрасно зная свою сестрицу. – Но ты ошибаешься, если думаешь, что Натка меня послушается. Когда такое было? Она же ничьих советов не спрашивает, решительно вляпывается в неприятности, а уж потом бежит за помощью – вытаскивайте меня, спасайте!

– Да тут вроде не надо прям спасать. Ты просто поговори с ней, пусть она будет морально готова, что эта школа – фуфло, фикция и деньги на ветер! Ну, и намекни им с Сенькой, что у дяди Кости есть хороший знакомый – тренер детской команды по футболу. Вот там все серьезно, без жульничества: играешь – забиваешь – делаешь карьеру!

Я сильно сомневалась, что Натка изменит планы прежде, чем они с грохотом рухнут, а Сенька одобрит замену артистической карьеры на футбольную, но пообещала, что поговорю с сестрой и племянником.

Мне и самой лицедейство представлялось занятием несерьезным и даже опасным. Слишком много «артистов» я видела на скамье подсудимых. И «Оскаров» они у меня никогда не получали, а вот конкретные сроки – сплошь и рядом.

– Туалет?

– Свободен! И в холле тоже все штатно!

– А… я не знаю… подвал, чердак, лестничные пролеты?

– Вы не поверите, но всюду чисто! – Дима был явно удивлен.

– Невероятно! – Я недоверчиво покрутила головой, не спеша бурно радоваться. – А ведь я была уверена, что Кобылкины и Карапетян не сдадутся так просто!

– Всем привет, Лен, ты непременно должна это видеть! – в кабинет, едва не стукнув меня резко распахнутой дверью, сунулась Машка и тут же снова скрылась.

– Так я и знала! – Я швырнула на Димин стол свою сумку и поспешила вслед за подругой. – Что там? Кобылкины, да?

Машка мне не ответила, она уже далеко убежала, в холл, и там с разбегу влипла в оконное стекло, жадно глядя на улицу.

И ведь было на что посмотреть!

По улице плыл огромный и шикарный, как круизный лайнер, белый лимузин. Широченный и длиннющий, он очень медленно и осторожно втискивался в фарватер, звуковыми и световыми сигналами давая понять, что намерен пришвартоваться непосредственно у здания суда.

Прочие участники дорожного движения были от этого не в восторге, потому как любой маневр габаритного транспорта грозил затором. Машины гудели клаксонами, водители выплевывали в окошки разные неласковые слова, воздерживаясь, впрочем, от совсем уж грязной ругани. Лимузин был без крыши, что в зимнюю пору смотрелось странно, зато позволяло с легкостью разглядеть пассажиров. Вернее, одну-единственную пассажирку – прелестную девочку в необычном наряде. Материться при ребенке водилы стеснялись.

По золотым спиралевидным локонам я узнала принцессу Изабель из рода Кобылкиных. Хрупкие плечики юной красавицы укрывал от холода белый меховой палантин, под ним топорщилось платье, пышность которого объясняла, почему дитя путешествует в одиночестве: кто-то еще поместиться в экипаж просто не мог – кринолин, похожий на крону лиственного дерева, занял всю площадь салона.

– Как красиво едет! – подтолкнув меня локтем, восхитилась Машка.

– Как уродски встал! – возмутился кто-то из наших судейских-автовладельцев.

Коллеги массово скапливались у окон в холле. Всем было интересно, что происходит.

Водитель лимузина-кабриолета оставил тщетные попытки причалить свой «Титаник» к нашему крыльцу, криво перегородил своим автомобилем дорогу, да так и встал.

С тротуара, от подъехавшего раньше авто, в гущу транспорта метнулась знакомая массивная фигура Кобылкиной-старшей – шустрой, резвой и, видимо, уже совсем здоровой.

Заботливая матушка открыла дверь кабриолета, подала руку дочери и помогла ей выбраться из салона без потерь – не оставив внутри охапку-другую золотых осенних листьев.

– Витя, открой вторую створку, в одну она не протиснется! – крикнула сообразительная Машка охраннику, и тот максимально расширил дверной проем перед приближающимися Кобылкиными.

Мать ловко придавила юбку дочери с двух сторон и, кажется, подтолкнула девочку сзади коленом. С треском, хрустом и шуршанием Изабель внедрилась в холл и после короткой заминки, вызванной необходимостью оправить помятую юбку, плавно двинулась к залу суда.

– Одна на месте, – сказала Машка, но не отошла от окна, а, напротив, придвинулась к нему ближе. – Где же вторая?

«Дилинь-дилинь! Динь-дон!» – зазвенели серебряные колокольцы.

Я проводила взглядом медленно удаляющуюся корму лимузина, поискала глазами источник приближающихся мелодичных звуков, быстро нашла его и охнула.

В потоке самых обычных легковых автомобилей к нам приближалась золоченая карета – тоже открытая, без крыши. Не знаю, как правильно называется такой экипаж. Повозка, тачанка? А, вспомнила: ландо!

В ландо помещалась Карина Карапетян в уже знакомом мне виноградном наряде. Две белые лошади с завитыми хвостами и лентами в гривах бодро цокали копытами, кучер в парчовой ливрее всем своим видом демонстрировал полнейшую невозмутимость.

А что ему, в самом-то деле? Обычная работа у человека – принцесс возить.

– А вот и вторая! – обрадовалась Машка. – Вот интересно, как они ее туда загрузили в этом пышном наряде – строго сверху, подъемным краном? И как теперь вытаскивать будут?

Оказалось, этот момент был продуман. Кучер, покинув свое место на козлах, обошел экипаж, пошарил руками по его корме, и весь задний борт, грохотнув, откинулся вниз, как у старого грузовика.

Карина протянула руки, нетерпеливо пощелкав пальцами, и два добрых чернявых молодца с ухоженными модными бородами подхватили ее под локти, аккуратно сняли с платформы и переставили на тротуар.

На крыльцо красавица поднялась сама, а протиснуться в дверь, которую смышленный Витя оставил широко открытой, ей помогли все те же предупредительные бородачи.

– А ты почему до сих пор не одета? – оглянулась на меня Машка, вдоволь налюбовавшись конкурирующими красавицами на условной красной ковровой дорожке. – Иди, облачайся в свою бальную мантию!

Я вернулась к себе, должным образом экипировалась и направилась в зал суда в таком настроении, словно мне предстояло не вынести решение, а выслушать приговор.

В интерьере зала обнаружилось небольшое, но принципиальное изменение: появилось еще одно нестандартное сидячее место – гибрид высокого табурета, лесенки-подножки и спортивных брусьев.

Сооружение не радовало глаз тонкой художественной резьбой, переливами красного дерева и блеском мебельного лака, зато сияло хромированным металлом конструкций и блестело гладкой кожей сиденья и подлокотников.

Девочки, брюнетка и блондинка, обе в растительных нарядах фасона «баба на чайник», устроились на своих насестах у противоположных стен, и на этот раз я благополучно открыла заседание.

– Прошу приобщить к делу! – Юрист Кобылкиной первым делом вручил мне ту самую справку из Московского музея моды, которая подтверждала, что экоплатье Изабель Кобылкиной является уникальным произведением искусства и экспонируется на временной выставке «Кутюр-натур».

К справке прилагались копии листов «Книги отзывов» с восторгами и благодарностями посетителей выставки. Лиственный наряд Изабель Кобылкиной произвел на них незабываемое впечатление.

В свою очередь, адвокат Карапетян предоставил комплект бумаг: эскизы костюма Карины Карапетян, сделанные известным художником, фотографии уникального авторского ожерелья в виде виноградных кистей из природного оникса и решение художественного совета экспериментального театра «Дриада» о проведении перфоманса, в ходе которого уникальное экоплатье Карины Карапетян со всеми надлежащими мерами пожарной безопасности будет сожжено и таким образом превращено в натуральное удобрение.

– А пепел его будет развеян над виноградниками Гюмри, и так свершится естественный природный круговорот! – торжественно объявил адвокат и слегка поклонился ответчику по иску Кобылкиной – председателю жюри экологического конкурса.

Тот беззвучно похлопал в ладоши.

Кобылкины не спасовали.

– Естественность – это, конечно, хорошо, – заявил их юрист. – Но как же без современных технологий? Уважаемый суд, прошу принять во внимание, что конкурсный наряд Изабель Кобылкиной не только натуральный, но и инновационный! В процессе его изготовления впервые был использован уникальный метод консервации листьев, чрезвычайно перспективный для применения в пищевой промышленности и животноводстве. Прошу заслушать автора данного метода и владельца патента!

Явился упомянутый автор и владелец, охотно рассказал нам о своем уникальном методе, в процессе выбившись из скромной роли свидетеля по делу, из-за чего мне пришлось прервать затянувшуюся лекцию.

Впрочем, и я, и все присутствующие поняли, что жюри конкурса явно недооценило наряд Кобылкиной. У нее было реально крутое платье – съедобное, питательное и даже, кажется, вкусное – автор метода уверял, что сам пробовал, ему понравилось. А уж коровы на фермах, вскормленные сухим сеном и комбикормами, проголосовали бы за это платье всеми копытами!

– Увы, в жюри конкурса не было коров, и вкусовые качества нарядов комиссия не оценивала! – под общий смех заявил адвокат Карапетян.

– Неправда! Жюри охотно ело виноград! – парировал юрист Кобылкиных. – Прошу приобщить к делу снимки из официального фотоотчета. На них прекрасно видно, что на столе перед членами комиссии стоят не только бутылки с минеральной водой, но и тарелки с виноградом, что характерно – того же самого сорта «Дамский пальчик», который использовался для изготовления наряда Карины Карапетян! Экспертное заключение специалиста НИИ плодово-ягодных культур, уверенно определившего сорт винограда на фото, также прошу приобщить.

– Зачем так говоришь, э?! – заволновался отец Карины – Гамлет Карапетян. – Какая разница, виноград-миноград, пальчик-мальчик! Мы что, жюри виноградом купили?!

– Не виноградом? А чем? – донеслось со стороны Кобылкиных.

– Виноград – угощение, просто еда, зачем такое внимание обращаешь, э? – поддержала супруга Арминэ Карапетян.

– Заявляем, что виноград сорта «Дамский пальчик» был предоставлен организаторам конкурса семьей Карапетян безвозмездно и без каких-либо условий – в знак дружбы и в продолжение добрых традиций гостеприимной Армении! – вмешался адвокат Карапетян. – И угощались армянским виноградом не только жюри, но и участницы конкурса! Прошу суд приобщить к делу райдер Изабель Кобылкиной, включающий пункт «Питание», подпункт «Свежие фрукты», а также согласованный с организаторами состав фруктовой тарелки. Изабель Кобылкина тоже кушала «Дамский пальчик»!

Мадам Кобылкина ахнула и посмотрела на дочь выразительным взглядом – как ты могла, предательница?!

Юрист Кобылкиных сокрушенно покачал головой:

– Что дети понимают в интригах взрослых?

– Какие интриги, где интриги?!

– Не у меня в суде, – строго сказала я и постучала молоточком, предотвращая превращение Таганского суда в южный базар. – Кобылкина, у вас есть доказательства предвзятости жюри конкурса?

– У нас полно доказательств! Прошу заслушать эксперта…

Эксперт – высокий полноватый мужчина средних лет. У него гладкое розовое лицо, подведенные глаза и затейливая прическа со взбитым синеватым чубом. Короткие толстые пальчики эксперта крепко бронированы многочисленными серебряными кольцами и похожи на металлических гусениц. На эксперте парчовые узкие брючки, белоснежная рубашка с жабо, тугой жилет из розовой замши и, несмотря на зимнее время, туфли-мюли, которые я сочла бы женскими, если бы не их размер – как минимум сорок пятый.

– Мартин Брюквин, историк моды, специалист по художественному костюму, сертифицированный преподаватель дисциплины «Дефиле», ведущий популярной авторской телепрограммы «Принимают по одежке»!

Мартин Брюквин раскланивается на четыре стороны, то ли прижимая руку к сердцу, то ли придерживая ладошкой пышную розу в нагрудном кармашке жилета.

– Друзья мои! – улыбаясь во все тридцать два идеальных вставных зуба, говорит эксперт и задорно подмигивает лично мне. – И уважаемый суд! Не буду сейчас говорить о самоценности художественного костюма, отмечу важность того, кем и как именно он представлен. Ах, не случайно в историю моды великие кутюрье входят рука об руку со своими музами – прекрасными манекенщицами! Подиумная модель – не просто демонстратор одежды! Она полноправный соавтор образа!

Он понижает голос, чтобы деловито спросить:

– Мы можем включить видео? – и тут же снова говорит громко и радостно: – Чудесно, давайте посмотрим на наших моделей!

На экране заранее приготовленного телевизора появляется изображение.

Сначала мне кажется, что я вижу ленту подсвеченного огнями кругового конвейера, по которой ползут то ли тортики, то ли горшки с цветами, но потом камера приближается, и одновременно звучит комментарий эксперта Брюквина:

– Дефиле! Искусство, которому учатся не один год. Мы с вами сейчас наблюдаем видеозапись конкурсного дефиле в экокостюмах и, разумеется, помним, что перед нами не профессиональные манекенщицы, однако все же видим, что кто-то из них уже неплохо обучен модельной походке.

Брюквин коротко кашляет, потирает горло, и один из юных бородачей, помогавших с транспортировкой Карины Карапетян, мгновенно приносит эксперту минералку.

– Не пейте, Мартин! – вскрикивает мама Кобылкина голосом сестрицы Аленушки, предупреждающей братца Иванушку о риске стать козленочком.

Но Мартин пьет, одобрительно улыбается и прежде, чем вернуть бутылку, поворачивает ее этикеткой к залу. Я успеваю заметить буквы незнакомого алфавита и предполагаю, что водица армянская, но не вмешиваюсь: эксперт не затягивает спонтанную рекламную паузу, возвращаясь к теме.

– Внимательно смотрим на Изабель Кобылкину и Карину Карапетян, костюмы «Осень золотая» и «Дитя солнца» соответственно.

Девочки на жердочках, как по команде, широко улыбаются и машут руками.

– Сравниваем достоинства и недостатки модельной походки Карины и Изабель, – добавляет Брюквин, и улыбки на лицах девочек провисают отпущенными веревочками.

– Не нужно быть специалистом, чтобы заметить: Карина при ходьбе оттопыривает «пятую точку», – отмечает эксперт. – Конечно, она делает это не специально, не напоказ, тем не менее со стороны это выглядит наигранно и комично, ведь при ходьбе нужно подавать бедра вперед, а не «отклячивать» попу.

– Ты о моей дочери как говоришь?! – взвивается Гамлет Карапетян.

– Как опытный эксперт, – парирует Брюквин. – А вы слушайте и запоминайте, если хотите, чтобы ваша дочь профессионально росла. Кстати, у меня есть интернет-курс по исправлению осанки, подпишитесь, не помешает.

– К теме, пожалуйста! – прошу я.

Мне уже ясно, что Мартин Брюквин – ушлый господин, с него станется открыть филиал школы моделей прямо в зале суда и провести нам тут экспресс-курс по осанке с рекламными паузами.

– Кроме осанки, важна правильная постановка стопы, – успокоив меня кивком, продолжает эксперт. – Носки должны быть немного развернуты в разные стороны. Идеальная линия движения для манекенщицы, когда пяточки идут как бы по одной линеечке. Именно такую правильную походку мы видим сейчас у Изабель Кобылкиной.

Ее папа и мама аплодируют.

– Теперь давайте опять посмотрим на Карину Карапетян, – жестом остановив Кобылкиных, предлагает эксперт. – На подиуме модели ходят «восьмеркой», то есть ноги ставят внахлест, а шаги делают очень широкими. Чтобы при этом красиво выглядеть, нужно сначала двигать вперед одну ногу, а потом уже корпус. Ни в коем случае не наоборот, иначе получится нервная походка рывками! И, собственно, Карина как раз показывает нам, как не надо делать.

Гамлет снова взлетает, но невозмутимый Брюквин приземляет его обратно просторным взмахом руки и повышает голос, провозглашая великую истину:

– Красиво и правильно ходить на каблуках – особо сложная наука!

Да кто бы спорил! Меня, например, неизменно удивляет, что Натка может бегать на шпильках, как в тапочках. У меня так даже в молодости не получалось – видно, в этой науке я полный профан.

– Как правило, девушки, привыкшие к удобной спортивной обуви, на каблуках начинают косолапить или ходят, согнув колени, – сетует Брюквин. – Мы видим, что Карина совершает типичную ошибку: она наступает сразу на всю стопу, тогда как в обуви на высоком каблуке ногу сначала нужно ставить на пятку. При этом та нога, на которую в данный момент перенесен центр тяжести, должна быть прямой, а Карина ее не разгибает, что говорит о недостаточно развитых мышцах икр.

– Э! – негодует папа Карапетян.

– Это поправимо, с помощью моего метода тренировки икроножных мышц можно выработать красивую походку всего за месяц, обращайтесь, – этим уверенным обещанием Брюквин окончательно затыкает рот Гамлету. – И вновь вернемся к Изабель, вот как раз нам ее показывают крупным планом. Девушка демонстрирует правильный шаг, равный по длине ее необутой стопе, и идеально ставит ступни – носками врозь, а не внутрь. При этом ее походка не кажется семенящей, ей вполне удобно, и она выглядит легкой и грациозной.

Изабель Кобылкина, привстав на своей жердочке, легко и грациозно раскланивается.

– Таким образом, если бы это я непредвзято оценивал конкурсное дефиле, – Брюквин выделяет голосом слова «я» и «непредвзято», – то у Карины Карапетян за модельную походку была бы троечка, а у Изабель Кобылкиной – четыре с плюсом.

Тут он строго смотрит на Изабель и грозит ей бронированным пальцем:

– Для пятерки еще нужно потрудиться! Я бы советовал…

– По существу у вас все? – сухо спрашиваю я.

– По существу – вы знаете, уже доказано, что неправильная осанка и некрасивая походка формируют у женщин неуверенность в себе, которая со временем перерождается в пониженную самооценку и другие комплексы, – чеканит несгибаемый Брюквин, глядя на меня так пристально и укоризненно, что я не могу сдержать желание распрямить плечи под мантией. – Поэтому очень важно учиться правильно ходить и держать спину, это не поздно сделать в любом возрасте, главное – выбрать компетентного специалиста и опытного наставника. Вот теперь у меня все!

Компетентный специалист, он же опытный наставник, коротко кланяется публике и удаляется.

По рядам присутствующих проходит волна: сидящие в зале машинально распрямляют спины. Возникает короткая пауза. Ловкий юный бородач на подносике выносит мне воду в бутылке и хрустальный стакан. Я досадливо машу, прогоняя его с дарами обратно.

Затем в нашем театре абсурда появляется новый персонаж. Я сама вызываю его, потому что он заявлен Кобылкиной как свидетель.

– Леонтий Корецкий. – Свидетель совершает изящное волнообразное движение корпусом, призванное, как я понимаю, изобразить поклон.

Леонтий Корецкий невысок и очень строен, даже худ. Черный свитер крупной вязки на нем болтается, тонкие ноги в узких темных джинсах торчат из-под широкого длинного подола, как лапки насекомого – в этом наряде Корецкий похож на жука.

– Сценарист, режиссер некоммерческого театра «Вече», поэт, лауреат конкурсов «Платиновое перо» и «Серебряная лира», член жюри фестиваля «Жемчуг слов», – утомленной скороговоркой представляется Корецкий и переходит к сути. – Уважаемый суд, я внимательнейшим образом изучил спорные сценические номера конкурсанток Кобылкиной и Карапетян и подготовил свое экспертное заключение.

– О чем? – не понимаю я.

– О соответствии этих номеров условиям творческого конкурса, разумеется. – Эксперт, сценарист, режиссер и поэт – все в одном худом и бледном лице – разворачивает сложенный вдвое лист бумаги.

Он поднимает его повыше, показывает мне, залу, сообщает, что это нотариально заверенная копия опубликованного на сайте конкурса документа, и откашливается, прежде чем начать.

– Итак, кгхм, финалисткам было предложено – цитирую Положение о конкурсе, опубликованное на официальном сайте, – «вдохновиться картинами родной природы, лучшими образцами которых являются живописные произведения Репина, Васнецова, Левитана и Шишкина, стихи Есенина и Тютчева, всем известные русские народные песни».

Я смотрю на председателя конкурсного жюри, сидящего в первом ряду. Он согласно кивает – подтверждает правильность цитаты.

– Прошу заметить, названные художники писали преимущественно виды среднерусской и северо-русской природы, – продолжает Корецкий, – но не уделили должного внимания в своем творчестве пейзажам прекрасной Армении. – Тут он неприцельно отправляет вежливую улыбку в сторону семейства Карапетян, на что Гамлет с супругой хмурятся. – И в русских песнях, как мы помним, не воспеваются южные виноградники…

– Э, у Есенина было такое, да! – с места возражает Гамлет Карапетян и тут же начинает декламировать: – Шаганэ ты моя, Шаганэ!

– Отдельные исключения только подчеркивают правило, – ничуть не обескураживается Корецкий. – К тому же для участия в конкурсе, полное название которого, напомню, «Экомисс Москва», необходимо было иметь столичную прописку, что только подтверждает географическую локальность заявленной темы. И что же мы видели? Участница конкурса Изабель Кобылкина представила костюм из листьев дерева, о котором тот же Есенин вдохновенно писал: «Клен ты мой опавший, клен заледенелый!» «Раскудрявый клен зеленый, лист резной», – поется в одной любимой народом песне, «Кленовый лист, кленовый лист, ты мне среди зимы приснись», – в другой, тоже ставшей хитом.

Песенные фразы Корецкий не произносит, а вполне мелодично напевает.

– А это помните? «Старый клен, старый клен, старый клен стучит в окно, приглашая нас с тобою на прогулку…»

– Отчего, отчего, отчего мне так светло? – подхватывает мама Кобылкина, и они с экспертом дуэтом заканчивают: – Оттого, что ты идешь по переу-улку! – Тут певцы указывают на юную Изабель, и та приветливо кивает.

– Кстати, музыкальное сопровождение дефиле Изабель Кобылкиной представляло собой попурри из этих популярных мелодий, – продолжает Корецкий.

При этом он профессиональным жестом дирижера выхватывает из воздуха, как муху, затянувшуюся ноту и тем обрывает задушевное пение Кобылкиной-старшей.

– Что касается цветовой гаммы и пышных богатых форм конкурсного наряда Изабель, то они определенно отсылают нас к классике русской живописи – к «Золотой осени» Левитана, к «Купчихам в осеннем интерьере» Кустодиева. Помните? – Корецкий жмурится, как от яркого солнца. – Огненно-красные клены и желтеющий сад с красивыми, но, увы, неизбежно облетающими листьями…

– У Каринэ тоже листья! – напоминает, волнуясь, мама Карапетян.

– О да, я скажу и о Карине, – успокаивает ее эксперт. – Но сначала – еще об Изабель… Наконец, о поразительной глубине проработки образа свидетельствует использование конкурсанткой Кобылкиной такого редкого приема, как ароматизация, ведь Изабель вышла на подиум в шлейфе аромата Sexy Amber от Michael Kors – это духи, воссоздающие сладковатый, слегка дымный аромат опавшей листвы.

– Э, духи-мухи при чем? – сердится папа Карапетян.

– Талантливо подобранное музыкальное сопровождение, аромамагия, безупречный визуальный ряд – все в выступлении конкурсантки Кобылкиной способствовало полному и точному раскрытию темы, – охотно объясняет Корецкий. – Тогда как соперница Изабель Карина представила костюм из не произрастающего в нашей географической зоне винограда и дефилировала под армянскую народную музыку, то есть, строго говоря, не выдержала условия конкурса!

– Это я сейчас не выдержу! – грозится Гамлет Карапетян.

Юные брюнеты-бородачи сдержанно ропщут, заузливают черные брови, сверкают очами – молнии взглядов летят в Корецкого, который сохраняет невозмутимость.

– Таким образом, очевидно, что Карина Карапетян не просто не могла претендовать на победу в конкурсе – она должна была покинуть его, дисквалифицированная за нарушение правил! – заканчивает эксперт и укоризненно смотрит на председателя конкурсной комиссии.

«Ответочка» от семейства Карапетянов – шокирующее заявление свидетеля Геворковой Амины Михайловны.

Эта великолепно ухоженная нарядная дама средних лет – пластический хирург одной из московских частных клиник.

– Какая там экомисс, помилуйте, о чем вы, – с апломбом заявляет она. – Как практикующий врач с двадцатилетним опытом работы в индустрии красоты, я могу с уверенностью сказать, что прелестная внешность девочки Кобылкиной примерно такая же натуральная, как персик из папье-маше!

Громко и возмущенно ахает мама Кобылкина.

– В нашем распоряжении свежие фотографии Изабель Кобылкиной, сделанные на конкурсе «Экомисс Москва», и прошлогодние – тогда девочка участвовала в конкурсе красоты «Русская принцесса», – продолжает доктор Геворкова. – Сравнивая эти снимки, я ясно вижу, что в промежутке между первым мероприятием и вторым Изабель Кобылкина прибегала к услугам специалистов эстетической медицины.

– Ей же всего восемь лет! – не выдерживаю я.

– И что? – пожимает плечами доктор Геворкова. – В Голливуде чокнутые мамаши таскают своих красавиц-дочек по хирургам-косметологам с малых лет. А в Южной Корее пластические операции запросто делают даже школьницам. В одном Сеуле, чтобы вы знали, более шестисот клиник, предлагающих инъекционные и хирургические методики изменения внешности. При этом достижениями местной медицины пользуются не только корейцы, но и иностранцы. Десятки тысяч медицинских туристов тратят на пластику в Южной Корее сотни миллионов долларов ежегодно.

Тут доктор неожиданно обращается к Изабель:

– А вы же ездили в Южную Корею, летом в вашем «Инстаграме» были фото из Сеула. Красивый город, да?

Девочка, которую неожиданный вопрос застает врасплох, кивает. Мама Кобылкина издает слабый стон.

– В Корее нашей юной красавице сделали ринопластику, – без тени сомнения заявляет Геворкова. – Хирурги поработали с мягкими тканями: скорректировали кончик носа, он был несколько длинноват. Кроме того, есть основания предполагать, что Изабель готовится к пластике подбородка. Коррекция этой области ей, пожалуй, действительно показана – у девочки круглое лицо без выраженного подбородка, это не соответствует современным канонам красоты, а с помощью индивидуально созданного силиконового имплантата можно сформировать тонкий, острый подбородок, который сразу меняет впечатление от внешности.

Мне кажется, что сейчас доктор Геворкова в пику конкурентам-корейцам озвучит свой собственный привлекательный прайс на данную услугу, но она говорит о другом:

– У кореянок также очень популярны инъекции в область подбородка – это эффективная методика коррекции, которую можно использовать в качестве «репетиции» перед пластикой. И вот инъекции-то Изабель, как я вижу, были сделаны. Не так ли?

Она снова смотрит на девочку, но теперь та замерла и молчит, опустив глаза.

– Таким образом, говорить о естественной красоте в случае проигравшей претендентки на звание Экомисс не приходится, – заключает доктор Геворкова под аплодисменты торжествующего клана Карапетянов. – Мне остается лишь добавить, что к лицу победительницы конкурса Карины скальпель хирурга не прикасался.

Кобылкина, коротко посовещавшись с юристом, извлекает козырь из рукава. Он имеет вид нотариально заверенной цветной распечатки интернет-страницы.

– Знаете, что это? – потрясая в воздухе шелестящей бумагой, вопрошает Кобылкина, и голос ее полон презрения. – Это страница сайта интернет-магазина, где можно купить платье из листьев!

– Такое продают? – удивляюсь я.

– Представьте себе, – кивает мне Кобылкина. – Наряды и головные уборы из листьев покупают фанаты Толкиена, которые эльфов косплеят, а еще их на карнавалы и детские праздники в садиках берут – не все родители готовы самостоятельно сочинять костюмы из шишек и каштанов. Вот и на конкурс можно платье купить, а потом дополнить его парой деталей и выдать за оригинальную работу!

– Какой сайт? Какой интернет?! – дружно возмущаются папа и мама Карапетяны. – Наш дедушка листья рвал, бабушка их готовила, дядя Ашот, лучший закройщик, костюм собирал, дядя Баграт, ювелир, ожерелье делал!

– На фото как раз карнавальное платье из виноградных листьев! – Кобылкина, не слушая ропот оппонентов, тычет пальцем в цветную картинку, чтобы я отметила сходство наряда на сайте интернет-магазина с платьем Карины.

Сходство действительно есть. Впрочем, я сомневаюсь, что такой необычный и наверняка неудобный для работы материал, как листья, открывает большой простор фантазии модельера. Не случайно же наряды Карины и Изабель сконструированы весьма похоже и отличаются только деталями и цветом листьев: виноградные – темно-зеленые с коричневыми подпалинами, кленовые – красные и желтые с золотом.

А шоу, которое я про себя уже окрестила «Поединок Пересвета с Челубеем», продолжается. Постоять за честь организаторов конкурса выходит один из членов жюри – и это тоже весьма колоритный персонаж.

Дионисий Маврученков – историк моды. Бесспорно, утонченная личность: рост под два метра, худой, прямой, в классическом костюме серо-стального цвета, он очень напоминает серебряный канделябр. Сходство усиливают яркие рыжие волосы, уложенные красивыми волнами.

– Типичная ошибка профанов, далеких от искусства, – говорит он, чуть кривясь. – Нельзя, немыслимо, невозможно оценивать творческий конкурс как спортивное выступление. Гимнастка согнула ногу – минус балл, фигуристка не докрутила сальто – минус два балла, простой, понятный механистический подход. Однако он полностью, совершенно, абсолютно неприменим в нашем случае! Конечно, можно по косточкам разобрать конкурсанток и досконально выяснить, у кого ноги короткие, щиколотки толстые, плечи тяжелые или живот выступающий…

– Не у нас! – с места задорно кричит мама Кобылкина.

– А у кого коленки костлявые, локти острые, ключицы торчащие и лопатки крыловидные, – чуть повышает голос Маврученков, и Кобылкина старшая замолкает, зато мама Карапетян радостно выкрикивает то же самое:

– Не у нас!

Канделябр, то есть Дионисий, и на эту реплику не реагирует, продолжая:

– Можно детально изучить материалы и технологию изготовления костюмов и вычислять их экологичность, но и это не нужно, никчемно, бессмысленно. Сам наш конкурс был мероприятием необычным, неформатным, вне рамок! Начнем с того, что, как правило, модный показ длится не более четверти часа и помогает дизайнеру воплотить его видение сезона. Но в нашем случае в центре внимания были не авторы костюмов, не сами их работы, не представившие наряды модели, а все вместе. Образ! А сам показ – это лишь средство достижения цели – оставить след в культуре.

Историк моды сокрушенно мотает головой, пламенные волосы трясутся, оставляя в воздухе огненный инверсивный след.

– Цель всегда была неизменной, однако год за годом концепция модных шоу претерпевала существенные, значительные, грандиозные изменения. Традиция демонстрировать модную одежду зародилась еще в бальных залах Парижа в начале двадцатого века! Затем Чарльз Уорт, Поль Пуаре, Ив Сен-Лоран превратили презентации вещей на манекенах в эффектные шоу с участием моделей. Тогда, в эпоху зарождения феномена показов, Уорт сделал одежду от-кутюр более носибельной, отказавшись от широких кринолинов. А мы кринолины вернули! – Маврученков изящным жестом указывает на девочек в пышных нарядах. Те задирают носы, отчаянно важничая. – Позже Поль Пуаре отказался от традиционных женских корсетов в своих изделиях, но у наших конкурсанток корсеты есть! Взгляните, не угадывается ли в этих дивных платьях знаменитый диоровский образ new look – пышная юбка в сочетании со скульптурного кроя жакетом? Не напоминают ли наряды наших девочек об экспериментах Жака Фата, который не только играл с асимметрией и объемами, но и использовал на первый взгляд неприглядные растительные материалы, например, пеньку и блестки из скорлупы миндаля и грецкого ореха? Не очевидно ли, что мы, подобно Эльзе Скиапарелли, которая создавала неповторимые наряды на стыке моды и авангардного искусства, балансируем на той же самой грани, но уже уравновешиваясь современной наукой – экологией?!

Он обводит вопрошающим взглядом зал, будто и вправду ждет ответов на риторические вопросы. Не дождавшись, Дионисий шумно вздыхает и признает:

– Конечно, мало кто из современников может постичь блестящий замысел столь дерзкого, смелого, передового эксперимента.

Лицо у него при этом делается такое печально-высокомерное, словно он и не надеется на наше понимание. Будто и вправду он начищенный серебряный канделябр, а мы все заржавевшие и помятые столовые ложки.

– Я всего лишь пытаюсь объяснить вам…

«Гнутым ржавым ложкам», – язвительно подсказывает мой внутренний голос.

– …что нельзя, невозможно, немыслимо проверить алгеброй гармонию! – продолжает Дионисий «Сияющий Канделябр» Маврученков. – Мы, конкурсная комиссия, оценивали нечто эфемерное, сиюминутное, неуловимое: созданный образ, возникшее впечатление, тонкий сплав эмоций!

– В каких денежных знаках оценивали? В армянских тугриках? – ехидно интересуется с места папа Кобылкин.

– У нас не тугрики, а драмы! – возмущается папа Карапетян.

Я обещаю удалить обоих из зала.

– Проще говоря, я уверяю суд, что в данном случае оценка никак не могла быть четкой, ясной, объективной, – заканчивает Маврученко, разводит руками и так замирает – натуральнейший канделябр!

Однако говорит он дело. Я действительно не понимаю, как можно доказать, что конкурсантка в кленовых листьях заслуживала более высокой оценки, чем ее соперница в виноградных лозах, или наоборот.

– Тогда, быть может, вы объясните нам вот это? – Мама Кобылкина воздвигается, как скульптурная Родина-мать: взгляд суровый, рука высоко воздета, только в ней не меч, а пачка бумаг.

– Просим приобщить к делу, – суфлирует ей юрист.

Кобылкина-мать приносит мне свое грозное оружие – это фотографии. Не профессиональные, не постановочные, даже не репортажные, а просто снимки с камеры наблюдения.

– С авторегистратора моей машины, – объясняет Кобылкина. – Удачно я в тот день припарковалась, с хорошим видом на курилку. Смотрите, это вот он, – она кивает на Маврученкова, – и гражданин Карапетян. А это другой член жюри, Пархомов его фамилия, и тоже гражданин Карапетян. А вот и дама из конкурсной комиссии, артистка Песоцкая, и с ней опять Карапетян! Что вы на это скажете, а?

Вопрос адресован не мне, а Маврученкову, но тот ничего не успевает ответить – звучит исполненный преувеличенного раскаяния и сожаления голос Гамлета:

– Вах, как же я много курю!

В зале смеются.

– Да они же тут, на фото, как раз сговариваются! – горячится Кобылкина, которой вовсе не весело. – Случайность, скажете? Так три из пяти членов жюри отдали первое место девчонке Карапетян, и это именно те, кто на фото – Маврученков, Пархомов и Песоцкая!

– Да остальные просто не курят, – снова подает голос Гамлет, опять вызывая смех.

Мне не весело: в зале душно, начинает болеть голова. Девочки-красавицы на своих жердочках печально клонятся – точь-в-точь увядающие цветочки.

Бедные дети, не повезло им с родителями!

Или, наоборот, повезло?

Тут ведь как посмотреть: и Кобылкины, и Карапетяны ради триумфа своей девочки, родной кровиночки, расшибутся в лепешку. Столько усилий прилагают, на затраты не скупятся, время тратят на все это – занятия, наряды, конкурсы…

У меня только один большой вопрос, на который в ходе судебного заседания ответа мы не получим: нужно ли все это самим девочкам? Они, конечно, уже надышались атмосферой модного бизнеса, включились в гонку, но разве их неодолимо притягивает подиум сам по себе? Мне кажется, их толкают в спины родительские амбиции…

Мы продолжаем после перерыва, за время которого в зале суда кое-что изменилось.

Во-первых, помещение хорошо проветрили.

Во-вторых, вынесли табуреты-насесты – и краснодеревянный, и хромированный. Вместе со своими необычными посадочными местами изчезли и девочки.

Похоже, я зря волновалась: родители Изабель и Карины не абсолютные тираны-эксплуататоры – они тоже увидели, что их деткам уже нехорошо, и освободили их от необходимости присутствовать в зале суда.

В-третьих, в рядах любопытствующей публики появилось новое, весьма оживленное лицо, и оно мне хорошо знакомо: это Натка.

Увидев ее, я покачала головой. А она широко улыбнулась и вскинула руки, сцепленные в замок, над головой: держись, мол, сестра, прорвемся! И, конечно, тут же попала под объективы фотокоров, заинтересовавшихся этой демонстрацией солидарности.

Я поморщилась: чего не люблю – так это смешивать личное со служебным. Но избежать этого, имея такую сестру, как Натка, невозможно. Она как молекула водорода – проникает куда угодно.

Про водород, кстати, это мне Сашка поведала, когда агитировала купить какой-то жутко полезный и столь же дорогой водородный генератор.

– Молекула газа водорода – самая маленькая во вселенной, она проникает в любые части тела и снижает оксидативный стресс, поэтому эффективность ее как антиоксиданта выше, чем у других микроэлементов и любых витаминов! – вдохновенно вещала дочь, косясь в какую-то распечатку из интернета.

А я не то чтобы ей не поверила, просто денег на эту покупку не выделила. Сказала строго:

– Кому позарез нужен водородный генератор – тот пусть копит на него из собственных блогерских заработков!

И, собственно, на этом тема была закрыта.

– Свидетель Мазилина Ольга Львовна!

Я неохотно возвращаюсь к делу «Кобылкина против организаторов конкурса».

Свидетель Мазилина – пожилая дама в узких брючках и переливчатой шелковой блузе. Заплетенные в косу седые волосы и огромные фиолетовые очки делают ее похожей на стрекозу.

Ольга Львовна – бывший заместитель директора уже не существующего Театра моды Станислава Волкова.

– Сотни! Сотни показов состоялись на легендарном подиуме демонстрационного зала Дома моды! – с придыханием говорит она. – Ведь именно наш Славочка первым в России начал театрализованный показ коллекций одежды! А вы! – Она поворачивается туда, где сидит Дионисий Маврученков и гневно трясет головой. – Вы, неумелые и неблагодарные, не взяли и крохи из великого наследия!

– По существу, пожалуйста, – прошу я, потому что знаю таких памятливых бабушек – ревнительниц славного прошлого.

У нас во дворе самая удобная лавочка у подъезда именно ими и занята. Мимо не пройдешь, чтобы не услышать, как нынче все плохо, а вот в былые времена и молодежь демонстрировала хорошее воспитание, и дети меньше шумели, и собаки без причины не лаяли, и трава была зеленее, и солнце жарче…

– Показ моделей – это совсем не то, что они провели! – Ольга Львовна поворачивается ко мне. – Демонстрация костюмов должна быть театрализованной! С сюжетом, развивающимся как драма или пародия! Это же не просто прогулка по подиуму походкой от бедра, «восьмеркой», широкими шагами, с ногами внахлест! – Она явно передразнивает эксперта Брюквина.

Суровая бабуля! Не хотела бы я жить в том доме, на лавочке у которого она сидит.

– Правильная демонстрация одежды – это искусство, до которого вы явно не доросли! – Ольга Львовна снова клеймит позором Маврученкова. – Это нечто совершенно особенное – своеобразный синтетический жанр, сочетающий драматургию, режиссуру, актерскую игру, музыку! А у вас на этом вашем конкурсе всего одна модель, я сейчас говорю про девочку Кобылкину, попыталась хотя бы приблизиться к высокому образцу, так вы ее засудили, ничтожества!

– Я попрошу без оскорблений! – морщится Маврученков.

– Какие оскорбления? Это констатация факта! – фыркает Мазилина. – Есть великие, а есть ничтожные, так, увы, устроена жизнь. Великий модельер при помощи аллегорий рассказывает о своем понимании Жизни, Красоты и Гармонии – все с большой буквы, заметьте. В процессе показа он поднимает зрителя над обыденной суетой, вовлекая его в атмосферу праздника. А вы? Вы кого-то приподняли над низменной суетой? Или, наоборот, всех нас в нее вовлекли? – Ольга Львовна кивает на зал.

– Вот жжет бабуся! – доносится с задних рядов восторженный возглас.

– Ольга Львовна! – взвивается с места Маврученков. – Только потому, что на этот раз вас не позвали в жюри…

– Сядь, Дениска! – рявкает на него Мазилина, и я понимаю, что эти двое хорошо знакомы. – Я б в это твое жюри и не пошла, очень мне нужно позориться на старости лет.

Она высокомерно отворачивается от «Дениски» и с достоинством сообщает мне:

– Это не конкурс был, а чистая профанация. У меня все.

На поле происходит замена, но сеанс разоблачений продолжается.

– Я сразу о главном: это был не клен! – заявляет свидетель Востров Иван Андреевич – кандидат сельскохозяйственных наук, доцент кафедры ботаники и экологии Московского государственного университета. У него в руке желтый лист с подола платья Изабель Кобылкиной. – Это большая ошибка. Основным материалом конкурсного костюма заявлены листья клена, однако это вовсе не они!

– Это чушь! – горячо выкрикивает мама Кобылкина.

– Это платан! – так же жарко возражает ей ученый ботаник.

И пускается в многословные объяснения:

– Платан кленолистный, он же Platanus acerifolia hybrida, первый экземпляр которого, по мнению многих ученых мира, возник от случайного или преднамеренного скрещивания платана западного и платана восточного в Англии. Благодаря своей выносливости и высокой экологической пластичности в течение XVIII века этот вид широко распространился на территории Европы. Сейчас платан кленолистный широко культивируется от Средиземноморья до побережья Северного моря в Евразии, а также на Североамериканском материке в США и Мексике и на Австралийском материке. Превосходит по выносливости, морозостойкости, быстроте роста, легкости размножения оба родительских вида. Растет даже в задымленном и пыльном воздухе больших городов, выносит без ущерба довольно суровые зимы… На взгляд неспециалиста он действительно похож на клен, но это совсем другое дерево!

– Не клен ты мой опавший? Не клен заледенелый? – ехидно уточняет папа Карапетян. – Вах!

– Платан кленолистный – дерево высотой до сорока метров, крона у него низкая и широкая, раскидистая, с повисающими нижними ветвями, ствол часто сильно разветвленный. А листья! – Востров повышает голос и поднимает желтый лист высоко над головой. – Листья у Platanus acerifolia hybrida чаще всего пятилопастные, в основе широкосердцевидные, длиной пятнадцать-семнадцать сантиметров, шириной восемнадцать-двадцать, расположены очередно. Они кожистые, зеленые, сверху гладкие. Осенью – коричнево-зеленые или желтые! А алыми они вообще не бывают, для платья их просто покрасили!

Ботаник машет своим листом, как флажком, и повторяет:

– Это не клен! Это кленолистный платан – совсем другое дерево!

– А про платан у вас песен нет, да? – язвительно интересуется Гамлет Карапетян у мамы Кобылкиной. – Как жаль, вай ме!

А мне, признаться, вовсе не жаль – я тихо радуюсь, что все свидетели уже дали свои показания. Еще чуть-чуть – послушаем финальные речи истца и ответчика, – и можно будет заканчивать это шоу.

Правда, я еще не понимаю, какое вынесу решение. Надо думать.

Тук-тук-тук!

Под осторожный стук дверь зала суда приоткрывается, и в нее заглядывает пожилой мужчина – мне видны его седые волосы.

– Простите, а можно мне? – спрашивает он. – Я хочу сказать… То есть показать… Я могу быть свидетелем?

– Кто вы?

– Пархомов, Сергей Петрович Пархомов, я был в жюри этого конкурса…

Я жестом приглашаю его в зал.

Сергей Петрович выходит вперед.

– Не собирался ничего говорить, думал только подойти узнать, что тут решили, – произносит он, будто извиняясь. Вынув из нагрудного кармана рубашки платочек, вытирает вспотевший лоб. – Да уж… Не ожидал я такого…

Самовыдвиженцу в свидетели Пархомову за семьдесят, но выглядит он как стильный юноша: костюм песочного цвета, бледно-голубая рубашка, модная стрижка с подбритыми висками, худощавая фигура – элегантный Сергей Петрович как будто сам только что с подиума сошел.

– Я портной, – говорит он, – меня позвали в жюри, потому что я спец по костюмам. Когда-то крокодилом был, крупняком… это наш портновский сленг, простите! Я брюки шил, пиджаки. В шестидесятом пришел в Дом моделей – с небольшим еще стажем, но уже с шестым разрядом, и меня сразу взяли в экспериментальный цех. Это было такое особое подразделение, в нем работали и теоретики моды, и художники, которые новые силуэты создавали, и закройщики, а я вот отвечал за пошив моделей. А главным художником у нас был Станислав Волков, совсем еще тогда молодой, а уже руководитель…

Чувствуется, что Пархомов в отличие от других свидетелей не готовил свою речь, он говорит сбивчиво – то ли на ходу собирается с мыслями, то ли не решается подступиться к главному. Я его не тороплю: мне интересно.

Зал тоже замер и ловит каждое слово Сергея Петровича. По лицам представителей сторон видно, что никто не понимает, чего ждать от этого спонтанного выступления.

– Тогда идеи витали в воздухе, – говорит Пархомов. – Слава делал великолепные эскизы, в них угадывалось что-то от Сен-Лорана и Валентино, но это не было заимствованием. Такой синхронный полет фантазии… Жаль, что на фабриках, где шили по эскизам наших модельеров, все очень сильно упрощали… А вот все советские ателье высших разрядов шили по технологии бесклеевого костюма, вам известно, что это такое?

Сергей Петрович обводит вопрошающим взглядом зал и вздыхает:

– Нет, конечно, откуда вам… Теперь почти все в ширпотреб одеваются. А в СССР в былые времена носили «индивидуальные» костюмы, и шили их исключительно вручную, а это абсолютное качество… Нынче, много лет спустя, эта утерянная технология вернулась к нам в Россию из Италии, и я вот снова шью… Но это к делу не относится. – Свидетель одергивает на себе безупречного кроя пиджак, собирается и говорит строже: – Я поставил более высокую оценку костюму Карапетян, потому что там полностью ручной труд. Я смотрел, даже щупал, изучал – крой строго по меркам. А у Кобылкиной – по лекалам и преимущественно машинная работа, а это уже второй разряд.

Кобылкины тихо ропщут, Карапетяны мажорно гудят.

Сергей Петрович щелчком сбивает с рукава невидимую пушинку и продолжает:

– Я это говорю, чтобы было понятно: я голосовал за Карапетян не потому, что меня об этом просили…

– А вас просили? – тут же спрашивает юрист Кобылкиных.

– Меня не просили, – с достоинством отвечает свидетель и усмехается. – И не надо было просить, я этому господину там, в курилке, сразу сказал: отличный костюм у Карины, загляденье просто! И вот когда тут стали намекать, что три голоса за Карину Карапетян покупные, мол, с Маврученковым, Пархомовым и Песоцким папа девочки за сигареткой договорился, я был очень возмущен таким предположением.

Он тяжело вздыхает, ерошит свои короткие волосы и, наконец, признается:

– Теперь я снова возмущен, но уже совсем другим. Похоже, я старый дурак.

Свидетель замолкает.

Я, так и не уловив смысла сделанного заявления, прошу его объясниться.

– Тут перерыв был, я на улицу выходил подышать, освежиться, а там как раз рекламный щит меняли. Одну картинку сняли, другую поставили, вы не видели? В окошко не смотрели? – спрашивает Сергей Петрович.

Люди в зале, кто сидит ближе к окнам, привстают, чтобы выглянуть на улицу.

– Афишу театрального спектакля повесили, – объясняет Пархомов. – Красивую! Там Вера Песоцкая в черном кудрявом парике и белой тоге с золотой вышивкой. Тога, конечно, смешная, автор костюма историю моды не знает: у древних греков был совершенный тип драпированного наряда, подчеркивающий гармонию тренированного тела и одежды, динамизм и свободу движений, скрывающий недостатки фигуры. И ритм, расположение и форма складок, драпировок диктовались основной архитектурной формой эпохи – каннелированной колонной дорического ордера, а у Песоцкой защипы на плечах и рюши на груди! – Сергей Петрович смеется, мотает головой, вытирает выступившую в уголке глаза слезинку. – Рюши у древних греков, это же надо…

Я не очень понимаю, при чем тут греки с рюшами или без них, но терпеливо жду, и мое терпение вознаграждается.

– Но боги с ними, с рюшами, – говорит Пархомов. – У псевдогреческой Песоцкой на афише ожерелье. Весьма приметное, в своем роде единственное, такое раз увидешь – не забудешь. Вот я и не забыл: это то самое ожерелье в виде винограда из оникса, которое было частью конкурсного костюма Карины Карапетян!

– Вот же идиотка! – звучно шлепает себя по лбу расстроенный Маврученков.

– Не деньгами, значит. Ожерельем купили! – резюмирует очень довольная мама Кобылкина.

В театре в этот момент объявили бы: «Занавес!» – и закончили представление.

В современном театре, не в древнегреческом: там занавеса не было.

Здесь, в зале суда, комедия абсурда тоже заканчивается.

Опираясь на свидетельские показания, я имею основания полагать, что решение конкурсной комиссии было несправедливым и необъективным, поскольку принималось предвзято.

Но максимум, что я могу сделать в этой ситуации, – аннулировать своим решением результаты состязания и предложить организаторам провести конкурс повторно.

– И не жалко тебе девочек? Чокнутые родители опять потащат их участвовать в новом конкурсе. – После суда Натка дождалась меня в холле. – Зачем было предлагать провести его повторно?

– Эта рекомендация необязательна к исполнению. Подержи-ка. – Я сунула сестре в руки свою сумку, чтобы застегнуть пальто и закутаться в шарф: на улице мело, свежую афишу с актрисой Песоцкой в неправильной тоге и злополучном ожерелье занесло уже по самые рюши. – И вообще, я не могу влиять на судьбу чужих девочек. Кстати, а где наш мальчик?

– Да, где же наш мальчик? Арсе-ений!

Стоя на верхней ступеньке крыльца, Натка сложила ладони рупором и призывно покричала. Потом переставила руки козырьком к глазам и напряженно всмотрелась во мглу – точь-в-точь капитан на палубе корабля.

– Ты оставила нашего мальчика в одиночестве? – Я начала волноваться.

Наш мальчик, оставленный в одиночестве, бывает весьма разрушителен.

Неосторожно оставленный в одиночестве в моей квартире, он дважды устраивал потоп, один раз пожар и еще как-то спровоцировал локальный бунт машин, в результате которого я лишилась компьютера.

– Я оставила его не в одиночестве, а в прекрасной компании! – Натка попыталась успокоить меня и себя, но у нее это не вышло – рука-козырек задрожала в предчувствии серьезных потрясений. – Такие милые девочки, хорошенькие, чинные, благонравные…

Я тоже огляделась, но никаких благонравных девочек не увидела, заметила только охранника Виктора.

Он, впрочем, тоже выглядел на редкость кротким и добродушным. Курил под стеночкой, аккуратно стряхивая пепел в припасенную стеклянную баночку, и широко улыбался.

Я без слов, одной выразительной мимикой поинтересовалась причиной его радости и веселья. Витя сигаретой с огненным кончиком, как лазером, указал мне, куда смотреть.

Я посмотрела и крякнула.

На узкой полосе заснеженного газона высились два дивно красивых снеговика – высоких, стройных и щедро принаряженных. На одном была пышная юбка из кленовых листьев, на другом – из виноградных.

– Ах, разбойницы! – не ужаснулась, а восхитилась Натка.

Должно быть, ей приятно, что не только у нее ребенок «с сюрпризом», благонравные девочки тоже оказались маленькими разбойницами.

– Но как им родители разрешили? И не забрали костюмы, а им же повторно в конкурсе участвовать! – вслух задумалась я.

– К новому конкурсу наверняка другие костюмы будут, эти уже исчерпали свой потенциал, – решила Натка.

Округлые конструкции из лаковых листьев, уже слегка припорошенные свежим снегом, трепетали и сверкали зеркальными зайчиками, как дискотечные шары. У одной снежной бабы на голове краснел пышный бант, у другой – золотился завитой парикмахерский локон, свисающий с беспощадно вонзенной в темя заколки. Носов у снегурок не было вовсе, зато имелись улыбающиеся рты, размашисто нарисованные алой помадой, и круглые коричневые глаза из…

Я подошла поближе и посмотрела.

…из шариков керамзита.

То есть наш милый мальчик и две благонравные девочки еще и на соседнюю стройку сгонять успели.

Помимо роскошных снеговиков газон украшали крылатые фигуры «ангелов», полученные путем укладывания мальчика и девочек на снег с последующим просторным ерзаньем по нему мальчиковыми и девочковыми руками.

Фигур было больше, чем три. Видно, «ангелы» создавались в свободном экспрессивном стиле и получились не с первой попытки.

«Пуффф! Пуффф!» – послышалось сбоку.

Я повернулась на звук.

На краю газона Натка, присев на корточки, рукой в перчатке выколачивала снег из третьего снеговика – в сравнении с принаряженными маленького и неказистого. Снеговик, не обращая внимания на выбиваемые из него тучи белой пыли, радостно тарахтел:

– Мам, я решил, что хочу быть мангустом… нет, мангустером… или мангустатором… кто все вкусное пробует?

– Дегустатором? – Натка подсказала сыну нужное слово и снова сделала ладонью решительный «пуффф».

В свете близкого фонаря окутавшая мать и сына снежная пыль засверкала, как золотое конфетти.

– Точно, дегустатором! – обрадовался Сенька. – А ты умеешь печь гату с орехами? Ринка умеет, она меня угостила, очень вкусно!

– Что за Ринка?

– Ну, Каринка! Она хочет стать кондитером и делать разные торты. А Белка…

– Что за белка? – Натка заветела головой и присмотрелась к ближайшей елке.

– Ну, Изабелка! Она, когда вырастет, будет кошек дрессировать, как Куклачев. Я с ней уже договорился, мам, она возьмет в свой кошачий театр Варсонофия бабы Тани и деда Васи Смирновых, те ведь уже совсем старенькие, что будет с Варсиком, когда они умрут? Вот Белка и…

– Будем надеяться, что Татьяна Ивановна и Василий Петрович проживут еще долго, – сказала я, подойдя к сестре и племяннику. – Привет, Арсений! Вижу, ты тут не скучал и не сидел сложа руки. Дефиле снеговиков – твоя идея или это девочки придумали?

– Где филе? – Сенька тоже заозирался, как его маменька в поисках воображаемой белочки. – А мы когда ужинать будем? И где? И что? Филе – это хорошо, я согласен!

– Как хорошо, когда все согласны, – резюмировала я и дернула Натку, как репку, вынуждая подняться. – Брось, у тебя не получится вытряхнуть из ребенка все лишнее.

– Все и не надо, только снег, фантазии пусть остаются, – сказала сестрица и чмокнула сына в мокрый лоб.

Хорошо, что она не успела уйти далеко.

Присутствовать на занятиях родителям будущих звезд кино, театра, подиума и прочих возвышенных мест не разрешали.

Первое время Натка заводила Сеньку в маленький холл школы юных звезд «Олимп» и передавала с рук на руки Василисе или второму дежурному администратору – Ане. Те собирали участников очередного занятия в кучку и заводили их в класс, родители же либо оставались ждать в аппендиксе за столиком со свежими объявлениями о кастингах, либо разбегались до срока по своим делам.

Как только Сенька как следует сориентировался в центре, где помещалась звездная школа, Натка стала оставлять его на первом рубеже – в холле здания. Оттуда они разбегались: сын – на очередное занятие, мама – куда придется. Дела всегда находились.

На этот раз Натка собралась посидеть в соседней кофейне. Уже дошла до нее, хорошо хоть заказ не успела сделать. Сенька позвонил, когда она устраивалась за столиком с видом на стеклянный миксер вращающихся дверей делового центра.

– Мам, я не понял, – сказал Сенька в трубке растерянно, что для него было совсем не типично. – Я пришел, а тут закрыто!

– Где закрыто? Что закрыто? – Натка сосредоточилась на меню, выбирая десертик, и не сразу вникла в суть новой проблемы.

– Школа закрыта! «Олимп»!

– «Олимп» закрыт, все ушли на фронт, – машинально пробормотала Натка, ведя ноготком по строчкам меню, и тут до нее дошло: – В смысле, школа закрыта? Как это?

– Мам, ну как? – Ребенок начал сердиться. – Дверь заперта! Я толкал, стучал – ни фига!

– Безрезультатно, – автоматически подсказала она сыну культурное слово и с хлопком закрыла книжку меню. – Стой там, я сейчас буду.

Дожидаясь ее прихода, Сенька сидел на широком подоконнике. Увидев запыхавшуюся Натку, он спрыгнул, подошел к двери в школу юных звезд и демонстративно попинал ее ногой. Прежде всегда незапертая, на это никак не отреагировала.

Она вообще заметно изменилась, эта дверь. Натка помнила ее приметной, ярко выделяющейся из общего ряда скучных одинаковых офисных. Теперь было иначе: изчезла арка из гирлянды воздушных шаров, пропал веселый рукодельный плакат с «Добро пожаловать» и смешливыми рожицами. Сама дверь действительно была заперта – «пожаловать» не представлялось возможным.

– Так. – Натка немного подумала. – Этажи мы не перепутали?

Сенька помотал головой.

– И дверь та самая?

Он покивал.

– А тебя не предупреждали, что занятие переносится? Мало ли, вдруг преподаватель заболел… Кстати, а ведь других детей тут почему-то нет, только мы с тобой пришли!

Сенька снова помотал головой:

– Других детей нет, потому что у меня персональное занятие сегодня.

– И прежде эта дверь всегда была открыта, а там за стойкой находился администратор, – сама припомнила Натка.

Она огляделась, еще немного подумала, почесала в затылке под шапкой, стянула ее и, комкая в руках, подошла к соседней двери – с невнятной табличкой «ООО “Мангуст„».

– Тук, тук, можно войти?

Войти было нельзя. Дверь невнятного «Мангуста» тоже не открывалась.

– Подержи. – Натка сунула сыну свою шапку и сумку, освобождая себе руки, и пошла по коридору, барабаня в каждую дверь.

И ни фига. То есть безрезультатно!

А впрочем, нет, кое-чье внимание она в итоге все-таки привлекла.

– Вы чегой-то тут хулиганите?

На стук и топот с лестницы явилась хмурая бабка в синем халате – уборщица. В одной руке у нее была несвежая тряпка, в другой – полный чего-то ядрено-зеленого пластмассовый флакон с пульверизатором. Его бабка держала высоко поднятым, вполне готовая к борьбе с микробами и хулиганами.

– Извините за беспокойство, мы не хотели вам мешать, – заискивающе улыбнулась Натка.

– Добрый вечер! – шаркнул ножкой и захлопал невинными глазками хитрый Сенька.

– А на часы чего не смотрите? Рабочий день уже закончился, – проворчала бабка, но флакон с боевым отравляющим веществом опустила.

Сенька в роли маленького ангела мог обезоружить кого угодно.

– Да мы не по работе, а на учебу, – объяснила Натка и пригладила золотые кудри своего маленького ангела. – Сын учится тут в школе юных звезд «Олимп».

– А-а-а-а, – бабка сунула флакон в глубокий карман халата, взамен извлекла бренчащую связку ключей, подошла к ставшей неприметной двери звездной школы и открыла ее. – Ну, заходьте…

– Ура! – Сенька первым влетел в приемную, с разбегу ударился грудью во внутреннюю дверь, отскочил от нее мячиком и сразу перестал радоваться. – А тут тоже заперто!

– И никого нет. – Натка огляделась.

В приемной было пусто, в аппендиксе – она заглянула и туда – тоже. Ни людей, ни даже мебели! И портрет Станиславского со стены пропал – вообще поговорить не с кем.

– Так съехали они, – невозмутимо объяснила бабка-уборщица, жарко подышав на зеркальную стену и протерев ее тряпкой.

– Как съехали? Куда съехали?!

– Куда – не знаю, а как – обыкновенно, фургон подогнали, мебель вынесли…

– Я ничего не понимаю! – объявила Натка и поискала глазами, куда бы присесть, но ничего подходящего не высмотрела.

– А чего тут понимать-то, у них аренда закончилась. – Бабка отошла на два шага, окинула придирчивым взглядом протертое зеркало и кивнула сама себе.

Потом она сунула тряпку в карман и своим ключом открыла дверь в помещение, которое раньше было служебным.

Оттуда Василиса, администратор с разноцветными волосами, являлась народу с чашкой мерзкой бурды, именуемой растворимым кофе.

– А фамилие ваше как? – покричала им бабка из этой каптерки.

– А Кузнецовы мы! – поспешно ответила Натка, невольно подстраиваясь под ее стиль.

– А имя?

Бабка вышла из каптерки. Тряпку свою она оставила там и теперь держала в руках неаккуратную пачку бумаг.

– Арсений Кузнецов! – звонким голосом выкрикнул Сенька и щелкнул каблуками.

– Кузнецов Антон, Кузнецова Катерина, – перебирая бумаги, бабка косо глянула на Сеньку, – ага, вот и Арсений Кузнецов. Держи! Поздравляю и все такое.

– Сви-де-тель-ство, – с листа прочитал Сенька и посмотрел на Натку.

Та забрала у сына распечатанную на принтере бумагу.

Это было свидетельство о прохождении Арсением Кузнецовым обучения в школе юных звезд «Олимп» – за чьей-то витиеватой подписью и с синей печатью.

– Ну и все, и до свидания, ступайте себе, – сказала бабка, нарушив возникшую минуту молчания. – Мне еще тут уборку делать, а вы все ходите, топчете…

– И ведь ты мне говорила! Предупреждала! – Натка сидела у меня на кухне и рвала на себе волосы.

Аккуратно так рвала, я бы сказала – символически. Свои парикмахерские локоны она основательно разлохматила, но не проредила.

– Тебе все говорили и предупреждали, – невозмутимо согласилась я, стоя к страдающей сестре спиной и переворачивая лопаточкой котлеты на сковороде.

Натка и Сенька завалились к нам, по своему обыкновению, поздно вечером и без предупреждения. Никакой человеческой еды в доме к этому моменту не осталось – последние три сосиски я съела на ужин, а Сашкин зожный провиант для кормления гостей решительно не годился: ни Натка, ни Сенька не фанатеют от натурального йогурта, несладкого обезжиренного творожка и смузи из сельдерея с мятой. Хотя мяту мы все-таки позаимствовали у Сашки, чтобы добавить ее в чай.

К счастью, я как раз успела разморозить фарш, собираясь в ночной тиши пожарить котлеты на завтра-послезавтра. Внезапные гости напрочь убили ночную тишь и обещали так же решительно расправиться с котлетами.

– Все-таки ты черствая и бессердечная, – плаксиво сказала Натка мне в спину. И добавила нормальным голосом: – Котлетки покрепче зажаривай, мы любим с хрустящей корочкой.

– Я знаю, что вы любите, – бросила я ей через плечо. – Ты, например, очень любишь находить себе проблемы. Тебя хлебом не корми – дай только вляпаться в историю.

– Хлебом не надо, я котлетами обойдусь, – уныло пошутила сестрица. – А ты вместо того, чтобы пилить меня, дала бы полезный совет. Что нам теперь делать с этой звездной школой?

– А что с ней делать? – Я накрыла сковороду крышкой, убавила под ней огонь до минимума и тоже села за стол.

– Боже! – Натка картинно закатила глаза. – В семье судья, мент и прокурор, а я сама должна думать, что делать с жуликами!

– Ты сама их нашла, сама о них и думай! – парировала я, не отвлекаясь на мысль о том, что – надо же! – Говоров и Таганцев воспринимаются уже как члены нашей семьи.

Это была приятная мысль. Нашему маленькому семейству, состоящему преимущественно из дам, отчетливо не хватало возможности постоянно, а не эпизодически опираться на крепкое мужское плечо.

Кстати, как правильно их считать, Никиту и Костю, каждого за одно плечо или за два?

– И что? Ты, моя умная старшая сестра, бросишь меня в трудной жизненной ситуации?

– О, в ход пошла беспардонная лесть? Ладно, скажи прямо, чего ты от меня хочешь.

Натка проворно убрала руки от испорченных кудрей и растопырила их перед своим лицом, как хирург, ожидающий, что услужливая медсестра натянет на них медицинские перчатки. Стало понятно, что хочет она от меня многого, иначе не приготовилась бы загибать пальцы.

– Во-первых, я хочу от тебя сочувствия!

– Угу. Я сочувствую. Очень!

– Не верю, но продолжу. Во-вторых, я хочу котлету, а лучше две. В-третьих – это по порядку, а не по значимости, – хочу, чтобы ты этих жуликов засудила! В-четвертых, не говори Сеньке, что эта школа жульническая, не надо его расстраивать. В-пятых, не говори Таганцеву, что я не прислушалась к его предупреждению, скажи, я отнеслась к нему со всей серьезностью, но было уже поздно.

– Стоп, стоп! Все принимается, кроме желания номер три.

– Про котлету? – Натка сбилась со счета.

– Да будет тебе котлета! – Я встала и проверила, что там, на сковороде. – Готов ваш ужин, можешь звать Сеньку… Через минуту, сначала я договорю про твое желание номер три.

Я переложила котлеты со сковородки на блюдо и погрозила сестре замасленной лопаточкой:

– Ты прекрасно знаешь, что я никого не могу засудить.

– Да-да, ты можешь только вынести справедливый приговор…

– …по делу, которого в данном случае нет и не будет! – договорила я.

– Почему это не будет? – Натка насупилась. – В семье и опер, и прокурор…

– Так, давай разбираться. – Я положила лопаточку и снова села за стол. – Ты заключала договор с учреждением образования?

– Чего?

– Договор, говорю, подписывала? – Я начала сердиться. – Бумагу такую, с подписями и печатями, где оговорены все условия, на которых тебе, вернее, твоему сыну должны оказать определенные образовательные услуги?

– Не подписывала. А надо было? Мне и не предлагали.

– То есть вы исключительно на словах договорились, так?

– Почему на словах? Я заявление писала о приеме на обучение и курсы выбирала по списку, галочки ставила…

Натка и сама поняла, что говорит ерунду, поэтому пристыженно замолчала.

– Курсы Сенька все прошел?

– Да! – Сестрица снова воодушевилась и потянулась за отложенной на подоконник бумагой – свидетельством о полученном образовании.

Мы так и не решили, считать его филькиной грамотой или каким-никаким документом. То есть я-то со своим мнением определилась сразу, как только не обнаружила на бумажке серии, номера и живой чернильной печати – она была родом из принтера. А вот Натка еще думала, выбросить свидетельство в мусорку или вставить в рамочку и повесить дома на стене над Сенькиной кроватью.

– Вот, смотри! – Натка перевернула свидетельство и продемонстрировала мне табель на обороте. – Это список курсов, пройденных Сенькой, с оценкой за каждую дисциплину. Ты смотри, смотри, не отворачивайся! Видишь, сплошные пятерки!

– Тогда какие претензии к этой школе? – Я достала из шкафчика тарелки. – Курсы, которые ты выбрала и оплатила, ребенок прошел…

– Не полностью! Последнего занятия по пластике у него не было!

– Это ерунда. – Я щедро наполнила тарелки. – Зови Сеньку, а я пока резюмирую кратенько: поздравляю тебя, Шарик, ты балбес! Мечта ушлых деятелей!

– То есть я балбес и Шарик, а они не жулики, а всего лишь ушлые деятели? – Сестрица показательно обиделась, но сына к столу позвала нормальным голосом: – Арсений, ужин готов, иди есть котлеты!

Из комнаты Сашки, где наши детки мирно играли в какую-то настолку, примчались едоки.

– Саня, ты тоже будешь котлеты? – приятно удивилась я.

– Исключительно за компанию. – Дочь устроилась за столом и сразу вооружилась ножом и вилкой.

– Приходите к нам почаще, – сказала я Натке с Сенькой.

Ответом мне было дружное чавканье.

За едой ни о чем неприятном не разговаривали. Сенька первым расправился со своей порцией и начал искательно озираться.

– Не наелся? – встревожилась я.

Котлеты-то уже закончились.

– А десерт будет? – Племянник устремил на меня молящий взор.

В лазурных очах плескались, не смешиваясь, надежда и страх отказа.

– В этом доме с десертами туго, – призналась я и укоризненно посмотрела на Сашку.

Это она в борьбе с калориями не дает мне создавать запасы вредных вкусняшек.

– Я сбегаю за мороженым. – Диетичка устыдилась, отодвинула свою тарелку (пустую и начисто протертую хлебной корочкой) и вызвалась совершить маленький подвиг.

Круглосуточный продуктовый магазинчик с холодильником, полным мороженого, недавно открылся прямо в нашем дворе – в доме напротив.

– Я с тобой! – Сенька тоже вскочил и, догоняя убежавшую в прихожую Сашку, прошептал мне мимоходом: – Что она понимает в мороженом, возьмет несладкий фруктовый лед!

– Только без прогулок и лепки снеговиков! – Натка повысила голос, чтобы докричаться до прихожей, где активно шебуршали участники внезапной экспедиции. – Туда и обратно!

Хлопнула дверь – дети убежали. Я поставила на плиту чайник, приготовила заварку и чашки.

– То есть ты советуешь не рыпаться и смириться с ситуацией? – Натка вернулась к разговору о звездной школе. – А что, если попытаться найти этих деятелей? Костя ведь говорил, что они имеют обыкновение мигрировать? Возможно, такая же школа откроется теперь в другом районе. Я ее найду – Таганцев поможет, – явлюсь туда и…

– И – что? Это уже будет другая школа. Нет, конечно, если ты хочешь еще раз заплатить, чтобы Сенька поучился и там тоже…

– Платить я не хочу! – Натка замахала руками. – Но мне так не нравится все это…

– Не можешь изменить ситуацию – измени свое отношение к ней, – назидательно посоветовала я.

– Слышу голос Тамары Тимофеевны Плевакиной, – съязвила Натка.

– Профессор психологии плохого не посоветует.

– Ладно. Что, говоришь, я должна изменить?

Я посмотрела на нее в сильном сомнении. Очень хотелось ответить: «Себя! Себя уже измени, пожалуйста! Будь серьезнее, ответственнее, не лезь в любую пахнущую сыром мышеловку…» – но я сдержалась.

Бесполезно же. Горбатого при жизни не исправишь.

И я ответила:

– Забудь про минусы и посмотри на плюсы. У Сеньки есть готовое портфолио с фотографиями и видеороликами. Он позанимался с преподавателями и научился чему-то полезному, получил хоть какую-то профессиональную подготовку. Ему даже дали свидетельство о пройденных курсах, ты права, не надо его выбрасывать, в нашей стране любая бумажка может пригодиться.

– А роль мы так и не получили, и на кастинг нас не позвали…

– Еще позовут, – сказала я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала.

Просто надо же было успокоить расстроенную мать будущего оскароносца.

– Значит, просто все эти роли были не для Сеньки, его ждет что-то особенное, – напророчила я. – Вот увидишь, все еще сложится, ты, главное, сама не кисни и не давай унывать сыну. Сашка говорит, если быть оптимистичнее, это обязательно притянет в жизнь позитивные перемены.

– Да Сашка…

– Здесь я! – донеслось из прихожей. – Мы вернулись, купили мороженое и мягкие вафли с карамелью…

– Вот! – в кухню примчался Сенька с пакетом и шваркнул свою ношу на стол. – Эскимо надо быстро съесть, пока оно не растаяло! А вафли мы отнесли бабушке, она как раз такие очень любит…

– Что еще за бабушка? – Натка вопросительно оглянулась на Сашку.

– Классная бабушка, бывшая звезда, одна из супермоделей Советского Союза, мы заскочили к ней на минуточку, я со двора увидела, что у нее свет горит. – Сашка пробралась на свое место за столом и вдруг замерла, зависнув попой над стулом. – Слу-ушайте, а это идея! И не простая, а гениальная! Вы бы слышали, как Ада Егоровна с Сенькой разговаривала – так серьезно, как с Познером! Решено: это он возьмет у нее интервью для нашего с Марусей фильма!

– Познер? – не поняла Натка.

– Сенька! – Натка шлепнулась на стул и зашуршала оберткой эскимо, полностью переключившись на десерт.

– Вот видишь! – сказала я опешившей сестре, похлопав ее по плечу. – И позитивные перемены подоспели! Так, кому чай с мятой, а кому без?

После чая дети вернулись в Сашкину комнату, а Натка, не дожидаясь просьб, встала к мойке с посудой. Размазывая губкой пену по тарелке, она спросила не оборачиваясь, как бы без особого интереса:

– Так, значит, говоришь, никак не получится наказать этих деятелей?

– Ну, почему же никак не получится. – Я протерла стол, присела на диванчик и устало откинулась на его спинку. – Они работали без договора, брали оплату наличкой без чека, с налогами наверняка мухлевали, и что там у них с лицензией, надо еще посмотреть… Если кто-то ими серьезно займется…

– Кто-то займется, – уверенно сказала сестрица.

Она со значением посмотрела на меня и перевела взгляд на окно.

Я тихо хмыкнула.

Наткины большие красивые глаза сощурились, словно она вглядывалась в сияющую даль неизбежно грядущей эры справедливости.

Мне подумалось, что я знаю этого «кого-то», кому придется, куда он денется, всерьез заняться сомнительными делишками звездной школы. Но час был поздний, я устала, продолжать разговор не хотела, и потому оставила это знание при себе.

В конце концов, Таганцев взрослый мужик, и на роль Наткиного рыцаря в сияющих доспехах он сам напросился.

– Боже, какая прелесть! – шепотом восхитилась Натка и, кажется, растроганно всхлипнула.

Почти беззвучно, но Сашка все равно оглянулась на нас и сделала страшные глаза.

Мы с сестрой сидели на диване, задвинутом в дальний угол и наполовину заваленном вещами из той половины комнаты, которая сейчас превратилась в съемочную площадку. Обеспечивая себе оперативный простор, Сашка с Машенькой растолкали по углам всю мебель, которая казалась им лишней.

Мебели, похожей на лишнюю, в квартире Ады Егоровны было много. Вместе с нами на диване умостилась шаткая пирамида из резной тумбочки, лакового чайного столика, табурета в стеганом чехле и бамбуковой этажерки. Сидеть было неудобно. Натка подпирала плечом мебельную пирамиду, а я поджимала ноги, вокруг которых столпились снятые с подоконника керамические горшки.

Цветы к моим ногам в таком количестве прежде не складывали. Не скажу, что это было приятно – скорее, тревожно.

Слева от меня временно помещался большой крепкий фикус. Мне приходилось аккуратно раздвигать его твердые кожистые листья, чтобы хоть что-то видеть. Кроме фикуса, место действия мне загораживали Сашка и Машенька за камерой на треноге и мощная лампа на штативе.

Для съемок своего фильма девчонки разжились профессиональной аппаратурой, с которой на удивление ловко управлялись. Я даже ощутила гордость за дочь, которая, оказывается, научилась не только постить, лайкать и стримить.

Наткиной основной эмоцией в процессе съемки было слезливое восхищение. Она расстрогалась сразу, как только и.о. Познера – чисто умытый и тщательно причесанный Сенька в черных брючках и белой рубашке с бабочкой – воссел на приготовленный для него высокий стул и начал непринужденно болтать ногами.

Маруся, наш режиссер, усадила Сеньку и Аду Егоровну за круглый стол, накрытый бархатной скатертью с бахромой. До начала съемки Сенька на эту бахрому отвлекался – заплетал ее в косицы. Его, похоже, совершенно не беспокоил тот факт, что никаких заранее заготовленных вопросов Сашка с Марусей ему не дали, велев разговаривать «просто так, как обычно».

Натка, лучше всех знакомая с Сенькиными обычаями, тревожилась, что ребенок что-нибудь учудит.

– Не волнуйся, это же запись, мы все лишнее вырежем, – успокоила ее Сашка.

Лишнего, впрочем, оказалось немного.

Сашка действительно отлично придумала: из Сеньки вышел чудный интервьюер, любознательный и непосредственный. Он задавал интересные и зачастую неудобные детские вопросы, который взрослый человек непременно смягчил бы, а то и вовсе не стал бы озвучивать. В устах ребенка они не казались бестактными, тем более что было видно: Сеньке очень нравится бабушка Ада и он в восторге от этих необычных посиделок.

Ада Егоровна, очень красивая и величественная со строгой прической, украшенной шпильками с жемчужинами, в глухом парчовом платье с брошью, слушала Сеньку очень внимательно и на его вопросы отвечала со всей серьезностью. Они необыкновенно эффектно смотрелись вместе: старая дама с королевской осанкой и маленький непоседа, болтающий ногами и прячущий под себя ладошки, чтобы не тянуться за косичками из бахромы.

– А тебе скоро будет сто лет? – простодушно интересовался Сенька.

– Нет, не скоро, мне сейчас восемьдесят два, но это тоже очень много, – рассудительно отвечала Ада Егоровна, пока шокированная бесцеремонностью потомка Натка хваталась за голову, опасно путаясь руками в бамбуковой этажерке.

– А почему у тебя все волосы белые? Ты их специально покрасила?

– Раньше красила, но не в белый цвет, а в черный. Мне даже дали прозвище Кармен – я была жгучей брюнеткой.

– Жгучей – как крапива? – интервьюер захихикал.

– Даже хуже. – Ада Егоровна осталась серьезной. – По правде говоря, у меня был ужасный характер, и вела я себя иногда совершенно безобразно.

– Со мной такое тоже бывает. – Сенька вздохнул и развел руками. – Но мама меня прощает! Она меня любит даже безобразного.

– Очень, – прошептала Натка и от полноты чувств стиснула мой локоть.

– Когда любят, прощают, – согласилась Ада Егоровна. – Но иногда для этого нужно много времени.

– Ага, однажды мама меня долго не прощала! Я тогда суп с балкона выплеснул, он мне не понравился. И чужому дяде он тоже не понравился – вермишель в волосах некрасиво застряла. Мама тогда со мной целый день не разговаривала.

– Целый день – это долго. А представь, каково не разговаривать много лет…

– Ого! А что ты натворила?

– Я позавидовала своей лучшей подруге, захотела что-то у нее отнять, постаралась сделать так, чтобы ей было плохо.

– Мы с Юлькой Мокиной тоже ссоримся. – Сенька тяжко вздохнул и пояснил, обернувшись к камере: – Юлька – моя лучшая подруга. Она хочет, чтобы мы поженились, но я еще думаю.

Натка, без пяти минут свекровь Юльки Мокиной, подпрыгнула на диване, едва не обрушив мебельную пирамиду.

– Мне вообще-то еще Танька Горелова нравится, может, я на ней женюсь. Это же не скоро будет, у меня еще есть время подумать, жизнь-то длинная! – рассудил то ли Юлькин, то ли Танькин жених.

– Иногда даже слишком длинная.

– А ты любишь конфеты?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

– Мне мама говорит, что с возрастом вкусы меняются. Сейчас моя любимая еда – конфеты, мороженое и торт «Наполеон», а когда я вырасту, полюблю борщ. Это мама так думает, но я сомневаюсь. – Сенька почесал в затылке. – Что-то я расту, расту, а конфет по-прежнему все хочется и хочется!

– Борщ я тоже люблю, только ленюсь его себе варить, – призналась Ада Егоровна.

– А почему ты живешь одна? У тебя же есть дети и внуки!

– И даже два правнука, но они далеко, в другом городе. А дети и внуки взрослые, у них очень много дел, и жить со мной им было бы неудобно. Ритм жизни разный, понимаешь?

– Я знаю про ритм, я занимался хореографией, – важно кивнул Сенька. – Ты как бы медленно живешь, а они быстро, да?

– Дело даже не в скорости, а в направлении движения.

Мне показалось, старая дама забыла, что беседует с ребенком. Взгляд ее сделался рассеянным, а голос – пульсирующим, напряженным:

– Каждый из нас ищет свою дорогу. Всю жизнь, всю эту долгую трудную жизнь мы ищем путь. Нащупываем его, опять теряем, сворачиваем в сторону, бредем по бездорожью, продираемся сквоз тернии, оказываемся бог знает где – и в итоге приходим к себе. Никуда больше – только к себе. Такое у нас дефиле.

Она вдруг повернулась к камере и продолжила, глядя прямо в объектив:

– И абсолютно неважно, идем ли мы по подиуму в свете софитов или по картофельным грядкам под палящим солнцем. В конце мы всегда приходим к себе и остаемся один на один со своими мыслями, чувствами, страхами… со своей совестью…

Повисла пауза. Ада Егоровна словно очнулась и опять посмотрела на своего собеседника:

– Ты понимаешь?

– На грядках жарко, – со знанием дела подтвердил Сенька.

– Тоже верно. – Ада Егоровна улыбнулась и потянулась погладить интервьюера по золотой голове. – Но самое главное – все дороги ведут к нам. К нам самим. Вот это, пожалуйста, запомни.

Сашка, сияя, обернулась к нам с Наткой и показала большой палец.

– Все, снято! – объявила Маруся и отошла от камеры. – Финал гениальный!

– Это будет бомба! – поддакнула Сашка и бесцеремонно втиснулась на диван между мной и Наткой.

Мебельная пирамида, не выдержав штурма и натиска, все-таки рухнула.

– Бомба или нет, а грохот уже слышен, – пошутила Ада Егоровна, и и.о. Познера Арсений Кузнецов радостно захохотал.

Фильм девчонки сделали отличный. Маруся поскребла по сусекам киноархивов и нашла старые кадры с супермоделью Адой Вороновой. К ним добавили фотографии из альбомов самой Ады Егоровны, дополнили беседу Сеньки с героиней закадровым текстом – и получилась прекрасная документалка. Короткая, всего пятнадцать минут, но интересная – не оторвешься!

Сашка и Маруся выложили фильм на своем канале в «Ютубе», и он за первые же сутки набрал больше ста тысяч просмотров.

– Мой бог, я опять проснулась знаменитой! – шутила Ада Егоровна.

Она повеселела, оживилась и даже своей гипсовой ногой стучала по полу заметно бодрее, будто даже в танцевальном ритме.

Ей звонили с телевидения и из газет – приглашали на программы о моде, просили дать интервью.

– Налетело воронье! – ворчала по этому поводу Сашка. – Забыли же все про бабку, а мы напомнили – и она сразу всем понадобилась!

Натка радовалась успеху фильма даже больше, чем его авторы и главная героиня. Она убедилась, что Сенька в кадре хорош, камера его не просто любит – обожает, а зрители уже готовы носить на руках – в комментах было много восторженных похвал юному интервьюеру. А еще позвонил знаменитый телеведущий Антон Халатов и пригласил ее с сыном на ток-шоу – тут Натка вообще задрала нос выше крыши. И – главное! – Сеньку позвали-таки на кастинг и взяли в кино, вернее, в новый телесериал «Первоклассники». Роль ему дали не главную, но заметную – неугомонного пацана-заводилы.

– Как хорошо, что Арсений пока невысок: он будет убедителен в роли первоклассника, хотя по возрасту уже несколько старше, – радовалась Натка.

Меня, признаться, тоже распирала родительская гордость. То, что моя дочь, всего лишь десятиклассница, в паре с подружкой-студенткой сделала «вполне достойную профессиональную работу» – по определению того же Халатова, – не могло не впечатлять.

– Я теперь даже не знаю, кто из нас больше достоин места на Скале Советов, – призналась я Говорову. – Сашка-то, похоже, и умнее, и талантливее меня, лучше приспособлена к жизни. Я в ее годы только и делала, что над учебниками горбилась, а она уже и блог ведет, и фильмы снимает, и даже деньги зарабатывает!

– Раньше время другое было, – по-стариковски вздохнул Никита, – регламентированное: ясли, сад, школа, институт и только потом какая-то карьера. А сейчас все так перемешалось, что иной детсадовец в «Инстаграме» на одном рекламном посте зашибает столько денег, сколько я, взрослый дядька с двумя высшими образованиями, за целый год не заработаю.

– Нотки зависти уберите, взрослый дяденька, – попросила я, хихикнув. – И перестаньте тетеньку в подъезде целовать, как мальчишка!

Мы с Никитой действительно дошли до поцелуев в подъезде, как пророчила моя мудрая знающая дочь. Глупо, конечно – серьезные же люди, притом с жилплощадью, – но как бодрит, как освежает! Вытолкав наконец раскрасневшегося растрепанного Говорова из подъезда, я шла к себе с чувством, будто мне не сорок с чем-то, а шестнадцать. И будто дома меня ждет не дочка-школьница, а строгая бабушка с моральными устоями железобетонной крепости.

При бабушке-то я в подъездах не целовалась. Может, потому и делаю это сейчас – наверстываю упущенное.

Испытывая смешанные чувства – веселье, радость, смущение, – я потихоньку открыла дверь своим ключом и замерла, как мышка, прислушиваясь к звукам родного дома.

Во времена моей юности и прислушиваться не пришлось бы: грозно насупленная бабушка уже стояла бы в прихожей, выразительно похлопывая по раскрытой ладони пластмассовой выбивалкой для ковров – страшным орудием наказания, которое, впрочем, никогда ко мне не применялось.

Вот Натке, бывало, прилетало по попе кухонным полотенцем или резиновой мухобойкой. Бойкая сестрица стадию поцелуев в подъезде в свое время не пропустила.

Сашка в своей комнате разговаривала по телефону. С кем и о чем – я не поняла, но голос у дочери был взволнованный.

Я уже разулась и как раз пристраивала на вешалку пальто, когда Сашка закончила свою беседу и выглянула за дверь:

– Мам, ты?

– Кто же еще. – Я сунула ноги в домашние тапочки, посмотрела на дочь и встревожилась: – Сань, что случилось?

Сашка стояла в проеме, судорожно прижимая к груди мобильный, а глаза у нее были больщущие и полные недоверчивой радости.

– Мам, французский кабельный канал хочет купить наш с Марусей фильм! – объявила она, не скрывая изумления. – Это во-первых. А во-вторых, на меня вышла одна парижская тетенька, какая-то давняя знакомая Ады Егоровны. Она сначала в личку ко мне постучалась, потом вот позвонила и… мам, она плакала! Ревела в трубку как корова, я даже не сразу поняла, что к чему, испугалась, расстроилась. А это она от радости, представляешь! Они с нашей Адой с самого детства подружками были, вместе в модели пошли, а потом насмерть рассорились и разбежались, как она думала, навсегда. А теперь она хочет увидеться с Адой Егоровной и…

Влажные Сашкины глаза вдруг сверкнули:

– Идея! Мы снимем об этом второй фильм, получится целый цикл, надо Маруське рассказать! – И она шагнула назад в свою комнату, дверь которой захлопнулась перед моим носом.

– Марусенция, у меня офигенные новости! – услышала я сквозь дверь. – Сядь и послушай, это бомба!

Я повернулась и пошла на кухню – бомбы бомбами, а чайку попить не помешает. С чем-нибудь существенным вроде вредного, но вкусного бутерброда с сырком и колбаской. Зожные диеты – это хорошо, но с такой активной жизнью, как у нас, на обезжиренном йогурте долго не протянешь.

Наконец-то Аде Егоровне сняли гипс!

По этому поводу она решила незамедлительно «выйти в свет», то есть спуститься во двор и погулять там без гипса и костылей, но в приятной компании.

Я ее поддерживала морально и физически, Сашка с подружкой снимали этот торжественный выход на смартфоны – набирали материал для нового фильма.

По ступенькам крыльца мы спускались плотной группой – не хотелось, чтобы наша звездная Гранмадам опять упала, но во дворе Ада Егоровна потребовала предоставить ей свободу передвижения.

– Нет, нет! Я сама! – Она одним твердым взглядом отвела протянутые к ней руки и медленно пошла по дорожке, опираясь на две трости сразу.

– Так себе дефиле, – глядя в спину бывшей супермодели, негромко покритиковала Сашка.

Наступать на левую ногу, только что освобожденную от гипса, Гранмадам побаивалась и потому слегка прихрамывала, но это быстро прошло. Метров через десять, шествуя мимо игровой площадки, где стало заметно тише, потому что многие детки замерли и замолчали, с интересом наблюдая за нашей процессией, старуха выровняла шаг, распрямила спину и подняла подбородок.

Мы с девчонками переглянулись. Сашка одобрительно улыбнулась, а Маруся, не переставая снимать, показала большой палец.

Вышагивая, как по подиуму, Ада Егоровна дошла до угла дома, а там вынуждена была сдвинуться в сторону, пропуская такси. Машина шла медленно, смуглый чернявый водитель приглядывался к номерам домов. Видно, кто-то нездешний приехал по незнакомому адресу.

Разминувшись с Адой Егоровной, такси проехало еще пару метров и вдруг остановилось прямо перед нами. Маруся заворчала, что ей портят картинку, а Сашка замахала руками, выгоняя машину из кадра, как козу с огорода. Чернявый водитель не обратил на это никакого внимания – он разговаривал с пассажиром.

Вернее, с пассажиркой. Та открыла дверь и выбралась из машины, тут же повернувшись к нам спиной в чуть помятом пиджаке.

Сзади было непонятно, какого возраста эта дама – модный льняной костюм и стрижка пикси, очень эффектная на совершенно белых волосах, могли принадлежать и девушке, и бабушке. Но дребезжащий голос определенно выдавал немалый возраст.

– Аделька-сарделька… – позвала дама.

Ада Егоровна медленно повернулась, дернула головой, чтобы посмотреть сквозь удачно упавшие на глаза очки, и недоверчиво спросила:

– Ладыня-дыня?

И вдруг она заспешила, отбросила трости, протянула руки, пошла, даже побежала…

– Вот это да… Вот это сцена… Сашка, подвинься, я обойду их кругом, – забормотала Маруся и двинулась с камерой в обход обнимающихся старух.

Я засмотрелась и не сразу поняла, что меня кто-то настойчиво дергает за рукав.

– А? Что?

– Дэвушка, падскажыти, тут выехать можно? – спросил чернявый и смуглый таксист.

– Куда угодно, – ответила я, не задумываясь. – В любом направлении. Вы разве не знаете? Все дороги ведут к нам!

Сноски

1

Я королева (англ.)

2

Подробнее читайте об этом в романе Т. Устиновой и П. Астахова «По ЗОЖу сердца».