Татьяна Витальевна Устинова, Павел Алексеевич Астахов

Шок-школа

Роман

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Астахов П., Устинова Т., 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Июль

– Следующий! Кто, кто следующий? – заметалась, квохча, крупная дама в пудровом летнем костюмчике – нарядном и модном, но совершенно не украшающем слишком массивную фигуру женщины.

Мягко говоря – костюмчик сидел на даме как на корове седло.

Как ни странно, но некоторые люди совершенно не умеют одеваться. И при этом сохранять спокойствие. Деньги у них есть, а вкуса и выдержки нет ни капли.

Натка кротко закатила глаза и правой рукой подтянула поближе сына, похожего сегодня на большую дорогую куклу, а не на маленького разбойника, как обычно.

Нервничающий Сенька был фарфорово бледен, круглые голубые глаза его сверкали, обычно непокорные вихры застыли красивыми волнами, зафиксированными парикмахерским гелем. Идеально отутюженные черные брючки, девственно-белоснежная рубашечка – с галстуком! – и до блеска начищенные туфли завершали картину.

Сеньку можно было ставить на свадебный торт как кондитерский аватар жениха – в паре с любой из присутствующих тут же девочек, принаряженных в едином стиле: в пышное, нежное, белое.

Можно подумать, благородных барышень к первому причастию привели, а не на просмотр – или как правильно называется это нервное действо? – для поступления в первый класс.

– Кто, кто? – не получив ответа, снова заквохтала модная корова в пудровом.

– Мы, мы! – не издеваясь, просто так вышло, промычала Натка, левой рукой удерживая приоткрытую дверь с отпечатанной на принтере табличкой «Приемная комиссия».

Ширина щели у косяка была тщательно выверена методом проб и ошибок. Распахнув дверь пошире, следовало вскоре ждать гневного окрика изнутри: «Закройте, пожалуйста!» Прикрыв слишком плотно вы лишались возможности узнать первой о результате очередного собеседования.

Уважаемая приемная комиссия не приветствовала присутствие в коридоре заинтересованных зрителей и не одобряла какой-либо интерактив.

Зрителям – читай, родителям, преимущественно модным мамашам, – следовало тихо, молча ожидать под дверью, воздерживаясь от вопросов, комментариев и, упаси Бог, подсказок. Но мамаши были не из тех, кто привык ожидать и при этом помалкивать, поэтому в коридоре было людно, шумно и нервозно.

Разноцветные наряды родительниц были щедро разбавлены черно-белой классикой детских парадных одежд, но в глазах от этой пестроты все равно рябило буквально до тошноты.

Одной девочке и в самом деле стало плохо, бедняжку даже вырвало, ее увели в медпункт, а нервозности оставшимся добавила явившаяся уборщица с ведром и шваброй. Выглядела она в своей синей униформе почти элегантно, а ворчала совершенно классически: «Ходют тут всякие…» – и так и норовила пройтись мокрой тряпкой по дорогим туфлям этих всяких.

Эти всякие, даром что не из последних людей – почти сплошь «богатенькие буратины», боязливо отмалчивались.

Кто знает здешние порядки, может, и уборщица скажет свое веское слово, когда будет решаться, брать ребенка в элитную школу или не брать. Тех, кого на пол тошнит, определенно не возьмут, а с остальными-то пока непонятно…

Дверь под Наткиной рукой дрогнула и рывками пошла на нее, выпуская полуобморочную девочку в белом. У бедняжки был дикий взгляд, потный лоб и такой лихорадочным румянец, словно уважаемые члены приемной комиссии битый час рассказывали ей неприличные анекдоты или – с поправкой на элитность заведения – читали вслух «Лолиту» Набокова.

– Алина! Линочка! Ну что? Ну как?!

Очередная дама в модном летнем костюмчике (светлый беж, натуральный лен, юбка с запахом, рукава буфами – и все тот же эффект «седла на корове») пылко прижала полуобморочную девочку в белом к своей пышной груди.

Тесно притиснутая к бежевому льну девочка Линочка молчала, слабо трепыхаясь, как выловленная в пруду золотая рыбка.

– Следующий! – нервно рыпнулась толстуха в пудровом и попыталась пропихнуть под локтем Натки свое собственное чадо – набриолиненного мальчика в черно-белом костюме с галстучком.

Тут Натка подумала, что совершила ошибку, когда не позволила Сеньке пойти на собеседование в джинсовых шортах с бахромой и майке с толстой желтой зайцебелкой, именуемой покемоном.

Майка была старая – покемоны уже почти вышли из детской моды, но любимая и, главное, счастливая. В ней Сенька выиграл дворовый чемпионат по мини-футболу, выловил на рыбалке с дядей Костей Таганцевым здоровенного карася и не сломал, а лишь ушиб руку, свалившись с шелковицы в саду приморского домика дяди Никиты Говорова, друга семьи. Трудновыводимые пятна от ягод шелковицы с покемоновой майки, кстати, невероятным образом отстирались без следа – реально чудо-прикид, настоящий амулет на удачу.

Ой, зря она настояла на брючках с рубашечкой, тем самым убив всю Сенькину индивидуальность…

Но сокрушаться было уже поздно.

– Стоять! – Натка перехватила чужого черно-белого мальчика и ввинтила на его место своего собственного. – Сеня, готов?

– А если нет? – все-таки проявил неубиваемую индивидуальность Сенька.

– Разговорчики в строю! – грозно рявкнула Натка.

И спешно пригладила на голове сына непокорные вихры, вопреки парикмахерскому средству норовящие превратиться в подобие предательских рожек и выставить ее маленького ангела сущим исчадием.

Пальцы слиплись от геля. Несмотря на это, взволнованная Натка склеившимися перстами тут же истово перекрестила Сеньку. Он скривился. Натка погрозила ему пальцем, а потом последовательно показала «вилку» – знак «Виктория», большой палец и кукиш.

Совсем недавно она верстала в своей газете заметку «Пять жестов пальцами, которые приносят удачу» и собиралась применить полученные знания прямо сейчас. Полученные сведения пригодились к месту.

Не тот был случай, чтобы хоть чем-то пренебрегать: конкурс в эту элитную школу образовался просто дикий – восемь человек на место!

– Пальцы скрести! – с этими словами любящая мать под взглядами несколько ошалевших от ее загадочной жестикуляции родительниц решительно втолкнула сына в логово приемной комиссии, придумав дополнительный «бонусный» жест для сыночка.

Вот придумали же пытку для невинных деток-дошколят!

Неубиваемый Сенька воинственно шмыгнул носом, обреченно протопал в класс и пропал из виду.

Натка прильнула к косяку.

Через щель приоткрытой двери открывался внушительный вид на уважаемых членов приемной комиссии.

Три важные дамы, ориентированные к зрителям в коридоре в профиль, бок о бок сидели за покрытым длинной скатертью столом. В этой диспозиции они очень напоминали Натке что-то смутно знакомое, когда-то крайне важное…

А-а-а, она догадалась: барельеф с изображением Маркса, Энгельса и Ленина!

Натка не сдержалась, хихикнула и поймала на себе сочувствующий взгляд тетки в пудровом. Та, похоже, решила, что чужая мамаша на нервной почве двинулась умом.

– Очень волнуюсь, – поддерживая эту версию, доверительно призналась Натка пудровой тетке.

И, кстати поймав гениальную мысль, полезла в сумку за своей пудреницей.

Не для того, чтобы поправить макияж, разумеется: из пудреницы с зеркальцем при должной ловкости можно было соорудить подобие перископа.

Ловкость у Натки имелась, перископудреница была быстро приведена в боевую готовность, умело задействована и, наскоро пристрелявшись, она поймала в прицел Сеньку.

Он уже что-то отвечал, умильно тараща большие голубые глаза на «Маркса-Энгельса-Ленина» без усов-бород, зато с бюстами.

Важные дамы взирали на милого мальчика с непроницаемыми лицами – как будто и вправду их из мрамора высекли!

– Ничего, ничего, это ненадолго, – вслух подумала Натка, не сомневаясь ни в одном из многочисленных талантов любимого сына.

Особенно в его уникальной и неповторимой способности выводить из себя самых сдержанных взрослых, будь то благостные буддистские монахи, терпеливые индийские йоги или нордически спокойные потомки тевтонских рыцарей.

В Сеньке убийственно сочетались детская непосредственность, природная любознательность и неуемная энергия. В отличие от других мамаш, тихо возмущавшихся несправедливостью пропорции «трое взрослых на одного ребенка», Натка нисколько не сомневалась, что и при таком раскладе ее Сенька выйдет победителем.

Опыт побед над взрослыми у него имелся.

К примеру, когда Сеньке было пять, он втихаря удрал от стариков в деревне и отправился в самоволку, тормознув на проселке армейский грузовик. В кузове под тентом сидели солдаты. Несмотря на то что при них имелись свои командиры, через час под руководством Сеньки они дружно пели хором «Если с другом вышел в путь» и даже позволили юному массовику-затейнику снять фрагмент этого концерта на телефон, так что позже Натка смогла оценить безупречную слаженность армейского хора.

Правда, в тот раз авантюристу и манипулятору Сеньке не удалось добиться, чтобы его высадили у метро, но и в полицейском участке, куда его доставили спевшиеся армейские хористы, милый мальчик произвел неизгладимое впечатление.

Когда срочно вызванная Натка приехала за сыном, тот сидел в кабинете начальника, заливаясь не слезами, как следовало бы потерянному чаду, а чаем с конфетами в широком ассортименте.

Кто бы мог подумать, что суровые полицейские такие запасливые сладкоежки…

– Ну что там? Ну как? – очередная нервничающая мамаша невежливо толкнула Натку, желая самолично заглянуть в кабинет хотя бы одним красиво подкрашенным глазком с накладными ресницами.

– Все под контролем! – строго ответила Натка, под напором чужой силиконовой груди лишь пошатнувшись, но не сдав позиций.

Сенька и в самом деле справлялся. Мраморные лица «Маркса-Энгельса-Ленина» уже заметно размягчились, теперь на них читались вполне человеческие эмоции: У «Энгельса» – удивление, у «Маркса» – сомнение, у «Ленина» – простодушная радость. За вождя мирового пролетариата в комиссии отвечал специалист-логопед, и он успел было заскучать, но Сенька внес в происходящее свежую струю.

– Одеяло убежало, улетела простыня, – услышала Натка: испытуемый перешел к декламации. – И подушка, как лягушка, ускакала от меня…

Заскрипели половицы: это в классе перед лицом высокой комиссии проскакал резвый мальчик, талантливо изображающий подушку и лягушку в одном флаконе.

– Боже, боже, – строго по тексту тихо простонала Натка.

С полгода назад Сенька открыл для себя «Мойдодыра» Чуковского – и безоглядно влюбился в это бессмертное произведение.

Выразительный образ кривоногого и хромого умывальника, периодически являющегося такому же, как он сам, неидеальному мальчику, запал в детскую душу так глубоко, как не сумели этого сделать популярные современные киногерои. Айронмен, человек-паук, капитан Америка, могучий Тор и всякие там черепашки-ниндзя померкли в тени Мойдодыра – для Сеньки по-свойски Додырчика.

Мамину спальню – таинственный приют неуловимого Додырчика – ребенок обыскал и обшарил с простукиванием стен и половиц. «Где же он тут у тебя прячется?» – бормотал Сенька, ввинчиваясь под кровать с налобным фонариком из набора «Лего».

– Боже, боже, что случилось? Отчего же все кругом завертелось, закружилось и помчалось колесом? – донеслось из класса вместе с изумленно-испуганным возгласом, и тут же кто-то застучал ладонями по столу, прихлопывая взметнувшиеся бумаги.

В щель приоткрытой двери ветром вынесло одинокий кувыркающийся лист.

Черно-белые мальчики, нежные кисейные девочки и их душистые ухоженные мамочки в модных нарядах самых трендовых расцветок и фасонов молча отследили полет белого листа и дружно, как по команде, уставились на Натку.

– Ну так завертелось же, закружилось, – разведя руками, объяснила она.

Вновь заскрипели половицы.

– И помчалось колесом, – завершила свой комментарий Натка и опасливо прислушалась к короткой паузе.

Ой, не к добру она…

– Ах ты, гадкий, ах ты, грязный, неумытый поросенок! – ликующе возвестил радостный детский голос под взрослый нервный смешок и длинный скрежет спешно отодвигаемого стула.

Натка заглянула в кабинет и наконец увидела свою родную кровиночку живьем, а не в зеркальце перископудреницы.

Сенька подскочил к столу высокой комиссии и обращался, не мелочась, прямиком к завучу, азартно уличая ее от имени и по поручению своего любимого Додырчика:

– Ты чернее трубочиста, полюбуйся на себя: у тебя на шее вакса, у тебя под носом клякса…

На шее у завуча было изящное серебряное колье от Тиффани, под носом приоткрылся в изумлении аккуратно напомаженный розовый рот, но Сеньку мелкие разночтения не смущали.

– У тебя такие руки, что сбежали даже брюки! – заклеймил он завучиху в безупречном платье-футляре. – Даже брюки, даже брюки убежали от тебя!

– Я думаю, достаточно, – кашлянула дама-психолог – «Карл Маркс» уважаемой приемной комиссии.

Но Сенька уже разогнался, как паровоз, и остановить его было невозможно.

Он ударил в воображаемый медный таз и вскричал: «Кара-барас!» так, что загудело даже в коридоре.

– И сейчас же щетки, щетки затрещали, как трещотки – «Как ТРИ щетки, три в одном, понятно?» – деловитой скороговоркой пояснил юный артист оригинального жанра в сценическом режиме «реплика в сторону».

На талантливо изображенных трещотках у «Ленина»-логопеда взгляд сделался завороженным, почти влюбленным.

У завуча «Энгельса» дрогнуло и потекло, казалось бы, крепко бронированное ботоксом лицо.

Сенька был в ударе.

Декламируя и жестикулируя, он успевал пояснять, что мочалками его мама называет невоспитанных соседок-малолеток, а Крокодилом в их доме кличут зубастого питбуля соседей со второго этажа.

Он продемонстрировал триумвирату нарисованное гуталином на запястье пятно и поведал ему – да, да, только ему и еще полусотне ошеломленных происходящим зрителей в коридоре, – что это обладающий волшебной силой тайный знак секретного мойдодырского сообщества. Стоит только потереть его – и из маминой из спальни сразу же выскочит, как дядя Костя в прошлое воскресенье, сам Додырчик!

– А хотите, я его вызову прямо сейчас? – занеся послюнявленный палец над пятном, в звенящей тишине спросил верный друг, поклонник и соратник начальника умывальников и командира мочалок Арсений Кузнецов.

– Дядю Костю? – обморочным голосом переспросила дама-психолог, непрофессионально упустившая нить сюжета.

– Да, только старлея Таганцева нам тут не хватало, – мужественно борясь с подступающим истерическим смехом, пробормотала Натка и осторожно побилась головой о дверной косяк.

Получилось слишком громко.

– Закройте дверь! – очнувшись, рявкнула из кабинета дама-логопед.

Натка поспешно выполнила категорическое требование.

– Ну вот, – огорчилась чья-то мамочка, стройная, в элегантном костюме палевого цвета. – Теперь мы не узнаем, чем все закончилось…

– Вы разве не читали «Мойдодыра»? – высокомерно удивилась другая мадам, в лимонном. – Как можно, это же вечная детская классика! Моя Анжелочка перечитала всего Чуковского еще в четыре года!

Присутствующие заволновались.

Тема правильной и своевременной подготовки к школе, усиленного и скоростного развития детского интеллекта и неустанного поиска творческих способностей ребенка для данной аудитории была крайне актуальна.

– Маленький герой «Мойдодыра» в итоге стал ярым приверженцем гигиенических процедур, – авторитетно добавила высокомерная мамочка в лимонном.

– Меня вообще-то интересует судьба совсем другого маленького героя, – сказала мамочка в палевом, и Натка взглянула на нее с благодарностью.

Дверь задергалась, выражая желание открыться. Натка отлепила от нее плечо, сдвинулась в сторону, и в коридор неторопливо и важно – совсем не в духе своего порывистого кумира – Мойдодыра – выступил юный герой Сенька.

– Ну? Как?! – дружно выдохнули в коридоре.

– А какие варианты? – Арсений Кузнецов продолжал демонстрировать яркую индивидуальность. – Все супер!

– Ур-р-ра-а-а! – завопила Натка, сгребла сына в охапку да так и потащила по коридору к выходу.

Трехчасовая пытка вступительными экзаменами отняла у нее, наверное, целый год жизни.

Странно, что она еще тогда не подумала – а сколько же отнимут годы обучения в этой школе?

– Лена-а-а! Гуляем!

Натка ворвалась в квартиру как ураган, подхватила меня, выронила – я все же потяжелее, чем девочка Элли, даже если вместе с собачкой, – и закружилась сама. Широкая юбка василькового платья надулась и развернулась ярким цветком.

– Ур-ра! Кузнецовы рулят!

– Да? Чем конкретно? – уточнила я не без опаски, прикрывая собой трюмо, с которого буйная васильковая юбка запросто могла смести всю мою косметику.

Не то чтобы там имелось что-то особенно редкое или дорогое, просто мне неохота было выискивать потом увертливые мелкие тюбики по углам прихожей.

– Мам, уже можно? – послышалось из-за двери, которую ураган по имени Натка оставил приоткрытой.

– Сеня? – Я узнала голос племянника, открыла дверь шире и выглянула на лестничную площадку. – Ого! Да мы гуляем!

– А я тебе что говорю!

Натка отпихнула меня и метнулась из квартиры, но тут же влетела обратно, приплясывая и пятясь. На ходу она торжественно возвестила:

– Арсений! Давай! – И мажорно задудела какой-то неопознаваемый праздничный марш. – Там-там-тадам, та-та-тататадам!

– О! Это откуда? – Вовремя выглянувшая из своей комнаты Сашка как раз застала торжественный выход, точнее вход, Сеньки.

– Музыка – из «Полицейской академии», а торт из кондитерской «Ванильное небо», он сделан на заказ, – скороговоркой ответила Натка и снова мажорно затрубила, затамтамкала.

Мелко семеня ногами и чуть приседая, племянник аккуратно вдвинулся в дверь в классическом стиле девушки с приветственным караваем, только без вышитого рушника и с тортом вместо хлеба. Большой прямоугольный торт помещался в открытой коробке с низкими бортиками и имел интригующий вид солидного портфеля – шоколадно-коричневого, с золотым замком-застежкой.

– И это все означает, что… – я вопросительно посмотрела на сестру.

– Что Сеньку приняли в Шоко-школу!!! – Натка оборвала торжественный марш и восторженно завизжала.

– О! Круто! Тащи сюда. – Сашка, размахивая руками, как регулировщик дорожного движения, препроводила Сеньку в кухню, и там они в четыре руки сгрузили торт на стол. – Кому чай, кому кофе?

Вот интересно – Сашка у нас правоверная зожница, но это совершенно не мешает ей при случае набивать живот вредными тортиками. Она просто говорит себе: «Сегодня мне можно» – и лопает калорийное сладкое без зазрения совести.

Я, как судья, все никак не могу постичь принцип, по которому моя дочь сначала устанавливает для себя строгие законы питания, а потом объявляет их временно недействительными. В моем представлении это как если бы Ньютон признавал закон всемирного тяготения только с понедельника по пятницу: «А на уикенд давайте от земного притяжения немножко отдохнем».

Впрочем, это я так, к слову. На самом деле, как всякая нормальная мать, я только рада, когда мой ребенок не ограничивает себя в еде, а заодно и меня – я тоже обожаю сладкое.

– Так, кому чай, кому кофе? – нетерпеливо повторила Сашка уже под свист закипающего электрочайника.

– Лично мне – валериановых капель! – откровенно рисуясь, вздохнула Натка и прижала руку к бурно вздымающейся груди под васильковой тканью. – Кто бы знал, как я переволновалась!

– Саш, теть Наташе успокаивающий ромашковый чай! – крикнула я и закрыла дверь на лестницу.

Незачем соседям по дому знать, как мы тут взволнованы и что именно празднуем. Соседи у нас хорошие, тихие и незаметные, но одно имя Сеньки способно ввергнуть их в шок и трепет. Особенно жильцов снизу, которых мы Сенькиными стараниями дважды топили – потом приходилось заново белить им потолки.

– С ума сошла? Какой ромашковый чай? Сегодня мы пьем шампанское! – Сестрица перестала прикидываться умирающим лебедем и выудила из своей сумки-торбы пузатую бутыль. – Не помешало бы охладить его, конечно, но я не дотерплю. Где у тебя бокалы?

– Кухня, отмена заказа, теть Наташе бокалы! – крикнула я и распахнула перед сестрицей дверь ванной. – Руки-то хоть помой! Прискакала вся в мыле, как конь апокалипсиса…

– Ну нет, давай-ка сменим образный ряд, у нас все же не конец света, а наоборот – начало новой жизни! – Натка проворно ополоснула руки, выскочила из ванной, сверкая улыбкой и мокрым стеклом – сунула, значит, там бутылку под холодную воду. – Наконец-то представитель нашей фамилии выходит на нужную орбиту!

«Ой-ой, землянам впору ужаснуться, как тем соседям снизу», – подумалось мне. Уж на орбите Сенька развернется, натворит незнамо чего – он у нас парень непредсказуемый…

– Мам, а можно я съем замочек? – крикнул непредсказуемый Сенька с кухни.

– Какой замочек? – моментально насторожилась Натка.

– Оковы земного притяжения, – хихикнула я.

– Он же посередине, как я тебе его вырежу? – запротестовала Сашка в кухне.

Она уже ходила вокруг стола с острым ножом и таким же прищуром, прицеливаясь к торту.

А, так вот о каком замочке речь – с кондитерского портфеля!

– Дай-ка мне, – я забрала у дочки нож и бестрепетно вонзила его в середину торта. – Тебе, Арсений, сегодня можно всё! Вот, ешь свой замочек. Это будет где-то даже символично.

– Почему это символично? – заинтересовалась Натка, торопливо распутывая проволочный намордничек на горлышке бутылки.

– Потому что школа – это как тюрьма! Одиннадцать лет несвободы! – с надрывом произнесла Сашка, отсидевшая за партой уже восемь лет из упомянутых одиннадцати. – Да, мама? Ты же именно это имела в виду?

Вообще-то да, именно это. Но прямо согласиться со сказанным было бы непедагогично, поэтому я уклончиво пробормотала:

– Ну как-то, где-то…

Тут очень кстати бабахнуло открывшееся шампанское, и мы удачно сменили тему:

– За нашего первоклассника! – вскричала Натка. – Ура, товарищи! Ура!

Торт оказался вкусным, и очень скоро от большого портфеля осталась маленькая борсетка. Сашка с Сенькой с трудом отвалились от стола и утопали в комнату дочери. Мы с Наткой остались допивать шампанское.

– Школьные годы чудесные, как они быстро летят… Их не воротишь назад, – ковыряя остатки торта, который тоже улетучивался огорчительно быстро и при этом не имел никаких шансов вернуться, лирично замурчала сестрица. – Эх, Лена, помнишь ли ты наши школьные годы? Условно чудесные… Тридцать восемь гавриков в классе и вечно раздраженная пенсионерка Антонина Ивановна в роли первой учительницы…

– У меня было сорок гавриков и Вера Петровна, – кивнула я.

– Парты исписанные, стулья фанерные, расслаивающиеся и царапающие ноги, колготки на них вечно рвались, – не затормозилась Натка. – Запах тушеной капусты из столовки, страшные бурые пятна от мастики на сером паркете. В гардеробе постоянно роняют и топчут одежду, режут куртки, тырят мелочь из карманов. В буфете вечная очередь за коржиками и язычками, в туалетах – курилки, в коридорах на переменах пыль столбом и гвалт, как на вокзале.

– Не самые лучшие у тебя воспоминания о школе, – заметила я, подливая сестрице шампанского.

– Так и школа у нас с тобой была не самая лучшая! – Натка завозилась, села прямо и гордо вздернула нос. – А вот у Сеньки в классе будет всего пятнадцать учеников, представляешь? И никакой босоты-гопоты, только специально отобранные умненькие детки из приличных семей! И литер «А»!

– Первый «А»? – повторила я. – Круто!

Во времена моего школьного детства класс «А» всегда вел самый опытный педагог. В «ашки» отбирали самых лучших деток, для них составляли самое удобное расписание, им первым доставались любые «вкусные плюшки» вроде походов в театр и экскурсий. «Ашки» – это была элита школы. Негласно, конечно, официально в те времена мы все были равны. Но по умолчанию подразумевалось, что «ашки» – это высший сорт, «бэшки» – первый, «вэшки» – второй, «гэшки» – третий…

Сашка моя, обучаясь в обычной переполненной «районке», в начальной школе была в классе «Е». «Ешки-сыроежки», – дразнили их другие литеры.

А ведь был еще первый «Ё», вот кому совсем уже не повезло: в семь-то лет зваться бабками-ёжками – каково?

– А учительница наша, только представь, не замшелая бабка, а целый кандидат педагогических наук! – сказала Натка и растроганно хлюпнула шампанским. – И учить нас будут по специальной программе, в которую с первого же года входят азы экономики и иностранный язык!

– Экономика – в первом классе? – искренне удивилась я. – Не рановато ли?

– Такое время, Лен, – философски развела руками сестра. – И люди теперь такие… Это нам с тобой на карманные расходы по десять-двадцать копеек давали, а у Сенькиных одноклассников совсем другие бюджеты, ими надо учиться распоряжаться смолоду… Ну, давай за Сеньку? За его первый шаг к большому жизненному успеху!

– За Сеньку грех не выпить, – согласилась я.

Мы сдвинули фужеры – бабушкины еще, тяжелые, темно-красного граненого стекла – и по кухне поплыл хрустальный звон. Привычно торжественный…

И чуточку печальный.

Август

– Мам, а что такое «общий сбор»? – крикнул Сенька уже с лестничной площадки.

Под прикрытием распахнутой двери он незаметно расстегнул тугой воротничок рубашки и потряс головой, возвращая прилизанным мокрым вихрам привычный рельеф и объем.

– Знаешь, что такое «сбор урожая»? – вопросом на вопрос ответила Натка из прихожей, приблизив лицо к зеркалу, чтобы проверить, симметрично ли она накрасила глаза.

Вроде одинаковые получились. Хотя говорят, что полной симметрии в человеческом лице не бывает.

– Это когда бабушки из деревни клубнику и яблоки ведрами тащат? – Про сбор урожая Сенька кое-что знал.

– Да. Так вот наш сегодняшний общий сбор – это совсем другое. – Натка убедилась, что ее макияж идеален, сунула ноги в босоножки и выпорхнула из квартиры. – Никаких деревенских бабок с ведрами ты не увидишь!

В этом она была абсолютно уверена – насмотрелась на контингент родителей во время приемных экзаменов. Преимущественно на мамочек, разумеется: отцы будущих первоклассников, по всей видимости, решали финансовые и организационные вопросы, пребывая где-то в тылу и не появляясь на передовой.

На собеседование в школу деток приводили мамки-няньки, тетушки-бабушки – отличить, кто есть кто, было порой трудно. Все без исключения дамы выглядели ухоженными и состоятельными, что Натку, признаться, нервировало. Ухоженной она бывала не всегда, а состоятельной – вообще никогда. Не считать же состоянием те несколько сотен тысяч, которые достались ей от совестливых «бывших» и вообще-то имели целевое назначение: «на Сеньку». На его образование, если точнее.

Определяя единственного и горячо любимого сына в элитную школу, Натка не подумала о том, что вынуждена будет принимать участие в регулярных модных показах и конкурсах красоты.

По опыту собственной школьной жизни Натка наивно полагала, что станет посещать учебное заведение пару раз в год, как это когда-то делала вырастившая их с Леной бабушка.

Давно это было…

В те благословенные времена родители ребенка с удовлетворительной успеваемостью и приемлемым поведением при некотором везении могли за десять лет не выяснить даже имя-отчество директора школы.

«На ковер» для личной встречи их без серьезной нужды не вызывали, а вся дипломатическая переписка сводилась к редким записям в дневнике, куда лишний раз никто не заглядывал.

Помнится, хитрая Натка прекрасным образом собственноручно расписывалась в своем дневнике за бабушку.

То ли дело теперь!

Учебный год еще не начался, а у Натки в телефоне завелось уже два важных чата, требующих постоянного внимания: учительский и родительский.

И в том и в другом появление на пресловутом общем сборе в формате «1+1» – ребенок и родитель – было представлено как жизненно важная необходимость.

Натке пришлось выдержать серьезный бой с начальником своего редакционно-издательского центра, чтобы закончить рабочий день на целых три часа раньше положенного – иначе ей было не успеть на этот самый сбор.

«Другие-то мамашки, наверное, просто не ходят на работу», – запоздало поняла она.

И впервые задумалась: а потянет ли она эту школу? Не Сенька, – тот умный и осилит хоть Гарвард, – а именно она, Натка?

Вопрос касался не внешности или манер, по этим параметрам Натка никому никогда не проигрывала. Речь шла о том, что у нее, в отличие от благополучных богатеньких мамочек, имелась постоянная работа и вовсе не было желания тратить избыточно много времени и сил на школьные дела.

– А на этом сборе будет весь наш класс? – пытал ее возбужденный Сенька по дороге в школу. – И учителя, и родители? Перезнакомимся – и что? Мы все куда-нибудь пойдем?

– Потерпи – и все узнаешь, – отвечала Натка, хотя в чатах у нее была детально расписана вся программа сегодняшнего сбора.

Она нервничала.

В чатах не был прописан дресс-код мероприятия, а Натка снарядила их с Сенькой исходя из собственных соображений и персонального чувства прекрасного. Внутренний голос запоздало подсказывал ей, что синие льняные шорты и белая футболка – это у Сеньки – и в меру элегантное штапельное платье в горошек – у нее – могут и не вписаться в коллекцию модных нарядов, представленных на общем сборе первого «А».

Увы, так и вышло.

Уже на подходе к Шоко-школе Натка отметила, что местность вокруг вдруг резко очистилась от бюджетных автомобилей: в ареале обитания шоко-школьников преобладали дорогие иномарки.

За поворотом открылся вид на школьное здание, и Натка в очередной раз залюбовалась: красота-то какая! Не типовая многоэтажная громадина, похожая на бетонную коробку, а небольшой особняк – новый, но удачно стилизованный под старину.

Красные кирпичные стены, белая лепнина, блестящая от воска дубовая дверь, широкая беломраморная лестница, по обе стороны от нее – ухоженные цветники и расходящиеся двумя крылами вереницы пышных голубых елей, закрывающих вид на задний двор. Там, как Натка знала, прячутся от завистливых глаз самых обычных – не причастных к Шоко-школе – жителей микрорайона хорошо оборудованные спортивные площадки, теннисный корт и даже небольшое поле для гольфа.

Тут Натка торжествующе улыбнулась: знай наших!

Арсений Кузнецов будет учиться в лучшей школе! Зря, что ли, его любящая и заботливая мамочка так старалась добыть деньги на образование единственного сына?

Но долго гордиться собой у Натки не вышло.

В школьном дворе замелькали, зарябили приметы состоятельности и успешности: клетки Burberry, полоски Гуччи, шоколадные квадратики с монограммами Луи Виттон, сцепленные полукольца Шанель, сдвоенные буквы Дольче Габбана и Calvin Klein, растрепанная Медуза Горгона Versace, стилизованный листик клевера Givenchy, крокодильчики Lacoste – и Натка осознала, что ее внутренний голос был огорчительно прав: общий сбор класса – это та еще ярмарка тщеславия.

Хорошо еще, что на Сеньке фирменные кроссовки с тремя узнаваемыми полосками…

– Помоги нам, святой Адидас, – пробормотала Натка и шире расправила плечи, переключая внимание присутствующих со своего симпатичного, но не брендового платья на его вырез, весьма богатый содержанием.

Сенька, совершенно не озабоченный вопросами формы, унесся знакомиться с одноклассниками, но не преуспел в этом. Нарядные мальчики и девочки держались чинно, отстраненно, в компании и группы не сбивались, от сопровождающих их взрослых не отходили.

Натка быстро осмотрелась: родители вновь были представлены преимущественно мамочками. И у всех без исключения дам был такой парадный вид, будто на школьный двор они высадились дружным десантом прямиком со сцены конкурса красоты «Миссис мира».

Даже одна темнокожая дамочка была – не негритянка, но загорелая почти до черноты! Не иначе все лето на каких-то солнечных островах провела. Нигде поближе школы не нашла…

Натка осознала, что начинает злиться, и заставила себя успокоиться. Разве она не понимала, что Сенька будет учиться с детьми весьма обеспеченных людей?

Понимала, конечно.

Как было это не понять, когда затребованный с нее вступительный взнос составил внушительную сумму с пятью нулями? Да за эти деньги можно было год отучиться на платном отделении университета, а не в первом классе общеобразовательной школы!

– Мам, а чего все такие… как неживые? – вернулся к ней обескураженный Сенька.

– Не переживай, это ненадолго, – успокоила его Натка. – Во всяком случае, дети скоро оживут, я уверена.

На то, что красавицы мамаши перестанут быть ходячими куклами, она не надеялась. Эти женщины слишком много денег, сил и времени потратили на то, чтобы приобрести максимальное сходство с нарядными манекенами из витрин бутиков…

– Они прям как зомби! – поежился простодушный Сенька. – Мам, а они когда оживут, не нападут на нас с тобой?

«Хороший вопрос», – подумала Натка, а вслух сказала:

– Сын, стой спокойно. Сейчас не время для шуточек.

Из блестящей дубовой двери на беломраморное крыльцо выступила величественная дама лет пятидесяти. Синий брючный костюм, белая в голубую полосочку блузка, замшевые лоферы. На лацкане – значок с эмблемой школы, на носу очки от Гуччи, в руках большая книжка в красной кожаной обложке, на которой отчетливо выделялась наклейка с цифрой и буквой: 1-А.

– Учительница первая моя! – громко, нараспев, с комичным умилением произнес сообразительный и неугомонный Сенька.

Послышались смешки. По крайней мере, некоторые куклы проявили живые человеческие эмоции.

Натка приободрилась.

Учительница ей понравилась: солидная, важная, внушительная, как деревянная дева на носу старинного корабля. Не пигалица какая-нибудь сразу после пединститута, а серьезная классная дама, такая точно понимает толк в дисциплине. А дисциплина – это Натка знала по своему Сеньке – такое же важное условие успешного воспитания, как чистота – залог здоровья.

– Добрый день, ученики первого «А» и их родители, приветствую всех собравшихся, – коротко покосившись на Сеньку с молитвенно склеенными ладошками и вновь устремив взгляд поверх голов присутствующих, хорошо поставленным голосом звучно произнесла классная дама. – Меня зовут Яна Арнольдовна Герц, и ближайшие четыре года мы с вами проведем в самом тесном контакте. Для вашего понимания: я профессиональный педработник, аттестованный на высшую категорию, учитель с двадцатипятилетним стажем, кандидат педагогических наук. По моему глубокому убеждению, работать учителем – это дело не одного дня, а всей жизни. Чтобы отважиться на эту профессию, нужно обладать силой воли, железной самодисциплиной, высокой ответственностью, наблюдательностью и – самое главное – желанием обучать детей.

«А любить их не нужно?» – тихо вякнул Наткин внутренний голос, но не был услышан.

Дети и взрослые, как завороженные, внимали внушительной Яне Арнольдовне.

Классная руководительница обвела аудиторию внимательным взглядом, сдержанно улыбнулась, явно довольная произведенным впечатлением, и кивнула кому-то:

– Пожалуй, начнем.

На крыльцо вспорхнула сухощавая женщина неопределенного возраста: по ее гладкому лицу и обезжиренной фигуре нельзя было с уверенностью сказать, сколько ей – двадцать пять, сорок пять? Синяя юбка-плиссе и кремовая шелковая блуза молодили даму, придавая ей сходство со школьницей.

– Всем добрый день, рада познакомиться, я Алена Дельвиг, председатель нашего родительского комитета, – оживленно проговорила дама. – Во-первых…

– А что, у нас уже есть комитет? – перебил ее один из немногих присутствующих мужчин.

У него был важный вид и округлая фигура статусного чиновника со стажем. Судя по недовольной гримасе, он не одобрял самопроизвольно образующиеся комитеты.

– У нас уже есть председатель! – чуть смущенно улыбнулась Алена Дельвиг. – Что же до комитета, то мы будем рады абсолютно каждому, кто пожелает и сможет принимать деятельное участие в его работе. Да, Яна Арнольдовна? – она оглянулась на учительницу, и та величественно кивнула. – Но давайте продолжим этот разговор чуть позже, после того, как отпустим наших милых крошек. Солнышко еще припекает, не будем задерживать малышей под открытым небом.

Заботливые родительницы закивали. Многие из них и сами не хотели задерживаться на солнцепеке – был риск, что идеально нарисованные лица потекут и размажутся.

– Давайте разделимся: дети налево, родители направо! – Алена Дельвиг взмахнула руками как дирижер и бесконтактно развела толпу по разные стороны мраморной лестницы. – Отлично! Дорогие ребята, для вас у меня чудесная новость: вы отправляетесь в увлекательное часовое путешествие – на экскурсию по нашей прекрасной школе! Ваш провожатый – уважаемый Олег Иванович, учитель физкультуры, прошу любить и жаловать!

Из-за елочки бесшумно выступил подтянутый мужчина со свистком на выпуклой груди, с ног до головы в сине-белом с узнаваемыми полосочками.

«Вот уж кому точно помогает святой Адидас», – ехидно заметил Наткин неугомонный внутренний голос.

«Цыц», – окоротила его она.

Физкультурник ей тоже понравился. Он очень приятно отличался от пузатых обрюзгших дядек, преподававших этот предмет в школе Наткиного детства.

– Для вашего понимания, – подала голос Яна Арнольдовна, – Олег Иванович – мастер спорта по плаванию, неоднократный призер городских соревнований, дипломированный тренер со стажем работы более десяти лет.

Некоторые мамочки, не сдержавшись, зааплодировали.

– Первый «А», строимся парами и идем за мной, – немного рисуясь, сказал польщенный Олег Иванович детям и дунул в свисток.

Малышня, враз ожив и потеряв всякую чопорность, заметалась, кое-как слепилась попарно и потянулась за тренером в елочки.

Оставшиеся во дворе родители проводили кривую шеренгу новобранцев умиленными взглядами и вздохами.

– Ну а мы с вами, уважаемые родители, проследуем в класс, куда нас любезно приглашает Яна Арнольдовна! – возвестила председательша родкома. – Смелее, смелее! Поднимаемся, проходим, сегодня у нас есть такая уникальная возможность – впредь для того, чтобы войти в здание школы, надо будет предъявить охраннику паспорт.

Школьный класс, закрепленный в качестве базы за первым «А», Натке очень понравился. Просторное, светлое помещение, не захламленное шкафами с тоннами макулатуры, без самодельных учебных пособий на свежеокрашенных стенах.

– Сегодня рассаживаемся, как кому нравится, а в следующий раз уже будем занимать законные места своих детей, – сказала Алена Дельвиг и никуда не села, а столбиком замерла у доски – довольная, как отличница, получившая очередную возможность блеснуть перед классом своими знаниями. – Сначала Яна Арнольдовна расскажет нам, какими официальными документами будет регламентироваться школьная жизнь наших первоклашек.

– Это, во-первых, классный журнал, – сообщила учительница и подняла повыше свою краснокожую книжицу с наклейкой. – Кроме того, годовой график учебных мероприятий, а также планы: уроков на каждый день в течение всего учебного года, самостоятельных работ и контрольных зачетов, внеклассных мероприятий и праздников.

– Зачетов? – охнул кто-то из родителей.

– Ну вы же не думали, что учиться в элитной школе будет так же легко и просто, как в обычной? – снисходительно улыбнулась Яна Арнольдовна. – Да, нам предстоят самостоятельные работы, зачеты и даже некое подобие экзаменов. Готовьтесь также к творческим работам, они у нас будут постоянно, равно как и разнообразные конкурсы, участие в которых – важный показатель успешности каждого ученика.

По классу пронесся вздох.

Похоже, многие родители не ожидали, что гандикап продолжится. Казалось бы – конкурс прошли, за обучение заплатили, чего же еще?

– А теперь давайте поблагодарим за полезную информацию и отпустим нашу дорогую Яну Арнольдовну, а сами с ее позволения немного задержимся для решения ряда важных вопросов, не имеющих непосредственного отношения к учебному процессу, – сказала Алена Дельвиг и с редкой предупредительностью отодвинула стул учительнице, чтобы после ее ухода тут же сесть на это место самой. – Итак, дорогие мои, поговорим, что называется, без протокола.

Натка поняла, что официоз закончился.

Алена Дельвиг вышла из образа отличницы, устало улыбнулась и заговорила тепло, задушевно:

– Дорогие друзья, на ближайшие годы мы все с вами – одна большая многодетная семья.

На задней парте кто-то басовито хохотнул:

– Пятнадцать спиногрызов – попробуй прокорми!

– Вот именно! – кивнула председательша. – Поэтому давайте поговорим о финансах.

– Опять? – вырвалось у Натки.

– И снова, – хищно улыбнулась ей Алена. – А как вы думали? Вот этот класс, помещение, которое, считайте, станет домом для наших дорогих деток. Вы не находите, что в нем чего-то не хватает?

– Чего же? – Натка осмотрелась.

На ее взгляд, в школьном классе было даже кое-что лишнее – полторы дюжины взрослых людей, с трудом умещающихся за партами для малышей.

Но у председательши было собственное мнение по этому поводу.

Она торжественно извлекла из сумки «Биркин» подготовленный список и озадачила присутствующих необходимостью приобретения обширного приданого для воистину дорогих первоклашек.

– Ладно еще, шторы тюлевые и плотные солнцезащитные, кулер на холодную и горячую воду, собственно питьевая вода в бутылях и одноразовые стаканчики, непременно бумажные, потому что пластиковые – это вредно, пошло и неэкологично, – возбужденно пересказывала мне Натка вечером по телефону.

Голос ее прерывался то смешками, то гневным рычанием, интонации были странные: страдальческие и одновременно горделивые.

– Но плодоносящие лимонные деревья в горшках, четыре штуки, по одному на каждый угол класса – на фига?!

– А и в самом деле? – заинтересовалась я. – Чтобы делать деткам витаминный лимонад, потому что простая вода из кулера – это скучно и пошло?

– Интересная мысль, – Натка чуть притормозила, но тут же снова ускорилась, торопясь поделиться со мной шокирующей информацией. – Но – нет! Нам жизненно необходимы плодоносящие цитрусовые, потому что они обладают антибактериальными свойствами и способны обеззараживать воздух в помещениях. По той же причине в классе обязательно должны быть – вот я тебе сейчас список зачитаю – хлорофитрум (он нейтрализует формальдегиды, выделяемые некоторыми отделочными материалами), аглаонема (она повышает работоспособность и сопротивляемость стрессам), хедера (уничтожает аллергены), бамбуковая пальма, она же Хамедорея изящная (очень активный воздушный фильтр), гербера Джеймсона, драцена и фикус! Ты, кстати, знала, что фикус поглощает из воздуха бензол, трихлорэтанол и пентахла… хлу… нет, пен-та-хлор-фе-нол, вот? Фактически ими и питается!

– У нашей бабушки был фикус, – припомнила я. – Он питался без затей – слабым раствором птичьего помета…

– Вот! А эти наши классные джунгли придется поливать специальными жидкоминеральными подкормками для декоративно-лиственных растений с уникальным комплексом микроэлементов! – Натка зашуршала бумагой – не иначе, нервно теребила свой длинный список. – Короче, на растения с нас собирают пока по четыре тысячи, на горшки и кашпо для них еще по две, плюс отдельно уже сейчас надо будет оплатить работу садовника и ландшафтного дизайнера. Ландшафтного, так его, дизайнера, Лена! Потому что всю эту ботву никак нельзя расставить в классе как попало, нужен специальный проект и авторский надзор за его исполнением!

– Еще по тысяче? – предположила я, не зная, сочувствовать или смеяться.

– Это как минимум! – Натка застонала и вновь зашуршала бумагой. – Слушай дальше. Сплит-систему мы меняем, потому что она старая – ее еще предыдущий выпуск на свое начало учебы покупал, и с точки зрения гигиены теперь, видите ли, проще купить новую, чем избавиться от накопившейся там заразы. Плюс отдельно увлажнитель воздуха и озонатор, чтобы лишний раз не пользоваться сплитом, потому что некоторые детки склонны к простудам.

– Ого! – я прикинула уровень затрат. – Еще по пятерке?

– Ах, если бы! Мы же еще должны поставить видеокамеры и систему типа «Умный дом», кстати солнцезащитные шторы нужно как-то в нее включить, чтобы учительница могла управлять ими с пульта, – тут Натка пробурчала что-то про лентяйку, у которой руки бы не отвалились, и договорила на выдохе: – Ну и лампы надо все заменить, чтобы были современные, с энергосберегающими технологиями. Итого – округляя, по пятнашке с каждого.

– А надо было не выпендриваться и в районную школу идти, – не удержалась от запоздалого совета я. – В обычную, с деньгосберегающими технологиями.

– Не хочу я в обычную, – надулась сестрица. – Мой сын достоин самого лучшего!

– Тогда не ной и раскошеливайся, – припечатала я.

И Натка вздохнула, но смолчала.

Элитная школа – это была ее собственная идея фикс.

Я настоятельно советовала сестрице не заноситься и выбрать для нашего первоклассника нормальную школу поближе к дому. Сам же Сенька и вовсе предпочел бы ни в какую школу не отдаваться, он даже лоббировал идею обучаться на дому у любимых стариков в деревне – благо, те оба бывшие учителя.

Но надо же знать Натку!

Моя дорогая сестрица – вертихвостка и транжира, не накопившая ни капиталов, ни опыта управления ими. И вдруг у нее заводятся денежки, которые жгут мотовке руки. Спустить их на какую-нибудь ерунду не позволяет совесть, а вот потратить на такое благое дело, как обучение ребенка, ничто не мешает…

Конечно, если бы можно было, минуя начальную и среднюю школу в родном отечестве, пристроить Сеньку сразу в заграничный Гарвард, Натка так и сделала бы. Боюсь, через десять лет на Гарвард у нее уже не хватит, что-то слишком высоко задирает финансовую планку элитная московская школа…

С другой стороны, что хорошего я могу сказать о собственной школе, положа руку на сердце? Я, которая всегда была отличницей, любимицей учителей и окончила ее с золотой медалью?

В начальных классах, помню, я мучительно – куда там Гамлету! – терзалась вопросом: зачем я здесь? В первом «В» средней школы номер десять? И почему я здесь так долго?

Мне казалось, умения уверенно читать, писать и считать совершенно достаточно для того, чтобы вести роскошную жизнь свободного взрослого человека.

Бабушка, помнится, над этим моим убеждением тихо похихикивала, уверяя меня, что школа даст мне еще много разных полезных знаний.

Дала ли?

Ну, не знаю…

Если честно, мои школьные знания имеют фрагментарный характер. Чуть-чуть математики, немного химии и физики, биология урывками…

Инфузория туфелька. Зелененькая такая.

Законы наследственности – иллюстрацией в памяти голубоглазая муха.

Бойль и Мариотт – убей, не помню, что они открыли, на слух ассоциируются исключительно с бойлером и мировой сетью отелей.

Менделеев, увидевший свою таблицу во сне, – везунчик, предмет вечной зависти.

Квадратный корень – помню значок, синус и косинус – не отличу один от другого.

Парабола – это кривая, по которой летит на диван брошенная с порога в комнату сумка.

Биссектриса – это крыса, которая бегает по углам и делит их пополам.

Пифагоровы штаны во все стороны равны…

Вот, я уже прочно сбилась на школьный фольклор. С гуманитарными науками у меня дела обстоят гораздо лучше, но это не потому, что нам их хорошо преподавали, просто я всегда очень много читала.

А мои учителя? Среди них были и очень приятные люди, и вовсе наоборот.

Наша старенькая учительница математики даже к пятиклашкам обращалась на «вы», а вот преподаватель географии орал на нерадивых учеников в полный голос и регулярно разбивал о свой стол деревянные указки.

Химичка имела привычку приходить на уроки в бигуди – их стыдливо прикрывала вязаная мохеровая шапка.

Учительница истории – милейшая женщина, мой фаворит среди школьных педагогов – к рассказу о войне Алой и Белой розы непонятным образом могла приплести подробности своей собственной личной жизни, так что нам, коварным школярам, ничего не стоило превратить ее урок в балаган.

Возможно, мне не слишком повезло со школой. Сашка говорит, что в ее школе учителя «ниче так, норм». Но если даже мы – я, Натка, наши одноклассники и однокашники – вынесли хоть что-то полезное из школы, которая была далеко не идеальной, выросли, выучились и стали приличными людьми – то каким же трамплином в жизнь может стать элитное учебное заведение?

Сеньке, счастливцу, выпал шанс, которого у нас не было.

Сентябрь

Первого сентября Натка плакала. Расчувствовалась!

А как она могла не расчувствоваться?

Все было так торжественно и красиво!

Клены у широко распахнутых по случаю праздника школьных ворот прощально шуршали и время от времени роняли резные листья, как скупые слезинки.

Темные ели у крыльца зеленели сурово, но жизнеутверждающе. Мол, будет трудно, но вы, дети, молодые побеги, обязательно прорастете сквозь бетон.

В школьном дворе волновалось синее, в белой пене кружев и бантов, живое море: базовым цветом форменной одежды шоко-школьников была «берлинская лазурь».

Натка, не первый год работающая на верстке в газете, с дизайнерской таблицей «Пантон» была знакома и названию цвета школьной формы не удивилась.

Поначалу.

Потом-то у нее возникли смутные сомнения: а случайно ли эта их лазурь – именно берлинская?

– Анна Беккер! София Вагнер! Герман Дельвиг! – проводила перекличку своих новобранцев учительница Яна Арнольдовна Герц.

Как на подбор, одни немецкие фамилии…

– Ольга Кляйн! Арсений Кузнецов!

– Прям будто в гестапо нас с Сенькой затащили, – пробормотала себе под нос Натка, ощущая себя несколько неуютно.

Как будто они с Сенькой не такие, как все тут.

Как будто они хуже других.

А почему это они хуже?

Потому что на Натке бриллиантов нет, как на других мамашах?

Так это же не говорит о том, что у нее этих бриллиантов вовсе не имеется.

Да у нее, может, дома целая куча этих бриллиантов! Полный комод. И все фамильные, от прапрабабушки, личной фрейлины государыни императрицы.

Просто Натка воспитана хорошо и не тычет своими бриллиантами в нос окружающим.

Кто вообще надевает платья в пол и драгоценности будним утром?!

Ну кто – Алена Дельвиг надевает.

И мама девочки Вагнер тоже.

Обвешались сверкающими каменьями так, что даже лапы елок, по опыту знающих, каково это – в праздничном убранстве щеголять, насмешливо вздрагивают.

Нормальные люди одеты нарядно, но со вкусом, соответственно ситуации: в элегантные костюмы. Как Натка, например, на ней песочного цвета брючная двойка с белой блузкой. Не с миланского показа мод, конечно, но из «Зары», что вполне прилично…

А фрау Дельвиг и Вагнер шуршат шелками и бархатом, звенят браслетами…

Вееров из павлиньих перьев им не хватает – прятались бы за ними, шушукаясь, чтобы не нервировать нормальных людей.

Очень Натке не нравилось то, что, шушукаясь, фрау поглядывают на нее.

И что им не так, спрашивается?

Она красивая молодая дама и держится с достоинством, благородно – вон, до сих пор не схватила шушукающихся фрау за бархатные бретельки, не встряхнула пытливо: в чем дело? Какие ко мне претензии?

С Мариной Вагнер Натка уже разговаривала накануне.

Эта самая Марина первой составила компанию Алене Дельвиг в родительском комитете и обзванивала всех остальных накануне со странным вопросом:

– Вы требования к букетам знаете?

– Требования к букетам? – озадачилась Натка.

В ее школьные годы никаких требований к букетам не существовало. Желательно было, чтобы он, букет этот, имелся, но если нет – ничего страшного. Приносили с собой, как говорится, праздничное настроение, оно и служило самым главным украшением.

– Родительский чат не читаете? – Марина Вагнер укоризненно поцокала языком, мол, с кем приходится дело иметь, совершенно безответственные люди! – Вчера же написали: взрослые букеты – только розовые. В смысле, из роз. Это любимые цветы Яны Арнольдовны. Розы берем только красные или бордовые, лучше всего эквадорские, длина стебля до метра, размер цветка порядка десяти сантиметров. Не заворачиваем!

– Но почему?..

– Что – почему? – Марина быстро теряла терпение. – Непонятно, что с завернутыми букетами потом возиться долго? И домой их везти как? А пятнадцать однотипных розовых букетов мы аккуратненько в клееночку завернем, срезы влажной тряпочкой обернем, в багажник положим и довезем куда надо в лучшем виде. Хоть домой, хоть в магазин на реализацию, если Яна Арнольдовна предпочтет деньгами…

Натка никогда раньше не задумывалась о том, что происходит с букетами, подаренными учителям. Да, если рассматривать их с точки зрения оптимизации и монетизации, деловитая Марина Вагнер права…

– Хорошо, мы купим розы, – сказала она в трубку. – Но стебли метровой длины – это не слишком ли? Детей за ними видно не будет!

– Вы чем слушаете, Наталья? – рассердилась фрау Вагнер. – Я же по-русски сказала: это взрослые букеты! Те, которые принесем и вручим мы, родители! С детьми, конечно же, другая история…

– То есть нужны два букета?!

– Разумеется! Букеты первоклассников должны быть небольшими, округлыми, и вот их мы тщательно упаковываем, чтобы ребенок не запачкался пыльцой, не укололся шипами, не намочил форму.

– А…

– Позвольте, я договорю! Детский букет – обязательно яркой расцветки! У нас будет фотосессия и видеосъемка, пожалуйста, не испортьте общую картинку какими-нибудь унылыми темными ирисами или бурыми астрами.

Натка поперхнулась невысказанными словами.

Красно-коричневые астры для нее лично были символом Первого сентября.

Бабушка всегда покупала им с Леной именно такие, а иногда еще ярко-желтые дубки: это были самые дешевые цветы, и их характерный запах – густой, торжественный и строгий – идеально подходил грустному празднику, отсекавшему очередное лето, полное тепла и свободы.

Бабушке нравились темно-красные астры, она всегда готовила три букета: один – для Лены, второй – для Натки, третий – в вазу из толстого синего стекла. Вазу она ставила на комод, поверх кружевной белоснежной салфетки…

Натка с Леной возвращались из школы – слегка утомленные первым после долгих каникул учебным днем, возбужденные праздником и встречей с одноклассниками, полные впечатлений и смутного беспокойства: впереди очередной школьный год, новые предметы, заботы и тревоги… А дома их встречал и обволакивал горьковатый, как успокаивающий чай, запах красно-бурых астр…

Они потом такие же астры на бабушкиной могилке посадили.

– Имейте в виду: если астры, то только сорта Страусово перо, Дюшес, Американская – крупные, шарообразные, белые или розовые. В принципе, можно еще георгины, только не темные. Гладиолусы не берем, они не в тренде. Да, самое главное! – Марина заволновалась пуще прежнего. – Никаких лилий!

– А с лилиями что не так?

– Ну здрасьте! Это же сильнейший аллерген! Не забываем, что цветы до конца дня будут стоять в классе, где сидят ученики! У вашего ребенка нет аллергии?

– У нашего – нет. У нас все больше по-простому: коленки сбитые, шишки, ссадины…

Натка благоразумно умолчала о типичной Сенькиной «болячке» – расстройстве желудка из-за съеденных прямо с дерева незрелых абрикосов. И правильно сделала – Марина и шишкам со ссадинами ужаснулась:

– В каких условиях у вас мальчик живет?! Надо быть как-то ответственнее!

– Надо – будем, – устало согласилась Натка, которой очень хотелось поскорее закончить этот разговор.

Было уже семь часов вечера. На сковородке в кухне вовсю шкворчали котлеты, соперничая запахом с ароматом темно-красных астр, которым только что запретили идти завтра в школу.

– Так про букеты все вам понятно? – настойчиво уточнила Марина. – Вы сможете соответствовать требованиям? Если есть проблемы с подбором цветов, еще не поздно добавить вас в общий заказ, цена вопроса шесть тысяч рублей, можете прямо сейчас перебросить мне их на карту и спокойно подходить завтра утром – букеты подвезут прямо к школе.

– Спасибо, не беспокойтесь, мы справимся сами, – вежливо ответила Натка и закончила телефонный разговор, решив, что Марина Вагнер ей не указ.

Сенька пошел на праздник с бабушкиными астрами.

– Традиции – это святое, – непримиримо сказала Натка и сама сфотографировала нарядного сына с букетом из темно-красных пушистых звездочек.

И ничего они не испортили картинку – очень красивые снимки получились.

Впрочем, компромисса ради Натка купила еще в переходе у метро пять долговязых бордовых роз.

А половину темно-красных астр оставила дома – в старой вазе из толстого синего стекла, стоящей поверх салфеточки на комоде.

– Да чтоб тебя!

Телефон завибрировал, передавая дрожь расшатанному столу и клавиатуре, когда Натка под приглядом корректора спешно вносила правки в верстку.

Новая юная журналистка, взятая на испытательный срок, с ходу отличилась и насажала в тексте ошибок. И каких! Вместо «освящение» написала в заголовке «освещение»: «В столице прошло освещение нового собора».

– Это, видимо, про переход от свечей к электричеству? Отличная новость! – язвила корректор – дама строгая, из тех, кого в интернете называют «граммар-наци».

А Натка из-за затрясшегося стола позорно промахнулась мимо нужной буквы и добавила в злополучный текст опечатку от себя лично.

– Прошу прощения, – сказала она корректорше. – Слушаю! – а это уже в телефон.

– Наталья, дорогая, здравствуйте! Это Алена Дельвиг из родительского комитета, – мелодично зажурчал голос в трубке.

– И вам не хворать, – пробурчала Натка и наконец исправила «освещение» на «освящение». – М-м-м?

Она вопросительно покосилась на корректоршу, та неохотно кивнула – мол, да, теперь все в норме – и отошла.

– Наталья, нам с вами обязательно нужно встретиться! – сказала Алена в трубке. – Это крайне важно, вопрос касается…

– Денег? – безрадостно предположила Натка.

– Нет! Какие деньги? Речь о детях!

– Дети – цветы жизни, – зачем-то сказала Натка.

Это прозвучало очень веско.

– Вот именно, – после короткой паузы согласилась Алена. – Как у вас сегодня со временем, сумеете выкроить полчаса для важной беседы?

– Могу с тринадцати до половины второго, – сказала Натка.

Вообще-то обеденный перерыв у нее был с часу до двух, но фрау Дельвиг просила только полчаса, так зачем же давать ей больше? К тому же Натке нужно было еще успеть пообедать. И сделать это она собиралась в недорогой служебной столовой, а не в каком-нибудь пафосном заведении.

В том, что председательша не назначит ей встречу в сквере на лавочке, Натка не сомневалась: это наши люди не ездят в булочную на такси, а такие вот фрау без понтов и шагу не ступят.

– Вы же где-то в центре находитесь? – всезнающая Алена Дельвиг озвучила местоположение Наткиной редакции и уточнила: – Я правильный адрес называю?

– Угу.

– Тогда давайте попросту, без церемоний, как две студентки, – в час дня в «Старбаксе», он у вас там рядышком, – предложила фрау.

– Договорились.

Натка выключила телефон и вернулась к работе.

В ее представлении для встречи а-ля девочки-студентки «попросту, без церемоний» гораздо больше подходило демократичное уличное кафе, но и «Старбакс» был не худшим вариантом. Чашка кофе за двести сорок рэ ее не разорит.

И на какую-такую важную тему хочет поговорить с ней Алена Дельвиг?

В «Старбакс» Натка вошла в тринадцать ноль две в состоянии скрытого беспокойства.

Председательша родительского комитета почему-то стойко ассоциировалась у нее с неприятностями. Хотя с виду – премилая дама, вся такая изящная и благородная… Серо-сизое шелковое платье, туфли с красной подошвой, в ушах серебристые жемчужные горошины – хоть сейчас на бал в Дворянское собрание!

Натка одернула помявшуюся за работой белую блузку, поправила ремешок летних брючек, глянула на свои замшевые лоферы из интернет-магазина – пыль бы с них стряхнуть, хотя зачем, они же от этого не превратятся в лабутены…

– Добрый день! – Алена, которая уже ждала за столиком, встала и по-мужски протянула Натке руку – подчеркнула деловой характер встречи. – Спасибо, что нашли время встретиться…

– У меня всего лишь полчаса. – Натка села и оглянулась на барную стойку.

– И их нелегко выкроить, понимаю, тоже спешу почистить перышки. – Алена отвернулась от Натки, чтобы первой сделать заказ подоспевшей официантке. – Нитрокофе есть у вас? А колдбрю? А что есть? Ой, ну давайте что-нибудь холодненькое на фундучном молоке… Нет фундучного? Ладно, на миндальном.

– Капучино, – коротко сказала Натка, отвечая на невысказанный вопрос в усталом взгляде официантки. – Маленький, с сахаром, на нормальном человеческом молоке.

– А вы готовите на человеческом молоке?! – захлопала глазами Алена Дельвиг.

– Я имела в виду коровье, – объяснила Натка и поймала дружелюбную улыбку повеселевшей официантки.

Что ж, можно надеяться, что ей тут не плюнут в кофе. А вот Алене стоило бы обеспокоиться. Никто не любит капризных выпендрежников, особенно заморенные работники общепита.

– О, это остроумная шутка! – Алена покивала Натке. – Я оценила. Мы, Дельвиги, знаем толк в фигурах речи и изящной словесности. Наш знаменитый предок…

– А вы принадлежите к потомкам того самого Дельвига?

– Это фамилия моего мужа, – несколько скисла Алена.

– А он тоже поэт?

– Нет, он инвестор, и успешный… А вы знаете, что из лицейских поэтов именно Дельвиг был первым, кто стал печататься в журналах? Он, а не Пушкин. Думаю, это фамильная черта Дельвигов – успевать раньше других, – Алена подмигнула Натке и безмолвным кивком отпустила девушку, которая принесла им кофе.

– Спасибо, – сказала Натка в спину уходящей официантке. – Так о чем вы хотели поговорить?

– О вашем мальчике, – Алена пригубила свой напиток и покривилась. – Мята несвежая… Так вот, о чем я? Если помните, Яна Арнольдовна еще на первом собрании предупреждала, что ей понадобятся анкеты на всех учеников класса с контактными данными и полной информацией о ребенке. Думаю, вы понимаете, что учитель должен знать о каждом ребенке все, ведь любой пробел может обернуться проблемой. К примеру, у одного из мальчиков непереносимость лактозы, и это нужно учитывать при заказе питания, ему будут давать кокосовое молоко вместо, как вы выразились, «обыкновенного человеческого».

– У моего сына нет никакой пищевой аллергии и ограничений по питанию.

– Да-да, я знаю, на днях он приносил в класс какие-то цветочки и предлагал всем пробовать, какие они сладенькие, – усмехнулась фрау Дельвиг.

– Клевер, наверное, – Натка против воли покраснела.

Может, капризуля-выпендрежница думает, что Сенька недоедает? Ее мальчик так голоден, что питается подножным кормом?

– Мы в детстве называли эти цветочки «кашками». Они действительно сладкие, их надо сосать…

– Спасибо, не нужно интимных подробностей, – неприятно засмеялась Алена – пошутила, так сказать, показала, что тоже знает толк в изящной словесности. – Я, собственно, хотела обратить ваше внимание на то, что вы заполнили анкету невнимательно, целый ряд вопросов оставили без ответов. А это важные вопросы…

– Какие же? – Натка отхлебнула капучино – вкусный! – и поставила чашку на блюдце, постаравшись не звякнуть: спокойствие, только спокойствие…

– Ну, например, вы ничего не написали об отце Арсения. Кто он? Чем занимается?

– Чем угодно, только не воспитанием моего ребенка, – Натка особо акцентировала местоимение. – Отец Арсения не играет никакой роли в его жизни и поэтому недостоин упоминания в таком важном документе, как анкета первоклассника, – тут она улыбнулась – мол, шутка! – но довольно прохладно.

– Понимаю, – Алена Дельвиг окинула собеседницу оценивающим взглядом. – У Дельвига, кстати, было три незамужних сестры, и он им всем помогал… А вам кто?

– У меня тоже есть заботливые родственники и верные друзья.

– Тогда, может быть, вместо отца ребенка вы запишете в анкету этих родственников? Чем они занимаются?

– Моя сестра – судья… Слушайте, а зачем вам это нужно? – Натка рассердилась.

– Ну как же! Ведь формируется круг!

– Какой еще круг? – Натка дернулась и толкнула стол. На салфетке под чашкой образовался кружок от пролитого кофе.

– Вы, я вижу, не понимаете, – Алена Дельвиг вздохнула. – А ведь наши дети сейчас – совсем как лицеисты в Царском Селе…

– Не понимаю.

– Бывает, – кажется, фрау ей уже хамила. – В таком случае имеет смысл довериться людям понимающим…

– Вам, что ли? – хамство оказалось заразительным.

– И нам, – Алена снова пригубила свой напиток, поморщилась, поставила бокал и полезла в сумку, горделиво занимающую отдельное место.

Заслуженно: одна эта сумка стоило больше, чем половина мебели в кафе.

Алена достала листок, исписанный собственным Наткиным почерком, и положила его на стол:

– Давайте договоримся, что вы постараетесь устранить пробелы в анкете, насколько вам по силам это сделать. Хорошо?

Натка молча взяла листок. Рука ее вздрагивала. Бумажку хотелось скомкать и бросить в ухоженное лицо улыбающейся фрау.

– Заполненную анкету отсканируйте, пожалуйста, и пришлите Яне Арнольдовне на почту, она указана в чате. До свиданья! – Алена Дельвиг встала, бросила на стол нарочно смятую купюру и простучала каблучками к выходу.

– До новых неприятных встреч, – мрачно пробормотала Натка и попросила у официантки ручку.

Круг, значит, у них формируется?

Ну, пусть будет круг. Они с Сенькой не сдадутся и плотно в нем окопаются.

Как там было у Пушкина, друга того самого Дельвига, которого угораздило оказаться пра-прадедом инвестора?

«Отечество нам Царское Село»…

Октябрь

– Наталья, на минуточку!

Натка остановилась и завертела головой, определяя источник зова.

Вдоль красивого школьного забора, очень похожего на ограду Летнего сада в Питере, тянулся длинный ряд дорогих автомобилей. Преимущественно темного цвета, здоровенных, зверовидных каких-то. Уткнувшись мордами в водосточную канавку по краю выложенного плиткой тротуара, они комично напоминали бегемотов и слонов на водопое. Зверюги беспокойно возились, ерзали, хлопали дверцами и рычали движками – отъезжали, забрав закончивших занятия детей.

– Наталья!

Из темно-синего «Лексуса» выглянула хорошенькая блондинка.

– Это мама Витальки Лозинского, – подсказал Натке Сенька, выкручивая свое запястье из ее кулака. – Я сам домой пойду, ладно? Ключи у меня есть. Неохота бабский треп ваш слушать.

– Бабский треп? Это кто тебя научил так разговаривать? – опешила Натка.

– Ой, да ладно, а то я не знаю, как девчонки болтают, – Сенька с независимым видом поправил лямки ранца. – Сцепятся языками – и ля-ля-ля, ля-ля-ля… Все, я пошел.

Он дернул плечами, заставив ранец подпрыгнуть, и сам заскакал, заторопился прочь от остолбеневшей Натки.

– Фу-ты, ну-ты, – пробормотала она, провожая сына взглядом. С виду маленький джентльмен, а разговаривает, как… Как старший лейтенант Таганцев, когда тот не пытается изображать галантность! – Чему вас только в школе учат? Мужскому шовинизму?

– Наталья! – вновь настойчиво позвала ее мама Витальки Лозовского.

Или Лозинского? Ну, какого-то там Витальки.

– Да? – Натка неохотно приблизилась к синему бегемоту.

– Хотела предложить подвезти, но вижу, ваш мальчик уже пошел пешком. Вы тут рядом живете? Повезло, нам через полгорода ехать, – затарахтела мама Витальки Какого-то. – А вы меня не узнали? Я Аня Лозинская.

Прав был Сенька, мрачно подумала Натка, ля-ля-ля и ля-ля-ля!

– Вы извините, но я очень тороплюсь, – сказала она разговорчивой Виталькиной маме. – Дела, знаете ли…

– Ой, я прекрасно вас понимаю, сама опаздываю в салон на ноготки, – кивнула красотка-блондинка. – Вы просто не ответили в чате, а это срочно…

Опять этот родительский чат, мысленно вздохнула Натка. Вот уж где ля-ля-ля и ля-ля-ля бесконечно!

За каждым сообщением не уследишь – поначалу она пробовала, но быстро поняла, что важные вопросы бесследно тонут в море ненужных замечаний и лишних эмоций, и перестала пытаться держать руку на пульсе. В конце концов, есть и другие каналы коммуникации – телефон, например. Или вот мама Витальки – общительная Аня Лозинская…

– День Учителя! – заговорщицки сказала Аня, округлив глаза так, что они сделались большими, как у стрекозы. – Вы понимаете? Пора уже что-то решать с подарком. Кляйны предлагали купить набор столового серебра, но это явно преждевременно, такое больше на выпуск годится. Шульцы придумали подарить хороший мольберт – оказывается, Яна Арнольдовна увлекается живописью по номерам, но Трефы справедливо заметили, что не в наших интересах поощрять хобби учительницы, ее дело – детьми заниматься, так что пусть не отвлекается… А у Красицких возникла идея презентовать нашему педагогу старинное украшение, не очень дорогое, как раз в меру, и прямо очень стильное: камея в желтом золоте, под высокий воротничок красивой блузки будет просто идеально. И благородно, и модненько – броши нынче в тренде… Так вот: вы за Кляйнов, за Шульцев или за Красицких? Нужно выбрать уже, а вы в чате ничего не ответили.

– Постойте, – от возбужденного стрекозиного стрекотания у Натки закружилась голова. – Яна Арнольдовна учит наших детей всего месяц, а мы уже делаем ей такие дорогие подарки? Я думала, цветы…

– По цветам – это к Вагнерам, у них своя сеть садовых центров, Марина еще прозвонит всем насчет букетов, не сомневайтесь, – снова затарахтела стрекоза Аня. – Короче, вы тоже считаете, что столовое серебро – это чересчур, да? А мольберт – неразумно и как-то слишком фамильярно? Тогда я отмечу, что вы с большинством – за камею.

– Послушайте, какая камея!

– А вы фото не видели? Маша Красицкая в чат присылала.

– А Маша Красицкая… – Натка с трудом удержалась и не договорила, как хотелось: «не пошла бы куда подальше со своей камеей?»

Разговорчивая Аня закончила фразу по-своему:

– Да, да, жена того самого Красицкого, который известный антиквар, коллекционер, знаток музейных ценностей, – тут стрекоза хихикнула и закончила шепотом: – Хотя все знают, конечно, что доходы у них преимущественно от своих ломбардов. Ну, зато и камею эту мы купим недорого, Красицкие по-товарищески отдают ее всего за семьдесят пять.

– Семьдесят пять чего? – Натке захотелось срочно попить холодной водички. Или заорать во весь голос и бухнуть по бегемотовой спине «Лексуса» кулаком.

– Рублей, конечно! Семьдесят пять тысяч рэ, очень удачная цена, хорошо делится, ровно по пятерочке собираем, – расплылась в улыбке Наткина собеседница.

– А не дороговато? – Натка проявляла чудеса хладнокровия.

– Никогда не нужно экономить на обслуге! – шутливо погрозила ей пальчиком Аня.

Маникюр у нее был идеальный. «Зачем ей еще на ноготки?» – мелькнуло в голове у Натки.

Следом пришла мысль: это заслуженную учительницу приравняли к обслуге?

– У меня няня, которая с младшими сидит, получает восемьдесят тысяч в месяц, – доверительно продолжала тем временем ее собеседница.

– Няня? – автоматически повторила Натка.

– Ну да, няня, у меня же трое деток, Виталька старший…

– Никогда бы не подумала, – так же машинально отреагировала Натка.

– Ой, вы мне льстите, но это приятно, – стрекоза застрекотала громче. – Так вот, я плачу няне восемьдесят тысяч, а у Яны Арнольдовны тут какая зарплата, вы знаете? Всего семьдесят пять! И это при том что на ней одной пятнадцать детей, а не двое!

– Ужас, – механическим голосом отозвалась Натка, прикидывая, в какую сумму ей обходится начало школьной жизни.

– Вот, вы понимаете! – обрадовалась Аня. – С учетом того, что учительница работает с нашими детками всего месяц, мы проявим тонкость и деликатность, если стоимость подарка не превысит ее зарплаты.

«Интересное представление о тонкости и деликатности», – как-то безразлично уже подумала Натка.

– Ма-ам? – проныл кто-то в недрах синего бегемота. – Я есть хочу! Поехали обедать!

– Сейчас, мой хороший! – ответила мама Витальки, надо понимать, ему самому и порывисто схватила за руку враждебно окаменевшую Натку. – Чудесно, что мы договорились, и очень приятно было наконец познакомиться!

Она нырнула в своего бегемота и уже оттуда прощально прощебетала:

– Очень миленькие винтажные сережки, это у вас аметистики, да? Не от Красицких?

– Это александриты, – ответила Натка.

Водительница бегемота ее уже не слушала – ее зверь рычал и пятился, но Натка все же зачем-то договорила:

– Не от Красицких.

Сережки с александритами, меняющими цвет от ярко-розового до нежно-сиреневого, были еще мамины – той их подарила на шестнадцатилетие ее собственная матушка, Наткина бабушка. Тогда они стоили аж сто двадцать семь рублей – бабулина месячная зарплата была поменьше.

Интересно, сколько за мамины александриты дали бы сегодня в ломбарде Красицких?

– Я нахожу, что подготовительный процесс недопустимо затянулся, – призналась Натка, заглянув в ведро с водой.

Собственное отражение, видимо, состроило ей оттуда гримасу, потому что Натка показала ведру язык и насупилась, притопывая одной ножкой в стильной обувке – на диво изящном резиновом сапожке с «ушками» и фирменным логотипом. Даже наша знатная блогерша Сашка, изрядно подковавшаяся в трендах и брендах, эти новые тетины сапожки высоко оценила и горячо одобрила. Так горячо, что стала клянчить у меня точно такие же, хотя ей-то они зачем? Она же с нами не поехала.

Натка приоделась – или тут правильнее сказать «приобулась»? – по особому поводу: она наконец-то ответила согласием на предложение Кости Таганцева.

Нет, это было не предложение руки и сердца, хотя старлей Таганцев, мне кажется, созрел уже и для него. Но Натка не созрела! Пока она согласилась только съездить вместе с Костей на рыбалку – он уговаривал ее на это целый год и вот наконец преуспел.

– Должна сказать, я представляла это себе как-то по-другому, – призналась Натка и вздохнула.

– Знаю я, как ты это себе представляла! – я провела ножом по точильному камню.

Прозвучавшее «ш-ш-ш-ссс» гармонично слилось с тихим плеском речной волны и легким шорохом прибрежной растительности.

– Ты думала, что я буду пасти Сеньку, а вы с Таганцевым отправитесь на романтическую прогулку по маршруту «речной бережок – сеновал»! – я хмыкнула. – Хотя какие уж сеновалы в октябре…

– Ну, я лично от хорошего сеновала в любое время года не откажусь, – с некоторым вызовом сказала Натка и одернула на себе ветровку, четче обрисовывая впечатляющий бюст.

Под ветровкой на сестрице было «крестьянское» платье в цветочек, а под ним, похоже, эротичное бельишко, бюстгальтер явно пуш-ап – однозначно в расчете на сеновал, нет сомнений.

– Ха-ха, Акела промахнулся, – съязвила я, потому как роль то ли няньки, то ли гувернантки, которую планировала навязать хитрая сестрица, меня не прельщала.

Даже приятно было, что эта коварная особа просчиталась и никакого романтического сеновала у нее не случилось. Хотя наше нынешнее времяпрепровождение мне тоже не очень нравилось.

Я снова провела ножом по камню:

– Ш-ш-ш-ш-ссс!

– Прекрати! – передернувшись, потребовала Натка. – У тебя ужасно зловещий вид, когда ты это делаешь. Как у старого пирата, которому не терпится пустить кому-нибудь кровь!

– За старого еще ответишь, – пообещала я, – но не волнуйся, резать я стану только рыбу.

– Если она будет, – озвучила Натка наши общие опасения.

Я вздохнула.

Сто лет не ездила на рыбалку и еще столько же этого не делала бы!

Вот что хорошего в подобном занятии?

Подъем в несусветную рань, поездка в предрассветной тьме – в ночь, прочь, за город, в глушь, по маршруту, где не ступали нога и копыта Макара с телятами.

Дикая местность – камыши, река, за ней лес, десять минут восторженного любования живописным восходом, потом отрезвляющий звон комариков, мокрые ноги (не все из нас в сапогах!), шмыгающий нос и усиливающееся чувство голода.

Позавтракать дома мы, конечно же, не успели, а кофе из термоса с бутербродами из пакета – романтическая трапеза на рассвете – растворились в пустых желудках быстро и бесследно.

Предполагалось, что на второй завтрак у нас будет жареная рыбка, а на обед – уха…

Кое-кто, не будем показывать на него пальцем, хотя это был наш друг и товарищ старший лейтенант, поразительно вдохновенно рассказывал, как это будет вкусно – наваристая ушица с дымком, ароматная, густая, в золотистых бляшках, в крапинках щедро насыпанных специй…

Я шумно сглотнула слюну.

– Убью Таганцева, – тоскливо пригрозила Натка и посмотрела на камышовые джунгли, в которых спрятались покосившиеся мостки с нашими рыбаками. – А ты точи пока ножик, точи…

Ш-ш-ш-ш-ссс…

Ш-ш-ш-ш-ссссс…

– Точно убью, – повторила Натка и яростно прихлопнула комара на щеке.

– Комаров убивай, а Таганцева не надо, – попросила я.

Шутки шутками, а уж мне-то, как судье, хорошо известна печальная статистика внутрисемейных разборок: убийств на бытовой почве у нас в России случается больше, чем каких-либо других.

– Позащищай его, ага, – кивнула сестрица. – Адвоката тут нету, так судья за него. Можно подумать, Таганцев ангел с крылышками!

– С удочками, – хихикнула я и ловко перевела стрелки:

– Вообще-то это все школа ваша, она виновата!

– А ты права! – Натка распустила нахмуренные брови. – Шоко-школа, будь она неладна! С нее все началось!

В самом деле, на тернистый путь в богатую комарами, но не рыбой речную заводь мы ступили вовсе не этой ночью, а еще неделю назад. Тогда Натка, в очередной раз ознакомившись с накопившимися в дневнике сына записями, позвонила мне в шоке и трепете:

– Лена! Мне срочно нужна помощь зала! И друга, и вообще чья угодно, потому как я, честно, не знаю, кому теперь в ножки падать!

– М-м-м?

Был будний день – пятница, но уже вторая ее половина. Я закончила очередное слушание и тихо-мирно пила у себя в кабинете чай с молоком. Я предпочла бы капучино, но Дима, мой помощник, убежал по делам, а без него победить норовистую кофеварку было некому. Ничего, зато с шоколадными конфетами – их принесла нам с Димой секретарша шефа, которую визитеры по совковой привычке вечно задаривают сладостями, – и чай шел неплохо. И тут совсем некстати случилась Натка со своей телефонной истерикой!

– Прикинь, Липскеры наняли университетского профессора, их сынишка проболтался Сеньке! Целого университетского профессора, чтобы выполнить проект для первого класса!

– Первого класса чего? – не поняла я.

Подумала, что речь о чем-то люксовом. Натка мне уже все уши прожужжала, рассказывая, какие у них в школе все крутые – на кривой козе не подъедешь.

– Первого класса Шоко-школы!

– Класс школы, а проект чего? – яснее мне пока не стало.

– Вот в том-то и дело, что я не знаю, чего проект! – в трубке послышался какой-то мелкий частый стук – я предположила, что это Натка дрожащей рукой приложила к губам (и зубам) стакан с успокоительным… Или с горячительным, тоже вариант. – По агентурным данным, Липскеры делают проект по экологии. У Вагнеров наверняка что-то про цветочки, и они тоже будут в тренде, всем не дают покоя лавры девочки Греты…

– Какая девочка? Какая Грета?! – я, когда не понимаю что к чему, начинаю злиться. – Единственная девочка Грета, которую я знаю, это та, что с братцем по лесу гуляла, крошки хлеба рассыпала!

– О! Может, мы поэму напишем? – Наткина мысль совершила кульбит, не позволив мне ее уловить.

– Поэму-то зачем?!

– Затем, что проект, Лена, – сестрица устало вздохнула. – Ну, я же понятно объясняю: каждый шоко-школьник к концу учебного года должен представить и защитить какой-то проект. Первоклассники не исключение, наоборот, для них это особенно важно – типа, дети должны правильно стартовать, чтобы дальше двигаться полным ходом… За проект начисляют баллы…

– Как за батарейки?

В конце сентября Натка как подорванная бегала по друзьям-знакомым, выпрашивая у них использованные батарейки. У них в Шоко-школе конкурс был – кто лучше защищает природу, детям велели принести батарейки, чтобы сдать их на переработку. Результат оценивали по весу, так что батареек требовалось чем больше, тем лучше, и Натка в запале обесточила и свой дом, и мой. Даже из пульта к телевизору и беспроводной компьютерной мыши пальчиковые батарейки выковыряла!

Спас нас тогда Никита Говоров, мой сердечный друг, пожертвовавший на благое дело целый автомобильный аккумулятор, который как раз пришла пора менять. В лидеры-экоактивисты Сенька все равно не вышел – видать, в других семействах автомобилей и, соответственно, аккумуляторов было больше – но и в аутсайдеры не угодил.

– Да, точно, как с батарейками, только намного важнее! – обрадовалась моему долгожданному пониманию Натка. – Оценка в табель пойдет и будет учитываться даже при выпуске из школы!

– Фигасе…

– Отож!

Мы обменялись выразительными репликами в посконно-сермяжном стиле и замолчали.

Натка расстроенно сопела, я думала, где бы взять дружественного профессора, готового поработать на нашего первоклассника забесплатно. Мы не Липскеры, в режиме товарно-денежных отношений никого университетского не потянем, разве что уборщицу какую-нибудь, а с нее толку-то… Хотя… У нас же есть знакомый профессор психологии!

– Так. А на какую тему нужен проект? – я заговорила строго по делу.

– Тему можно выбрать, руководствуясь базовым учебным планом начального общего образования для первого класса, – Натка, похоже, зачитала мне это с листа. – Он реализует введение федерального государственного образовательного стандарта начального общего образования и состоит из двух частей – обязательной и формируемой участниками образовательного процесса…

– Короче, Склифосовский!

– В обязательной части зафиксированы следующие предметные области: русский язык и литература, иностранный язык, математика и информатика, обществознание и естествознание, искусство, технология, физическая культура!

– А психологии в списке нет… Ладно. Другие дети что делают?

– Про Липскеров и Вагнеров я уже рассказала, у них естествознание, а Красицкие вроде по искусству пройдутся – есть информация, что они создадут на 3D-принтере модель яйца Фаберже, точную копию с натуры, как тебе?

– То есть все используют уникальные возможности, которыми располагают родители? – смекнула я.

– Да! А у меня никаких уникальных возможностей нет! – Натка всхлипнула.

– Неправда, – строго сказала я ей, только чтобы она не разревелась. – У тебя наверняка тоже что-нибудь такое есть. Надо только хорошо подумать…

– Что? У них ломбарды с музеями, оранжереи с ботаническими садами и еще бог знает что, они же все крутые – владельцы заводов, газет, пароходов…

– Газета! – осенило меня. – Ты работаешь в редакционно-издательском центре, значит, сможешь сверстать и напечатать настоящую книжку, а это реально круто!

– Да? – Натка перестала скулить и задумалась. – Да… А напишет эту книжку кто? У меня нет знакомых писателей, согласных трудиться без гонорара…

– А это будет не художественная книжка, а научная, – я уже почти все придумала. – Говоришь, Грета в моде? Будем как Грета! Сделаем какой-нибудь экологический талмуд. Типа, вымирающие птицы Подмосковья – справочник с картинками. Текста поменьше, картинок побольше – самое то.

– Точно! – Натка загорелась идеей – аж искры полетели. – Только пусть у нас будут не птицы, а рыбы! И я даже знаю, с кого потребовать картинки для уникальных иллюстраций – с Таганцева, он же фанат подмосковной рыбалки!

– Ну, рыбу-то он тебе поймает, но снимет ли ее как надо? – усомнилась я. – У Таганцева профдеформация, он сфотографирует тебе карасиков в фас и в профиль, как для полицейской базы данных или стенда «Их разыскивает полиция»…

– Пусть только поймает, а сфотографирую я все сама! – решила Натка.

Вот так и был сделан шаг на скользкую тропку в камыши…

– Может, бог с ними, с рыбами? – сказала я и покрутила в воздухе ножик – безупречно острый, красиво фонтанирующий солнечными зайчиками: туман наконец рассеялся. – Кровососущие насекомые Подмосковья – чем не тема? Ж-ж-животрепещущая.

– Для комаров макросъемка нужна, мой фотик не потянет, – с сожалением сказала Натка. – И не такие они фотогеничные, как рыбы, эти кровососущие насекомые…

– Й-еееес! – восторженно завопил в камышах детский голос. – Дядь Костя, это кто? Это щука?!

– Щу-у-учка, – с нежностью пробасил невидимый за растительностью Таганцев. – Вку-у-усная… Краси-и-ивая…

– Тащите ее сюда! – вскочив, закричала Натка и, не дождавшись ответа, поскакала к реке – только зелень под фирмовыми сапожками захрустела.

На бегу она обернулась:

– Лена, чистить готовьсь!

– Ш-ш-ш-ш-сссс!

Если бы Вера Николаевна рисовала герб рода Суриковых, она изобразила бы бревно и топор. И кучу кругляшей, с помощью того топора от того бревна отделенных, нарубленных, – рублей.

Кругляши были бы золотыми, а топор серебряным, с отполированной до блеска рукоятью и зазубренным от долгого использования лезвием. Все это – бревно, кругляши и топор – помещалось бы на нейтральном фоне, и тогда каждому было бы понятно, что Суриковы всегда, во все времена и при любом строе не покладая рук рубят деревянные.

Хороший герб получился бы, осмысленный и ироничный.

Жаль, что Веру Николаевну никто не попросил его нарисовать.

Зато у нее все постоянно просили денег.

Деньги, деньги – деревянные и зеленые, дай, мама, дай, бабушка, дай, дай, дай!

Старшему сыну не хватает на новую машину, младшему – на ремонт загородного дома, дочери – на пластическую операцию по удалению живота, чушь какая, выдумала тоже… Внукам – на карманные расходы, которые у старшего сопоставимы уже с бюджетными тратами какого-нибудь небольшого африканского государства.

А Люсе, младшей внучке – любимице! – нужно то, что за деньги не купишь.

– Верниколавна, фуры пришли, вы просили сказать, – Татьяна, помощница, заглянула в начальственный кабинет и тут же снова плотно закрыла тяжелую дверь.

Знает, что директриса не любит лишней болтовни и долгих разговоров. И потом, ей-то что с того, что эти фуры пришли? Ни загружать, ни разгружать их она не будет. Есть специально обученные люди, они все сделают… А мудрая начальница, своевременно предупрежденная, по обыкновению за ними присмотрит.

Вера Николаевна уверенно потыкала пальцами – заметно отекшими, в перетяжках тяжелых колец – в клавиатуру ноутбука, и на экране появился общий план склада. Фуры уже стояли на въезде, к ним наперегонки катились автопогрузчики. Все нормально, процесс пошел. «Суриков и партнеры» – компания надежная, работает как часы.

Вера Николаевна ассоциативно покосилась на краснодеревянную полуколонну старинных напольных часов. За потемневшим от времени толстым стеклом сновал вправо-влево маятник, спятившим солнышком метался туда-обратно блестящий медный диск, озабоченно стучали стрелки.

Время идет, деньги капают.

Отличный, кстати говоря, девиз – не для Суриковых, конечно, но для какого-нибудь банкирского семейства.

Протасовым подошел бы.

Вера Николаевна усмехнулась.

Если бы ее попросили нарисовать герб семейства Протасовых, она изобразила бы песочные часы с золотыми монетками вместо песчинок. И сверху девиз: «Время идет, деньги капают».

Или нет, лучше так: «Время идет, деньги остаются»… с подразумевающимся по умолчанию уточнением: у Протасовых остаются. В их банках, фондах, где там еще? Много где…

Протасовы – они свои золотые запасы в одну кучу не сваливают, грамотно раскладывают золотые мешки по разным нишам. Вот и в презренную торговлю решили зайти, в партнеры к Суриковым.

Вообще говоря, никаких таких партнеров у Суриковых не было уже лет сто. Название торгового дома было еще дореволюционное, Митя, супруг Веры Николаевны, царство ему небесное, вытащил его из анналов истории на заре перестройки.

Они, эти самые анналы истории, Вере Николаевне представлялись подобием пыльного захламленного чердака. Там, если как следует пошарить, можно много интересного найти. Не один скелет в шкафу…

Сто лет назад название «Суриковы и партнеры» звучало веско и с достоинством. В советское время, когда буржуазное прошлое порицалось, а уважение к деятелям советской торговли было крепко замешено на зависти пополам с ненавистью, Вера Николаевна, конечно, не одобрила бы намерение супруга выбить пыль из старых штандартов. Но девяностые налетели, как тачанки батьки Махно, и сразу стало все можно, хотя и не все нужно. Митя, царство ему небесное, нужное не просмотрел, подобрал, как замшелую монетку, оттер, отчистил, добавил блеска.

Торговый дом «Суриковы и партнеры» пошел на второй круг, начал новый виток. История, она же развивается по спирали…

В принципе, можно было ждать, что в будущем название компании изменится на «Суриковы и Протасовы», но это только в том случае, если банкиры пожелают «засветить» свою фамилию в менее респектабельном бизнесе. Могут и не пожелать.

Вера Николаевна вздохнула. Многое может пойти не так…

Люся, младшая внучка – любимица! – уже сейчас могла обрушить грандиозные планы на будущее. Зачем Протасовым дурочка? Протасовы дурочку в семью не возьмут. У Протасовых дураков нет. Матвей Захарыч их, Мэтью, ученик престижной частной школы в Великой, так ее, Британии, найдет себе кого-нибудь получше, чем Люся из класса коррекции…

Вера Николаевна поморщилась, нажала кнопку селектора:

– Таня, мне чаю, грузчикам – предупреждение: они от графика отстают! – и откинулась на спинку массивного кожаного кресла.

Она посидела немного, барабаня ухоженными ногтями по полированным подлокотникам, дождалась Таню с чаем, отпустила помощницу коротким кивком, пригубила напиток – правильный, ароматный, крепкий и сладкий, в лучших купеческих традициях – вытянула из специальной подставки дорогой смартфон.

– Катерина, ну что там с Люсей?

– Мам, ну не телефонный же разговор! Заеду вечером, расскажу. Ты когда дома будешь?

– К ужину, разумеется.

Вера Николаевна свято чтила заведенную еще Митей, царство ему небесное, традицию чинно ужинать в кругу семьи. Это у них называлось «собираться за самоваром». Хотя самовар был сугубо декоративный, в малой – не парадной – столовой он давно уже выполнял функцию кривого зеркала: малышня любила корчить рожи, засматриваясь в золотые зеркальные бока. Особенно Люся, да…

Вера Николаевна поморщилась.

Как-то просмотрели они девочку, упустили, не заметили звоночков… А все Катька, мать-кукушка! Некогда ей было дочкой заниматься, своя красота все время требовала жертв, свободного времени у бедняжки не оставалось – все по салонам да по бутикам, по йога-студиям да фитнес-клубам… Доклубилась: только-только мелкую пристроили в дорогую школу – и нате вам, извольте на выход с вещами!

– Мам, не драматизируй, – Катька и сейчас еще серьезностью ситуации не прониклась. – Какая ты у меня душная и токсичная, что ни проблемка – то катастрофа. С Люсей все утрясется, Антон обещал порешать.

– Антон… гм…

Вера Николаевна удержалась и не срифмовала имя зятя с неприличным словом, каким некультурно называют резиновое противозачаточное средство.

Антона она не любила и усматривала в нем большое сходство с упомянутым изделием: скользкий он и ненадежный, пузырь пузырем, хотя если обещал порешать…

Посмотрим. Антоша ушлый и понимает, с какой стороны на это самое лубрикант намазан…

– Расскажешь вечером, какие у вас планы.

И напоследок пригрозила дочери:

– Учти, не вытащите девочку из этого дерьма – сама с ней в школу для дебилов пойдешь, за одну парту сядешь, будете вместе учиться!

– Ну, мам!

Вера Николаевна ткнула пальцем в кнопку отключения связи и отшвырнула телефон – недалеко, на стол, а там сукно ворсистое, мягкое. Не портить же дорогую вещь.

Люся, Люся… Хорошенькая ведь, как ангелочек: кудри льняные, глаза голубые, губы розовым бантиком. Катька, дурища, радуется: что, мол, еще девке надо, такая красавица без женихов не останется. Особенно с приданым, а уж оно-то у Люси будет. Это же по документам она Бондарева, как отец, а по крови-то Сурикова!

Так-то оно так…

Вера Николаевна выдвинула ящик стола, достала шоколадку с голубоглазой девочкой в платочке. «Аленка», любимое лакомство. Пора бы уже от него отказаться, конечно, у нее лишний вес и диета от заморского доктора, но нервы чем-то смазывать надо? Скрипят ведь уже…

Вера Николаевна сдернула с шоколадки обертку, смяла цветную бумажку, потом разгладила.

– Красавица, да, – сказала она нарисованной девочке. – Так ведь дура! А? Да? Или нет?

Девочка молча таращила голубые глаза.

Люся не дура. В смысле, не клиническая идиотка. Катька по требованию Веры Николаевны недавно протащила ее по врачам, не афишируя этого, разумеется: не дай бог, до Протасовых дойдет, тогда они точно помолвку отменят.

Люсю-то с Катькой это не расстроит! Люся вообще не в курсе бабкиных планов, а Катька их всерьез не воспринимает. Какая, говорит, помолвка, если невесте всего семь лет, а жениху тринадцать! Вот кто дура-то у них в семье – Катька. Не то считает! Тут же не годы надо складывать, а капиталы!

Но с ней, с самой-то Катькой, Вера Николаевна промахнулась, точнее недоглядела: упустила момент, когда Катерину Сурикову – наследницу! – охмурил какой-то Антоша Бондарев. Ладно, пусть не какой-то, а сынок посла, все одно толку-то с него – как с посла, тьфу, с козла молока!

Вера Николаевна непримиримо захрустела шоколадкой. Сгрызла половину, спохватилась – диета же и лишний вес! – выбросила недоеденную плитку в урну и насупилась.

Катькино замужество до сих пор бесило ее своей очевидной бесполезностью. Ну, увез сын посла молодую жену за границу, так она там даже иностранный язык не выучила, только и делала, что красовалась, Люську вот запустила до безобразия… Что теперь делать с девчонкой? Тоже за посла-осла бесприбыльно отдавать?

Вера Николаевна запила шоколадку чаем, опять потянулась за смартфоном, ткнула пальцем в строчку, где под неприличным словом записан был зять Антон.

– Это я, – сказала она, не сомневаясь, что он ее узнал: в курсе, что на входящие от тещи зятек-шутник установил вместо звонка визгливый вопль торговки рыбой с Привоза. – Насчет Люси…

– Я вижу два варианта решения этой проблемы, – не стал тянуть зятек – молодец, чует, когда надо строго по делу. – Первый: дать этой Шоко-школе денег…

– Еще?! Нет, мне не жалко, но где гарантии?

– Гарантий никаких, – согласился зять. – Это же как с шантажистами…

Он многозначительно помолчал, Вера Николаевна тоже – с пониманием.

Шантажистам нельзя заплатить один раз. Они не отстанут, будут требовать все больше и больше. Во-первых, так на одиннадцать лет учебы никаких денег не хватит, во-вторых – противно быть дойной коровой.

Вера Николаевна не хотела доиться – она привыкла доить.

– А второй вариант? Только не говори, что наша Люська пойдет в школу для этих, которые с задержками в развитии!

– Ни в коем случае! – В трубке зашуршало – не иначе Антоша истово перекрестился. – Второй вариант – отправить Люську с матерью назад в Европу, папа договорится – ее примут в школу при посольстве. Образование там, конечно, чисто номинальное, зато и коррекционных классов в принципе не водится…

Зять опять многозначительно замолчал.

– Хороший вариант, – подумав, признала Вера Николаевна. – Протасовым скажем – отправили девочку учиться за границу, им это понравится… Что нужно, чтобы так устроить?

– Ну, как обычно…

Значит, деньги.

– Сколько?

– Папа поговорит там, после скажет. Немного, я думаю.

Вера Николаевна, хоть и понимала, что собеседник ее не видит, машинально покивала: посольские – народец важный, гордый, но не богатый, великую мзду не попросят. Но раскошеливаться все равно придется – и на заграничное жилье для Катьки с Люськой, и на тамошних нянек с прислугой, и на то-се: Катерина скромно жить не умеет, а без мужа под боком в заграницах и вовсе развернется во всю ширь… Ладно, Суриковы люди не бедные.

– Главное, я с Шоко-школой договорился: документы они Люське портить не будут, никаких заключений психолога, направлений на комиссию, в класс коррекции и так далее, просто переводом в другую школу оформим, – добавил зять.

– А это будет сколько? – уточнила Вера Николаевна.

– А вот это уже нисколько, – построжал Антон. – Договорились так: мы не требуем вернуть нам деньги – и довольно с них! И так уже заплатили как за целый самолет.

Это точно. Помимо официальной оплаты за первый год обучения ого-го какую сумму «барашком в бумажке» поднесли – чтобы Люсенька в отборе не участвовала, без всяких испытаний получила место в первом классе элитной школы. Что ж, и этих денег уже не вернуть… Ладно, деньги – дело наживное.

– Хорошо. Действуй, только шум не поднимай. Шум не в наших интересах, – Вера Николаевна закончила разговор и заглянула в пустую чашку.

Подумав немного, она вызвала помощницу:

– Таня, мне еще чаю. И шоколадку принеси!

Все же надо иногда себя баловать, иначе на такую жизнь никаких нервов не хватит.

Нервы – они же не капиталы: не восстанавливаются…

Ноябрь

Истинное уважение отличается от показного точно так же, как реплика известного бренда от оригинала. Это не дешевая подделка, не «паль», как говорит мой спец по моде, юная блогерша Сашка, но и не настоящая вещь, а всего лишь старательная стилизация под нее.

К чему это я? К тому, что в родительском чате первого «А» опытного педагога, учителя высшей категории и целого кандидата наук быстро перестали именовать по имени-отчеству и за глаза без почтения звали Ягой.

Прозвище было придумано давно, его просто передали в числе других сакральных знаний новеньким бывалые: у кого-то из родителей первоклашек имелись старшие дети, успевшие отучиться у той же самой Яны Арнольдовны, сиречь Яги.

Вероятно, прозвище возникло путем простой перемены мест слагаемых – Яна Арнольдовна Герц, ЯАГ, ЯГА…

А впрочем, было, было в педагоге и кандидате что-то такое, навевающее опасливые мысли о самой знаменитой сказочной бабе.

Не внешность, нет – величественная Яна Арнольдовна походила на благородную римскую матрону.

– Какое-то тайное коварство, – морща лоб, подбирала слова Натка, пока мы с ней шагали по нарядной дорожке вдоль кружевного чугунного забора. – Сдается мне, она такая, типа, с двойным дном…

Я с пониманием кивала: таких, с двойным дном, Натка никогда не любила. Ей были искренне симпатичны люди простые, добрые и ясные, как новенькое оцинкованное ведро. Их она собирала, хранила, при случае толково и с обоюдным удовольствием использовала.

В самой-то Натке тайного коварства никогда не имелось: все ее хитрости достаточно простодушны, незамысловаты, понятны и потому не обидны, даже умилительны – особенно для мужчин, которые в большинстве своем мою сестру обожают.

С Яной Арнольдовной, видимо, была совсем другая история: представители противоположного пола к ее ногам не падали. То есть они с Наткой играли не только в разных лигах, но и на разных полях.

Если так сравнивать, Натка была звездой дворового футбола, а Яга – профессиональным игроком в элитный гольф.

Если бы не Шоко-школа, они бы вряд ли пересеклись и уж точно не стали бы продолжительно контактировать.

И кого как, а Натку это точно не расстроило бы: контактировать с Ягой ей хотелось еще меньше, чем сказочной Аленушке.

Хотя Аленушкой, если вдуматься, сейчас была я. Аленушка Владимировна Кузнецова, тетя своего любимого племянника, что-то там в очередной раз натворившего.

Иначе с чего бы Яга вызвала в школу его родительницу?

– А с учебой у Сеньки точно все в порядке? – уже не в первый раз уточнила я.

Натка пожала плечами, встряхнув подвески изящного ожерелья, и я на секунду зажмурилась. Горный хрусталь – это не бриллианты, конечно, но искры от него будь здоров, как от бенгальской свечки!

По-моему, сестра специально нацепила это броское украшение, чтобы в процессе предстоящей беседы отвлекать коварную Ягу и мешать ей сосредоточиться. Говорю же – примитивные у нее хитрости, просчитываются на раз.

– Ты понимаешь, оценки им в первом классе не ставят, вместо этого пишут «очень старался, молодец» или там «приятно посмотреть». А как это соотнести с пятибалльной шкалой? – сказала Натка и остановилась, потому что мы уже подошли к пограничному рубежу – калитке, ведущей в школьный двор. – Так, как я выгляжу?

– Приятно посмотреть, – ответила я и снова прижмурилась – лучше бы не смотрела, чуть не ослепла! – Сразу видно – ты очень старалась, молодец.

– Язвишь, – констатировала сестрица. – Не надо, побереги полезный ресурс.

– Какой?

– Сарказм, иронию… Без них тут туго. Ладно, двинули!

И мы вошли в калитку, причем лупоглазая камера на столбике ворот дернулась и поехала, бдительно отслеживая наше перемещение. Ну, видимо, безопасность тут на уровне, одобряю.

Мы пересекли пустой в этот субботний день школьный двор и поднялись на белокаменное крыльцо, которому по стилю отчетливо недоставало пары мраморных львов по обе стороны ступеней.

Почему-то у меня было чувство, будто мы с сестрой заявились просить политического убежища в дипломатическую миссию чужого государства. Не враждебного, но и не дружественного, принимающего нас, чужаков, с прохладной вежливостью и старательно замаскированным недоверием.

А впрочем, наверняка у меня просто фантазия разыгралась. Уж больно школьные владения походили на родовое гнездо какого-нибудь чопорного английского аристократа, особенно эти краснокирпичные стены в разводах лаково-зеленого плюща… И строгие елки, как будто выстроенные по ранжиру, и резная деревянная дверь, блестящая от мастики… Я бы нисколько не удивилась, увидев за ней классического дворецкого.

Но – нет, за дверью в пустом светлом холле нас встретил охранник.

Нормальный такой охранник, солидный, какой и президенту бы подошел – высокий, плечистый, в темно-синем костюме и с витым шнурком от уха под воротничок.

На униформу британского дворецкого его экипировка не походила, но длинная физиономия была исполнена такой торжественной важности, что я понятливо хихикнула, услышав шепот сестры:

– У парня прозвище Бэрримор.

Охранник-дворецкий поинтересовался целью нашего визита, спросил наши документы, записал нас в специальный журнал и, позвонив по телефону, сказал кому-то:

– К вам посетители.

А потом уже нам с Наткой:

– Присядьте, подождите.

Мы опустились на красивую, но ужасно неудобную деревянную скамью, которой недоставало только вырезанной на спинке надписи «Почувствуй себя подсудимым».

– Что за дегенеративная мебель, – недовольно пробурчала я.

– Ага, не стулья от мастера Гамбса, – ерзая, поддакнула Натка.

Происходящее нравилось мне все меньше и меньше. Ох, зря я согласилась составить сестрице компанию в этом ее бесславном (чует моя душа) походе…

Но как было не согласиться?

Натка позвонила мне и решительно заявила:

– Лена, мне совершенно необходима поддержка. Я к стоматологу с большей охотой сходила бы, чем в школу к этой училке! Ты не представляешь, что такое эта наша Шоко-школа – гестапо отдыхает, святая инквизиция нервно курит в сторонке! Я чувствую себя там тварью дрожащей, никаких прав не имеющей, и терплю это, терплю, но, наверное, скоро возьмусь за топор!

– А! И я нужна, чтобы не дать тебе вырыть топор войны?

– В том числе. У меня есть ощущение, что нас с Сенькой там как-то не любят, и я хочу, чтобы кто-то посмотрел на это все со стороны…

Миссия была сформулирована слишком расплывчато, и поначалу я малодушно попыталась от нее уклониться, перебросив груз ответственности на широкие плечи старшего лейтенанта Таганцева.

По-моему, Костя идеально подходил на роль Наткиного напарника в такого рода боевой операции. Наш Таганцев – надежный мужчина из тех, с кем лучше не связываться, способный защитить свою женщину и ребенка, а Натку и Сеньку он давно уже считает своими, я же вижу.

И Костя легко согласился сходить с Наткой в школу, но, к сожалению, не смог: помешала работа.

У опера она такая – ненормируемая и неотложная…

– Здравствуйте, Наталья Владимировна, – прозвучало над нашими головами.

– Добрый день, Яна Арнольдовна, – Натка поднялась, я тоже.

Перед нами стояла полная дама средних лет – крупные черты лица, внимательные холодные глаза, брови дугами, густые волнистые волосы уложены в тяжелый узел, в ушах бриллиантовые сережки – и больше никаких украшений, даже руки без колец. Плечи ровные, спина прямая, белая блузка явно из натурального шелка, а вот темно-синий костюм – из материала такого же цвета и фактуры, что и одежда охранника.

Господи, тут что, и учителя носят форму?!

– И вы тоже ко мне? – Яна Арнольдовна посмотрела на меня.

– Да, мы вместе, – торопливо сказала Натка.

Яга посмотрела на нее с легким укором:

– Предполагалось, что у нас с вами будет приватный разговор.

– Это моя сестра, у нас с ней нет секретов друг от друга.

– Старшая сестра Елена Владимировна, судья Таганского районного суда, – задумчиво молвила прекрасно информированная Яга, и я вновь почувствовала себя неуютно.

Как будто сейчас решалось, будут ли меня кормить-поить и спать укладывать – или сразу сунут на лопате в печь и зажарят.

Повезло: представителей Таганского суда сегодня в меню Яги не было.

– Ну что ж, приятно познакомиться, – Яна Арнольдовна слегка кивнула. – Прошу за мной.

Она повернулась и, демонстрируя величавую несуетность движений, свойственную пышнотелым оперным певицам, крупногабаритным дамам августейших фамилий и эскадренным броненосцам, поплыла по коридору, а мы с Наткой за ней корабликами.

– Видала? – на ходу шепнула мне сестрица. – Куда там Борману с Мюллером! Фрау Герц, характер нордический, выдержанный. Беспощадна к врагам рейха!

– Не нагнетай, – досадливо попросила я тоже шепотом, чтобы не услышала нордическая фрау.

У нее, кстати, забавно поскрипывала одна из туфель. В самом деле, Баба-яга Костяная Нога!

Но на поступательном движении дамы легкий дефект новой кожаной обуви никак не сказывался, плыла она ровно и быстро.

Следуя в кильватере броненосца «Яна Арнольдовна Герц», мы с Наткой прибыли в тихую гавань – просторную светлую комнату, аскетичной меблировкой и глубокой тишиной напоминающую протестантскую церковь, а обилием декоративной зелени – зимний сад. Я узнала фикус, пересчитала лимонные деревья (точно, четыре штуки) и поняла, что это учебный класс первого «А».

– Располагайтесь, – пригласила нас Яна Арнольдовна и заняла свое место за учительским столом.

Мы с Наткой сели за парты в первом ряду.

Поместиться бок о бок не вышло – ученики тут сидели порознь, и эта неожиданная разобщенность как-то сразу ослабила нашу с Наткой боевую двойку.

Вдобавок парты и стулья были низкими – для малышей, так что учительница, и без того более крупная, чем я или сестра, как бы заняла стратегическую высоту.

Ох, да что ж я мыслю в терминах военного дела, как будто уже записала уважаемого педагога во враги… Где моя профессиональная непредвзятость?

Мысленно облачившись в судейскую мантию, я приготовилась спокойно и внимательно слушать обвините… Тьфу! Учителя!

А Яна Арнольдовна, против ожидания, никаких особых претензий к нашему Сеньке не предъявляла. Ну разве что к его несколько избыточно вольному поведению и хаотичному воспитанию – это она так сказала.

Избыточно вольное поведение – у Арсения предприимчивость на грани авантюризма, неприятие авторитетов и смутное понимание дисциплины.

Хаотичное воспитание – у мальчика свои представления об этике, странные примеры для подражания и плохие манеры.

– И кому же это такому странному мой сын подражает? – не выдержала Натка.

– Ну, например, пиратам. А? Каково? – Яна Арнольдовна надела очки и посмотрела на мать младого пирата сквозь них.

Натка засопела и завозилась, как выпускаемый кракен.

Назревающую бурю остановил телефонный звонок.

– Да, Настя? – учительница приложила к уху смартфон – новый, модный.

Отличный аппарат, только уровень громкости звука в нем стоило бы убавить – даже мы с Наткой расслышали сказанное учительнице:

– Яна Арнольдовна, зайдите к Эмме Францевне, пожалуйста.

– Через пару минут, мне тут нужно кое-что закончить.

Яга положила смартфон, сняла очки, потерла переносицу:

– В общем, Наталья Владимировна, я настоятельно рекомендую вам пообщаться с нашим школьным психологом. Для начала.

– Всенепременно, – чопорно ответствовала на это красная от злости Натка и выкарабкалась из детской мебели. – Полагаю, на этом разговор закончен, мы можем идти?

– Спасибо, что нашли время для встречи. – Яна Арнольдовна встала, давая понять, что аудиенция закончена.

Я молча выбралась из-за парты, прощально кивнула и пошла к двери. Натка, вызывающе цокая каблуками, двинулась за мной.

– Хотя, прошу прощения, еще на пару слов… – Яга вроде как извинялась, но тон у нее был жесткий – мне сразу вспомнилось знаменитое: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться». – Елена Владимировна, вы нас оставите на минуточку?

– Конечно. – А что еще я могла ответить?

К тому же, честно говоря, мне хотелось в уборную, и я собиралась без промедления проложить к ней кратчайший путь.

С кратчайшим, правда, не сложилось. По опыту своей школьной жизни я помнила, что туалеты для учеников можно найти на каждом этаже, они находятся в противоположных концах здания… обычно.

Тут у нас был явно нетиповой проект, так что в поисках заветной двери с буквой «Ж» или ее символическими аналогами я прошла половину первого этажа и большую часть второго.

Ближе к его концу имелась одна распахнутая настежь дверь с красивой бронзовой табличкой, но буковок на ней было много и складывались они в важное слово ДИРЕКТОР, а ниже еще в ФИО – Эмма Францевна Якобсон.

ЭФЯ, стало быть.

ЯЭФ. ФЭЯ…

Фея! Будет забавно, если окажется, что у директрисы такое прозвище…

Пока я разглядывала табличку – мне никто не мешал, мое праздное любопытство никого не потревожило, в предбаннике директорского кабинета было пусто – на лестнице послышались шаги. По характерному поскрипыванию я узнала фрау Ягу и, не желая с ней снова встречаться, малодушно укрылась между дверью и стеной.

Дама меня не заметила, вошла в предбанник, и тут же там мягко стукнула внутренняя дверь, забренчали ключи и прозвучало недовольное:

– Ну наконец-то, я уже ухожу!

Я испугалась, что сейчас будет закрыта и дверь в предбанник, в результате чего меня обнаружат, и тогда я буду выглядеть очень странно, но этого не случилось.

Недовольный голос повысился и озвучил требование, обращенное к кому-то, находящемуся в отдалении:

– Настя, закроешь тут все!

Потом в коридор одна за другой вышли две дамы: крупная Яна Арнольдовна и совсем мелкая, похожая на воробушка на тонких ножках, особа с коротким ежиком черно-седых волос.

Видимо, директриса.

Невысокая, сухонькая, если бы не оставленная напоказ седина (я знаю, это сейчас модно) и высоченные каблуки – со спины совсем как школьница. И в самом деле – фея! Только злая.

Подпрыгивая на своих каблучищах, маленькая злая фея на ходу накручивала на шею дорогущий шарф от Эрме и выговаривала отстающей от нее на полшага Яне Арнольдовне:

– Что вы тянете, я же предупреждала про перегруз в параллели. Уже плюс три!

– И снова мне?!

– Вам два, один Нахимовой.

– Почему мне снова два, я уже двух взяла, я сейчас и одного-то без гарантии…

– Яна Арнольдовна! – Фея остановилась и даже ножкой притопнула – грозно звякнул подбитый железом каблучок. – Вы премии получать хотите? Хотите. А продолжать работать у нас хотите? Тоже хотите. Тогда какие разговоры? Сливайте тех, сажайте этих. Не справляетесь сами – подключайте Уфимцеву, Ларину, пусть действуют своими методами, они тоже любят премии получать.

За разговором, смысл которого был мне совершенно непонятен, дамы удалились на лестницу и зацокали-заскрипели вниз по ступенькам.

Я дождалась, пока станет тихо, и тоже пошла на первый этаж. Спрошу у Бэрримора, где тут туалет. Не укусит же он меня. Чай, не пес цепной. Не собака Баскервилей…

Но туалет чудесным образом нашелся сам. Воспользовавшись удобствами, я пошла на выход, и там охранник сказал, что моя спутница меня искала, не нашла и уже ушла.

– Ничего, я сама ее найду, – ответила я.

И зачем-то добавила зловещим шепотом:

– В ночи на торфяных болотах…

Выражение лица Бэрримора надо было видеть. Всю английскую чопорность как собака, то есть корова, языком слизнула!

Похихикивая, – помогает, знаете ли, снять напряжение, – я вышла из здания, потом со двора на улицу – в пасмурный осенний день с огорчительным минимумом ярких красок.

И тут же уперлась взглядом в приметное цветное пятно, каковым являлась моя дорогая сестра.

Плащик цвета бордо и лицо ему в тон не позволяли Натке замаскироваться на местности, да она и не пыталась. Увидев меня, сестра всплеснула руками и бросилась навстречу:

– Куда ты пропала?!

– Ходила в туалет, а что? Ты меня потеряла?

– Я потеряла последние остатки душевного спокойствия, – пожаловалась Натка и трубно высморкалась в носовой платок.

Глаза у нее тоже покраснели. Плакала она, что ли?

– Присядем, – оглядевшись, я указала на ближайшую лавочку.

Ненавижу что-то выяснять на ходу! Слишком привыкла к судейской кафедре.

– В чем дело, что случилось?

– Ты не представляешь, что мне сказала эта ведьма!

– Яга?

– А кто же…

Натка упала на лавочку, я села рядом, выдрала у нее из кулака сырой платок и дала сухую бумажную салфетку из пачки.

– Она сказала, что Сенька – типичный гидроцефал!

– Кто?!

– Гидроцефал! Голова, мол, у него ненормально большая.

– Нормальная у него голова, у деда такая же точно была, ты же видела фото. Дед у нас тоже лобастый был, медведь сибирский…

– А она сказала – вам надо мальчика проверить! – Натка захрюкала в салфетку. – Компьютерную томографию ему сделать, а то мало ли что… Как бы не было поздно…

– Да что за бред! – я разозлилась.

Вот же ведьма эта Яга, наговорила матери пугающих гадостей про ребенка!

И, главное, без свидетелей это сделала, попробуй ей теперь что-то предъяви…

А я бы предъявила! Мы, Кузнецовы, за своих горой. Нас мало, но мы такие – твердолобые. Медведицы сибирские.

– Она сказала: «Поберегли бы вы ребенка, не нагружали, какая ему усложненная программа, ему бы что попроще, в вашем случае голову надо беречь», – продолжала жаловаться Натка. – А я ей: «Да вы просто завидуете моему мальчику! У него голова – рабочий орган! Во всех смыслах! И мозги прекрасные, и лоб твердый, он им любые преграды прошибет, можете даже не стараться проблемы создавать!» Ведь правильно сказала, да?

– Конечно правильно, – я машинально выдала сестре свежую салфетку и нахмурилась.

Преграды и проблемы…

Что-то мне это напомнило.

Надо подумать…

– Нат, а ты не знаешь, кто такие Уфимцева и Ларина? И еще Нахимова.

– Я только одну Ларину помню – пушкинскую, Татьяну. Что за фамилии, в нашем классе вроде нет таких?

– Пушкинская тут точно ни при чем. – Я встала и потянула сестру за рукав. – Идем, скамья сырая, не будем рассиживаться. Здоровье надо беречь, тут с Ягой не поспоришь.

Компьютерную томографию мы Сеньке все-таки сделали, причем в хорошей платной клинике, и голова у нашего парня оказалась в полном порядке.

Натка отнесла результаты исследования в Шоко-школу и, как она выразилась, «тыкала ими в ейную харю». В чью – было понятно из контекста: Яну Арнольдовну сестра после приснопамятной беседы иначе как Ягой не называла. Учительница, по словам сестры, «поджала губешки», но сомнений в заключении компетентных специалистов не выразила и про гидроцефалию больше не заикалась.

Проблемы на этом, однако, не закончились.

На очередном родительском собрании был представлен «креативный рейтинг» первоклассников, и Сенька занял в нем самую последнюю строчку.

– Что за фигня этот корпоративный рейтинг? – ярился Таганцев, активно сочувствуя Натке и одновременно кромсая большим ножом капусту для засолки.

Коварная сестрица все глубже затягивала старшего лейтенанта в трясину быта.

– Креативный. Это такой список, в котором сверху самые творческие дети, а снизу Сенька. – Натка смела гору капустного крошева в таз и с кровожадной миной водрузила перед Таганцевым новый кочан – как чью-то отрубленную голову.

Я даже догадывалась, чью…

– Ты шутишь? – Костя искренне удивился. – Если Сенька не творческий, то я не знаю, кто вообще такой. Вспомни, как он из чувяков твоих деревянных шикарные парусники сделал, и они, прикинь, даже поплыли!

– Это были настоящие голландские сабо, – не удержалась от вздоха сестра. – И поплыть-то они кое-как поплыли, но вот от гвоздиков дырки остались…

– А какую он смесь для мыльных пузырей сам сочинил из гуаши и какой-то там мази! – продолжал восторгаться Таганцев.

Тут уже я не удержалась от вздоха.

«Какой-то там мазью» был подаренный мне Сашкой разрекламированный крем для лица – органическая косметика, натуральные масла, что-то пчелиное и еще что-то змеиное, дорогущая штука, короче. Я его экономила, намазывала изредка и тонким слоем, возможно поэтому особого эффекта не заметила. Но пузыри из него получились просто шикарные, с этим не поспоришь.

– А еще, помните, Сенька на боку соседского металлического гаража чеканку придумал делать с помощью гвоздезабивного пистолета, и у него, я считаю, очень даже хорошо получилось бы, если бы злой сосед свой инструмент не отобрал и по шее нашему парню не надавал, – не унимался старший лейтенант.

– Это все не годится, Костя! Дети должны участвовать в разных школьных творческих процессах – смотрах самодеятельности, пьесах там, кавээнах, конкурсах разных. Вот это засчитывается, за такое баллы начисляются.

– А карасей мы ловили и фоткали, это разве не в счет? – припомнила я.

– В счет, но это будет итоговый проект, как бы научная работа, мы ее в мае сдадим, а креативный рейтинг составляется дважды в год. Сейчас предварительный результат за первое полугодие был, в декабре основной подсчитают, – Натка пригорюнилась.

– То есть время еще есть, – не сдался упрямый опер. – Тогда берем список конкурсов и этих, как их? Активностей! Есть же в школе такой список?

– А как же. Называется – план внеклассных мероприятий.

– Вот, супер. Берем этот внеклассный план и тщательно отрабатываем его с прицелом на то, в чем Сенька может блеснуть! – Таганцев взмахнул ножом, как полководец саблей.

Нож послушно блеснул, подавая Сеньке прекрасный пример для подражания.

Костя улыбнулся, очень довольный примером, ножом и собой.

Мы с Наткой переглянулись и примолкли, вспоминая творческие выходки нашего мальчика. Сестра нахмурилась, а у меня по спине колонной по три промаршировали мурашки.

Не уцелеет Шоко-школа, ох не уцелеет…

– А можно я стихи буду читать? – подал голос ребенок, о котором в запале дискуссии все позабыли. – У нас скоро конкурс будет, сначала в школе, потом городской, я бы про Додырчика прочитал.

Натка восторженно ахнула:

– Сенечка… Как здорово придумал!

– А вы говорите – он не творческая личность! – обрадовался старший лейтенант Таганцев и одним ударом разрубил на идеальные половинки капустный кочан.

К ответственному делу подготовки к конкурсу чтецов мы подошли основательно.

Натка наняла для Сеньки преподавателя по сценической речи, а Сашка нашла в своей тусовке молодого режиссера, который доучивался в ГИТИСе и параллельно занимался постановкой модных показов.

Я договорилась со знакомой театральной костюмершей, и она организовала для Сеньки сценический костюм.

А Таганцев устроил юному артисту боевое крещение – генеральный прогон, забросив его в условный обеденный перерыв в отделение полиции, его сотрудники, Костины коллеги, оказались благодарной публикой. Сеньке аплодировали и даже обещали позвать его выступить на новогоднем корпоративе.

За пару недель номер был отшлифован до блеска.

Никто и не сомневался, что призовое место у нашего Сеньки в кармане.

Да уж, самоуверенность – не лучшее качество…

Красно-желтый человечек из набора Лего лежал на бежевом паласе, как на песчаном пляже, раскинув руки-крюки крестиком и улыбаясь тонко нарисованным ртом как Джоконда.

– Все, перекур закончен! – строго сказала Оля и наклонилась, чтобы поднять фигурку.

Пуговка на поясе ее домашних брюк прощально крякнула, отскочила и, обогнув пляжного человечка Лего по красивой дуге, закатилась под книжный стеллаж.

– Твою ж дивизию, – тихо выругалась Оля словами своего тамбовского деда, покраснела и оглянулась – не видел ли кто, не слышал?

В квартире никого, кроме нее, не было. А если бы и был кто – сынок или муж, разве стали бы они над ней смеяться? Конечно нет, Оля это точно знала. Но давний, еще со школы, рефлекс был совершенно неистребим: выставила себя комичной неуклюжей клушей – жди града насмешек.

Как ее только не обзывали «добрые» одноклассники! «Толстуха», «корова», «каланча», «дылда» – все это было про нее. Особенно «дылда», конечно, хотя это прозвище наверняка приклеили бы к ней в любом случае, даже если бы она была маленькой, нежной и хрупкой, как Дюймовочка. С фамилией Дылдина Оля, дело ясное, была обречена…

А ведь тогда, в школьные годы, она вовсе не была коровой и толстухой, в выпускном классе носила одежду сорок шестого размера. Это сейчас у нее пятьдесят второй, которого в ее тридцать действительно можно стесняться…

Она и стесняется. Даже Сережке, мужу, не признается, какой коровищей стала. Специально маникюрные ножнички носит в сумке и, покупая себе новую одежду, прямо в примерочной отрезает все предательские ярлычки.

Глупо, конечно: Сережка-то все ее объемы прекрасно знает на ощупь и только радуется, что у Оли есть за что подержаться.

Сережка – он смешной. Сам ростом «метр с кепкой», худощавый, легкий, как воробушек, а жену ему подавай гренадерской стати и в теле!

Ну, тело оказалось делом наживным, а рост у Оли всегда был ого-го: в школе она неизменно стояла первой в шеренге девочек на физре.

А чего удивляться? Дылдина же!

– Ты, Олька, не горюй, – утешала ее бабка Нина – сама та еще каланча, в родном Архангельске спокойно маяком могла бы работать. – Ты, дурочка, счастья своего еще не понимаешь. Баба видная да гладкая, сильная да здоровая – это ж мечта нормального мужика! А ненормальные тебе на что? Плюнуть на них да растереть.

Плевать ей, если честно, было особо не на кого. Хоть нормальные, хоть не очень – кавалеры вокруг видной Ольки не вились, если и нравилась она кому, то даже не знала об этом: с выражением симпатии к Дылде-Каланче никто не приближался.

Может, и правильно. Оля себе так не нравилась, что самое искреннее признание расценила бы как издевательство, а рука у нее была тяжелая – фамильная гордость…

– Прадед твой, Кузьма Анисимович Дылдин, знатным молотобойцем был, – мечтательно вспоминал тамбовский дед Петр. – Одним ударом кувалды забивал железнодорожный костыль!

– Олька наша тоже кому хошь накостыляет, если что, – задорно смеялась архангельская бабка. – Повезло папке с мамкой – могут за девку-то не бояться, кто ее обидит – долго не проживет.

Это был комплимент, бабка внучку так одобряла, хвалила, но бедной Оле шуточки любящей родни на тему ее богатырского роста и соответствующей силушки были вовсе не в радость. Ах, чего бы она только не отдала, чтобы быть изящной, тоненькой и легкой, как балерина на обертке шоколадки «Вдохновение»!

Очень Оле нравился этот вкусный шоколад, хотя она его почти не ела – калорийный же, самое то, что нужно для набора веса.

Лет с пятнадцати и почти до двадцати Оля отчаянно пыталась худеть, чтобы уменьшиться если не в длину, то хотя бы в ширину, но не получалось. Грудь и попа неумолимо росли, хоть шоколадками питайся, хоть прошлогодним сеном.

– Ай, хороша девка! – восхищался тамбовский дед, сам любитель крупной женской натуры.

– Королевишна! – поддакивала ему архангельская бабка, живой североморский маяк.

Оля хмурилась и ненавидела весь мир, пока вдруг не влюбилась.

Вернее, не так: пока в нее не влюбился Сережка Вешкин.

По-хорошему, природе надо было сделать наоборот: Олю – парнем, Сережку – девушкой. Вот тогда была бы идеальная пара: он – под метр восемьдесят, косая сажень в плечах и кровь с молоком, она – на голову ниже, кудрявая и тонкая, как ивушка. Тогда бы никто не смеялся, увидев их рядом…

Но – странное дело!

Рядом с Сережкой, смотревшим на нее, неуклюжую дылду, как на сказочную прелестную принцессу, Оля перестала слышать чужие смешки. Не было их больше для нее, не долетали они до Каланчи, которая впервые в жизни стала, как ей и положено, смотреть на маленьких ничтожных человечков сверху вниз.

И все в их сказке сделалось хорошо.

Сережка позвал Олю замуж, она согласилась и чуть ли не в первую же ночь после свадьбы забеременела. Сережка был рад. А узнав, что у них будет мальчик, покраснел от гордости и с чувством сказал:

– И пусть он будет похож на мамочку!

– Что, били тебя в школе, паря? – сочувственно спросил проницательный, но бестактный тамбовский дед.

Конечно, мальчику было бы лучше пойти в родню молотобойца Кузьмы Анисимовича, но природа – такая шутница! – распорядилась по-своему.

Алешенька уродился в папу: не младенчик – ангелочек. Глазки голубенькие, кудряшки шелковые… Ручки-ножки маленькие, росточек невеликий…

– Да ты ль его рожала, Олька? Малец-то будто из икринки вылупился! – весело недоумевала архангельская бабка, глядя на внучку с правнуком так, словно те были самкой кита и карасиком – разнопородной живностью.

А пусть и так, все равно их с Сережей Алешенька был чудесным ребенком! Любимым, ненаглядным… Самым важным человеком в их жизни.

– Олюня, нам придется постараться, – твердо сказал жене Сережа, когда Алешенька пошел в сад, где оказался самым маленьким, и стало ясно: богатырем он не вырастет. – Я не хочу, чтобы нашего мальчика обижали так же, как когда-то меня. Мы должны позаботиться о достойном окружении для Алеши. Садик – ладно, переживем, но в обычную школу наш сын не пойдет. Обычная школа – это, Олюня, ужас что такое.

Про школьный ужас Оле не надо было рассказывать.

Она прекрасно помнила: если ее обзывали Каланчой и Дылдой, то самого слабого и низкорослого в классе мальчика кликали Рахитиком, Дистрофиком, Хиляком и, прости господи, Глистенышем. И он, в отличие от Оли, которая при желании заткнула бы любого фамильным тамбовско-архангельским кулаком, никак не мог за себя постоять.

При мысли о том, что ее милого маленького мальчика будут обижать хулиганистые громилы-одноклассники, Оля хваталась за сердце.

Она заранее очень живо представляла себе, какие у Алешеньки будут проблемы в школе. Он же умненький, станет получать одни пятерки, и хулиганистые двоечники-троечники будут его за это люто ненавидеть. Еще они станут требовать, чтобы Алешенька давал им списывать и решал за них домашку, и если принципиальный мальчик откажется, его дружно заклюют. А если согласится по доброте души – попадет в многолетнюю кабалу!

Нет, отдавать уязвимого ребенка в коллектив, собранный из кого попало, было никак нельзя.

– Только элитная школа, – решили они вместе, Сережа и Оля.

Это определило судьбу Алешеньки на целую пятилетку.

В их районе имелось три школы, две обычные и одна совсем новая, как говорили – крутая, Шоко-школа. Название Оле не нравилось, но заложенный в нем посыл она одобряла. «Вас ждет приятный шок от того, как успешны будут дети, обучающиеся у нас» и «У наших выпускников все в шоколаде!» – заманчиво обещали красивые рекламные буклеты.

Чтобы устроить ребенка в Шоко-школу, родителям надо было раскошелиться, но сначала соискателю высокого звания шоко-школьника предстояло пройти очень строгий отбор.

В два года Алешеньку отдали в школу раннего развития, где детки занимались математикой, танцами и физкультурой. В садике это вывело мальчика без малого в гении: он участвовал во всех конкурсах и непременно получал призы и грамоты. Тем не менее родители не спешили радоваться, это была легкая разминка – настоящая битва началась, когда ребенку исполнилось пять с половиной лет. Пришла пора основательно готовиться к поступлению в элитное учебное заведение.

Для этого нужно было год отучиться в платной воскресной школе, а потом сдать ряд непростых тестов и пройти строгую приемную комиссию. Вроде бы не очень сложно, но оказалось – это настоящая каторга. Урановые рудники, причем для всей семьи.

– Ну, ничего, Ломоносову труднее было – он вообще сколько-то верст пешком в школу шел, – в утешение себе и сыну вспоминала Оля.

Труднее всего пришлось, конечно, Алешеньке, но и остальным досталось изрядно.

Оля днем водила ребенка на занятия, а вечерами сидела с ним над домашними заданиями и прописями. Сережа работал за двоих и оплачивал воскресную школу, дорогие авторские учебники и методички, наглядные пособия, развивающие игры и репетитора. Архангельская бабка и тамбовский дед, время от времени с боем вырывая правнука из сумасшедшей столицы в тихий пригород, получали в нагрузку стопку тетрадей и строгий наказ что-то выучить, закрепить, повторить.

Для натаскивания использовалась каждая свободная минутка: едет мальчик в метро – зубрит классы животных, идет по дорожке – вспоминает виды драгоценных камней.

Просто удивительно, как много должен знать ребенок, чтобы поступить в элитную школу!

Не достоин высокого звания шоко-школьника семилетний ребенок, неспособный правильно сосчитать количество звуков в слове «вояж», попутно определив ударные и безударные гласные, а также глухие и звонкие согласные, составить звуковую модель слова, подобрать к нему антоним и синоним, найти в предложении главный предмет и определить его действие и признак!

Не заслуживает высокой чести быть учеником элитной школы мальчик, к поступлению в первый класс не научившийся решать длиннющие, как железнодорожный состав, примеры с «окошками», уравнения и неравенства!

И, разумеется, стыд и позор тому ребенку, который дерзнет претендовать на обучение в одном детском коллективе с маленькими гениями, не овладев предварительно техникой чтения на уровне минимум тридцать слов в минуту!

– Олька, это у нас ребенок или пулемет?! – возмущалась, слушая нервную скороговорку правнука, архангельская бабка.

Тамбовский дед укоризненно крякал и отводил глаза. Сам он тридцать слов в минуту не прочел бы и в те времена, когда еще не нуждался в очках с мощными диоптриями.

Тщательно выдрессированный Алешенька выпуливал за шестьдесят секунд минимум тридцать восемь слов! И это с фолликулярной ангиной и стоматитом. В идеальных условиях, опытным путем установила с секундомером торжествующая Оля, будущий шоко-школьник выдавал до сорока пяти слов в минуту.

– Маловато, рано радуетесь, ко мне ходят девочки, которые уверенно читают пятьдесят слов в минуту, – обескуражила Олю дама-репетитор. – И это в стрессовых условиях!

Оля побоялась спросить, какие именно это условия. Быть может, девочек загодя привязывают к табуреткам, не позволяя им сходить в туалет, и в процессе скорочтения светят в глаза мощной лампой? От дамы-репетитора свободно можно было ожидать гестаповских мер, она была до крайности строга и бестрепетно опустила Олю с небес на землю:

– Поздновато вы начали заниматься, ко мне детишки, которые в гимназию готовятся, с трехлетнего возраста ходят. Взять-то я вас возьму, так и быть, но без гарантий, упустили вы время, не уверена, что удастся нагнать…

Нагоняли упущенное, фокусируясь на главном – подготовке к тестам – и отключая все второстепенные функции. Никаких прогулок с приятелями во дворе, семейных походов в кино и парк, выездов с дедом на рыбалку и бабушкиных мастер-классов по выпечке пирогов и блинов! В гости – изредка, по большим праздникам! К себе детвору звать – ни-ни, шумные домашние игры – пустая трата энергии. «Лего» – баловство, пазлы – убийцы времени, мультики – мусор, забивающий мозги.

В том году конкурс в Шоко-школу был как в хорошем вузе: восемь человек на место!

Главным испытанием стало чтение на время, но пулемет «Алешенька», правильно настроенный на финальную битву, не подкачал – выдал за шестьдесят секунд пятьдесят пять слов!

Остальные тесты тоже были пройдены с блеском.

Сына Оли и Сережи приняли в элитную гимназию.

Алешеньку на радостях закормили мороженым, закружили на каруселях и завалили игрушками. Мальчик, впрочем, похоже, подзабыл, для чего они нужны – он даже яркую коробку с новым набором «Лего» открывать не спешил.

– Украли детство у мальца, – сказала архангельская бабка и символически плюнула себе под ноги. – Тьфу! И чего ради-то? Нешто без этой Кака-школы парнишка неучем бы остался?

– Ба, школа не Кака, а Шоко, сколько раз говорить! У Алешки там английский будет с первого класса, с пятого второй иностранный, физкультура в бассейне и на теннисном корте, преподаватели опытные и заслуженные, первая учительница – кандидат наук! – объясняла Оля, блаженно жмурясь: ее радость была полноводной и ослепительной, как взломавшая весенний лед река. – А главное – одноклассники приличные, умненькие, а не драчливое злобное быдло!

– Ну-ну, – несогласно бурчала бабка и уходила, плюясь.

И вот как сглазила, честное слово!

Первый раз в первый класс Алешенька пошел охотно, но уже со второго учебного дня его пришлось тянуть в школу за руку – и он при этом упирался, злокозненно тормозил ногами и ныл.

– Леш, да ты что? – изумлялась Оля. – Смотри, какая школа чудесная, всюду зелень и цветы, в холле плазма как в кинотеатре, в уборных чистота, туалетная бумага есть и лавандой пахнет! Красиво все, удобно, детишки не орут, не носятся по этажам как сумасшедшие, все вежливые и нарядные – любо-дорого поглядеть! А учителя какие! Я одного видела – он вылитый Дамблдор, только с подстриженной бородой. Леш, да ты в сказку попал! Можно сказать, в настоящем Хогвартсе учишься!

Сказки про Хогвартс хватило примерно на неделю, потом Алешенька снова начал тормозить и упираться.

– Боюсь, мне нечем вас порадовать, – с сожалением сказала Оле приятная дама – школьный психолог. – Это нередкое явление, мы сталкиваемся с ним постоянно. Созревание психики дошкольника определяет игровая деятельность. Все новое ребенок постигает через игру, которая должна быть непринужденной, без этих, знаете, ультиматумов: «Пока не заполнишь прописи, спать не пойдешь».

Оля открыла и тут же закрыла рот. Про прописи она говорила чуть иначе: «Пока не заполнишь, из-за стола не встанешь», но сути это не меняло.

– Только к семи годам учебная деятельность становится ведущей, – запоздало просветила Олю дама-психолог. – И благополучный семилетний ребенок с радостью идет в школу, потому что его психика к этому готова.

– А если идет без радости? – заикнулась Оля.

– Значит, вы перестарались. Ваш ребенок не хочет в школу, потому что устал от принуждения к учебе и потерял мотивацию. В норме первоклашка любит школу, потому что ему нравится находиться в окружении сверстников, но у вашего мальчика сложности в общении с одноклассниками – он не умеет с ними играть. Не научился этому. Некогда было.

– И что теперь?

Психолог пожала плечами:

– Это вам решать. Заставите ребенка оправдывать завышенные родительские ожидания – получите неврозы, психосоматические заболевания и эмоционально-поведенческие проблемы.

– Но что вы посоветуете?

Психолог вздохнула:

– Хотите честно? Только поймите меня правильно. Я бы настоятельно советовала вам перевестись в обычную школу.

– У вас хороший мальчик, и программу нашу он тянет, но речь ведь не об этом, – присоединилась к коллеге учительница Алешеньки. Опытный педагог, целый кандидат наук! – Нормальный первоклашка – непосредственный, любопытный ребенок. А Леша, уж простите, больше похож на уставшего семилетнего старичка. А ведь учеба только началась! Что же будет дальше?

– Сереж, что делать, я не знаю! – рыдала Оля на плече у супруга. Сережа содрогающуюся жену-красавицу-каланчу удерживал с трудом, но слушал внимательно и ласково похлопывал по спине. – Мы все так убивались, чтобы попасть в эту школу, и что теперь?

Ничего они тогда не решили. Оставили вопрос открытым.

А Лешенька его взял и закрыл. Сам.

Как-то утром он отправился в школу – против обыкновения, без уговоров, спокойно, Оля даже порадовалась, что все наладилось. В школьный двор вошел – Оля проследила, а потом как-то выскользнул и на уроках не появился.

Искать его начали сразу же – учебное заведение не зря называлось элитным, за дисциплиной и безопасностью учеников там следили как надо. В 8:00 начался первый урок, через пять минут Оле пришла эсэмэска от учительницы – где ваш сын, почему его нет? Через полчаса Оля, наскоро обежав окрестности, примчалась в гимназию. Еще через четверь часа прибыла вызванная полиция, проверили камеры – на территории школы Леша не появлялся, и начали поиски. Только к десяти утра – Оля уже начала сходить с ума – нашли пропажу на скамейке у пруда.

Беглый первоклашка, положив под голову увесистый школьный рюкзак, мирно спал на солнцепеке, а вокруг гуляли, одобрительно крякая и выбирая из травы хлебные крошки, рябенькие уточки.

– Ма-ам, – сонно протянул разбуженный бурными объятиями Алешенька. – А у тебя булки нет? Я свою…

– Гусям скормил, – кивнула Оля, судорожно гладя сына по голове.

– Уткам! – возразил тот, садясь. – Это же утки, класс утиные. Гуси – они из отряда гусеобразных…

– Это, конечно, очень важно, малыш, – согласилась Оля и не выдержала – разревелась.

Из элитной Шоко-школы они с Сережей перевели сына в обычную районную. Оплату за весь год им, правда, не вернули, еще и пригрозили судебным иском – мол, безответственный поступок мальчика и скандальный вызов полиции в самом начале учебного года нанесли урон безупречной деловой репутации заведения. Пришлось договариваться: оплата остается у школы, никто ни к кому не в претензии…

Плевать.

Что деньги?

В свою новую школу Алешенька усвистывал спозаранку без понуканий и возвращался в шумной компании друзей-приятелей. Да, как-то с подбитым глазом пришел – подрался с одноклассником. «Но зато у него, мама, – сказал он с гордостью вечером, в ожидании одобрения косясь на отца, – весь нос расквашен, так что у нас счет один-один, и вообще мы уже помирились!»

– Школа жизни, первый класс, – одобрительно хмыкнул тамбовский дед. – Если так пойдет – выучится парень как надо.

А без английского с первого класса и физкультуры в бассейне и обойтись можно.

Ломоносов же как-то обошелся.

Декабрь

Иногда я думаю: определенно, в легендах о сотворении мира что-то есть.

Иногда – потому что бабушка дала нам с Наткой сугубо светское воспитание, о боге в нашем доме не говорили. Куличи на Пасху пекли и яйца красили – это было, но религиозную составляющую процесса бабушка опускала. Я только после ее смерти нашла в комоде под стопкой давно немодных и ненужных полотняных скатертей с цветочной вышивкой потрепанный Новый Завет.

Тем не менее с годами я чаще думаю о том, что все в нашей жизни идет по какому-то плану. Кто-то, не знающий дефицита времени и возможностей, придумывает сюжеты и связывает ниточки.

Знаете как бывает: озадачишься какой-то темой, и чем больше размышляешь, тем чаще видишь какие-то напоминания о ней, подсказки и намеки. Как будто высшие силы начинают подтасовывать карты, подбрасывая тебе козыри из рукава.

– Елена Владимировна, это может быть вам интересно, – сказал Дима, вернувшись из неурочного – в обеденный час – забега в кабинет нашего председателя суда Плевакина по срочному вызову шефовой секретарши.

– Ты с дарами? – я с подозрением покосилась на папки в руках помощника. – Боюсь я данайцев…

– Нет, я коней сортировал, откровенно троянских не брал, – успокоил меня Дима. – Тут пара простеньких дел, они подвисли из-за болезни Кравченко.

Я понятливо покивала.

Мой коллега Вадим Кравченко загремел в больницу, безобразно запустив свой гастрит – кстати, одно из профессиональных заболеваний работников судебной системы. Теперь Вадим Антонович будет цедить жиденькие бульончики, а мы, его коллеги, – расхлебывать густую кашу залежавшихся дел. Счастье еще, что секретарша нашего председателя так сильно симпатизирует моему помощнику, что предоставила ему невиданное право самому выбрать «что получше» из назначенной к коллективному разгребанию кучи!

– И что тут у нас? – я открыла верхнюю из принесенных Димой папок. – Иск гражданина Бехтеревича к образовательному учреждению… О! Шоко-школа?!

– Я помню, вы говорили, что в Шоко-школе учится ваш племянник, – кивнул Дима. – Наверное, вам не помешает знать подробности тамошних дрязг. Розовые очки – это, конечно, красиво, но непрактично…

Я покраснела.

Дима поразительно рассудительный и трезвомыслящий молодой человек, я рядом с ним то и дело чувствую себя крылатой героиней басни «Стрекоза и Муравей». Не в том смысле, что мой помощник труженик, а я барыня-лентяйка, вовсе нет, работаем мы оба много и добросовестно. Просто я иногда бываю непредусмотрительной и наивной, а Дима – нет, никогда.

Каюсь, относительно Сенькиного обучения в элитной школе у меня были нереалистичные ожидания, которыми я как-то поделилась с помощником. Он тогда не стал опускать мечтательницу с небес, хотя смотрел скептически, а вот теперь, значит, не упустил возможность несколько «заземлить» меня.

– В чем суть? – я не сомневалась, что Дима уже просмотрел материалы дела.

– Учителя уволили, он с этим не согласен, требует восстановить его в должности и оплатить вынужденный прогул.

– Он? Учитель – мужчина? – подивилась я. – Редкое явление для современной отечественной школы… А за что уволили-то?

– За что обычно увольняют нас, отечественных мужиков? – Дима, похожий на отечественного мужика куда меньше, чем на английского джентльмена, пожал плечами в элегантном пиджаке. – За пьянку, конечно.

– В Шоко-школе работал пьяница? – я удивилась пуще прежнего. – А говорят, что туда устроиться труднее, чем в Администрацию Президента: огромный конкурс на вакансии, потому как платят там выше среднего.

– Подробностей не знаю, я только заявление по диагонали прочитал, – признался помощник.

– Узнаем и подробности, – пробормотала я, в свою очередь погружаясь в чтение бумаг.

Впрочем, детализацию я рассчитывала получить из другого источника, и поэтому вечером после работы позвонила сестре.

– Да! Что? – гаркнула мне в ухо Натка.

Голос ее почти терялся в каком-то диком реве.

– Ты где? – проорала я в ответ.

Слишком громко: из своей комнаты выглянула Сашка, сделала большие страшные глаза, с намеком помахала мне смартфоном, как флажком, и снова спряталась, поплотнее прикрыв дверь. Понятно, юная блогерша то ли записывает видео, то ли выкладывает сторис и нуждается в тишине.

– На карте! – Натка у меня в ухе рявкнула так, что тишина все же наступила, потому что я ненадолго оглохла.

Отведя подальше руку с трубкой, я похлопала себя по уху, а заодно прикинула, о какой карте речь.

Если о карте мира, то Натка определенно в какой-то горячей точке – до того, как оглохнуть, я явственно расслышала рев танковых двигателей и грохот железных траков. Так, где у нас нынче война?

– В Сирии? – недоверчиво уточнила я приблизительные координаты, воссоединив трубку и ухо.

– Почему в Сирии? В Москве, – Натка заговорила тише, рев и грохот вроде как отодвинулись. – В нашем торговом центре появились прикольные игровые симуляторы, Сенька на моцике гоняет, а я на карте. А что?

– Тебе сколько лет? Какой игровой симулятор? Ты на часы смотрела – уже почти десять, вы почему до сих пор не дома?

– Нас Костя в кино водил, у него сегодня неожиданно образовался свободный вечер, – Наткино прерывистое дыхание выправилось, голос стал тверже. Похоже, она благополучно доехала до финиша. – Так что у тебя случилось?

– У меня-то все нормально, ты мне о ваших делах расскажи, про Шоко-школу, – я перешла к сути. – Мне сегодня дело принесли, уволенный учитель подал иск к вашему элитному учебному заведению. Ты в курсе?

– Эм-м-м… Вроде было что-то такое в родительском чате, – без уверенности ответила Натка. – Хочешь, я сейчас посмотрю, а потом перезвоню тебе? Минут через двадцать, Сенька уже тянет нас в макдак, юный гонщик проголодался.

– Вы еще и не ужинали до сих пор! – возмутилась я. – Живо топай к кормушке, перезвонишь, когда будешь дома.

Но сестрица перезвонила мне только утром, едва успев до моего ухода на работу.

Я давно приучила родных и близких не звонить мне без крайней необходимости в рабочее время. Как судья, я не могу в процессе отвлекаться на телефонные разговоры. Тем более что у меня и карманов в мантии нет – некуда положить мобильник, он на столе в кабинете остается.

– Так, я посмотрела, действительно, про уволенного учителя в чате было, – Натка сразу взяла быка за что положено. – Но тему не муссировали, прошлись по ней вскользь, потому как учитель этот у нас в начальной школе не работал. У него в этом году девятые и одиннадцатые классы были, которым экзамены сдавать.

– Значит, это был хороший учитель, знающий и опытный, – предположила я. – Выпускные классы – это очень большая ответственность.

– Ага, и нагрузка не дай бог, и ответственность, и стресс, – поддакнула сестрица. – Мужик, видать, не выдержал и сорвался с катушек. Напился прямо на рабочем месте.

– На уроке?!

– Да нет, в учительской, но там же тоже нельзя. Разве что на праздники чуть-чуть, у педагогов ведь должны быть какие-то корпоративчики, днюшки и тэ дэ, – Натка заколебалась. – Мы же дарили нашим мужикам-педагогам – физруку и музыканту – на День учителя армянский коньяк…

– Вот-вот, поощряете пьянство на рабочем месте.

– Ничего не поощряем! Гамлетовский вопрос каждый решает самостоятельно.

– А Гамлет тут при чем?

– Так вечный же вопрос «Пить иль не пить?»! Короче, если верить нашей всезнайке Дельвихе, этот Лев Александрович сначала надрался, а потом еще и подрался, с кем – не знаю, она об этом не писала. И вышибли дядечку из стройных рядов педагогов нашей образцовой школы, не поглядев на его заслуги и регалии.

– Сурово, – заметила я. – Но справедливо. Как говорится, «дура лекс, сед лекс».

– Чего сразу дура-то? – обиделась Натка, не распознав латынь.

– Это означает «суров закон, но это закон».

– А-а-а… Ну, уволенный дядька тоже, говорят, был суров, пятерками не разбрасывался, двойки ставить не стеснялся… Ладно, Лена, все, мне пора бежать, давай, пока!

«Сурового дядьку» Льва Александровича я увидела днем позже и сразу же вспомнила, как Натка в период ее восторженной влюбленности в Шоко-школу проводила параллель между этим учебным заведением и Хогвардсом, поскольку и там и там в педагогическом коллективе имелся благообразный седобородый старец. В Хогвардсе он звался Дамблдором, в Шоко-школе – Львом Александровичем.

Хотя старцем экс-учитель Бехтеревич вовсе не был, он еще даже до официального пенсионного возраста недотянул. Годков Льву Александровичу изрядно добавляла серебряная борода, впрочем, иного – не дамблдоровского, а скорее толстовского фасона. Выразительный образ учитель литературы явно слизал у своего тезки Льва Николаевича: борода лопатой, строгий взгляд, погруженность в мысли о важном и вечном – возможно, о дубине народной войны.

Наверняка не о непротивлении злу насилием, иначе не пришел бы Лев Александрович с иском в суд, а смиренно принял бы свое увольнение, еще и вторую щеку подставил бы…

А нахлестать по щекам Льва Александровича явно желала тонкая и звонкая, как дуэльная шпага, молодая красотка с гневно сверкающими очами. Она представляла истца – Шоко-школу, в которой работала заместителем директора по воспитательной части, и звалась Виленой Леонидовной Крупкиной.

Видно было, что Лев Александрович и Вилена Леонидовна друг другу сильно не нравятся: угадывалась за их неприязненными взглядами какая-то предыстория, но у меня не было времени ее раскапывать. Плевакин, выгребая из долгого ящика и раздавая другим судьям недоделки хворого Кравченко, особо подчеркнул, что расплеваться (миль пардон за каламбур) с ними надо без проволочки, эти дела и без того уже подзалежались.

Суть заявленной претензии Льва Александровича к бывшему работодателю была ясна и понятна. В обоснование иска Бехтеревич указал, что был уволен с должности учителя русского языка и литературы 01.11.2019 по пункту 8 части 1 статьи 81 ТК РФ за совершение работником, выполняющим воспитательные функции, аморального проступка, несовместимого с продолжением работы. С увольнением не согласен, поскольку не считает конфликт с другим учителем аморальным проступком.

– Просто конфликт? – возмутилась со своего места Вилена Леонидовна Крупкина. – Это вы так про пьянку с дракой?

Я строго попросила барышню воздержаться от выкриков с места.

– Драки не было, пьянки тем более! – затряс бородой разгневанный Лев Александрович.

Ему я тоже сделала замечание.

Из акта о расследовании факта совершения аморального проступка усматривалось, что 30 октября 2019 года после третьего урока на перемене учитель Л. А. Бехтеревич, находясь в состоянии алкогольного опьянения, вступил со школьным врачом С. И. Лариной в конфликт, выразившийся во взаимном оскорблении и потасовке.

– Истец, вы употребляли на рабочем месте алкогольные напитки? – спросила я Бехтеревича.

– Разумеется, нет! Никогда! Ни в тот день, о котором идет речь, ни когда-либо ранее! Только не на рабочем месте!

– А вне его, значит, употребляли?

Лев Александрович развел руками:

– Как все… Иногда, но исключительно в приватной обстановке.

– Да он же месяцами из запоя не выходил! – опять вмешалась госпожа Крупкина.

– Я удалю вас из зала суда, – пригрозила я ей и продолжила опрос истца. – У вас действительно случались запои?

– Что-то подобное было однажды, этим летом, – признался Лев Александрович. – Когда умерла Машенька, моя жена… Но я бы не назвал это запоем! Да, я около трех недель не выходил из дома и в большем, нежели обычно, количестве употреблял крепкие спиртные напитки, но я не пил, как говорится, без просыху. Мне просто никого не хотелось видеть, и я никуда не ходил… Но, между прочим, имел на это полное право, поскольку находился в летнем отпуске!

Я заглянула в бумаги.

– Тут сказано, что в урне для бумаг под вашим рабочим столом обнаружилась бутылочка с остатками коньяка, а от вас исходил сильный запах алкоголя. Почему, если вы не пили?

– Не от меня, а от моего пиджака, который оставался висеть на спинке стула, когда я выходил, извините за подробность, в туалетную комнату! – Бехтеревич зачем-то отряхнул рукав своего пиджака – наверное, того самого. – А почему? Да потому, что в мое отсутствие кто-то вылил тот коньяк на мой пиджак! А когда я стал этим возмутительным хулиганством возмущаться, прибежала госпожа Ларина, наш доктор, заставила меня дышать в трубочку, и объявила, что я несомненно пьян, каковым наветом, разумеется, до крайности меня возмутила!

– И крайность выразилась в том, что вы подрались со школьным доктором?

– Я? С женщиной?! – Лев Александрович одернул на себе пиджак. – Увольте, я воспитанный человек. Я просто вырвал у нее из рук эту вонюч… эту трубочку и растоптал ее. Да, растоптал! А почему нет? Им, значит, можно топтать мое человеческое достоинство, а мне эту прокля… эту трубочку топтать нельзя? А что же мне можно?!

– Если прибор показал то, чего не было, вам можно и нужно было потребовать повторного лабораторного освидетельствования у врача, – терпеливо подсказала я. – Почему вы этого не сделали?

– Да потому, что этот жандарм, этот солдафон, наш охранник, буквально затолкал меня в комнату отдыха и со словами: «Ляг-ка, проспись» – запер дверь! И я сидел взаперти четыре часа, а когда меня наконец выпустили, отправляться на освидетельствование в лабораторию было уже поздно!

– Спасибо, понятно. Ответчик, теперь вопросы к вам. До этого дня в школьном коллективе замечали, что Бехтеревич выпивает?

– Мы это подозревали, – Крупкина вздохнула и печально взглянула на Бехтеревича. – У Льва Александровича случилось большое горе – после тяжелой продолжительной болезни умерла его любимая супруга. Администрация школы и педколлектив, кстати, оказали коллеге материальную помощь. У нас так принято, никто не остается без…

– Ближе к делу, пожалуйста.

– После смерти супруги Лев Александрович замкнулся, потерял интерес к жизни, но до последнего времени это не сказывалось на учебном процессе. Дисциплину он не нарушал, учебный план выполнял, серьезных нареканий не имел.

– А несерьезные, значит, были?

Крупкина пожала плечами:

– Так, сущая ерунда… Не стоит об этом.

– Кхе-кхе! – громко и откровенно саркастически кашлянул истец.

– Не буду дополнительно портить репутацию Льва Александровича, рассказывая о его незначительных проступках, – с нажимом произнесла Крупкина и пристально посмотрела на бывшего коллегу.

– Кхе-е!

– Истец, может быть, вам откашляться в коридоре?

– Простите, больше не буду.

– Ответчик, что, по-вашему, произошло в тот день?

– Не знаю, – Крупкина развела руками, и на пальце сверкнуло колечко с бриллиантом. – Какая-нибудь памятная дата, что-то личное, из незабываемого светлого прошлого… Какая, собственно, разница? При всем уважении к Льву Александровичу его переживания не должны иметь пагубного воздействия на учащихся. А он сидел в учительской пьяный – глаза красные, волосы взъерошены, одежда в пятнах и такое амбрэ – фу-у-у…

– Я три часа сочинения проверял, конечно у меня глаза покраснели! – взвился Бехтеревич. – А волосы дыбом встали от того, какую чушь написали некоторые дети. «Аннушка разлила масло, поскользнулась и упала под поезд» – это о Карениной!

– Истец, я вас все-таки выдворю. Ответчик, в вашей школе это нормальная практика – проверять педагогов с помощью алкотестера?

– Да нет же, он вообще-то для водителей, – объяснила Крупкина. – У нас же есть собственный небольшой автопарк – одна машина представительского класса, пассажирская «Газель» и автобус, а еще мини-трактор, так что водителей и садовника доктор обязательно проверяет на алкоголь.

– А им она тоже дает алкотестер с заранее вставленной трубочкой? – ехидно поинтересовался Бехтеревич. – В которую уже подышал кто-то сильно подшофе?

– И как же вам, Лев Александрович, не стыдно! – всплеснула руками, разбрасывая слепящие бриллиантовые искры, Крупкина. – Мы к вам со всей душой…

– Душевно выгнали меня, опозорив?!

– Все ясно. Если дополнений нет, то у суда нет больше вопросов, и суд удаляется для вынесения решения. Истец, ответчик, прошу вас покинуть зал суда.

– Но у меня еще ходатайство! – спохватилась Крупкина. – Прошу приобщить к делу должностную инструкцию учителя, согласно которой он обязан соблюдать этические нормы поведения и быть примером для учащихся!

Инструкцию я приобщаю, бывших коллег выдворяю и, выслушав еще свидетелей – школьного психолога и того самого охранника, удаляюсь принимать решение.

Это не занимает много времени – я как раз успеваю выпить чашку кофе.

На основании представленных документов и свидетельских показаний суд в моем лице приходит к выводу о недоказанности совершения уволенным учителем аморального проступка.

Говоря попросту, меня не убедили в том, что Бехтеревич был пьян. Школьный доктор явно не располагает опытом инспектора ГИБДД, она провела проверку с нарушением процедуры, в отсутствие понятых, не предоставив Льву Александровичу одноразовую трубочку из герметичной упаковки, вскрытой в его присутствии. Камеры наблюдения в учительской не было, видеофиксацией инцидента суд не располагает. А свидетельским показаниям я не особо доверяю – хотя бы потому, что фамилии Лариной и Уфимцевой, доктора и психолога Шоко-школы, мне уже знакомы: помнится, эти дамы упоминались в разговоре директрисы и Яги как особы, которые готовы улаживать проблемы, потому что любят получать премии. Где гарантии, что им не заплатили за клевету на Льва Александровича?

Администрации Шоко-школы придется восстановить в должности учителя Бехтеревича и выплатить ему компенсацию за вынужденный прогул.

– Я даже не знаю, чего в этом больше – вызова или самоиронии, – как бы задумчиво, но при этом слишком громко для внутреннего монолога сказала ехидная Алена Дельвиг, рассматривая Сеньку в образе маленького героя «Мойдодыра».

Послышались смешки: взрослые оценили шутку.

Сенька был как бы неглиже – в телесного цвета трико и блестящих атласных «семейниках» поверх него. Трико пестрело пятнами, нарисованными на коленках, локтях, ступнях, шее – много, много пятен различного происхождения. Лицо артиста тоже было живописно раскрашено, а волосы всклокочены и надежно зафиксированы в таком состоянии парикмахерскими средствами. Сенька выглядел карикатурным грязнулей – как надо, в общем, выглядел. И, разумеется, выделялся среди чистеньких нарядных одноклассников.

Первый «А» субботним днем собрался в малом актовом зале Шоко-школы в полном составе.

Трое из пятнадцати «ашек» участвовали в конкурсе, остальных пригласили для поддержки и массовки: выступления снимали на видео, и для последующего качественного монтажа нужны были общие и крупные планы восторженных зрителей. Тут же присутствовали первый «Б» и первый «В», тоже в полной комплектации, плюс родители артистов, учителя и, разумеется, члены жюри.

В него вошли председатели родительских комитетов всех трех классов, завуч по воспитательной работе, школьный библиотекарь и руководитель драмкружка.

Возглавляла эту комиссию завуч – строгая молодая дама, похожая на бизнес-леди новой формации. Она бойко сыпала терминами вроде «ивент», «регламент», «тайм-план», «бриф», «бэклайн», «байеры», само мероприятие в приветственном слове определила как «по сути тимбилдинг», а про классы сказала, что «это у нас фактически дестинации, так что все серьезно и по-взрослому, коллеги».

Натка, поглядывая на кулисы, откуда то и дело выглядывала черная, как закопченный чугунный горшок, голова нетерпеливого Сеньки, переводила для старшего лейтенанта Таганцева:

– «Байеры» – это заказчики мероприятия. Не знаю, наверное она городской департамент образования и науки так называет, вообще-то они организаторы конкурса… «Тимбилдинг» – это какое-то общее занятие для проверки и укрепления командного духа… «Дестинация»… блин, я не знаю, что такое дестинация, может, от английского «дестини» – судьба, рок?

– Рок я бы послушал! – оживился простодушный опер.

– Это вряд ли, – огорчила его Натка. – Смотри, какие все чинные-благородные. Ни маек с рожами, ни кожи в заклепках…

Из двенадцати юных чтецов, делегированных тремя классами, бомжеватым неформалом выглядел один Сенька.

Начались выступления. Очередность их определили просто – по списку фамилий, составленному в алфавитном порядке. Каждому чтецу отводилось не более пяти минут, и дело шло споро.

– За час управимся, – порадовался Таганцев, у которого на редкий выходной в компании любимой женщины были вообще-то совсем другие планы. И тут же продемонстрировал некоторое знание терминов и процессов ивент-индустрии: – А кофе-брейк у нас будет?

– Главное, чтобы не было того брейка, который в боксе, – ответила на это Натка.

– А кто-то будет драться? – Таганцев посмотрел на сцену, на жюри, на Натку с сурово насупленными бровями и сам догадался: – У тебя в планах рукопашная?

– Да, если они обидят моего мальчика.

– Да брось! Сенька тут лучший!

Выступления действительно были так себе, ничего особенного. Один мальчик в форме солдата Великой Отечественной и с георгиевской ленточкой на пилотке прочитал стихотворение Симонова:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди…

– Идеологически грамотный выбор репертуара, – нашептала Натке незнакомая дама справа – родительница кого-то из «бэшек» или «вэшек». – К семидесятипятилетию Победы самое то…

Натка досадливо цыкнула и укоризненно посмотрела на Костю слева, как будто это он был виноват, что они с Сенькой упустили победоносный идеологический момент.

– Брось, борьба за чистоту – это вечная тема, – шепотом успокоил ее Таганцев. – А сейчас зима, как раз сезон вирусных заболеваний – вот увидишь, это выстрелит.

За мальчиком с Симоновым вышла девочка с Пушкиным – читала про Царское Село и лицейскую дружбу, явно намекала на ситуативное сходство.

– Подлизывается, – вновь шепотом прокомментировала проницательная дама справа. – Бессовестно льстит Шоко-школе, юная пушкинистка…

Но Алена Дельвиг – жена потомка друга Пушкина – в первом ряду за столом, где разместилось жюри, растроганно кивала, одобряя проведенную параллель.

Потом была еще девочка – с Лермонтовым и мальчик – с Байроном, причем на английском.

– А кстати, ведь никто не говорил, что читать можно только русские стихи, а в школе есть дети-билингвы, – одобрительно прокомментировала дама справа.

– Билингвы – это дети, которые одинаково хорошо говорят на двух языках, – расшифровала Натка для Таганцева.

– Или одинаково плохо, – тут же хохотнула дама справа. – Вы слышите? Кокни, акцент рабочего класса. Сразу ясно – мальчик жил в Восточном Лондоне, это очень непрестижно.

А за непрестижным восточнолондонским мальчиком наконец вышел Сенька и взорвал зал! Дети и взрослые хохотали и аплодировали так бурно, что звенела люстра на потолке.

– Это мой сын, – сообщила Натка соседке справа, чтобы та не вздумала сказать что-нибудь критическое.

– Артистичный молодой человек, – отметила дама и после этого надолго замолчала.

Обиделась, наверное, что не ее ребенок сорвал овации. Или позавидовала.

После триумфа сына Натку отпустило, она перестала беспокоиться и сидела, радостно улыбаясь.

За Сенькой, не произведя на публику и жюри заметного впечатления, выступили еще три человека: девочки со стихами Тютчева и Есенина про родную природу («Снова модная экотема», – подумала Натка, не дождавшись комментариев надувшейся соседки) и мальчик с «Моими годами» Роберта Рождественского.

Прежде чем продекламировать незабываемое «Пусть голова моя седа, Зимы мне нечего пугаться», этот мальчик поискал глазами кого-то в первом ряду, не нашел, расстроился, лишился куража и скомкал выступление.

Натка заподозрила, что стихотворение было выбрано в специальном расчете на демонстративно седовласую директрису Эмму Францевну, а она не пришла.

Промашечка вышла у очередного ребенка-подлизы…

Перед финальным выступлением образовалась пауза. Простодушный Таганцев решил было, что уже все, можно уходить, и встал, но Натка вовремя остановила его:

– Костя, сядь, было восемь чтецов, а должно быть девять.

Девятой оказалась красивая девочка в белом шелковом платье в пол и с бисерной повязкой на распущенных длинных волосах.

Она вышла босиком, с закрытыми глазами и вытянутыми вперед руками. В паузе между этим выступлением и предыдущим на сцене успели поставить переносные декорации, изображающие замшелые каменные стены, и босоногая девочка на ходу пытливо ощупывала их тонкими музыкальными пальчиками.

– Кто-то даже на декорации не поскупился! – удивился старлей Таганцев.

– Что значит – кто-то? – не выдержала Наткина соседка. – Это же Альбина Треф, дочь банкира Аркадия Трефа!

– Того самого? – заинтересовался Таганцев и засмотрелся на босые пятки банкирской дочки так, словно ждал, что в качестве следов за ними будут оставаться денежные купюры – почти как в сказке про «Серебряное копытце», которую недавно вслух читал Сенька.

Но прелестная дочь банкира заскользила тенью, в почтительной тишине шурша подолом. Она на редкость заунывно возвестила: «Слепые блуждают ночью!» – и дальше пошла строго по тексту поэта Бродского. Про живущих на ощупь слепых, про стены из камня, про то, что за стенами этими – люди и деньги…

– Это что вообще такое? – заволновался Таганцев, наблюдая, как печальная девочка, невнятно мямля, в полном соответствии со стихотворным произведением идет, бредет, щупает стены и умирает – ложится на пол и складывает руки на груди аккуратным крестом.

– Вообще-то это Бродский, – просветила его Натка. – Стихотворение, конечно, прекрасное, но…

– Я уверена, они его выбрали только из-за упоминания денег, – фыркнула злоязыкая дама справа. – Трефы же! Семилетнему ребенку Бродского дать – ничего лучше не придумали!

Девочка на полу немного полежала в обескураженной тишине, потом зашевелилась, встала, сделала реверанс и под жидкие хлопки убрела за кулисы.

– На этом конкурсная программа закончена, спасибо нашим артистам за участие, жюри сейчас все подобьет, посовещается и к понедельнику – это наш дедлайн – даст итоги, – встав, объявила бизнес-леди по воспитательной части и начала собирать разбросанные по столу бумаги.

Завозились, поднимаясь со своих мест, прочие члены жюри. У всех у них были какие-то листочки, блокноты, ручки, вода в бутылочках, а еще сумки – красивые дорогие сумки, редкими горными пиками горделиво высящиеся на столе.

– Пора! – Натка толкнула в бок Таганцева, и тот безропотно катапультировался с места, в процессе все же пробурчав:

– Никогда я, конечно, такого не делал…

– Чего именно? – заинтересовалась та Наткина соседка, которая во все бочки затычка, провожая высокого красавца-опера приязненным взглядом.

Она могла бы подумать, что он никогда не проявлял услужливой галантности, организуя передислокацию жюри из одного помещения в другое с ворохом разного барахла.

– Позвольте, я помогу… Давайте мне, я держу… Ох, как вы носите это, все же такое тяжелое… – вкрадчиво рокотал красавец, – о котором никто тут не знал, что он опер, – обвешиваясь дамскими сумками и при этом еще успевая поддерживать под локоток Алену Дельвиг – по бизнес-завучу было видно, что она убежденная феминистка и старомодной мужской галантности не оценит. – Куда нести?

– За мной, – скомандовала бизнес-завуч и первой покинула малый актовый зал.

Через пару минут он уже пустовал – публика шумным весенним ручьем утекла в распахнутые двери.

Еще через пару минут к Натке, дожидающейся в коридоре, вернулся Таганцев.

Она видела – он вышел из кабинета завуча, пятясь задом, кланяясь и, кажется, даже рассыпая воздушные поцелуи.

Таганцев мягко закрыл дверь, повернулся – лицо довольное, улыбка хитрая.

– Ну? – Натка снова нервничала.

– Ну, – кивнул опер.

Он загляделся на широкий подоконник:

– Присядем, подождем? Козявку надо будет снять, когда они там закончат.

«Козявкой» старший лейтенант Таганцев конспиративно именовал миниатюрный жучок прослушки.

Он его ловко установил в кабинете для совещаний жюри под видом оказания прекрасным дамам гуманитарной помощи с транспортировкой их ручной клади.

– А вас там ждут, – кивком указав направление, уведомил меня знакомый бармен, пока я пристраивала на вешалку пальто.

Вешалка была переполнена, заведение в целом – тоже. Центр города, хорошая кухня, приятные цены – как без аншлага с двенадцати до четырнадцати?

Обычно я стараюсь заскочить на обед попозже, чтобы не давиться едой в толпе, но сегодня меня поторопила Натка. Ей срочно нужно было встретиться.

Сестра сидела за маломерным столиком на двоих в укромной нише, которая больше подошла бы для статуи Девы Марии – ресторанчик претендовал на звание итальянского, – благословляющей пасту нашу насущную.

Натка на кроткую светлую Деву не походила, поскольку была конкретно пасмурна и явно предавалась унынию. Она вяло макала в ароматное масло хлебную палочку и кусала ее, хрустя желтой корочкой.

– Привет, ты уже заказала? – спросила я ее, подсаживаясь к микростолику.

– Я б их заказала! – Сестрица хищно оскалилась. – Так ты ж засудишь потом.

– Мне как обычно, – кивнула я пробегающему мимо знакомому официанту и снова посмотрела на Натку. – Ну, что стряслось? Ты что-то натворила? Или не ты?

– Кто-то что-то натворил, да, – сестра толкнула ко мне свой мобильный. – Послушай, я хочу знать, что ты об этом думаешь. В Вотсапе, от Таганцева, звуковой файл.

Я включила запись и приложила аппарат к уху.

– Симонов, Бродский, Мойдодыр, – уверенно произнес незнакомый женский голос. – Точнее, Мойдодыр, Симонов, Бродский – это если оценивать исключительно исполнение. Но вы же понимаете…

– Симонов – точно нет, – возразил другой голос, тоже женский.

– Алена Дельвиг, председательша нашего родкома, – скривилась Натка, которой тоже было что-то слышно – я не убавила громкость, а она стояла на максимуме. – Первой завуч была, Вилена Леонидовна.

– Симонов, мальчик в солдатской форме – это слишком банально, – поддакнул кто-то третий.

– Библиотекарша! – прокомментировала Натка.

– Семьдесят пятая годовщина ВОВ, таких мальчиков на конкурсе каждый второй, мы это уже видим по другим классам. В параллели седьмых в солдатской форме вышли трое! Если мы хотим выиграть город, нужно что-то пооригинальнее.

– Ну и «Жди меня» в таком унылом исполнении звучит как монолог ребенка, забытого на продленке, – съязвила Алена Дельвиг.

Послышался дружный смех.

– Это жюри нашего конкурса чтецов, – пояснила сестра. – Совещаются… Веселые, блин, и находчивые…

– Тогда – Чуковский или Бродский, – сказала завуч. – И, чтобы упростить нам выбор, напомню, что Бродского читает Альбина Треф, а Чуковского – кто?

– Арсений Кузнецов, – подсказала председатель родительского комитета первого «А».

– Итак, та самая Альбина Треф или какой-то Арсений Кузнецов, – с нажимом повторила завуч.

«Какой-то»? Я почувствовала, что выражение моего лица становится таким же хищным и недобрым, как у Натки.

– Но девочка очень бледно выглядела, – вступил в разговор кто-то еще.

– Не знаю, кто это, но дай ей бог здоровья, доброй женщине, – произнесла Натка в ответ на мой вопросительный взгляд.

– Ой, просто грим неудачный, – сказала завуч. – Зато какие декорации… Ни у кого ведь больше не было декораций, вы заметили? Это сразу показывает уровень.

– Побойтесь бога, какой уровень? – удивилась неизвестная добрая женщина. – Самодеятельность на уровне ДК инвалидов.

– Ну, так и текст про слепоту, – хихикнула острячка Дельвиг.

– А мальчик просто прелестен, такая непосредственность и притом выразительность! Браво, браво! – Сенькина защитница хлопнула в ладоши. – Хоть сейчас на профессиональную сцену…

– Какое браво? Какая выразительность? Скилзы ребенка сейчас вообще неважны, – заспорила строгая бизнес-завуч. – Вы, видимо, что-то не уловили. Мальчик из аутсайдеров, я вообще не понимаю, как он к нам попал.

– Ваша предшественница его приняла, – язвительно сообщила Алена Дельвиг. – Бывшая завуч.

– Вероятно, потому-то она и бывшая… Так вот, для непонятливых: мальчик не жилец, а у девочки, которая нынче выглядит бледно, очень, очень большое будущее. Промоушен у нее будет – ого-го, хоть на Евровидение выходи… Фамилия Треф всем известна? Все понимают, кто и что за ней стоит? Для справки: любящего папу нашей Альбины зовут Аркадий Осипович.

– Аркадий Осипович Треф? Тот самый? О… – добрая женщина явно смутилась.

– Аркадий Осипович Треф, банкир, а также соучредитель и спонсор нашей школы, – подтвердила завуч. – Которой, кстати говоря, не помешают новое спортивное оборудование в зал для восточных единоборств и ремонт гаража.

– И новые компьютеры в читальный зал, – с отчетливой ноткой вопроса добавила библиотекарша.

– Возможно, и компьютеры. Все уяснили расклады? И профит наш понятен?

Тишина, деловитое шуршание.

– Ну… Вообще-то Альбина очень милая девочка, – неуверенно сказала та дама, которая прежде казалась хорошей. – С ней просто нужно поработать, отшлифовать ее выступление…

– А Бродский – это просто прекрасно, кто еще в первом классе Бродского возьмет? Мы явно выделимся, – воодушевленно заметила библиотекарша.

– А вот «Мойдодыр» – это больше подходит для школы умственно отсталых, – добавила гадкая Алена Дельвиг. – Детсадовский Чуковский Шоко-школе явно не по рангу, давайте уж не будем позориться. Я голосую за Альбину Треф!

– Кто еще? А вы? Четверо, пятеро… Единогласно за! – строгий голос завуча подобрел. – Я рада, что мы так быстро пришли к консенсусу. Итак, победитель школьного конкурса чтецов в параллели первых классов – Альбина Треф! Она и выходит на городской конкурс. А мальчикам – Кузнецову и тому, в гимнастерке, дадим второе-третье место и утешительные призы.

– Кстати, мы как раз получили новые детские энциклопедии, прекрасно иллюстрированные, есть про яхты и оружие, – оживилась библиотекарь.

Натка забрала у меня мобильник и выключила запись:

– Дальше уже неинтересно. Ну, что скажешь?

– Вот же твари.

– Это само собой. А что делать теперь?

Я задумалась.

– Сенька знает?

– Еще нет, результаты сначала пообещали огласить сегодня, но отложили на конец месяца, чтобы совместить вручение наград с раздачей новогодних подарков. Не представляю, как ему сказать, – Натка вздохнула. – И чем утешить. Нужна ему эта их иллюстрированная энциклопедия яхт… Он ведь даже не за себя – за Додырчика своего любимого страшно обидится!

– Придется морально подготовить ребенка…

– Это само собой, – Натка побарабанила пальцами по столу. – Тут еще другой вопрос: что эта стерва имела в виду, когда сказала, что Арсений Кузнецов не жилец? Снова гнусный намек на его нездоровье? Так мы же прошли все обследования и результаты отнесли в Шоко-школу…

– По-моему, речь о другом.

Я вспомнила тот разговор учителя и директора, который совершенно случайно подслушала в школьном коридоре, и вкратце пересказала его сестре.

– Ты знаешь, в тот момент я ничего не поняла, какой-то бред, поток сознания – перегруз, плюс три, минус два, одного без гарантии, сажайте-сливайте… А вот сейчас я думаю – это ведь очень осмысленная беседа была. Для тех, кто в курсе, конечно.

– А для тех, кто в танке? Можешь суть сформулировать? – и, явно предвидя, что суть эта ей не понравится, Натка заранее сузила глаза и выпятила подбородок.

– По-моему, Сеньку хотят отчислить, чтобы освободить место для нового ученика.

– Так… Так. Я этого так не оставлю, – сестра встала, сунула мобильник в карман и вздернула на плечо сумку.

– Стой! – Я полезла за заранее приготовленной бумажкой. – Вот, возьми, если ты так боевито настроена, тебе это может пригодиться.

– Что это? – Натка развернула записку. – Лев Александрович Бехтеревич, мобильный… Кто это?

– Помнишь, я тебе звонила с вопросом про учителя, которого уволили из вашей школы?

– А, про пьяницу-драчуна? – Натка бочком присела на стул.

– Вовсе не факт, что он пьяница и драчун, характеристики с предыдущего места работы и из домкома у него прекрасные, больше похоже, что его попытались выпереть из школы.

– О!

Я кивнула:

– У дядьки наверняка имеется зуб на администрацию Шоко-школы, и он должен знать местную кухню. Правда, я не уверена, что он станет выступать против руководства, тем более что по решению суда его восстановили в должности…

– Но осадочек-то наверняка остался, – Натка снова поднялась и бережно спрятала в сумку бумажку с телефоном Льва Александровича. – Спасибо за совет, созвонимся.

– Какой совет? – я проводила стремительно лавирующую между столиками сестрицу недоумевающим взглядом. – Я разве что-то посоветовала?

Как судья, я всегда должна быть над схваткой, но не в гуще ее…

– Ваша лазанья! Приятного аппетита.

Официантка поставила передо мной тарелку, и та разом заняла почти весь столик и все мои мысли.

– А? Что?

Сигналил дверной звонок, а не будильник.

Так не должно быть: Женя специально заводила будильник так, чтобы он прозвенел за двадцать минут до прихода Стаса из школы.

Двадцати минут ей как раз хватало, чтобы без спешки разогреть обед и со вкусом накрыть на стол – готовила-то Женя утром, до того, как садилась за перевод, прекрасно знала: если увлечется текстом – забудет обо всем. А текст у нее на этот раз был действительно увлекательный: новая французская писательница блистала остроумием.

Тонкие шутки, кстати, переводить сложнее всего.

За дверью продолжали трезвонить.

– Иду! – крикнула Женя, вынув из зубов карандаш, который по стародавней – еще студенческой – привычке яростно грызла за работой.

«Бобрик ты мой!» – дразнит ее за это Петька. «Бобрик – это мех шиншиллового кролика! – отвечает ему на это Женя. – А детеныш бобра, чтоб ты знал, называется „бобренок“!»

Сто раз уже говорила, неизвестно науке такое животное – бобрик, как, впрочем, и бобер: есть только бобр! А Петька все никак не запомнит, упорствует: ты бобрик – и все тут.

Петька вообще запоминает только то, что имеет отношение к программированию. Недавно журналистка брала у него интервью, спросила: а какие вы, Петр Леонтьевич, знаете языки? И Петька такой: русский и английский со словарем, а бейсик, фортран, питон – в совершенстве. Пошутил, чудила! Бедная девушка потом поджимала ноги и все озиралась – питонов искала, с которыми Петр Леонтьевич на родном языке разговаривает.

– А питонов у нас нет, – зачем-то сказала Женя вслух, с сожалением оглядев погрызенный карандаш. – Карандаши, впрочем, тоже заканчиваются…

По уму-то карандаш ей в процессе был вовсе не нужен – основным и единственным рабочим инструментом редактора-переводчика давно уже стал компьютер с подключением к интернету. Но надругательство над карандашом загадочным образом повышало эффективность творческого труда. Как будто жевательные мышцы, разогреваясь, и мозги заставляли шевелиться активнее.

– Иду, иду! – Женя сохранила файл и только после этого пошла открывать.

Она не спешила, потому что никого не ждала.

Никого чужого и ничего плохого.

Ничто, как говорится, не предвещало беды.

За дверью стоял Стас. Несчастный, зареванный и почему-то весь мокрый, словно лил слезы фонтаном, как сказочная царевна Несмеяна. С него даже лужица на площадку натекла.

– Что, дождь пошел? – Женя оглянулась – из прихожей немного просматривалось окно в кухне.

За окном было пасмурно, но осадков не наблюдалось.

– Стас, что случилось? Да заходи же ты!

Она втащила ребенка в дом – он почему-то вырывался – закрыла дверь на лестницу и еще зачем-то заперла ее на все замки, как будто подсознательно ждала, что накатывающая беда ворвется, вломится в их дом.

В их доме все было хорошо и правильно.

С утра по будням – столпотворение, посещение санузла в соревновательном режиме, многосерийный рев кофеварки, квест «Найди носок/штаны/рубашку/портфель/ключи от машины». Потом – тишина и спокойствие, идеальные условия для работы. Позже – возвращение Стаса из школы, кормление голодного ребенка, прогулка с ним, уроки, вдохновенное сочинение ужина – и снова столпотворение с приходом Петьки и Ромки…

– Куда?

Стас сбросил ранец, убежал в ванную и закрылся там.

Женя нахмурилась, прижалась ухом к двери и услышала сдавленный плач. Тогда она сходила за мобильником и позвонила Петьке:

– Ты можешь сейчас приехать?

– Жека, я ж говорил, у меня партнеры в обед…

– Петя, лесом посылай партнеров! Стас пришел из школы сам не свой, заперся в ванной и плачет!

– Еду.

Петька прилетел через полчаса. Он вообще такой – быстро принимает решения, безотлагательно действует. Там, где Женя рефлексирует, размышляет, колеблется, тщательно подбирает аргументы и слова, Петька рубит сплеча, приговаривая: «Не усложняй». Чего тут удивляться: если человек уверен, что записи на скрижалях жизни сделаны двоичным кодом, конечно, для него все просто…

Стаса выманили из ванной уговорами и посулами. Наобещали бог знает чего, даже прыжок с парашютом, лишь бы вышел и объяснил, что происходит, человеческим языком. Желательно по-русски, хотя Петька и по-французски уже немного чирикает, один сыночек в маму удался – любитель и знаток языков человеческого общения, а не питонов всяких. Старший, Ромка, – тот однозначно папин сын. Компьютерное железо, программы, коды – факультет прикладной математики ему в помощь.

Стаса выманили и сначала покормили. Притворялись, будто все в норме, сами тоже хлебали супчик, вели за столом непринужденную светскую беседу. За пельменями обсудили планы на ближайшие выходные – усыпили бдительность, успокоили, за чаем вспомнили, что у бабушки с дедушкой скоро годовщина свадьбы, надо поздравить, выбрать подарок. Утихомирили, заболтали, убаюкали. Дождались, пока ребенок прекратит всхлипывать и вздрагивать, глаза просохнут, нос перестанет шмыгать. Тогда только Петька сказал – спокойно, без нажима:

– Рассказывай, дружище, что стряслось.

– Без рева, – добавила Женя, увидев, что глаза ребенка стекленеют. – Никаких эмоций, только факты. Сначала главное.

Главным – в Стасовом представлении – было то, что он описался. Он, взрослый парень семи лет! Надул в штаны, как несмышленый младенец. И где – прямо в школе! У всех на виду, на перемене, на бегу в сортир!

– Терпел, что ли, долго? – спокойно уточнил Петька. – Почему с урока не попросился? В туалет же учительница отпускает.

Вот тут-то и выяснилось, что в туалет в школе Стас вообще старается не ходить. Всегда дожидается возвращения домой, только сегодня не вытерпел, потому что за обедом выпил сразу два компота – свой и Темкин. Темка отдал Стасу свой компот, чтобы тот не остался голодным, потому что картошку с котлетой у него забрал Васька Шротов из третьего «В». Темка, верный друг, поделился бы со Стасом не только компотом, но он свою котлету с пюре уже почти доел, когда в столовую пришли третьи классы и Васька Шротов забрал у Стаса тарелку. Он слишком медленно ест, потому что пользуется ножом и вилкой. Темка свою порцию ложкой истребил, а Васька и вовсе котлету рукой в рот запихнул. Васька вообще жрет как свинья – неаккуратно и много, за себя и за Стаса.

– И часто ты остаешься без обеда? – нарочито спокойно уточнил Петька, бледнея и заостряя скулы.

Оказалось – часто, но не всегда. Только когда третьи классы приходят раньше.

– Почему ты никогда не говорил, что ходишь голодный? – спросила Женька (спокойно, спокойно, очень спокойно!).

Оказалось – потому, что Стас не голодный. С ним Темка делится и еще девчонки, особенно когда дают пирожки, – девчонки глупые и не едят пирожки, чтобы не толстеть, а пирожки вкусные, особенно если с творогом. Стас специально бегает за ними и еще за булочками с маком в буфет, там пирожок стоит двадцать рублей, а булочка пятнадцать. Когда у Стаса есть деньги на карте школьника…

– У тебя же всегда есть деньги на школьной карте! – спокойно, спокойно-преспокойно напомнил Петька, сверкая глазами. —

Оказалось – не всегда. В буфете много вечно голодных старшеклассников, к прилавку трудно протиснуться, иной раз кто-нибудь хватает Стаса за шиворот, оттаскивает в уголок и предлагает заплатить за то, что ему купят булочку или пирожок. Берут его карту и покупают что-то себе, а Стасу булочку не всегда приносят, раз на раз не приходится… Стас вообще-то в последнее время в буфет не суется, невыгодно это, а только его уже хорошо запомнили как первоклашку, у которого всегда есть деньги, и теперь иногда встречают сразу за школьной калиткой. Если Стасу удается увернуться и добежать до класса, то он остается при деньгах на карте, а на нет и денег нет.

– Значит, в школе у тебя давно уже отнимают еду и деньги, – очень-очень спокойно подытожила Женя. – А почему ты сегодня весь мокрый пришел?

– Из-за компота же! – Стас насупился и, кажется, снова приготовился заплакать. – Мальчишки увидели, что я описался, и заставили меня стирать вещи в туалетной комнате. В умывальнике. Мама, я совсем не умею стирать! Штаны такие мокрые стали… И ботинки тоже. И носки…

– Реветь не нужно, стирать тебя мама научит, – пресек назревающую истерику спокойный-преспокойный Петька.

– Конечно же, я научу тебя стирать, – подтвердила спокойная-преспокойная Женя. – Это очень полезный навык, особенно для мальчика, который не слишком аккуратен. Ты ведь то и дело приходишь из школы испачканный мелом…

– А это потому, что некоторые ребята грязной тряпкой кидаются! Кричат: «Утрись, чистюля!» – и кидаются! И в раздевалке на физкультуре мои брюки на пол роняют и топчут! И руки специально мелом мажут, а потом меня хватают, чтобы отпечатки остались! – Стаса прорвало.

Они дали ребенку выговориться, напоили его водой и под предлогом необходимости нормально помыться уложили в теплую ванну. Вымыли взрослого семилетнего парня, как маленького, завернули в большое пушистое полотенце, уложили отдохнуть – и расстроенный Стас моментально уснул.

Его родители тихо вышли из комнаты и только закрыв за собой две двери – детской и кухни – позволили себе перестать притворяться очень, очень спокойными.

– Я пойду к директору! – Петька бухнул по столу кулаком.

– Как так получилось, Петя? – пригорюнилась Женя. – Ромка же нормально отучился в той же самой школе!

– Ромка… – Петя со скрежетом отодвинул стул, сел и потер лоб. – Ромка был первоклашкой – когда? Двенадцать лет назад. Я тогда в институте за копейки горбатился, мы едва концы с концами сводили, помнишь? Был у нашего Ромки кожаный ранец с отдельным кармашком для смартфона? Белых рубашечек в шкафу целый ряд, чтобы менять их каждый день? Пиджачки и жилеточки с вензелями, физкультурная форма от лучших спортивных брендов? Сто рублей на карман каждый день? На булочки с пирожками! Нет, у Ромки этого всего не было. У Стаса есть. А у его одноклассников-однокашников нет! И в барбершопах они не стригутся! И по-французски ни бельмеса, и ножом-вилкой не пользуются – котлеты в рот руками пихают, была бы только котлета!

– Петь, ты теперь что предлагаешь – мимикрировать под среду? – Женя смахнула слезу и расправила плечи. – Забыть французский, стричься под машинку, есть руками, одеваться в китайскую дрянь с вещевого рынка?

– Не поможет уже.

– Не поможет.

Они согласно помолчали.

– Как там про свиное рыло говорится? – муж поглядел в окно – небо хмурилось, у подъезда, огибая прикативший в неурочный час Петькин джип, лавировала бабка с набитой сумкой-тележкой.

Почему они не сменили дом и район, когда достаток стал выше среднего?

– Не суйся со свиным рылом в калашный ряд, – послушно подсказала Женя.

– Ну и с калачами, я так понимаю, в ряду с потрохами делать нечего, – вздохнул Петька.

– Свиное рыло – это не потроха, а скорее субпродукт, – привычно заспорила Женя – и осеклась. – Но смысл аллегории ясен… Что будем делать, Петь?

– Ну, это же очевидно, Жек, – муж ей улыбнулся. – Нужно менять или мальчика – или его окружение. Французским мы, я так понимаю, жертвовать не можем? Значит, пожертвуем этой школой. У нас в районе есть новая, платная, как ее там? Шоко-школа! Давай-ка в нее…

Январь

На Новый год мы улетели в Сочи, а оттуда поехали в Туапсе и встречали праздник во владениях Никиты Говорова – ему после смерти бабки и деда достался старый дом у моря. Никита планировал его обновить, чтобы вить в экологически чистом месте семейное гнездышко… Мечты, мечты…

Новый год-то мы встретили замечательно, но уже первого января Сенька сломал ногу, Натка порезала руку, и я вынуждена была досрочно эвакуировать раненых родичей в Москву.

Потом меня внезапно бросил Говоров – точнее, это я его бросила, потому что дура, не разобралась и вообще…

Потом был скандал с сектой зожников, из-за которого я едва не потеряла работу…[1]

Короче говоря, история с Сенькиной школой отошла для меня на двадцать второй план, и на какое-то время я вовсе о ней забыла.

А вот Натка – нет.

Сестра ничего не забыла, не простила и не оставила без внимания.

Она просто немного отодвинула активные военные действия, использовав вынужденное пребывание Сеньки со сломанной ногой на домашнем обучении как передышку и идеальное время для скрытого маневра.

К тому же, думается мне, ей доставляли определенное мстительное удовольствие страдания учительницы, вынужденной посещать нелюбимого ученика на дому.

Яне Арнольдовне очень не нравилось дважды в неделю по вечерам заниматься с Сенькой, но Натка хладнокровно игнорировала как предложения «поберечь бедного мальчика и перевести его уже в школу с обычной программой», так и намеки на то, что усилия педагога заслуживают особого вознаграждения.

Сестра уже вырыла топор войны и взвешивала его в руке, готовясь нанести сокрушительный удар.

С целью она определялась путем размышлений и вычислений. Для начала она попросила Сеньку сверить групповые фотографии первого «А», сделанные в День знаний, в конце первой четверти и перед Новым годом, и перечислить поименно-пофамильно всех запечатленных на них учеников.

– Это Витька Соколов, это Аня Беккер, рядом с ней Соня Вагнер, они подружки, – Сенька споро вел пальцем по рядам, называя одноклассников. Он всех прекрасно знал – с общительностью у пацана всегда был порядок. – Герка Дельвиг, Оля Кляйн, Таня Маркова, вот этот лопоухий рыжий – Красицкий Вовка, а это Шульц, он и сам Оскар, и папа у него Оскар – получается Оскар Оскарович, мы зовем его Кар-Карыч. Это Роза Кац по прозвищу Мимоза. Потому что так говорят: роза-мимоза, а еще у нее волосы желтые и мелко-мелко кучерявые… Это Алеша Вешкин, его дразнили Лешка-вошка, потому что маленький совсем, но он у нас уже не учится…

Натка немедленно взяла «Лешку-вошку» на карандаш.

– Это Виталька Лозинский. Это Кен Липскер…

– Кен?

– Он Иннокентий, как еще сократишь? И к тому же у него сестра в третьем «Бэ», а у нее прозвище Барби.

– А у тебя какое прозвище? – Натка вдруг подумала, что не знает, как называют ее сына креативные ученики элитной школы.

– Сено, какое же еще?

– Сено, – кисло повторила Натка. – Это потому, что ты из простой семьи?

– Мам, ты чего? – искренне удивился сын. – Сено – потому что Арсений. Вальковича, он у нас Вениамин, вообще Веником кличут, а у него папа режиссер, а мама актриса. При чем тут семья вообще? Вон у Толика Слонимского кличка Слон, так его родители, по-твоему, в зоопарке жить должны?

– Эм… Прости, ляпнула, не подумав, – повинилась Натка. – Ты продолжай, продолжай. Вот это кто тут?

– Это Таня Маркова. Она раньше в другом городе жила, даже в другой стране, к нам недавно пришла, у нее еще даже прозвища никакого нет.

– Та-а-ак… – Натка записала себе в блокнотик и иногороднюю-иностранную Люсю Бондареву.

По итогам изучения фотографий выяснилось следующее: количество учеников первого «А» класса на протяжении полугода не менялось – оно неизменно равнялось пятнадцати, – а вот в составе происходили изменения. В конце первой четверти исчез Алексей Вешкин и появился Вениамин Валькович, под Новый год пропала Люся Бондарева и возникла Таня Маркова.

– А еще у нас есть новый мальчик, его Стасик Фурцев зовут, он после Нового года пришел, – добавил Сенька, когда Натка уже собирала разложенные по столу фотографии.

– Какой еще Стасик? – нахмурилась она.

Вместе со Стасиком получалось уже не пятнадцать учеников, а шестнадцать.

– Не знаю, мы же с ним еще не встречались, мне про него Слон сказал, – Сенька то и дело созванивался с приятелями-одноклассниками. – Этот Стасик Фурцев сейчас на моем месте сидит.

Тут Натка поняла: в Шоко-школе твердо рассчитывают, что Арсений Кузнецов по прозвищу Сено к ним больше не вернется.

И хотя это уже вполне соответствовало желанию самой Натки, она все-таки закусила губу: ну-ну, посмотрим еще, кто кого!

Телефонов Алеши Вешкина и Люси Бондаревой, досрочно выбывших из первого «А», у Сеньки не было – они не успели сдружиться. Но Натка самым внимательным образом изучила чат и нашла в нем два номера родителей, в разное время «самовыпилившихся» из сообщества.

Пришло время познакомиться с товарищами по несчастью.

Натка выдернула из блокнота листок, на котором было написано: «Алеша Вешкин, Люся Бондарева, Стасик Фурцев». Аккуратным столбиком она записала на следующем листке еще три фамилии: Уфимцева, Ларина, Нахимова. Его Натка тоже выдернула, прилепила обе бумажки на холодильник и прижала магнитами, как обычно делала с записками-напоминалками, оставляемыми самой себе.

План действий вчерне у нее уже сложился.

Уфимцеву, Ларину и Нахимову Натка нашла на сайте Шоко-школы.

Элина Марковна Нахимова оказалась учителем начальных классов и руководителем первого «Б», Светлана Иосифовна Ларина – школьным доктором, Тамара Викторовна Уфимцева – штатным психологом Шоко-школы.

Телефонные номера родителей, самоудалившихся из классного чата, пробил для Натки безотказный Таганцев.

Один из номеров принадлежал Ольге Вешкиной – маме Алеши, второй – какой-то Ларисе Павловне Орловой. Поскольку никаких Орловых в первом «А» не бывало, Натка упросила друга-опера добыть какую-нибудь информацию об этой даме, и оказалось, что все правильно, Лариса Павловна имела прямое отношение к бывшей ученице Люсе Бондаревой.

– Они не родственницы, но Орлова до недавнего времени жила у Бондаревых в их пятикомнатной квартире на Кутузовском, – узнал Таганцев. – У нее там даже временная регистрация была, теперь уже аннулированная. Выселили Бондаревы эту Орлову.

– Почему?

– Не знаю, я так глубоко не копал. Могу еще про Орлову рассказать: ей тридцать восемь лет, прописана в Твери, окончила там педагогический, по специальности не работала, трудоустраивалась в Москве через агентство «Поппинс» – они занимаются подбором нянек и репетиторов. В агентстве эту Орлову расхваливают, но у Бондаревых она проработала всего три месяца.

– Не иначе, ушла обиженной, – вслух подумала Натка.

И позвонила Орловой раньше, чем Вешкиной.

Зима выдалась довольно теплая и почти бесснежная, но в Царицыне все равно было сказочна красиво. Очертания красных с белым зданий дворцового ансамбля в тумане смазывались, расплывались акварельно, превращались из вида в фон. На нем так выпукло и ярко смотрелись детские лица: румяные, с золотинками конопушек, с изумленно и радостно распахнутыми глазами…

– Оставаться на виду! – только и успела крикнуть Натка Сеньке, когда он потащил чужую девочку к воде.

Удивительно, как быстро могут познакомиться и подружиться дети. У взрослых так легко не получается…

– У вас удивительный мальчик, – не отводя глаз от детей, сказала Лариса. – Буря, натиск, фейерверк! И очень добрый. Он мне сразу понравился. Я даже пыталась подружить их с Люсей – Сеня вам не рассказывал? К сожалению, дети не успели толком познакомиться, – она вздохнула. – Вся эта история – мой профессиональный провал. Не педагогический брак – я не успела нормально поработать с девочкой, – но фиаско как специалиста.

– Уверена, что вы преувеличиваете, – тактично возразила Натка.

У Ларисы была примечательная и заразительная манера разговаривать исключительно спокойно и вежливо, притом не отстраненно, а живо, тепло, по-человечески очень привлекательно. Натка не сомневалась, что эту няню дети любят.

Хотя на няню Лариса была непохожа: ни тогда, когда Натка видела ее на общем сборе класса в начале учебного года, ни сейчас.

– Вы раньше выглядели по-другому, – не сдержавшись, заметила она.

– Вы про одежду, макияж и прическу? – Лариса улыбнулась и поправила косу на плече.

Коса – толстая, медно-красная – лежала на плече смирно, только пушистым кончиком на ветру подергивала, как бы намекая, что вообще-то она предпочла бы расплестись, рассыпаться и развеваться буйной гривой, пламенеющей, как бабушкины осенние астры.

В начале года у Ларисы были аккуратные парикмахерские локоны.

Они ей вовсе не шли.

– Хозяйка требовала, Катерина Дмитриевна, чтобы я, так сказать, соответствовала, – улыбнулась Лариса и помахала детям.

Те затеяли игру в прятки между деревьями, и у Натки уже начинали болеть глаза – она старалась уследить за своим Сенькой, чтобы ее «буря, натиск, фейерверк» чего-нибудь не натворил.

– Прическа, маникюр, новая одежда и обувь – она меня полностью преобразила, – добавила Лариса. – Потом, при расчете, все из моей зарплаты вычла…

– То есть вы не очень хорошо расстались с Бондаревыми.

– Да я сама виновата, – Лариса огляделась и махнула на недалекую покривившуюся лавочку: – Присядем? Мне вообще не надо было соглашаться на эту работу. Обычно я сначала встречаюсь с ребенком, общаюсь, чтобы понять, смогу ли быть реально полезна… А тут так вышло: Сашу, мальчика, который был моим подопечным, мама увезла на лето в Америку – и вдруг решила там остаться. Любовь у нее случилась, новое замужество… Меня, к сожалению, не предупредили, и я все лето отдыхала спокойно, к родителям съездила, деньгами им помогла… Потратила все накопления. Не знала же, что осталась без работы… Пришлось буквально хвататься за первое же предложение. Звучало-то все прекрасно: зарплата семьдесят, но питание и проживание бесплатные, своя комната, подопечная – милая девочка-первоклашка…

Натка покивала. Зарплата семьдесят при отсутствии расходов на питание и проживание – кто бы тут не согласился? Натка и сама бы на таких условиях няней пошла, позвали бы только… Хотя – на какую няню она оставила бы своего собственного милого мальчика-первоклассника, который буря и фейерверк?

– А девочка оказалась проблемная, – вздохнула Лариса. – И проблемы у нее такого рода, которые требуют помощи специалистов.

– Психические? – Натка запоздало испугалась, что ее милый мальчик учился вместе с опасной девочкой.

– Ну, я не доктор, диагноз ставить не могу. Там точно есть какая-то неврология, а вообще просто запустили ребенка, малышка такая, знаете… Маугли. С задержкой развития. С ней нужно много заниматься, не в классе – персонально, тогда она со временем выправится, я думаю. Но кто там будет заниматься? – Лариса опять вздохнула. – Такая семья… У родителей очень прохладные отношения, они едва друг друга терпят, папа все время занят делами, а мама – собой. Нет, Люсю любят, балуют… Но ей совсем другое нужно. Я говорила бабушке – она там глава клана и всем заправляет: переведите ребенка на домашнее обучение. Хорошие учителя, специальная программа, постоянная работа – и к средней школе Люся все наверстает. Но у клана другие планы на девочку, свои резоны, и бабушке выгоднее замолчать проблему, спрятать ее, сделать вид, что все в порядке. Погубят они ребенка.

Она сокрушенно кивнула, словно подтверждая свои слова:

– Погубят… Но тут я ничего не могу поделать. Я попыталась вмешаться – и меня уволили. Наверное, я неправильно действовала…

– А как надо было? – поинтересовалась Натка.

– Не знаю. Звонить во все колокола? Опеку привлечь и школу? Если бы замолчать проблему не получилось, пришлось бы родичам все-таки заняться ребенком. Хотя ведь со школой они снова договорились…

– Снова? – про школу Натке было особенно интересно.

– Ну да, пристроили-то Люсю в элитную школу за деньги, она ведь никакой отбор пройти не смогла бы.

– Они что, дали взятку?

Лариса покосилась на собеседницу, скривила губы в невеселой усмешке:

– Фактически взятку дала я.

– Это как?

– А молча, – он пожала плечами. – По просьбе хозяйки, Катерины Дмитриевны, занесла директрисе конверт с деньгами. Мы же сразу договорились, что все коммуникации со школой будут на мне, я и в чате, и на родительских собраниях…

– Но взятка – это подсудное дело!

– Угу, – Лариса снова усмехнулась. – Поэтому и просьбу Катерины Дмитриевны занести денежки, и сам процесс их передачи директрисе я записала. Правда, всего лишь на диктофон, но хоть что-то…

Натка молча хлопнула глазами.

– Удивлены моим поступком? – Лариса помотала головой, и медно-красная коса радостно заскакала. – Не-е-ет, я не коварная особа, я просто предусмотрительная. Знаете, как часто нас, – тех, кого называют прислугой, – хозяева так или иначе подставляют? И, кстати, совершенно не стесняются записывать на видео каждый наш шаг, мы постоянно под прицелом камер. Должна ли я стесняться сделать в сомнительной ситуации то же самое?

– Нет, если так посмотреть, – промямлила Натка.

Воспользовавшись минутной растерянностью, Лариса посмотрела ей прямо в лицо и спросила:

– Так почему вас интересует эта история? Что вам до моих взаимоотношений с Бондаревыми?

– Моего сына всеми правдами и неправдами выдавливают из Шоко-школы, – честно ответила Натка. – А Люсю Бондареву, я так поняла, тоже попросили…

– И вы ищете соратников? Нет, Бондаревы ими не станут.

– А вы? Лично вы станете моим соратником?

– В борьбе против Шоко-школы? Зачем мне? Меня с этой школой больше ничего не связывает, – Лариса кивком указала на девочку, со смехом бегающую между деревьями. – Маришке всего пять, до школы ей еще два года, и за это время я смогу убедить ее папу не покупаться на рекламу и определить дочку в достойное учебное заведение, соответствующее ее способностям, а не его кошельку. Избави нас бог от элитных школ с богатыми детками! Вы в курсе, что в Шоко-школе в прошлом году наркодилера выявили?

– Наркодилера?! – ужаснулась Натка. – Но там же камеры, охрана, дети из лучших семей!

– Не из лучших – из богатых, – поправила Лариса. – У тамошних деток много денег, а наркотики дорогие, где же еще дилерам отираться, как не в таких заповедниках? В обычных-то школах из дурных привычек что попроще – курево, дешевое спиртное…

– Да если бы я знала про наркотики, вообще в эту школу не сунулась бы!

– Да мало кто в курсе, эту историю не афишировали, наоборот, гасили… Я случайно узнала.

– Тем более вы должны об этом рассказать!

– Поведать миру? – Лариса иронично покосилась на Натку. – Увольте. Не хочется быть рупором и глашатаем.

– Но вы можете отдать мне ваши записи и, если понадобится, повторить свой рассказ…

– Кому? Прокурору?

«Хорошая мысль! – подумала Натка. – У нас как раз есть знакомый прокурор…»

– Мариша, Сеня! Идите пить чай! – позвала детей Лариса, доставая из сумки термос и пачку печенья.

Натка поняла, что ее собеседница сменила тему, и уже не ждала ответа на свой вопрос, когда Лариса вдруг снова с ней заговорила:

– Знаете, еще недавно я решительно сказала бы вам «нет», потому что кто я – и кто все эти богачи, которые будут на стороне Шоко-школы. Но теперь я точно знаю, что и среди богатых людей есть порядочные, и у меня уже нет панической боязни остаться без поддержки, – она развинтила термос, налила чай в две чашки-крышки, вручила одну подбежавшему мальчику, вторую – девочке. – Осторожно, может быть горячо…

– Мама Лара, а конфетку? – умильно улыбнулась Маришка.

– Только печенье. Стоп! Сначала руки вытрите, вот вам влажные салфетки. Садитесь сюда, на лавку.

Быстро и ловко организовав чинное детское чаепитие, Лариса жестом пригласила Натку отойти в сторонку. В паре шагов от лавочки с пирующими мелкими она слегка понизила голос:

– Видите ли, в моей жизни произошли перемены…

– Я поняла, «мама Лара», – улыбнулась Натка.

Лариса слегка покраснела.

– Так вышло… Маришкин папа вдовец… Но это неважно. То есть важно, конечно, потому что он меня защитит, если что… Нет, все-таки неважно.

– Да вы не волнуйтесь, – Натка тронула собеседницу за рукав.

– А я волнуюсь! – Лариса вскинула голову, медно-красная коса дернулась и подпрыгнула. – Я за девочку Бондаревых беспокоюсь. Я подвела ее, понимаете? Взрослый человек, нянька, педагог – и не помогла ребенку, который остро нуждается в помощи. Поэтому – да, я отдам вам мои записи и расскажу обо всем кому надо, пусть эта история выйдет наружу. Может быть, тогда родственники Люси изменят свою позицию и реально займутся проблемами девочки, вместо того чтобы их замалчивать и скрывать…

– Мама Лара, а конфеток точно нету?

Натка оглянулась. Две присыпанные крошками – будто веснушек мало – мордахи с надеждой и подозрением смотрели на них с покривившейся лавочки. Открытый термос курился паром, красные с белым рельефные здания расплывались в акварельный фон.

– У меня есть шоколадка, – призналась Натка и вопросительно посмотрела на Ларису. – Но я дам ее вам, только если мама Лара позволит.

Вжик-вжик! Две пары глаз стрельнули в Натку – и сразу в Лару.

– Это называется перевод стрелок, – пробормотала Лариса, явно затягивая с ответом.

Вжик-вжик: двустволки с лавочки снова выжидательно прошлись туда-сюда.

– Не-а, это запрос экспертного мнения, – хихикнула Натка. – Я же не специалист по воспитанию, а тут нужен педагог…

– Тут не педагог, – Лариса тоже хихикнула. – Тут шоколадка нужна.

А эти, с глазами-двустволками, тоже услышали волшебное сладкое слово, все поняли и радостно заулыбались.

Диктофон Натка включила загодя.

Как только вошла в кабинет директора, так сразу же сунула руку в раскрытую сумочку и придавила кнопку записи еще до «Здравствуйте, Эмма Францевна!» – «Добрый день… э-э-э… Наталья Владимировна?».

– Наталья Владимировна, – не стала запираться Натка.

Она не стала стесняться – села, не дожидаясь приглашения. А сумку открытую на соседний стул поставила – поближе к источнику звука, к Эмме Францевне.

Та, впрочем, сначала помолчала. Выдержала долгую театральную паузу.

Директриса просматривала какие-то бумаги на столе, вздыхала, сокрушенно качала коротко стриженной пегой головой – в ушах тряслись, разбрасывая радужные брызги, слишком крупные для такой миниатюрной дамы серьги с драгоценными камнями.

Натка психологическому давлению не поддавалась – нервозности не выказывала, сидела спокойно, ровно, только головой вертела, с демонстративным интересом изучая обстановку директорского кабинета.

Тот был хорош. В таком кабинете с удовольствием мог работать хоть директор банка, хоть сам президент страны.

Да что работать! В таком кабинете можно было полноценно жить: и кожаный диван тут имелся, и большая плазма, и даже – Натка привстала, разглядывая, – классический английский чайно-кофейный столик в уютном закутке за подобием ширмы из горшечных растений.

– Что ж, Наталья Владимировна, – Эмма Францевна сняла очки (Гуччи, черепаховая оправа, инкрустация натуральными камнями), – я должна…

– А это у вас хлорофитрум? – перебила директрису Натка, дотянувшись до растения и пощупав зеленый побег.

– Да. Я…

– Хлорофитрум нейтрализует формальдегиды, выделяемые некоторыми отделочными материалами.

– Я знаю. Но я…

– Неужели вы использовали отделочные материалы, которые выделяют формальдегиды?!

Очки в директорской лапке тихо хрустнули.

– Наталья Владимировна! Мы с вами должны серьезно поговорить!

– Конечно. Вы только не волнуйтесь, – Натка поерзала, устраиваясь поудобнее, и всем своим видом показала, что готова внимательно слушать.

Даже ладошки на коленках сложила, как примерная девочка.

Тщательно напомаженные губы Эммы Францевны поджались. Говорить ей, похоже, расхотелось.

– Вот, почитайте, – она потянулась через широкий стол, передавая Натке бумаги.

– Не смогу. Очки забыла, – нагло соврала Натка и посмотрела на инкрустированные каменьями окуляры от Гуччи.

Надо было, чтобы говорила директриса. Иначе зачем Натка включила диктофон?

– Хорошо-ссс, я ссс-сама, – Эмма Францевна надела очки и откашлялась перед громкой читкой. – «Директору образовательного учреждения – это, понятно, мне – от родителей учеников первого „А“ класса заявление. С целью создания в коллективе учеников нормальной рабочей обстановки и ради безопасности наших детей убедительно просим избавить первый „А“ класс от присутствия в нем ученика Кузнецова Арсения. Являясь неуравновешенным и дурно воспитанным ребенком из неблагополучной неполной семьи…»

Натка вскинула голову, уже открыла рот, чтобы возмутиться – это мы-то неблагополучные? – но Эмма Францевна решительно остановила ее размашистым жестом.

– «Арсений Кузнецов постоянно мешает учебному процессу, нарушает дисциплину, дерется, обижает других ребят и даже учит их плохому – например, приносит в школу подозрительные вещества растительного происхождения и настойчиво предлагает детям их попробовать…»

– Это был обыкновенный клевер! – не выдержала Натка. – Кто подписал это заявление? Алена Дельвиг?

– Здесь десять подписей! – Эмма Францевна подняла густо исписанный бумажный лист, развернула его к Натке и потрясла в воздухе. – И еще есть заключение психолога, нашей уважаемой Тамары Викторовны…

– Уфимцевой, – кивнула Натка, недобро сузив глаза.

– Так вот, психолог считает, что ваш мальчик действительно не вписывается в сложившийся детский коллектив и может представлять определенную угрозу для одноклассников.

– Да вы…

– И это еще не все! – Директриса припечатала к столу бумаги, вперила в Натку грозный взгляд сквозь очки, ее черно-седые волосики вздыбились – ни дать ни взять нахохлившаяся сова. – Ваш ребенок самовольно бросил школу! Прекратил посещать занятия – с начала нового года не явился в школу ни разу!

– Позвольте, но он же на больничном! Сенька ногу сломал в новогоднюю ночь!

– Вот! Вот к чему приводит подобное поведение!

– Какое поведение? О чем вы? Он просто ночью в незнакомом доме встал, пошел…

– И вы как мать допустили, чтобы ваш ребенок ночевал в незнакомом доме?!

Натка потеряла дар речи. Щеки у нее разгорелись, перед глазами встала пелена – хоть и вправду очки ищи.

Само собой вырвалось у нее гневное:

– Скажите уже прямо, что вы просто хотите избавиться от моего Сеньки, потому что он не сын банкира, министра, бизнесмена!

– А и скажу, почему не сказать, – легко согласилась директриса. – Да, ваш сын не нашего поля ягода! Неподходящая компания для детей банкиров, министров, бизнесменов, это вы верно подметили. У вас растет хулиган, а мы готовим элиту общества.

– Сенька не хулиган, он просто живой ребенок с пытливым умом…

– Короче говоря, уважаемая Наталья Владимировна, – Эмма Францевна встала и уперлась костяшками пальцев в столешницу. – Довожу до вашего сведения, что ваш сын, Арсений Кузнецов, из первого «А» класса Шоко-школы отчислен! Документы заберете у секретаря.

– А деньги? – Натка тоже встала и уперлась руками в стол. – Я заплатила за целый год обучения ребенка. Прошло всего полгода, я имею право требовать возвращения оставшейся суммы!

– А вот и не имеете, – директриса шлепнулась на стул, обмахнулась бумагами, только что ножки на стол не закинула, демонстрируя уверенность, спокойствие и расслабленность. – Почитайте договор, там черным по белому написано: в случае исключения ученика по его вине – никакого возврата денег. Считайте, что таким образом вы компенсировали школе и ее воспитанникам моральный ущерб.

– Так вы тут ущербные, значит? – Натка не выдержала. Напускная бравада и остатки хорошего воспитания разлетелись в клочья. – Прекрасно. Я этого так не оставлю, добьюсь, чтоб вас тут вылечили.

– Настя! – громко позвала директриса.

Из-за двери, которую Натка, войдя в кабинет, прикрыла неплотно, выглянула секретарша.

– Да, Эмма Францевна?

– Отдайте Наталье Владимировне документы Арсения Кузнецова, первый «А».

Натка подхватила сумку и вышла из кабинета, чеканя шаг.

Молча выдернула из рук секретарши Насти явно загодя приготовленную папку с бумагами.

Она молча протопала по коридору, спустилась по лестнице на первый этаж и вышла в любезно распахнутую Бэрримором дверь.

И разревелась уже только в парке на лавочке, предварительно выключив диктофон.

– Вам же холодно, – заметила Натка. – Наденьте кофту, давайте без церемоний. А хотите, я блинчиков к чаю напеку?

– Я так и знал, печенье слишком твёрдое, – расстроился Лев Александрович.

Машенька за такое, с позволения сказать, гостеприимство ругала бы его битый час. Ведь знал же, что будет гостья, она не как снег на голову свалилась – заранее условилась о встрече. И что? Чай в доме только в пакетиках, печеньем хоть гвозди забивай, а кроме него в холодильнике только зельц и сосиски.

– Хотите сосиски? – отважно предложил Лев Александрович. – Они весьма недурны. Я ем их каждый день и до сих пор, как видите, жив. Или, может быть, вы хотите зельц?

– Я хочу посмотреть, что у вас есть в кухонных шкафчиках, – объявила гостья и, не дожидаясь разрешения, вскочила, пошла хлопать дверками и стучать ящиками. – А ещё я хочу, чтобы вы надели наконец кофту, потому что у вас от холода уже пальцы скрючиваются и нос синеет. А вот галстук можете снять. Я оценила вашу попытку принарядиться, но в галстуке суп есть неудобно – он лезет в тарелку.

– Суп? – простодушно и искренне удивился учитель. – А вы умеете?

Натка обернулась, покачала головой:

– Вы за кого меня принимаете, Лев Александрович? За блондинку из анекдотов? Я нормальная русская женщина, родом из советских времён, я и суп, и котлеты, и вышивать, и на машинке…

– Котлеты… – пробормотал Лев Александрович и мечтательно зажмурился.

– Котлеты как-нибудь в другой раз, – пообещала деловитая гостья, открывая кран, набирая в кастрюльку воды, включая газ и ставя посудину на огонь – все быстро, ловко, споро… Почти как Машенька.

Оказывается, если взять обыкновенную сосиску, пару проросших картофелин, сморщенную и скрюченную морковку, немного вермишели и луковицу, позабытую-позаброшенную в овощном ящике, где она успела пустить зеленые стрелки, то получается весьма недурственный супчик!

– Не знал, – с сожалением сказал Лев Александрович, снимая галстук, чтобы не делиться с ним недурственным супчиком. – Оказывается, я сидел на золотых россыпях! А ведь у меня еще есть кладовка, а в ней всякие припасы длительного хранения, наверное из них тоже можно соорудить что-то съедобное?

– Наверняка, – согласилась гостья. – Если хотите, я потом посмотрю, что там у вас за склад, и посоветую пару простых рецептов. А вы что же, совершенно не умеете готовить?

– Ну почему же? – Лев Александрович хотел обидеться, но супчик пах так вкусно, что он передумал. – Я превосходно варю сосиски! И пельмени. И эти, как их… – он пощелкал пальцами, и гостья тут же вложила в них ложку. – Куриные яйца, вот!

– Супруга вас баловала, – сделала правильный вывод гостья.

Лев Александрович вздохнул.

Положил ложку.

Опять вздохнул, взял ложку и принялся за супчик.

Машенька его, конечно, баловала, но в отношении приема пищи была строга: есть надо вовремя, пока все свежеприготовленное, горячее.

При Машеньке никому в доме и в голову не пришло бы разогревать еду в микроволновке. Ничего вчерашнего у них не водилось в принципе, Машенька готовила на один раз минимум трижды в день.

Пока была здорова, разумеется.

Потом, когда она слегла и уже не могла ни вести хозяйство самостоятельно, ни даже приглядывать за тем, как это делают другие, порядки в доме поменялись.

Льва Александровича, обладающего дурной привычкой засиживаться за письменным столом до голодных колик, никто уже не выкликал строгим голосом: «Лё-о-ова, к столу!» Женщина, которую он нанял, чтобы она им готовила, приходила вечером, час-другой гремела на кухне кастрюлями и сковородками – Машенька, большая аккуратистка, болезненно морщилась – и, разложив все по судочкам, уходила. Обязанностью Льва Александровича было через некоторое время, когда еда в судочках остынет, прилепить на каждую емкость бумажку с названием блюда и поместить все в холодильник. Поначалу он забывал это делать, но тогда еда в тепле портилась, и назавтра приходилось кормить больную Машеньку сосисками и яйцами.

Впрочем, Машенька уже почти ничего не ела.

– Вы что же, совсем один теперь? – спросила гостья, повернувшись к трапезничающему Льву Александровичу спиной – то ли из деликатности, то ли потому, что ей так было удобнее.

Пока хозяин ел суп, гостья все-таки взялась за блинчики, и теперь они упоительно шкворчали, подрумяниваясь на сковородке.

– Сам виноват, – промокнув рот салфеткой и внимательно посмотрев на бороду, не застряла ли в ней вермишелина-другая, ответил Лев Александрович. – Нравилось, что Машенька заботится лишь обо мне одном, я не хотел делить ее внимание с кем-то еще, а она не стала настаивать на детях – всегда со мной соглашалась. К тому же у нас в доме все время были какие-то дети – и мои ученики, и Машенькины – она преподавала музыку.

– А что теперь? Ученики к вам больше не ходят? – гостья переставила на стол блюдо с блинчиками, потрогала чашку с чаем, скривилась – совсем остыл! – и снова отошла к плите, чтобы вскипятить чайник.

– Эти-то, из Шоко-школы? – Лев Александрович тоже скривился. – Маленькие блестящие роботы, нацеленные на жизненный успех. Они какие-то неправильные дети. В них нет той живости, непосредственности, искреннего любопытства, открытости всему новому, которыми отличается нормальное детство. То есть, наверное, и в них это было, просто слишком рано закончилось. Я учил девятиклассников и тех, кто постарше – они все уже очень взрослые…

Он помолчал и неуверенно потянулся к блинчику. Натка подбодрила его: «Берите, берите!» – и разлила по чашкам свежий чай. Лев Александрович сунул блинчик в рот, пожевал и расплылся в счастливой улыбке:

– М-м-м-м, нектар и амброзия!.. Да, так вот: мои ученики в Шоко-школе уже слишком взрослые, и, надо сказать, в большинстве своем весьма неприятные взрослые. Недобрые… А блинчики просто превосходные!

– Школьники всегда злые, – сказала Натка и замерла, скосив глаза к носу.

– Что? – встревожился Лев Александрович.

– Вы сказали, у вас есть кладовка с припасами? – строго посмотрела на него гостья. – А варенье там имеется?

– Ну разумеется…

– Так что же вы молчите! – вскочила она. – Где кладовка?

Через минуту они уже поливали блинчики превосходным клубничным вареньем.

– А жизнь-то налаживается, – заметил Лев Александрович, заправляя бороду под воротник рубашки: чего уж церемониться, почти свои люди, а борода – она за трапезой еще неудобнее, чем галстук.

– Так вот, я говорю, что школьники всегда злые, – вернулась к теме гостья. – Мы вот своим учителям и кнопки на стул подкладывали, и ведро с водой на дверь пристраивали, и даже журнал парафином натирали, чтобы в нем писать невозможно было…

– Милые детские шалости, – глубоко кивнул Лев Александрович (бороду он вовремя спрятал, иначе она нырнула бы в варенье). – Скажу вам по секрету: ассортимент этих невинных выходок каждый учитель знает наизусть, и мало кому они серьезно досаждают. Это просто часть общей забавы: дети шалят, а мы делаем вид, что расстроены, обеспокоены, возмущены… Взрослые игры гораздо хуже.

– Я в курсе, как вас попытались подставить и выгнать с работы.

– В итоге у них это все-таки получилось – я сам уволился сразу после того, как меня восстановили по суду. Наверное, надо было уйти раньше, когда меня еще просили по-хорошему, но я тогда не мог. Машенька была уже очень плоха, но мы все еще надеялись, пробовали любое лечение, на это постоянно нужны были деньги, а сбережения наши к тому времени уже закончились…

– Вам предлагали уйти? Почему? Вы такой опытный учитель…

– Опытный, да… Может быть, слишком строгий – не знаю… Но у меня в каждом выпуске были медалисты, мои ученики побеждали на конкурсах и олимпиадах, поступали в ведущие гуманитарные вузы, даже в Литературный институт… Знаете Верочку Максимову, это очень талантливая молодая поэтесса? Моя ученица. А Ванечка Трофимов сценарии для кино пишет, недавно за короткометражку в Каннах приз получил… У меня было много очень, очень талантливых ребят…

– А в Шоко-школе?

– Я проработал там чуть больше года – этого слишком мало, чтобы говорить о стабильно высоких результатах. Тем более что представление об этих самых результатах у меня и у администрации Шоко-школы, как оказалось, очень разное, – Лев Александрович внимательно посмотрел на Натку. – Хотите, чтобы я рассказал?

Она кивнула.

– Ну хорошо… Тогда слушайте.

Первый конфликт с руководством у заслуженного учителя Бехтеревича случился еще в прошлом году – всего через два месяца после начала его работы в Шоко-школе. Тогда Лев Александрович на собрании родителей десятого «Б» озвучил предварительные оценки за первую четверть. Родителей двух учеников они не устроили.

– Ожидалось, что в итоге эти дети получат медали, но для этого им нужны были пятерки по всем предметам, – пояснил Лев Александрович. – Однако и мальчик, и девочка, о которых шла речь, на «отлично» у меня не вытягивали. У нее была твердая четверка, у него – «хорошо» с натяжечкой. Я объяснил это родителям, но они пошли к директору, и та потребовала, чтобы я исправил четверки на пятерки.

– А вы не исправили, – догадалась Натка.

– Девочке исправил, поскольку она стала заниматься дополнительно, поднажала и вытянула на пятерочку с минусом сама. На минус я закрыл глаза – в конце концов, это была только первая четверть десятого класса, оставалось еще много времени, чтобы закрепить позиции. А вот с мальчиком вышло плохо…

– А что за мальчик?

– Немцов Володя, сын директора коллекторского агентства, – Лев Александрович невесло усмехнулся. – Род занятий его родителя – это важный и показательный момент.

– Только не говорите, что пятерку для мальчика от вас требовали с паяльником или горячим утюгом! – испугалась Натка.

– Очень близко к тому, – кивнул Бехтеревич. – Сначала речь шла о дополнительных занятиях, чтобы подтянуть хромающий русский. Я готов был в свободное время заниматься с мальчиком безвозмездно, в конце концов он же мой ученик, но против этого категорически возражала наша мадам директор.

– Эмма Францевна?

– Она самая. У нее очень строгие принципы: в Шоко-школе не должно быть ничего бесплатного. Милостыня развращает, за все хорошее в жизни надо платить. Дополнительные занятия – пожалуйста, но за отдельные деньги. Было неловко, что меня заставляют брать плату за то, что я готов делать безвозмездно, но нужны были средства на новое экспериментальное лекарство для Машеньки, поэтому я согласился. Но!

– Вам не заплатили?

– Напротив, дали деньги вперед, авансом, хотя обычно я не беру оплату за то, что еще не сделано, это не в моих правилах.

– Тогда почему – но?

– Потому что мальчик, Володя, не стал ходить на занятия. Ни разу не пришел! Хотя я назначал ему четкое время и ждал… Оказывается, они все решили, что достаточно дать мне денег, заниматься не нужно, пятерка уже у них в кармане! Представляете?

– Все – это мальчик и его родители?

– И завуч, и директор – они проявили в этом вопросе поразительное единодушие! – Лев Александрович всплеснул замасленными руками. Натка молча дала ему бумажную салфетку. – Спасибо… Разумеется, у Володи так и осталась четверка, я не стал незаслуженно повышать ему оценку, а деньги все вернул – принес и положил на стол директору.

– И?

– И Немцова перевели в десятый «А», там русский и литературу преподавал другой учитель, Анна Игоревна. С ней они как-то нашли общий язык, и во второй четверти мальчик получил свою пятерку. А мне впервые прозрачно намекнули, что я со своими принципами в Шоко-школе как белая ворона, которой не мешало бы подыскать себе другую стаю. Но мне нужна была высокооплачиваемая работа, и я не уволился ни тогда, ни позже.

– А что было позже?

– Творческий конкурс. Зимой наши дети участвовали в городском смотре творческих работ «Перо младое», и я отправил на конкурс не то сочинение.

– О! Это как же? – Про творческий конкурс Натке, по понятным причинам, было особенно интересно.

– По-настоящему талантливым, интересным и самобытным было сочинение Анечки Карякиной из восьмого «В», но от меня ждали, что я порекомендую работу Вити Трошина из «А» класса. Видите ли, Вите получить призовое место важнее, он планирует поступать в гуманитарный вуз, тогда как Аня собирается в мед. К тому же папа Вити – один из замов основателя и главного спонсора Шоко-школы – самого Трефа, – Лев Александрович неожиданно воинственно встопорщился. – И что с того?! Объективно Аня написала лучше! Это истина, мог ли я против нее погрешить?

– Не погрешили, значит?

– Нет. В последний момент поменял кое-что в комплекте заявочных материалов, так что на конкурс ушла работа Карякиной. И, кстати, она получила-таки приз жюри! Тем не менее Эмма Францевна мне уже прямым текстом предложила уйти по собственному желанию.

– Но у вас такого желания не было…

Лев Александрович энергично помотал головой – свободолюбивая борода вырвалась из-под рубашки и вольно разлохматилась:

– Желание-то у меня такое уже имелось, а вот возможности оставить работу по-прежнему не было. В середине учебного года перескочить с места на место, как правило, нереально, а стать безработным, даже если всего на несколько месяцев, я не мог. Пришлось отказать Эмме Францевне в ее настоятельной просьбе безвременно покинуть ряды ее подчиненных. Но… – Бехтеревич смутился. – Я пообещал ей, что постараюсь стать образцовым членом коллектива. И некоторое время действительно был им… От меня даже перестали скрывать разного рода конфиденциальную информацию, я много чего узнал, но на все закрывал глаза…

– А потом?

– А потом Роме Васильеву из одиннадцатого «А» понадобилось отредактировать статью для публикации в журнале, и это попросили сделать меня как наиболее опытного преподавателя, вырастившего целую плеяду успешных журналистов, – Лев Александрович приосанился было, но тут же снова согнул плечи. – Понимаете, Роме нужны были публикации в СМИ, чтобы набрать баллы для поступления на журфак. Со СМИ его папа – у него своя строительная компания – договорился, ему продали журнальную площадь под статейку сына по рекламным расценкам, но при этом поставили условие, чтобы материал был достойным. А Рома, скажем честно, написал ерунду. Детскую такую чепуховину, задорную, запальчивую, поверхностную… В федеральный журнал социально-экономической тематики! Короче, я переписал эту статью целиком и полностью. Оставил только тему – компьютерные игры против кинобизнеса, но раскрыл ее иначе, с цифрами и фактами, так что получился действительно интересный аналитический материал. В таком виде материал охотно взяли, напечатали…

– Так в чем проблема?

– В том, что это была моя работа. Моя, а не Ромы Васильева! И я ожидал, что при публикации меня укажут если не соавтором, то хотя бы редактором. Хотя бы в списке «над номером работали»!

– А они опять сказали – «вам же заплатили, чего вы еще хотите?» – догадалась Натка.

Лев Александрович уныло кивнул.

– Меня это ужасно задело. Я почувствовал себя не просто униженным, а ограбленным, хотя, вы правы, за редактуру мне заплатили… Наверное, я должен был сдержаться, скрыть свои переживания, но мне, к сожалению, не всегда удается справиться с собственной эмоциональной натурой… Я позволил себе высказать все, что думаю по поводу такого рода медвежьих услуг, оказываемых детям, коллегам в учительской – и вуаля: руководство пригрозило мне увольнением по статье, если я не уйду по собственному желанию.

– Но вы опять не ушли…

– И меня едва не уволили по статье.

Лев Александрович пригорюнился, борода его уныло обвисла.

Натка вздохнула и придвинула к нему блюдо с подостывшими блинчиками:

– Да вы ешьте, ешьте. Видно, что похудели сильно – кофта эта размера на три больше, чем вам теперь нужно.

– Я ее уже не надеваю, – Лев Александрович очнулся, оглянулся и погладил кофту, висящую на спинке соседнего стула. – Раньше все время носил, а теперь нет… Но не потому, что она мне велика, а просто ее Машенька вязала. Храню теперь как память, не надеваю, чтобы не износилась. И все равно вот тут уже дырочка…

– Это не дырочка, – посмотрев, успокоила его Натка. – Просто петли спустились, их можно поднять. Найдется у вас вязальный крючок или просто большая иголка?

Февраль

– Ты уже не спишь?

В бесцеремонно распахнутую дверь ворвались звуки, ароматы, и на волне их – моя дурно воспитанная дочь.

Я зевнула и прислушалась – из коридора доносилось монотонное акынское пение модного рэпера Диманди, принюхалась – из кухни тянуло запахом кокосового молока… Кажется, уже пригорающего. Присмотрелась – в дверях, нетерпеливо приплясывая, высилась Сашка.

Здоровенная она у меня вымахала, хоть в баскетбол ее определяй… Хотя уже поздно, конечно.

Или не поздно?

Бросок!

Что-то маленькое рыбкой блеснуло в воздухе, пролетело по параболе и шлепнулось на мою кровать.

Я рефлексивно дернулась, то, что прилетело, скатилось со вздыбившегося одеяла и звонко брякнулось на пол.

– Лежать! – пугающе рявкнула Сашка и прямо с порога упала плашмя, поползла, ввинтилась под кровать…

Нет, не в баскетбол – в футбол ей нужно. Голкипером.

– Блин…

– По-моему, на кухне что-то подгорает, – обеспокоенно заметила я строго в тему блинов.

– Да это я кашу варила, молоко убежало, но не все, – глухо ответила моя спортсменка-кулинарка из-под кровати и, пятясь, полезла наружу.

Я терпеливо дождалась, пока покажется взлохмаченная голова, и спросила:

– Тогда почему «блин», если кашу ты спасла? В чем проблема?

– Монета покатилась и встала на ребро у стенки, – скороговоркой объяснила Сашка и сунула мне в руку серебристый кружочек. – Вот. Давай сама. Подбрось повыше и посмотри, что выпадет – орел или решка.

– А разница? – Я повертела в пальцах пятирублевую монету.

– Потом скажу, чтобы не нарушить чистоту эксперимента. Боюсь, ты жульничать будешь.

– Я? Жульничать?! Что ты, я же судья!

– Это ты на работе судья, а дома мать-тиранша.

Я изобразила праведное негодование, Сашка засмеялась и махнула рукой, легко отводя грозно нависшую над ней подушку:

– Ладно, ты не тиранша, но все же строишь меня, как все предки. Знаешь, в чем главный трабл воспитания детей в нашем обществе?

– Трабл – это проблема? Тогда вседозволенность, – рассудила я и зачем-то потерла монету о рукав пижамы.

– Мимо, мадре! Основная проблема воспитания – это ваше стремление контролировать нас так, будто мы не самостоятельные личности, а ваши дочерние предприятия! – самостоятельная личность, она же мое дочернее предприятие, отняла у меня денежку, жарко дохнула на нее, тоже тщательно потерла (о мою же пижаму!) и залюбовалась совместно наведенным блеском.

– Это тебя старшие товарищи-блогеры просветили? – съязвила я и отняла у нахалки сверкающий пятачок.

– Ага, Настюха, которая фуди, пишет курсовик по психологии, дает мне почитать, – хохотнула Сашка. – Короче! Бросай монету.

Я потрясла пятак в ладонях, подбросила его к потолку и накрыла рукой, едва он упал на кровать.

– А теперь говори, зачем это нужно, иначе я руку не уберу!

– Ну, гадаю я, не понятно разве? – вздохнула дочь. – Орел – история, решка – география!

– Это ты таким образом выбираешь экзамен? – не поверила я. – С помощью гадания?! Саш, ну в самом деле, блин! Что за бабушкин метод? Надо исходить из уровня знаний!

– А он у меня нулевой по обоим предметам, – совершенно спокойно ответила Сашка, сжала мое запястье и вздернула руку вверх, открывая вид на монету. – Решка! Значит, решено – география.

Она пружинисто подскочила, унеслась из моей комнаты и забренчала посудой на кухне.

– Минуточку, – я прибрела следом, подозрительно щурясь. – Почему это у тебя нулевые знания по истории и географии? В дневнике четверки-пятерки!

– Вот! – Сашка назидательно воздела ложку, испачканную кашей. – Это второй ваш косяк по воспитательной части. Вы поколение лицемеров и формалистов. Хотите, чтобы и мы такими стали? А фигушки. Не знаю я ни истории, ни географии, мама, вот тебе шокирующая правда, живи теперь с ней как хочешь.

– Тогда почему бы не выбрать в качестве экзамена физику или химию?

– Ты хочешь всю шокирующую правду? – дочь посмотрела на меня с сомнением, сокрушенно качая головой. – Нет, этого ты не переживешь. – И она активнее заработала ложкой, спешно доедая кашу.

– Ты же не хочешь сказать, что у тебя нулевые знания по всем предметам? – я осторожно присела на табуретку.

– А ты не безнадежна, мадре! Вникаешь! – Сашка подмигнула мне, вскочила, поставила грязную тарелку в мойку и залпом выпила сок.

Она убежала, а я помассировала область сердца. Не то чтобы оно у меня заболело, нет, это как-то машинально получилось. Но в образ озабоченной родительницы жест вписался хорошо.

– До какого числа нужно определиться с выбором экзаменов? – крикнула я.

– До первого марта! – донеслось из комнаты дочери под аккомпанемент спешных сборов.

С шорохом и треском что-то запихивалось в школьный рюкзак. История с географией, видимо. Или физика с химией. Судя по протестующему треску, в рюкзак они не помещались точно так же, как и в чью-то голову.

– До первого марта? Времени почти не осталось, – сокрушенно пробормотала я.

На Сашку я не сердилась – она же еще ребенок. Я сама виновата. Как в интернетах пишут – #яжемать! За собственными проблемами и делами напрочь позабыла о предстоящем моей девятиклашке суровом испытании под названием ОГЭ. Привыкла, что дочь у меня неглупая, самостоятельная и, в отличие от большинства ее сверстников, практически беспроблемная.

Придется с этим что-то делать. Не с дочкиной беспроблемностью, разумеется, со своей привычкой.

Я крепко озаботилась данным вопросом и по дороге на работу вчерне набросала план срочных действий.

Во-первых, надо разобраться с уровнем Сашкиных знаний.

Не верю я, что он сплошь нулевой. Такого ровного протяженного ландшафта на уровне моря в природе не бывает, я знаю – хорошо рассмотрела рельефный физический глобус, который Сеньке подарили в школе первого сентября.

Племянник учится в элитной школе, тамошний родительский комитет очень вдумчиво подходит к вопросу праздничных подарков.

Но вернемся-ка к нашим баранам… Прости, дочь, я вовсе не принижаю твои умственные способности…

Во-вторых, надо трезво оценить степень важности школьных предметов: если уж учить срочно и усиленно, то именно те, что могут пригодиться впоследствии.

В-третьих, найти репетиторов.

В-четвертых, найти деньги на репетиторов…

Нет, наоборот, сначала деньги.

Утром – деньги, вечером – стулья, в смысле, репетиторы.

– Ты не знаешь, сколько сейчас берут педагоги за дополнительные занятия со школьниками? – озабоченно спросила я свою лучшую подругу Машку, столкнувшись с ней у дверей нашего Таганского суда.

– Минимум триста рэ за час дополнительных занятий с шестиклассником прямо в школе, – Машка не затруднилась с ответом, и я догадалась, что для нее эта тема тоже актуальна. А ведь я помню, как в наше время учителя подтягивали своих отстающих учеников совершенно бесплатно!

– В шестом классе триста, а в девятом тогда сколько же? Чувствую, я разорюсь, – вздохнула я. – Покупку нового ноутбука точно придется отложить…

– А ты себе служебный выклянчи у Плевакина, – посоветовала подруга. – Я слышала, он выбил какое-то финансирование на цифровизацию, значит, будет закупать новую компьютерную технику. А ты же постоянно берешь работу на дом, вполне можно подъехать к шефу на этой козе…

– Отличная мысль! – Я с благодарностью взглянула на умницу Машку. – Вот же ты голова! Расспроси про грядущую цифровизацию секретаршу шефа, а? А потом забегай ко мне на кофе, обсудим аргументы для Анатолия Эммануиловича.

– Да, мой генерал! – Машка козырнула мне и пошла к лестнице, печатая шаг и четко делая отмашку правой рукой в тугой перчатке.

В левой руке у нее был пухлый коричневый портфель с металлическими уголками. Пальто из черной лакированной кожи на волчьем меху, сверкающие высокие сапоги и высокомерная мина дополняли картину «Фрау Штирлиц идет на ежедневный подвиг в рейхсканцелярию».

Секретарша нашего председателя суда Плевакина, кстати говоря, носит мужнюю фамилию Мюллер. Варвара Семеновна Мюллер, вот так-то.

Тихо похихикивая, я пошла к себе.

– Доброе утро, Елена Владимировна! – Мой помощник Дима – вот у кого безупречное воспитание, родители могут гордиться! – при моем появлении встал из-за своего стола.

– Вольно, – кивнула я. – Привет, как дела?

– Судебные?

Да, с нашей службой это нужно уточнять. Но про личные дела безупречно воспитанный Дима распространяться не станет, он сдержан, как английский джентльмен.

– Что новенького? – спросила я по-другому.

– От Анатолия Эммануиловича папочку принесли, лежит у вас на столе.

– А что в папочке? – опасливо поинтересовалась я, и внутренний голос пугающе сострил в рифму: «Белые тапочки!»

«Сюрпризные» папочки от шефа – это мой страшный сон.

Анатолий Эммануилович непоколебимо убежден в том, что я просто создана для ведения громких дел.

«Тебя, Еленочка Владимировна, вся наша пресса любит и знает, – говорит он. – И на фото в газетах ты хорошо получаешься. Нервишки у тебя покрепче, чем у некоторых, и чувство ответственности повышенное. Тамарочка говорит – ты эмотивный психотип».

Тамарочка – это супруга Анатолия Эммануиловича, профессор психологии Тамара Тимофеевна Плевакина. Про психотипы личности она и мне рассказывала.

Я, правда, плохо запомнила, уяснила только (с облегчением), что мой психотип, этот самый эмотивный, поприличнее всех прочих будет.

Другие вовсе негодящие, одни названия чего стоят: истероид, эпилептоид, параноидальный психопат, шизоид…

Если все они есть среди членов нашего дружного коллектива, то неудивительно, что шеф меня так любит, ценит и нагружает. Я бы тоже не выпускала к прессе какого-нибудь психопата с паранойей…

О, кстати! Надо у Тамары Тимофеевны спросить совета по поводу Сашкиных экзаменов. Позвоню-ка я ей вечером.

Надежда на получение дельного совета от профессионала сама по себе оказала на меня благотворное действие. Я перестала нервничать и если не выбросила вопрос о Сашкиных экзаменах из головы, то отодвинула его в дальний уголок.

Я иногда так делаю, да. Использую прославленный метод Скарлетт О’Хара: «Я подумаю об этом завтра».

Он, правда, конфликтует с методом Натальи Кузнецовой – моей любимой сестрицы: «Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать послезавтра». Но с Сашкиными экзаменами я уже дооткладывалась, дальше тянуть некуда, надо это дело решать.

К слову, про дело: что тут у нас в сюрпризной папочке от Анатолия Эммануиловича?

– Прошу прощения, Елена Владимировна, я не успел посмотреть, – извинился Дима. – Если угодно, я тотчас же…

– Ах, оставьте, я тотчас же изволю сама.

Димины прекрасные манеры меня и вдохновляют, и бесят.

С одной стороны, мне хотелось бы хоть иногда производить впечатление благовоспитанной светской дамы.

С другой – ну сколько можно, а? Мы уже столько вместе съели соли и собак, пора бы как-то попроще общаться, ан нет, Диме благородное воспитание не позволяет.

Юный граф, блин.

– Кофе?

– О да!

Я оживилась.

Юный граф мой не ленив и не чурается такой низкой работы, как раскочегаривание самовара, то бишь, приготовление бодрящего напитка в кофемашине. Я этого, стыдно сказать, не умею. Пошло боюсь этого шумного агрегата – он ревет и пыхает паром, как сказочный дракон.

Принцесса, блин.

Уже улыбаясь, я наконец потянулась к папке с новым делом.

Папка тоже была будто из давних времен – картонная, серая, со шнурками-завязками.

Сколько работаю в суде, столько мне приносят от шефа эти серые папочки. Плевакин наш вообще любит все такое, как сказала бы моя модная блогерша, винтажное. Не знаю, откуда у него неиссякаемый запас бумажных папок, может современная судебная система унаследовала их еще после кассационного Сената – Верховного суда в Российской империи после судебной реформы Александра Второго в 1864 году…

Шнурки на папке были завязаны аккуратным кокетливым бантиком. Ишь ты! Еще бы надушенную сопроводительную записочку приложили.

Похихикивая, я развязала бантик, открыла папку… и перестала улыбаться.

Это были иски к Шоко-школе, поданные гражданами Вешкиным, Суриковой и Кузнецовой.

Я беззвучно выругалась и схватилась за телефон.

– Я работаю, – сквозь зубы процедила Натка.

Фоном звучало ожесточенное клацание: сестрица стучала по клавиатуре.

Жесткая у нее «клава», с мимолетным сочувствием подумала я, к концу дня голова должна раскалываться от этого стука. Редакционно-издательский центр называется, преуспевающая газета, кит медиабизнеса – нормальные клавиатуры сотрудникам купить не может!

– Ну? – сердито поторопила меня сестрица.

Я прогнала неуместное сочувствие и так же сердито сказала:

– Баранки гну!

– Кстати, у нас есть сушки, – любезно проинформировал Дима, аккуратно подсовывая мне под руку чашку с ароматным кофе. – Не желаете?

– Гран мерси, – кивнула я помощнику.

И уже в трубку бросила сестрице:

– Я, чтоб ты знала, тоже работаю и, между прочим, как раз над твоим делом! Ты почему мне не сказала, что подала иск к Шоко-школе?

– Ну привет! – Натка, похоже, искренне удивилась, даже по клаве стучать перестала. – Ты же знала, что я собираюсь это сделать. Сама мне подбросила источник инсайдерской информации.

Я не сразу сообразила, что источником инсайдерской информации сестра витиевато назвала учителя Бехтеревича, чьи контакты я ей в самом деле выдала. Значит, Лев Александрович и впрямь рассказал Натке какие-то шокирующие подробности из шоко-школьной жизни.

– Но тут три иска!

– Ну да, я нашла соратников. Так сказать, объединила и возглавила, – сестрица довольно хмыкнула. – Ты чем недовольна-то?

– Ты еще спрашиваешь?!

– Сушки, – Дима деликатно подсунул мне блюдце с баранками в сахарной глазури.

Я признательно кивнула ему, злобно закусила одну сушку – твердая! – и, сама себе напоминая разъяренного быка с кольцом в носу, пропыхтела в трубку:

– Обязательно надо было подавать иск именно в Таганский суд?!

– А в чем проблема-то? – Натка притворилась, будто не понимает.

– Проблема в том, что это дело принесли мне!

– Так и прекрасно!

Я хрустнула баранкой, хлюпнула кофе и помолчала, усмиряя ярость.

Все она прекрасно понимает, моя сестрица. И Плевакина нашего знает – был случай познакомиться, Анатолий Эммануилович очень помог нам однажды, когда Натка доверилась мошенникам и едва не лишилась квартиры[2].

Плевакин любит порядок и обожает все систематизировать. В том, что второе дело, в котором фигурирует Шоко-школа, он отдаст тому же судье, который уже рассматривал первое, можно было не сомневаться. Ну, это же логично: человек уже в материале…

А то, что на этого человека в связи с очередным громким делом опять могут вылить ушаты грязи, никого не волнует!

Я чуть не всхлипнула – так мне себя стало жалко.

Натка воспользовалась образовавшейся паузой, чтобы пойти в наступление:

– Ты мне вообще сестра или кто? Ты разве не должна защищать наши с Сенькой интересы?

– Так, все с тобой понятно, – я оборвала разговор.

Стараясь успокоиться, я схрупала все сушки и выпила кофе.

Потом я закрыла сюрпризную папочку, завязала ее бантиком (кривой получился), встала и, одернув пиджак, пошла к Анатолию Эммануиловичу – возвращать его троянский подарочек.

Варя Мюллер, секретарша шефа, при моем появлении спрятала в ящик стола надкусанную шоколадку и сделала строгое лицо.

– Доброе утро. У себя? – я кивнула на дверь начальственного кабинета – высокую и широкую, в две створки, обитые темно-красным кожзамом с бронзовыми гвоздиками.

Говорю же, наш Плевакин старомоден. Дома-то у шефа евроремонт, но это всецело заслуга его супруги: Тамара Тимофеевна – женщина передовых взглядов. В рабочем кабинете нашего председателя суда царит номенклатурный шик советских времен. У Вари в «предбаннике» даже кулера нет, зато есть встроенный в мебель бар и холодильник с нарзаном.

– У себя, – кивнула мне она, удерживая строгое лицо, как маску. – Но пускать не велено.

– Всех? Или только меня? – ее лицо наводило на подозрения.

Варя хмыкнула.

– Шоколадом не поделишься? – я сменила тактику. – Дима кофе пить собрался, а у нас только сушки. Твердокаменные…

Маска превратилась в нормальное лицо. Секретарша шефа, хоть и замужняя дама, влюблена в моего помощника, это всем известно.

– Если спросит – меня не было, я вышла в туалет, – Варя вытащила из ящика стола шоколадку – целую, ненадкусанную – и покинула свой сторожевой пост.

Коварно улыбаясь, я сунула папку под мышку и двумя руками развела тяжелые дверные створки. За ними была вторая дверь – дубовая, полированная, обеспечивающая полную звукоизоляцию.

– Тук, тук! Можно? – Я толкнула дубовую дверь, но соваться за нее не спешила.

Шеф бывает гневлив, а на столе у него по моде былых времен и пресс-папье малахитовое имеется, и увесистый стакан для карандашей, и перекидной календарь на каменной подставке, и часы в бронзе, и даже сувенирный барометр.

Вот зачем ему барометр в кабинете, а?

– Так и знал, что явишься, – за дверью проскрежетали по паркету ножки начальственного трона.

Кресел на колесиках Анатолий Эммануилович не признает, ибо анахронизм же…

– Ну, заходи, раз пришла.

Я вошла в кабинет, проследовала к столу и остановилась, ожидая приглашения присесть.

Шеф покосился на стул. Я заняла его и положила папочку на стол перед собой.

Шеф откинулся в кресле, сложил руки на животе. Понятно: знает, что у меня в папке, и не хочет ее забирать.

– Анатолий Эммануилович, по поводу исков к Шоко-школе…

– Ты уже рассматривала такое дело.

– Не такое!

– Да? А в чем же разница? – шеф завалился на один бок и утопил висок в мягком подголовье – у него трон большой и удобный, хоть спи на нем.

– Не притворяйтесь, будто не понимаете! То дело никак меня лично не касалось.

Шеф округлил глаза, сделал плавное движение рукой – словно невидимую державу в воздухе покрутил: продолжай, мол. Все мое высочайшее внимание – твое!

– Вы же видели, в числе истцов – моя сестра.

– И-и-и-и? – Анатолий Эммануилович на троне плавно перетек на другой бок. – Ты не уверена в своей объективности? Можно ждать, что будешь предвзята?

– Конечно нет! Это было бы непрофессионально! – возмутилась я.

– Ну-у-у? И в чем тогда проблема? – Шеф потянулся вперед, поставил локти на стол и подпер голову ладонью.

Любуется моими моральными терзаниями, изверг!

– Я беру самоотвод, – твердо сказала я и подтолкнула к извергу папочку с кособоким бантиком.

– Самоотвод хочешь? – шеф как будто задумался. – А чаю с конфетками?

– Не будет вам чаю, – мстительно сказала я. – Варя сейчас пьет кофе с моим помощником.

– А, так вот как ты ее выманила, – Плевакин не рассердился, а свесился с трона в сторону и мягко загремел выдвижными ящичками. – Тогда просто конфеты, – он достал вазочку – резную прозрачную лодочку Гусь-Хрустального завода. – Хочешь «Красную Шапочку»?

– Хочу белый билет, – уныло скаламбурила я, уже догадываясь, что самоотвода мне не видать.

– На вот, скушай, – Анатолий Эммануилович придвинул ко мне вазочку. – Шоколад улучшает настроение.

Я скептически посмотрела на шефа.

Он у нас известный сладкоежка и обожает знакомые с детства шоколадные конфеты фабрик «Красный Октябрь» и «Рот Фронт». Варя постоянно затаривается их продукцией, но что-то не видно, чтобы Анатолий Эммануилович пребывал в приподнятом настроении.

«Скушай, детка, конфетку», говорит, а взгляд-то недобрый.

Я все же взяла «Мишку на Севере», развернула – внутри было пусто.

Ага, у шефа есть такая привычка – съесть конфету, а фантик снова свернуть, как было, и обратно в вазочку положить. Видно, в детстве маленькому Толе не позволяли бесконтрольно и хаотично повышать себе настроение с помощью вкусных конфеток.

Я нервно хихикнула и продемонстрировала Анатолию Эммануиловичу пустой фантик.

Шеф покраснел, как ребенок, сам взял из вазочки «Кара-Кум», развернул – пусто, отбросил бумажку, схватил вторую конфету – пусто! Он коротко выругался, цапнул «Мишку», резко развернул – с этой конфетой все было нормально, штатное содержимое в обертке имелось, но Анатолий Эммануилович не сунул шоколадный брусочек в рот, а шарахнул им об стол и гневно рявкнул:

– Сама кашу заварила, сама и расхлебывать будешь!

– В смысле? – я положила обратно взятую было «Белочку».

– Ты понимаешь, что Шоко-школа – это Треф? Его задумка, его детище, и деньги тоже его. Мы с Трефом ссориться не хотим!

– А я должна, да?

– А ты должна, да! Твоя сестрица все это затеяла – ты и разбирайся! Если что – так не взыщи, ты и ответишь! Никаких самоотводов! А если попробуешь соскочить – буду рассматривать как дезертирство!

– Понятно, – я резко отодвинула стул и встала.

Секунду подумав, я запустила руку в хрустальную лодочку и выудила оттуда целую горсть конфет.

– Ну, нахалка! – возмутился Плевакин.

Но голос у него был не злой, а даже веселый.

Кажется, продемонстрированный мне начальственный гнев был нарочитым. Понахватался шеф психологических приемчиков у супруги-профессорши…

Однако это ничего не меняло. Позицию свою Анатолий Эммануилович сформулировал четко и ясно.

Сбросить на кого-то другого дело Шоко-школы мне не удастся.

Свободной от награбленных конфет рукой я подхватила со стола злосчастную папку и вышла из кабинета начальника.

Хорошо, что при входе двери за собой не закрыла, иначе пришлось бы теперь распахивать их пинками, а это выглядело бы уже вовсе нехорошо.

– И поскорее там! – повелел Анатолий Эммануилович мне в спину. – Станешь тянуть – журналисты прознают, и сама понимаешь, что тогда будет.

– Понимаю, – буркнула я, не обернувшись.

– Все в порядке, я вижу?

Варя, с которой я столкнулась на лестнице, расценила конфеты в моей руке неправильно – как знак начальственного благорасположения.

– В заведенном порядке, – мрачно ответила я.

Вечно именно мне тут проблемные дела достаются!

В воскресенье Натка собрала нас всех, объявив внеочередной «рыбный день». Таганцев, по умолчанию рассматривающийся уже как член семьи, вернулся с подледной рыбалки с добычей, и они с Наткой вместе расстарались: сварили уху, нажарили рыбных котлет.

В меню семейного обеда также был заявлен домашний тортик «Золотая рыбка» – бисквитный, в карамельной глазури. Тортом хитрая Натка подкупила сладкоежку Сашку, а уже та уговорила меня. Я не хотела встречаться с сестрой в домашней обстановке – хватит с меня того, что у нас назначено рандеву в суде.

Думаю, Натка потому и затеяла этот обед, что поняла: я обиделась, а это было не в ее интересах.

– О делах не говорим, – с порога предупредила я сестрицу.

– Только о личных, – согласилась она, пропуская нас с Сашкой в квартиру.

Из кухни выглянул и помахал нам половником Костя Таганцев:

– Всем привет! Мойте руки, у меня все готово!

– Уху варил Таганцев? – беспокойным шепотом уточнила я у хозяйки гостеприимного дома. – Ты уверена, что это съедобно?

– Я контролировала процесс, – почти не шевеля губами, растянутыми в безмятежной улыбке, ответила Натка. И громко добавила:

– Кто что добыл – тот то и готовит, это золотое правило настоящих мужиков. Рыба там, дичь – это все не женское дело.

– Серьезно? – влезла в наш разговор Сашка. – Дайте логику понять: мужик готовит только то, что сам подстрелил или выловил?

– Готовишься к семейной жизни? Одобряю, – Натка хлопнула племянницу по плечу.

Я поперхнулась. К какой еще семейной жизни?! Сашке всего шестнадцать!

– Да, принцип верен: мужик доводит до кондиции то, что оказало сопротивление и было побеждено в бою, – не заметив моего возмущения, весело продолжила Натка. – В этой связи можно только пожалеть, что картошка давно уже не дикий овощ. Чистить ее, увы, женское дело, считает Таганцев.

– Но ты, я вижу, справилась, – Сашка вернула тете хлопок по плечу и прошла к накрытому в комнате столу.

Села она, однако, не у блюда с дымящейся картошкой, а поближе к торту. Рядом с Сенькой, который уже занял аналогичную стратегическую позицию.

Салатики оказались вкусными. Я подобрела – люблю хорошо поесть. Особенно если готовит кто-то другой.

Натка, увидев, что я отмякла, ловко перевела застольный разговор ни о чем в беседу о заботах и планах присутствующих и очень быстро подобралась к теме предстоящего суда.

– Я не могу обсуждать с тобой перспективы этого дела, равно как и участвовать в расследовании, если ты его еще проводишь, – предупредила я.

Таганцев понятливо кивнул – он знает правила.

– Не втягивай меня еще глубже, не подводи под монастырь. Я судья, ты истец. Все общение по делу – в зале суда.

– Ладно, ладно! – Натка замахала руками. – Но сейчас-то ты не судья? Сейчас мы просто сестры и можем поболтать о том о сем…

– Например, о том, что одна сестра не должна втягивать в истории другую, – я никак не могла остановиться.

– Это когда же я тебя втягивала в истории?!

Я нервно засмеялась, и даже Таганцев выразительно хмыкнул.

Правильный ответ был: «всегда», но разве Натка это признает?

– Так, об этом не при детях, – решила сестрица. – Не подрывайте мой авторитет, это непедагогично.

– В самом деле, – согласилась я и нашла-таки, за что сестрицу можно похвалить. – Но надо отметить твои организаторские способности. Найти всех этих людей, договориться с ними о совместных действиях, наверное, было непросто.

– Особенно с Бондаревыми повозиться пришлось, – Натка встала, помогая Косте на раздаче ухи прямо из полуведерной кастрюли – настоящие мужики о существовании супниц даже не подозревают. – Эта их бабка – чисто королева-мать…

– Такая же чопорная?

– Нет, так же держит всю семью в кулачке! Я до нее не сразу добралась, сначала встретилась с папой девочки, но он ни рыба ни мясо. Хорошо, Лара – она свидетелем будет – подсказала, как достучаться до бабки. Я достучалась и – вуаля! Убедила королеву-мать примкнуть к нам и выступить единым фронтом против Шоко-школы.

– Хотела бы я знать, как это тебе удалось… Нет! Ничего не говори! Потом расскажешь, когда я вынесу решение по этому делу.

– Да, давайте есть уху, – несколько досадливо предложил Таганцев. – Хотелось бы узнать уже решение по ней. Получилась, нет? Я вообще-то жду этих… комплиментов! Ну, и просьб о добавке…

– Еще чаю, Антон Игоревич?

– Спасибо, хватит!

Перед Антоном уже стояли две пустые чашки – старомодные, все в пошлых красных маках и нелепых птичках.

Секретарша наверняка нарочно не убирала их – сто лет ведь работает, наверняка прекрасно знает, как правильно организовать чаепитие.

Не убирает – значит, думает, что гость не слишком важный, так себе гостюшка, третьеразрядный, за таким прилежно ухаживать ни к чему.

А он, между прочим, муж наследницы! Считай, будущий хозяин всего добра, включая и эти мещанские чашки!

Антон с ненавистью посмотрел на посудины в пошлых маках и подумал: выброшу. Вот первым же делом, как только въеду в этот кабинет, выброшу именно эти цветастые чашки.

– Может, кофе? – спросила секретарша, неубедительно притворяясь гостеприимной.

– Растворимый-то? – не сдержал смешка Антон.

Все знали, что Старуха обожает растворимый кофе. С молоком и с сахаром, вот жуть-то!

С другой стороны – а чему удивляться? Свиное рыло и в калашном ряду если не похрюкивает, то попахивает.

Откуда она вылезла-то, Старуха? Из заволжской глуши? Как Фрося Бурлакова в одном из ее любимых старых фильмов. Такая же горластая, наглая, крепкая.

Во всех смыслах крепкая.

Антон заерзал в кресле.

Кресло скрипнуло.

– А хотите, на диванчик пересядьте, – предложила лицемерка-секретарша.

Издевается, дрянь такая. Намекает, что Антон толстоват, между деревянными подлокотниками кресла не умещается.

Кресло это он тоже выбросит вместе с чашками.

И секретаршу. Вот ее вообще наипервейшим делом вышвырнет прочь без выходного пособия!

Это ж не секретарша, а недоразумение какое-то. Явно старше Антона, а ему в прошлом году полтинник стукнул, на Мальте отмечали, а где еще, если родился в декабре, на родине в это время уже холодина…

– Татьяна, как вас по батюшке? – Антон уставился на недоразумение.

– Андреевна я.

«Андреевна я! – глумливо передразнил его внутренний голос. – Простая русская баба, которая коня на скаку…»

У недоразумения, зовущегося Татьяной Андреевной и занимающего пост личного секретаря главы холдинга, было круглое и бледное, как непропеченный блин, лицо, густо присыпанное веснушками и совершенно не приукрашенное косметикой. Рыжеватые с проседью волосы, аккуратно собранные в гульку. Редкие белесые брови. Мешковатое цветастое платье до щиколоток – гос-с-с-споди, где она такое выкопала? В каком забытом богом секонд-хенде?

Еще у недоразумения были толстенькие пальчики с короткими ненакрашенными ногтями. А ног, похоже, вовсе не было – во всяком случае, таких, какие должны быть у нормальной секретарши.

Недоразумение по имени Татьяна Андреевна Антона безмерно раздражало.

– Сколько мне еще ждать? – не выдержал он. – Чем она там занимается?

Там – это за дверью кабинета, который однажды станет его собственным.

Поскорей бы.

– Там? – недоразумение вздернуло свои реденькие бровки и тоже посмотрело на кабинет. – А почему вы решили, что она там? Вера Николаевна на галерее.

– А раньше сказать нельзя было?! – взбешенный Антон вскочил на ноги…

Ну, попытался вскочить.

Подлое тесное кресло взвиться соколом не позволило, пришлось выползать из него ужиком – боже, как унизительно!

Убью эту секретаршу, подумал Антон. Сотру с лица земли. Не просто уволю – сошлю в самую дальнюю глушь, где там у нас конец географии? На Камчатке вроде у холдинга что-то есть, рыболовецкая база, кажется. Вот туда ее, эту мымру. Пусть кильку в банки запихивает, а не приличных людей в слишком узкие кресла, без маникюра это ей как раз удобно будет делать.

Кипя и дымясь, он вышел в коридор, свернул под лестницу и через неприметную дверку с табличкой «Вход воспрещен» вышел на галерею над складскими помещениями.

Старуха и впрямь была там. Стояла, таращилась вниз, как орел с горы. Из кабинета по монитору, куда картинки с камер выводятся, посмотреть не могла! Эффекта личного присутствия жаждала!

Одета жутко, как всегда. Костюм парчовый, что ли? Ткань кошмарного цвета – зеленая с золотом, такую бы мастеру Гамбсу на мебельный гарнитур. На ногах, прости господи, чуни какие-то – кожаные, сшиты на заказ, а все одно чуни, только с пряжками. С пряжками! Кто вообще такое носит сейчас? Разве что артисты «Мосфильма» на съемках исторических картин.

Антон на ходу щелчком сбил пылинку с рукава своего пиджака от Бриони.

Рассиялся в улыбке, раскинул руки, поплыл к Старухе – неподвижной, как скала:

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогая Вера Николаевна!

Ненавижу, в сотый раз подумал он. Чего ты тут стоишь? И сидишь там, в кабинете? Тебе сто лет в обед, давно пора на кладбище, я гарантирую – у тебя будет отличное место на лучшем кладбище, огромный памятник – тяжеловесный, пышный и безвкусный, как ты любишь. Хоть зеленый с золотом! Хоть с маками и птичками. Ты только помри, пожалуйста, сделай уже милость, окочурься, сколько ж можно ждать!

– Чего тебе, Тоша?

Антон скрипнул зубами и улыбнулся еще шире.

Это ее «Тоша» он тоже ненавидел. Хотя за глаза Старуха, он знал, называет его и вовсе неприлично, но чего ждать от свиного рыла в калашном ряду? Ни воспитания, ни образования, ни светского лоска. Как была неотесанной деревенщиной, так ею и осталась. Все та же Фрося Бурлакова, только уже старая.

– Вера Николаевна, мы собирались встретиться и поговорить о Люсе, – Антон приблизился к Старухе, и она тут же от него отвернулась.

Опять уставилась вниз – на электрокары, грузовики, паллеты с мешками и коробками.

– Нечего тут обсуждать, я уже все решила.

Вот взять бы тебя сейчас за ноги и перебросить за ограждение, мечтательно подумал Антон. Как бы ты полетела с верхотуры! Как птица! Как тот орел!

Птица счастья завтрашнего дня. Или послезавтрашнего.

Ох, да когда уже…

– Вера Николаевна, дорогая, какой в этом смысл? Люся с Катей уже в Праге, все устроено…

– Не учи меня, Тоша, жить!

Старуха резко повернула голову – у нее, что, вовсе нет старческого остеохондроза? – пронзила зятя взглядом, пришпилила к месту.

– Но мы же хотели скрыть Люсину проблему от Протасовых! – напомнил Антон, с трудом удерживаясь, чтобы не ослабить узел галстука.

Рядом со Старухой, когда она гневалась, всегда было тяжело дышать.

– Мы не скроем ее, наше имя всплывет, и у меня нет ни малейшего желания выступать на процессе свидетелем, – Старуха скривилась. – Еще чего! Объяснения, оправдания и прочий жалкий лепет – это не наш стиль, Тоша! Суриковы будут требовать и получат свое.

– Ну, во-первых, не Суриковы, а Бондаревы…

Это он, конечно, зря сказал.

– Вычеркнуть вас с Катькой из завещания? – поинтересовалась Старуха и ухмыльнулась в лицо опешившему Антону. – Чего замолчал-то? Продолжай, что там у тебя «во-вторых»?

– Мы же решили, что пожертвуем этими деньгами, – напомнил он уже не так запальчиво.

– Решили, – согласилась Старуха. – И пожертвовали бы, да обстоятельства изменились. Ты не понял? Я объясню. Будет суд. Будет шум. Мы потеряем лицо.

– Да почему же?!

– Да потому что не могут, не могут Суриковы быть жалкими терпилами! – рявкнула Старуха так, что внизу притихли грузчики. – Те же Протасовы будут показывать на нас пальцами и смеяться!

Она ткнула узловатый палец с бриллиантовым перстнем между пуговками Антоновой шелковой рубашки и, чувствительно нажимая, мерзко захихикала:

– А Суриковы-то, Суриковы, вы слыхали? Сначала за деньги пристроили свою девчонку в элитную школу, а потом еще раз заплатили, чтобы по-тихому ее оттуда забрать! Вот лохи!

Антон попятился, расстыковывая свою шелковую грудь и бабкин деревянный палец.

– Лохами мы не будем! – постановила Старуха и даже притопнула чуней с пряжкой, утверждая эту мысль. – Для репутации компании это худо, для наших планов вообще гроб с музыкой. Кто согласится на партнерство с лохами? Уж точно не Протасовы.

– Но все узнают, что у Люси проблемы, – промямлил Антон.

Старуха тонко улыбнулась.

– Нет, Тоша. Все узнают, что администрация школы пыталась убедить нас, будто у Люси проблемы. Нас хотели обмануть, понимаешь? А мы не позволили. Мы совершили маневр, обошли противника с фланга и – залпом из пушек: ба-бах! Судебный иск! Суриковых на понт не возьмешь, Суриковы сами все возьмут и будут при добыче.

Где она этого набралась, пиратка волжская, досадливо подумал Антон. Маневр, фланги, залп… Небось Сабатини читала залпом, когда книжки за макулатуру получала в свои совковые времена.

Но мысль-то хорошая. Вот как она так умеет, Старуха-то? Р-раз – и вывернула все наизнанку, и снова она в дамках, а все остальные в дерьме.

– Теперь все понял, Тоша?

Антон кивнул.

– Ну и ступай, – Старуха махнула рукой, как будто лениво отгоняла муху, и снова отвернулась, уставилась вниз.

«Ненавижу ее», – подумал Антон, шагая прочь по галерее над складами.

И, остановившись, плюнул, уловив в собственном внутреннем голосе невольное восхищение.

Март

Не буду скрывать – этого дня я побаивалась.

Накануне специально опасливо прошерстила интернет, проверяя, озаботилась ли уже прогрессивная общественность резонансным делом Шоко-школы.

Хм, не озаботилась. Надо же…

Я бы не удивилась, увидев в газетах пару-тройку статеек с нападками на меня, а на подступах к зданию суда – каких-нибудь пикетчиков с плакатами.

Но ничего такого не наблюдалось. Очевидно, я переоценила значимость дела.

– Или кто-то специально глушит эту историю, не позволяет лодке раскачаться, – предположила Машка, с которой я поделилась своим приятным удивлением за чашкой утреннего кофе – его мы выпили в скоростном режиме, стоя у кофеварки, причем я была уже в мантии.

– Кто? Шоко-школа?

Машка пожала плечами:

– Ну, ты же знаешь, Шоко-школа – это Треф, а Треф – это много чего, включая карманные СМИ. А те, что не карманные, он с легкостью купит, денег у него много и связи ого-го какие.

– Тогда есть надежда, что на этот раз желтая пресса останется в стороне и обойдется без публичной стирки моего грязного белья, – я приободрилась и, выйдя в зал, даже с некоторой симпатией посмотрела на уже знакомую деловитую даму-завуча, вновь представляющую Шоко-школу.

На этот раз Вилену Леонидовну Крупкину сопровождали адвокаты. Это количественно уравновешивало стороны, истцов-то было трое: Сергей Алексеевич Вешкин, Вера Николаевна Сурикова, ну и Наталья Владимировна Кузнецова, куда ж без нее. Все – родители бывших учеников первого «А» класса Шоко-школы…

Нет, Сурикова – не мама, а бабушка бывшей ученицы. Но это не суть важно.

Главное, что требовали все одного и того же: возврата сделанных взносов и денег, уплаченных за год учебы.

Я оглядела сколоченное Наткой воинство – ряды не выглядели стройными.

Сергей Алексеевич Вешкин – невысокий и хрупкий мужчина лет тридцати, больше похожий на подростка, явно нервничал и стискивал кулаки под сползающими на них манжетами длинноватой ему сорочки так, что костяшки белели. Белокурый, голубоглазый, с тонкими чертами лица, Вешкин сам смотрелся обиженным ребенком и вызывал непроизвольное желание дать ему конфету и погладить по льняным кудрям.

Вера Николаевна Сурикова выглядела внушительно. Формы, стать, тяжелый взгляд – как у императрицы Екатерины, хоть снимай ее без грима в историческом кино. Густые седые волосы, немодно подкрашенные голубым, уложены в крепкую башенку с начесом, крупные руки ухожены, но на ногтях никакого цветного лака, на лице абсолютный минимум косметики: синие тени, морковная помада. Песочный костюм из плотной фактурной ткани, подозрительно похожей на кримпленовую, белая блузка с круглым вырезом под горло, на лацкане – брошка с цветными каменьями.

По всему было видно, что Вера Николаевна актуальными трендами пренебрегает, храня верность моде прошлого века. Хотя вот с брошкой она попала в струю. Такие украшения как раз писк сезона, я знаю – Сашка недавно на «Алиэкспрессе» с десяток разных брошек купила…

Натка, то есть истец Кузнецова Наталья Владимировна, добавляла компании если не красок, то разнообразия. Видимо, подчеркивая серьезность миссии, сестрица оделась в черное и выглядела роковой красавицей-вдовой из голливудского фильма.

А вот ответчик с адвокатами смотрелись единообразно: все в строгих костюмах разных оттенков серого. Сразу видно – эти имеют представление о деловой этике и корпоративном стиле.

«Один – ноль в пользу „людей в сером“», – подумала я. Похоже, к командной игре они готовы лучше, чем сборная Натки.

Эти «трое в лодке» держатся по-разному.

Вешкин говорит тихо, нервничает, смотрит в сторону. Кажется, хочет втянуть голову в плечи, сделаться еще меньше, спрятаться.

В зале за него болеет высокая блондинка, не гламурная, но картинно красивая – как сказочная Снежная Королева: точеные черты, прозрачные серо-голубые глаза, коса волосок к волоску. Неужто жена? Надо же…

Да, поступили в Шоко-школу по конкурсу, долго готовились, прошли испытания, бубнит Вешкин. Снежная Королева в зале кивает в такт. Проучились недолго, пришлось уйти из школы…

Я не выдерживаю:

– Вы все время говорите во множественном числе: готовились, поступили, учились. Сколько у вас детей?

Вешкин краснеет. Кожа у него такая нежная, что краснотой он наливается, словно стеклянный стакан компотом, и как будто даже светится изнутри ярко-розовым.

– У нас один мальчик, Леша… Но мы все вместе, всей семьей… Мы так старались…

Я представляю, как они все вместе «готовились, поступали, учились» и при этом «так старались». Натаскивали мальчика Лешу, не давали ему отвлекаться на игры и мультики, не позволяли шалить, потому что шалости – это вредное безделье, день и ночь старательно впихивали в детскую голову кучу разной информации и пресекали беготню и прыжки, чтобы вся эта труха из ребенка не высыпалась.

– Почему вы забрали своего сына из Шоко-школы?

– Он не хотел учиться… Однажды просто взял и убежал на пруд, к уткам…

Конечно, он убежал от вас к уткам, думаю я. Утки не заставляли его гнуться над прописями и считать палочки – или что там сегодня считают первоклассники в элитной школе. Не удивлюсь, если доллары или эти… биткоины!

– Но это было ваше решение – забрать сына из Шоко-школы? Вас не вынуждали его принять?

Снежная Королева привстает на стуле, снова садится – волнуется, делает мужу знаки.

– Мы… Они… – Вешкин, глядя на супругу, поднимает брови, разводит руками – не понимаю, мол. Кое-как определяется с ответом. – Нас убедили, что так будет лучше.

– Кто убедил?

– Учительница, школьный психолог, завуч, – Вешкин кивает на Крупкину.

Снежная Королева пальцами очерчивает в воздухе контур вертикального прямоугольника, ее непонятливый супруг спохватывается:

– Прошу суд приобщить к делу бумаги…

Я приобщаю бумаги. Почему же не приобщить… Это характеристика из обычной районной школы, где теперь учится Леша Вешкин, и заключение детского психолога. Судя по ним, никаких проблем у мальчика нет.

– Так бывает, – покровительственно улыбаясь Вешкину, говорит шоко-школьный завуч Крупкина. – Детская психика очень гибкая, пластичная. Простой смены обстановки оказалось достаточно, чтобы ребенок пришел в норму. Видимо, наша школа у Леши прочно ассоциировалась с перегрузками, избыточным умственным напряжением – к сожалению, некоторые родители из самых добрых побуждений, стремясь обеспечить ребенку лучшее будущее, слишком рано – еще до школы – нагружают его учебой. Попав в обычное учебное заведение, где требования к ученикам гораздо ниже, Леша расслабился и успокоился. В данном конкретном случае решение об уходе из Шоко-школы было, бесспорно, правильным, – Крупкина снова улыбается Вешкину – теперь уже одобрительно.

У нее поразительно широкий спектр улыбок. Не удивлюсь, если деловитая Вилена Леонидовна прошла какой-нибудь специальный курс – «Улыбка как средство эффективной коммуникации».

– А как случилось, что место Леши Вешкина в первом «А» классе уже на следующий день после его ухода из школы оказалось занято другим учеником? – спрашиваю я.

– Репутация Шоко-школы такова, что у нас нет недостатка в желающих обучаться, – теперь Крупкина улыбается горделиво. – Да люди в очереди стоят, чтобы попасть к нам!

– И каким образом продвигается эта очередь?

– Кто-то уходит – кто-то приходит, как же еще? У нас ограниченное количество классов и мест в них, мы не можем набрать вместо пятнадцати первоклашек сорок, как в обычной школе, – в голосе завуча слышится сожаление, улыбка полна светлой грусти, – потому что должны обеспечить каждому ребенку наилучшие условия для учебы.

– И в каждом случае из тех, что мы рассматриваем, – я обвожу взглядом трио истцов и слабо морщусь при виде траурной Натки, – освободившееся место было сразу же занято?

– Моментально!

– На ходу подметки режут! – с сарказмом произносит госпожа Сурикова.

Она одергивает пиджак, поправляет брошь на лацкане – готовится отвечать на вопросы.

В отличие от Вешкина, держится Вера Николаевна с большим достоинством и выглядит хозяйкой положения.

По правде говоря, если бы я не знала, какова роль госпожи Суриковой в этом процессе, именно ее приняла бы за представителя школы. Внешне Вера Николаевна – типичная минобразовская дама старой формации.

– Почему вы забрали внучку из Шоко-школы спустя два месяца после начала занятий? – спрашиваю я.

– Мы были вынуждены это сделать, – твердо отвечает Сурикова. – Сначала учитель, а потом и завуч настаивали на переводе нашей девочки в специальное учебное заведение, мотивируя это тем, что Люся отстает в развитии и не тянет программу элитной школы.

– Зачем же сразу в спецшколу? – недоумеваю я. – В обычной районной программа полегче… И, кстати, как же Люся Бондарева поступила в Шоко-школу, если у нее не тот уровень развития? У вас же очень строгий конкурсный отбор? – это вопрос уже завучу.

Крупкина разводит руками:

– К сожалению, очень многое зависит от председателя приемной комиссии, а им в этом году являлась моя предшественница – завуч по воспитательной работе Вероника Петровна Семенова. Бывшая завуч, подчеркну. Школа вынуждена была с ней расстаться.

– Намекаете, что мы дали взятку этой вашей Семеновой, чтобы Люся прошла отбор? – Сурикова не ограничивается намеками. Я не мешаю ей – пусть говорит. – Мы заплатили, чтоб не проходить отбор, это правда. Но только не какой-то Семеновой, а сразу директору школы.

– Это клевета! – вскакивает один из адвокатов.

– Суд разберется, – успокаиваю его я.

У Суриковой есть свидетель – это бывшая няня Люси Бондаревой Лариса Орлова.

Она подтверждает, что по поручению матери девочки передала директору Шоко-школы Эмме Францевне Якобсон семьдесят тысяч рублей.

У нее даже есть соответствующая аудиозапись!

«Эмма Францевна, это вам от Бондаревых, за Люсю, как договаривались, семьдесят тысяч. Пересчитаете?» – произносит в записи Лариса. «Разумеется, деньги любят счет, – назидательно отвечает ей собеседница и после непродолжительной паузы, заполненной быстрым бумажным шуршанием, подтверждает: – Семьдесят. Мои поздравления, Люся Бондарева принята».

– Это фальсификация! – горячится адвокат.

Я назначаю экспертизу.

– Или же речь шла об официальной оплате обучения, а вовсе не о взятке, – предполагает адвокат, слегка сдавая позиции.

– Наличными? В конвертике? Ха! – хмыкает Сурикова. – Официальную оплату я безналом внесла, по выставленному школой счету. Чек есть в деле. И кстати, о клевете…

Она разворачивается к Крупкиной как танковая башня:

– Сдается мне, объявив нашу девочку недоразвитой, вы опорочили ее честь и достоинство. Следовало бы нам и такой иск подать.

– Послушайте, я все понимаю – родительская гордость, святая вера в своего ребенка, но если девочка отстает…

– Евростандартам соответствует! – парирует Сурикова.

И тоже ходатайствует о приобщении к делу пары характеристик – из школы, где успешно учится Люся Бондарева, и из клиники, где девочка прошла обследование. Обе бумаги оформлены на двух языках и подписаны в Праге – действительно евростандарт.

– Чего только не купишь за деньги, – закатывая глаза, негромко, как бы в сторону, язвит Крупкина.

Сурикова усмехается.

– Про деньги я уже слышать не могу! – заявляет Натка, когда приходит ее очередь отвечать на вопросы. – Пять месяцев мой сын ходил в Шоко-школу, и это не учеба была, а непрестанное вымогательство!

– О каких деньгах вы говорите? Прошу факты и цифры, – сухо говорю я.

Мне надо быть очень осторожной, чтобы ни в коем случае не выглядеть ангажированной и предвзятой. Общаться с сестрой по-свойски я никак не могу. Она же в этом своем боевом настроении миндальничать не намерена, и это меня тревожит.

– А у меня все подсчитано! – заявляет Натка с интонацией «все ходы записаны», и открывает блокнот.

Она перечисляет расходные статьи и озвучивает суммы.

Только сейчас я понимаю, что не имела полного представления о затратах на обучение племянника, и узнаю теперь о них не как ближайшая родственница, а как судья.

Да если бы я знала, сколько денег Натка вбухивает в Шоко-школу, давно бы уговорила ее оставить эту затею!

– Естественно, я понимаю, что затраты на подарки учителям и благоустройство класса мне никто уже не компенсирует, но это ладно, я-то хотя бы взяток никому не давала – считай, сэкономила, – заканчивает сестрица.

– У вас вымогали взятки? – уточняю я.

– У нас – нет, не вымогали, – отвечает Натка, выделяя голосом местоимение. – Нам очень быстро дали понять, что мы с сыном в Шоко-школе элемент инородный, слишком уж мы бедные и простые, что с нас взять, надо нас просто выдавить…

– Это неправда, мы ко всем своим ученикам относимся одинаково! – возмущается завуч Крупкина.

– Вы? Вот лично вы? – оглядывается на нее Натка.

– И лично я, и вообще наша школа…

– Да лично вы назвали моего сына аутсайдером и сказали, что он не жилец!

В зале кто-то ахает. Кажется, это супруга Вешкина – Снежная Королева.

– Я?! Когда это я такое говорила? – Крупкина озирается, взглядом призывает в свидетели своих адвокатов, те качают головами и хмурятся.

– Напомнить вам? – у Натки наготове аудиозапись.

Я даю разрешение на воспроизведение, и все мы слушаем, как жюри школьного конкурса решает, кому из юных артистов присудить победу. Впервые в зале суда звучит имя Аркадия Трефа.

– Дочь Аркадия Трефа учится в Шоко-школе? – уточняю я. – Скажите, а у нее нет каких-либо проблем с успеваемостью, дисциплиной, манерами, соответствием вашим высоким стандартам?

По залу проносится хохоток.

– У Альбины Треф?! – Крупкина в изумлении. – Разумеется, у нее все в порядке! Ребенок из такой семьи…

– То есть семья Кузнецовых вас не устраивала? – спрашиваю я.

Учитывая, что это и моя семья, о чем представители Шоко-школы не могут не знать, отвечать им приходится с осторожностью.

– Мы же все понимаем, что ребенок, который растет в неполной семье, без отца, с матерью, вынужденной большую часть времени уделять работе, неизбежно испытывает дефицит родительского внимания и не контролируется взрослыми должным образом, – мягко, даже сочувственно говорит Крупкина. – Факт есть факт: директору нашей школы поступило коллективное заявление от родителей учеников первого класса «А». Я зачитаю, вы позволите?

Я позволяю, куда деваться.

Завуч с выражением читает:

– «С целью создания в коллективе учеников нормальной рабочей обстановки и ради безопасности наших детей убедительно просим избавить первый „А“ класс от присутствия в нем ученика Кузнецова Арсения. Являясь неуравновешенным и дурно воспитанным ребенком из неблагополучной неполной семьи, Арсений Кузнецов постоянно мешает учебному процессу, нарушает дисциплину, дерется, обижает других ребят и даже учит их плохому – например, приносит в школу подозрительные вещества растительного происхождения и настойчиво предлагает детям их попробовать…»

– Клевер! – громко восклицает Натка. – Обычный клевер – это подозрительное растение? Для кого? Даже коровы его не боятся!

В зале смеются.

– Прошу тишины, – говорю я и строго гляжу на сестру, мысленно призывая ее не увлекаться и держать себя в руках.

– Ну, лично я ничего не понимаю в коровах, никогда их не пасла, – Крупкина тоже срывается. – Но десять подписей под коллективным заявлением с просьбой убрать ребенка из класса – это вам не ерунда! Это серьезное дело, и вам бы спасибо сказать, что мы не подключили инспекцию по делам несовершеннолетних, не поставили Арсения на учет, расстались по-хорошему, не испортив парню биографию!

– А что, собственно, требовало подключения инспекции по делам несовершеннолетних? – спрашиваю я.

Может, Натка о чем-то умолчала?

Может, я не знаю, а Сенька учудил в этой Шоко-школе что-нибудь этакое, совершенно несуразное, что ни в какие ворота не лезет?

Мысленно я наскоро провожу ревизию известных мне выходок племянника, но не нахожу ничего такого, что действительно можно считать хулиганством.

– Ну, мальчик постоянно нарушал дисциплину, срывал уроки, дрался с другими детьми, – Крупкина отвечает мне, а смотрит на адвокатов – и те мотают головами. – Впрочем, я не готова сейчас говорить об этом подробно.

– Понятно. Если нарушения и были, то администрация школы их не фиксировала, – заключаю я.

– Зато я все фиксировала! – заявляет Натка. – Есть еще одна запись, она сделана в кабинете директора в тот день, когда меня заставили забрать документы сына. Можно включить?

Конечно, можно.

Мы все – особенно заметно встревоженная Крупкина с адвокатами – внимательно слушаем разговор Натальи Владимировны Кузнецовой и Эммы Францевны Якобсон.

Охи и вздохи в зале раздаются после Наткиных слов: «Скажите уже прямо, что вы просто хотите избавиться от Сеньки, потому что он не сын банкира, министра, бизнесмена!» «А и скажу, почему не сказать, – легко соглашается с ней директриса. – Да, ваш сын не нашего поля ягода! Неподходящая компания для детей банкиров, министров, бизнесменов, это вы верно подметили. У вас растет хулиган, а мы готовим элиту общества».

– Элиту общества, значит, – повторяю я в наступившей тишине. – Это где-то у вас записано? В Уставе, в планах каких-то? Хотелось бы подробнее ознакомиться с концепцией вашего учебного заведения. Кто ее разрабатывал и утверждал?

– Педколлектив, совет попечителей, лично Учредитель, – перечисляет Крупкина.

– Аркадий Треф?

– Ну конечно, и Треф.

Снова Треф!

Всегда и всюду Треф…

Похоже, придется мне вызвать в суд этого уважаемого господина.

– Мам, ты еще не спишь? – открыв входную дверь своим ключом, Сашка позвала меня из коридора.

И поскольку было очевидно, что я не сплю – дверь ко мне была открыта, в комнате горел свет, – она тут же строго добавила:

– А зря, в твоем возрасте нужно соблюдать режим.

– В твоем тоже! – парировала я, закрывая ноутбук, чтобы слезть с кровати и картинно встать в проеме двери. – Мы договаривались, что ты вернешься в десять, а сейчас сколько?

– Сколько? – дочь неубедительно притворилась, будто не знает, что опоздала минимум на час, и полезла в карман за мобильником – время смотреть.

Она взглянула на телефон и неожиданно оживилась:

– Ой, знаешь, кто мне сегодня звонил?

– Не меняй тему разговора!

– Да это интереснее!

– Лично мне всего интереснее твоя безопасность, а ты болтаешься где-то ночью, в темноте и непонятно с кем…

Сашка, ничуть не впечатленная моей строгой речью, вздернула брови:

– Да ладно? Не говори, что ты не посмотрела все наши сториз и фотки, я же видела, ты их лайкала!

Я покраснела. Все правда: пока Сашка встречалась с подружками, я сидела в интернете, внимательно приглядывая за происходящим дистанционно. Благо, дочь отметила всю свою компанию в первом же посте.

– Я прям чувствовала себя как Штирлиц под колпаком у Бормана! – пожаловалась Сашка лампе под потолком.

Хитрюга прекрасно знает, что аналогия с классикой поможет усыпить мою бдительность!

– Переигрываешь, – отметила я и пошла на кухню – разогревать для Штирлица картошку с мясом.

Судя по фоткам, постам и сториз, модные блогерши на своей затянувшейся встрече ели только низкокалорийные зожные десерты из травок и семечек. Я была уверена, что Сашка не откажется от жаркого, хотя наверняка не станет его фотографировать и выкладывать в инстаграм.

– М-м-м, пахнет вкусно, что это? – как я и предполагала, дочь без задержки пришла на аромат горячего. – Ой, картошка с мясом, жуть какая! – в слове «жуть» отчетливо прозвучало радостное предвкушение. Сашка села за стол и вооружилась вилкой.

– Ешь, – сказала я и поставила перед ней сначала дымящуюся тарелку, а потом плетенку с хлебом. – Я никому не скажу.

– Во-ош, кшташи…

– Не говори с набитым ртом.

– Кстати, о секретах! – Сашка положила вилку, чтобы снова схватить смартфон.

Неужто все-таки дерзнет взорвать умы и выложит в сеть фото своего позднего ужина? Картошки с мясом и хлебом! Да еще и после шести часов вечера!

Нет, не дерзнула. Она открыла журнал входящих вызовов и показала мне незнакомый номер:

– Знаешь, кто это?

– Скорее нет, чем да, – ответила я неуверенно, потому что давно уже не запоминаю телефонные номера. За меня это прекрасно делает мой мобильник.

– Вот и я не знаю! Загадка! Интрига! – Сашка положила смартфон и снова взяла вилку.

Я помолчала, дожидаясь продолжения – ну, или просьбы о добавке. Юная зожница уничтожала картошку с мясом как идейных врагов – подчистую.

– А почему ты не спрашиваешь, кто мне звонил? – некультурно пройдясь по пустой уже тарелке хлебной корочкой, а после съев и ее, поинтересовалась дочь.

– А почему ты не спрашиваешь, что к чаю?

– А что-то есть к чаю?

– Шарлотка.

– Шарлотка! – Сашка сначала хлопнула в ладоши, потом погрозила мне пальцем: – Опять ты за свое! Я же просила не готовить сладкого и мучного.

– Там нет муки и сахара, только овсяные хлопья и яблоки с медом, но если тебе такое нельзя…

– Льзя, льзя! – дочь придвинула к себе блюдо с шарлоткой и самолично отхватила ножом приличный кус. – Ум-м-м! Вкусно… Так вот, звонили из школы.

– А почему на твой номер?

У меня, как, наверное, у всякого современного родителя, в мобильном имеется школьный чат, в который лишний раз заглядывать не хочется, и установлена оперативная связь с классным руководителем ребенка. Он, вернее она – классручка, не стесняется при необходимости звонить хоть днем, хоть ночью.

– Я тоже не поняла. Думала, ты мне объяснишь. Где я, а где эта элитная школа? – Сашка вдруг встревожилась, даже есть перестала. – Надеюсь, ты не вздумала меня переводить? Я привыкла к своей нормальной школе, у меня там друзья и Фомка…

Фомка – это одноклассник и бойфренд моей дочки. Хороший парень, на подрощенного щенка сенбернара похож – большой, лохматый, неуклюжий и добродушный. Сашка из него не просто веревки вьет, а плетет из них коврики, о которые вытирает ноги…

Внезапно до меня дошло:

– Элитная школа? Это какая же?

– Шик, шок – не помню, какая у нашего Сеньки была?

– Шоко-школа? – я села ровнее, собралась. – Расскажи-ка мне все по порядку. Когда был звонок?

– Где-то в восемь вечера, наши все только собрались. Меню смотрели, делали заказы, я как раз не могла выбрать между натуральным йогуртом с корицей и фруктами и запеченной грушей с киноа и черничным муссом, и тут – дилинь-дилинь! – звоночек с незнакомого номера. «Добрый вечер, Александра Кузнецова? Вам сейчас удобно говорить?» – Сашка состроила гримаску. – Я подумала – вот достали, опять какую-нибудь рекламную акцию впаривать будут – «у нас есть уникальное предложение только для жителей Москвы и области!», и сказала, что мне неудобно.

– А они?

– Она. Это женщина была. Настойчивая такая, а голос вкрадчивый, так и журчит. Вы, говорит, Александра, все же послушайте, это вас лично касается. Вам же вскоре предстоит сдавать ОГЭ, не так ли?

– А ты?

– А я – увы, предстоит. А она – так сочувственно: понимаю, длительная подготовка, затраты на репетиторов, бессонные ночи, нервы… Но что, если это все необязательно?

– В смысле?!

– Во-во, я так же спросила: в смысле? Где-то у нас в стране девятиклассникам можно экзамены не сдавать? Покажите мне эту точку на карте родины, я куплю туда билет. А она – сдавать нужно, а вот волноваться и день и ночь готовиться никакой нужды нет. У нас, мол, в нашей замечательной школе работа поставлена так, что талантливые дети успешно учатся без всяких стрессов, и экзамены для них – тьфу, пустая формальность.

– Да ладно?

– Мам, ты прям мысли мои читаешь! – восхитилась Сашка. – Я ей тоже такая – да ладно?! А она – уверяю вас! А я ей – но я-то тут при чем, я совсем в другой школе учусь, и вообще, может быть, нисколько не талантливая? А она – о, я уверена, ваша мама думает по-другому! Вот вы, мол, спросите у нее… Ма-ам? Вот я тебя спрашиваю – как ты думаешь, я у тебя талантливая? – дочь склонила голову к плечу и вопросительно заморгала.

– Я думаю, что каждый человек в чем-нибудь талантлив.

– И мне можно ОГЭ не сдавать? – Сашка переложила голову на другое плечо и снова заморгала.

– Как ты себе это представляешь? – я начала сердиться. – Все девятиклассники будут сдавать экзамены, а Александра Кузнецова – нет, ей пятерки просто так поставят, за красивые глаза? Хорош моргать уже, это вредно для зрения.

– По-моему, было бы замечательно не сдавать, – мечтательно вздохнула Сашка. – А эта тетенька, которая звонила, сказала, что для них и ЕГЭ не проблема. Прикинь, а? Ничего не сдаешь ни в девятом, ни в одиннадцатом, а высшие баллы получаешь и в институт поступаешь! Серьезно, так можно?

– Что ты меня спрашиваешь, спросила бы тетеньку. Кстати, она не представилась?

– Имя не назвала, сказала только, что звонит из Шоко-школы. Я только спросила – как вас зовут, представьтесь, я запишу – и тут она трубку бросила. Или, может, связь прервалась…

Тут мне стало смешно.

– После слов «я запишу» прервалась? Мне все понятно. Ты ее, Сашка, напугала.

– Да чем же?

– Обещанием «записать». У меня в суде по искам к этой Шоко-школе уже три аудиозаписи, пуганая ворона куста боится.

Я побарабанила пальцами по столу.

И смех, и грех. Шоко-школа пытается объехать наш самый справедливый суд в мире на кривой козе! Не борзыми щенками, так экзаменами ОГЭ и ЕГЭ взятку мне дать!

– Мам, а что, серьезно, так можно, как она говорит? – не отставала Сашка.

– Не знаю, – повторила я. – Но непременно уточню…

Уточняю я пару дней спустя у господина Бехтеревича. На новом процессе против Шоко-школы он свидетель обвинения и в этом качестве чувствует себя гораздо лучше, чем в роли истца.

Лев Александрович не сутулится, высоко держит голову, на вопросы отвечает громко, уверенно, с подкупающей готовностью.

Чувствуется, что конфликт с администрацией учебного заведения его больше не пугает, а результат процесса не особо интересует – Лев Александрович словно пришел попрактиковаться в ораторском мастерстве.

– Да, мне известно о том, что в Шоко-школе существует практика «выдавливания» неугодных, неважно, учителей или учеников, – заявляет он. – Система отработана: руководство школы действует через верных прихвостней – прикормленных премиями и разными преференциями членов коллектива.

– Конкретнее, – прошу я. – Назовите этих людей.

– Могу даже показать, – предлагает Бехтеревич и кивает на присутствующих в зале экс-коллег. – Школьный врач, штатный психолог, учителя начальных классов – это если говорить о ротации первоклассников. Первый, пятый, девятый классы – в них «замены на поле» случаются чаще, чем в других параллелях.

– Вы, кажется, тоже были классным руководителем девятого класса? – припоминаю я. – У вас случалось, что одних учеников принуждали к уходу, чтобы взять не их место других?

– Увы мне, да, – картинно сокрушается Лев Александрович. – К стыду своему, я не сразу это понял. Имели место закулисные игры, и я принял на веру официальную версию – дети ушли, потому что не справлялись с нагрузкой. Клянусь, я на них не давил!

– Но кто-то давил? Почему вы так решили?

– Родители моих бывших учеников позже обратились ко мне с просьбой подготовить их к экзамену по русскому языку и литературе. Моя квалификация не вызывала у них сомнений, и претензий ко мне по поводу выдавливания детей из Шоко-школы у них не было. Зато соответствующие претензии имелись к другим педагогам, – Бехтеревич снова кивает на бывших коллег. – Родители тех детей и рассказали мне, что ушли из школы не по собственной воле, а по принуждению. Впрочем, они об этом нисколько не сожалели и вспоминали Шоко-школу отнюдь не добрыми словами.

– Предатель, – негромко говорит школьный психолог.

– Отступник и ренегат! – подхватывает Бехтеревич, ничуть не тушуясь. – И тем горжусь! Знаете, мало чести трудиться на ниве просвещения в одних рядах с людьми непорядочными и алчными!

– Забыл уже, как сам премиальные зарабатывал? – это снова школьный психолог.

Я могла бы удалить ее из зала или потребовать тишины, но не вмешиваюсь в назревающую перепалку – она весьма информативна. Уточняю у Бехтеревича:

– Вы тоже, кроме зарплаты, получали в Шоко-школе премии? За что именно?

Лев Александрович слегка краснеет, но не тушуется.

– Да! Получал. И зарабатывал их честно, хотя готов признать, что нарушал педагогическую этику. Я не хотел бы этого делать, но от меня настойчиво требовали, а у меня не было моральных сил сопротивляться – моя супруга очень тяжело болела, я был полностью поглощен стремлением ей помочь…

– Так что же вы делали, за что вам выплачивали премии?

Бехтеревич разводит руками:

– Я писал за некоторых учеников экзаменационные работы.

– Они же в виде тестов сейчас, – недоумеваю я. – Понимаю, если есть возможность передать экзаменующимся правильные ответы, но писать их?

– Конечно, передать экзаменующемуся ответы на тесты – само собой, но этого недостаточно, по русскому и литературе есть еще творческая работа, обычно это небольшое сочинение, – поясняет Лев Александрович. – Тема становится известна непосредственно на экзамене, заранее подготовить творческую работу нельзя, а от нее существенно зависит итоговый результат. Так вот, мне сообщали тему, я быстро писал работы в необходимом количестве, их каким-то образом передавали ученикам прямо на экзамене, и это гарантировало высокую оценку.

Я слышу, как один из адвокатов произносит:

– Недоказуемо.

Он говорит это не мне, а Крупкиной, но я тоже слышу и склоняюсь к тому, чтобы согласиться со сказанным.

Задним числом фальсификацию результатов ОГЭ и ЕГЭ доказать крайне сложно, тем более спустя без малого год после экзаменов. Но на будущее Шоко-школе стоит ждать серьезной проверки.

Собственную дочь я тем же вечером огорчила заявлением:

– Об экзаменах без экзаменов и не мечтай! Вряд ли еще кому-то в девятых и одиннадцатых классах Шоко-школы удастся получить высшие баллы по ОГЭ и ЕГЭ без трудов и волнений. Баста, карапузики, – кончилися танцы: я лично позабочусь о проведении прокурорской проверки в этом учебном заведении.

Сашка, слава богу, не расстроилась, наоборот – обрадовалась:

– Поздравляю тебя, мам! Ты нашла отличный повод помириться с Говоровым!

Да, мой бывший жених Никита Говоров – прокурор, но я же не потому…

– Да не искала я повод!

– Да ладно, мам, я не против! – Сашка ободряюще похлопала меня по плечу. – И, кстати, никогда всерьез не думала о халявных экзаменах. Не то у меня воспитание, чтобы без труда получать рыбку из пруда! Я ж как ты: если к звездам – то исключительно через тернии!

И вот поди пойми, это она мать похвалила или упрекнула?

– Саша, это сарказм?

– Это факт, мам! – и глаза невинные-невинные, что, собственно, и настораживает.

Вот чему их в школе учат? Точно не честности и открытости.

Бабу Глашу Натка заметила издалека – едва вошла во двор.

Бабу Глашу не заметил бы только слепоглухонемой.

В ярко-красном, нарядном и праздничном, как первомайский кумач, полупрозрачном дождевике поверх старомодного габардинового пальто баба Глаша выглядела как гигантский надувной шар.

Старушка, которая когда-то близко дружила с Наткиной бабушкой, весила под девяносто кило. И лет ей было примерно столько же – под девяносто.

Причем баба Глаша с годами делалась не только обширнее, но и громче, так что Натка уже метров с пятидесяти расслышала:

– Ну все ж как надо делаю! Смотри сама: сею под стеклышко малипусенькие семена, вот прям микроскопические, но земелькой их не присыпаю, так ведь?

Ответа собеседницы бабы Глаши Натка не услышала – голос у той был нормальной громкости, не иерихонская труба, но, очевидно, она подтвердила правильность действий бабы Глаши.

– Потом смотрю в оба и, как только вижу всходы, сразу же пересаживаю!

Тут собеседница, видимо, что-то спросила, потому что баба Глаша истово перекрестилась и убежденно ответила:

– Да не дай господь, конечно, только с земелькой, вот прямо с комком, чтобы только корешочки не повредить! А цветы все равно получаются мелкие, и что-то мало их совсем…

– Здравствуйте, Глафира Петровна! – подойдя поближе, поздоровалась Натка.

– А вот и Натуся! – баба Глаша обрадовалась и подвинулась на лавке, открывая свою компаньонку. – А тебя тут подружка дожидается!

– Добрый вечер, – выглянув из-за бабки, поздоровалась с Наткой Марина Вагнер.

Натка с трудом удержалась, чтобы не протереть глаза.

Это было совершенно невероятное зрелище: модная, нарядная, ухоженная фрау Вагнер бок о бок с бабой Глашей в первомайском кумачовом дождевике.

Декорации: серый вечер, деревянная лавка на облупленных чугунных ногах, вид на распахнутую и подпертую кирпичом дверь подъезда «хрущобы». И диалог о цветочках, которые выращивает бабуся!

Сюр какой-то.

Но фрау Вагнер ситуацией не смущалась и развеиваться, как дивное видение, не собиралась.

Встав с лавочки и весьма сердечно попрощавшись с бабой Глашей – та закивала, шурша полиэтиленом: «Иди, Марусенька, иди!» – она подскочила к Натке:

– Извиняюсь, что появилась без предупреждения, но очень нужно поговорить!

Натка огляделась.

Вести раскрасавицу фрау в свое скромное жилище ей не хотелось, а единственная лавочка у подъезда была занята гиперобщительной бабой Глашей.

– Тут неподалеку маленькая булочная-пекарня, можем выпить там чаю, – неуверенно предложила Натка. И не удержалась – добавила: – Если, конечно, это не слишком простое для вас заведение.

– Нормальное, – не заметила подначки фрау Вагнер и бодро зашагала в указанном направлении.

Вдруг она запнулась, звонко шлепнула себя по лбу и отскочила назад, чтобы сообщить провожающей их взглядом бабе Глаше:

– Я поняла! Это из-за тени! У вас тут солнца мало, настурции этого не любят, у них цветы становятся мелкими и редкими!

– Ах ты ж, господи! А что делать-то? Что сажать-то, Марусь?

– Что-то простое и неприхотливое… Я подумаю! – Марина Вагнер кивнула бабе Глаше и догнала Натку.

Та смотрела на нее во все глаза.

– Что? – не поняла Марина. – У меня же сеть цветочных магазинов и садовый питомник, я сразу вижу, какие у дома клумбы и кто за ними ухаживает.

– Точно, баба Глаша начинает в земле ковыряться, как только снег сойдет, – промямлила Натка.

С фрау Вагнер, разговаривающей по-человечески и без привычного высокомерия, ей было как-то некомфортно.

А Марина и в булочной повела себя необычно: редкие виды чая не спрашивала, напитками на миндальном и кокосовом молоке не интересовалась, спокойно взяла чашку с плавающим в ней пакетиком и самолично отнесла за стол. И блюдце с румяным пухлым пирожком, сочащимся красным вареньем, не забыла.

– Так о чем вы хотели поговорить? – спросила Натка, едва пригубив свой собственный чай и надкусив пирожок.

– Я знаю, вы судитесь с Шоко-школой, – с места в карьер взяла фрау Вагнер, и глаза ее мигом приобрели своеобычный острый прищур. – Я хочу рассказать вам, что в нашем первом «А» все дети поделены на три группы. Есть первая категория, вторая и третья. Ваш сын, уж извините, числился в третьей.

– Не понимаю, – Натка положила пирожок: у нее вдруг пропал аппетит. – Как это – в третьей категории? Как некачественный продукт?

– Не обижайтесь, это не я придумала, – пожала плечами Марина Вагнер. – Это все наша жэпэ…

– Кто? – Натке показалось, что фрау выругалась.

– «Жэ Пэ» – «жена потомка», – засмеялась Марина. – Ну, Алена Дельвиг! Мы в родкоме ее так между собой называем – жэпэ, все же знают, что никакие они тому самому Дельвигу не родственники. Муж Алены по паспорту был Сосин – так себе фамилия, конечно, вот он и поменял ее на другую. Говорят, выбирал еще: может, Ломоносовым назваться или там Бенкендорфом? Перерыл всю «Историю государства Российского», мемуары читал, в итоге остановился на варианте скромном и достойном: Дельвиг. А что, благородно и со вкусом! Бывший Сосин, кстати, баек о своем «предке» не рассказывает, предпочитает скромно отмалчиваться, это Алена козыряет выдуманным родством на каждом шагу.

– Понятно. Но мне больше про категории первоклассников интересно, – сухо сказала Натка.

– Так это как раз Алена придумала, – повторила Марина. – У нее кроме Геры, первоклассника нашего, в Шоко-школе еще дочка учится – в шестом классе, так что Дельвиги уже в курсе всех правил и обычаев. Алена нам сразу сказала, на первом же заседании родкома: коллеги, нам надо выбрать козлят отпущения. Тех, кем пожертвовать можно, если понадобится срочно освободить место в классе для кого-то покруче. Мол, лучше мы сами определимся, кто у нас первый на вылет, чем оставим это дело на откуп учителя и администрации. Яна Арнольдовна, Яга наша, тетка неплохая, но училка она и есть училка, только в школьных делах и разбирается. Она кандидатов на вылет будет среди отстающих и неуспевающих искать, а это неправильно. Бывает, ребенок учится посредственно, но потенциальную ценность имеет огромную. Надо же, мол, учитывать совокупную стоимость различных семейных активов: и состоятельность, и положение в обществе, и связи, и, в конце концов, породу! – Марина захихикала, не замечая, что Натка совершенно не разделяет ее веселья. – Про породу она, конечно, сказала, чтобы выделить из общего ряда Геру Дельвига…

– И прочие члены родительского комитета с этим предложением согласились?

– А как же мы могли не согласиться? – искренне удивилась фрау Вагнер. – Мы же в родком пришли работать вместе на благо класса, находить общие решения, а не спорить с нашим председателем с самого начала!

– О, я прекрасно понимаю ваши мотивы, – холодно молвила Натка. – Не понимаю только, зачем вы это мне сейчас рассказываете? Общим решением вы зачислили моего сына в категорию «на вылет» и не ошиблись – Арсений действительно покинул Шоко-школу. Вы сейчас передо мной извиняетесь, что ли? Или грех замаливаете?

– Какой грех? – не поняла фрау Вагнер. – Что вашего сына в третью категорию определили? Так, милая, как же могло быть иначе – ребенок из неполной семьи, мама простая машинистка где-то в газете…

– Я сотрудник редакционно-издательского центра, опытный специалист по верстке!

– Это вы в резюме своем пишите, мы-то понимаем, кто чего стоит на самом деле, – отмахнулась Марина. – Ну в самом деле, что вы как маленькая? Скажите еще – «я человек хороший», как будто в нашем случе это имеет какое-то значение!

– Да я уже поняла, что не имеет.

– Вот и правильно! Впредь будете думать, как подкрепить свои позиции. А то пролезли в элитную школу каким-то чудом и полагали, что жизнь и дальше будет складываться волшебным образом. Ан нет, всегда найдется какая-нибудь Алена Дельвиг, которая поставит вас на место.

– Марина, простите, я еще раз прямо спрошу: вы мне зачем это говорите? Просто учите меня жизни? Вы, кстати, готовы повторить все это в суде?

– Ни в коем случае! – фрау Вагнер замахала руками, едва не перевернув чашку. – Я хочу, чтобы вы поняли: в ваших неприятностях с Шоко-школой виновата в первую очередь Алена Дельвиг. Если бы не она…

– Если бы не она… – повторила Натка, прозревая. – Вернее, если она не будет председателем родительского комитета, то это место сможете занять вы, так?

– Вы быстро учитесь, Наталья, – похвалила ее собеседница. – Да, у меня в этой истории есть свой небольшой интерес. Говоря откровенно, я буду рада, если нашу жэпэ задвинут в дальний угол.

– Ну как же ее задвинут, если вы не выступите на суде, – возразила Натка. – Моих-то слов будет недостаточно. Да и что я скажу? Кто-то, не могу назвать имя, поведал мне это?

– А вы представите документ, – Марина открыла сумку и достала прозрачный файл с бумагой в нем. – Держите. Это, конечно, не оригинал, он у Алены, нам она копии раздала.

– Протокол заседания родительского комитета первого класса «А», – прочитала Натка с листа. – Слушали вопросы: об организации дней рождения учащихся, о подготовке к Дню учителя…

– Смотрите сразу на второй странице, вопрос шестой – о распределении учащихся по категориям, – подсказала Марина.

Натка перевернула бумагу и пробежала глазами сначала короткий текст, потом три разновеликих списка. Заглянула в самый конец, где подписи, снова вернулась к спискам и отметила:

– Я смотрю, детки членов родкома – сплошь осетрина первой свежести?

– А?

– Говорю, своих-то кровиночек комитетчики оценили по высшему разряду!

– Так в том и смысл, – не смутилась фрау Вагнер.

– А как же вы с девочкой Бондаревой промахнулись? Записали ее в третью категорию, как ребенка машинистки.

– У нее мать домохозяйка, отец бывший работник посольства, дипломатишко мелкий, так себе активы, – поморщилась фрау Вагнер.

– А бабушку вы, значит, не посчитали, – с удовольствием констатировала Натка. – Или вообще упустили?

– А кто там бабушка?

– А Вера Николаевна Сурикова, глава фамильного дела – торговый дом, продовольственные базы, экспорт зерна, рыбзаводы, еще что-то…

– «Суриковы и партнеры»?! – Марина охнула. – Алена информацию собирала, это ж надо было так опростоволоситься… Говорю же – менять ее надо, нашу жэпэ. Плохой она председатель родительского комитета!

Тут фрау Вагнер стряхнула запоздалую грусть, встрепенулась:

– Вы только, пожалуйста, не говорите, кто вам дал эту копию! Нас в родкоме восемь человек, у каждого свой экземпляр протокола всех заседаний, если имя не назовете – меня не вычислят.

– Очень рада за вас. Что ж, спасибо за информацию. – Натка поднялась, оставив почти нетронутыми чай и пирожок.

Марина, напротив, с удовольствием впилась безупречными зубами в свежую сдобу, проглотила кусочек и позвала:

– Наталья, еще секундочку!

Натка остановилась, обернулась.

– Той бабуле на скамейке скажите, пожалуйста, что ей стоит попробовать посадить бархатцы, – сказала Марина. Глаза у нее снова были нормальные, без прищура-прицела. – Они в тени станут ниже, но на цветении это не скажется. Можно будет сделать красивую клумбу совсем недорого.

Она мило улыбнулась и подняла чашку.

Обескураженная Натка буркнула:

– Передам, – и вышла из булочной.

За порогом она остановилась, поглядела сквозь витринное стекло.

Ухоженная красотка Марина Вагнер с аппетитом уплетала большой, как лапоть, пирожок с малиной, держа его в одной руке, а чашку – в другой. Мизинчики она оттопырила, а глаза полуприкрыла, наслаждаясь.

– Бархатцы для бабы Глаши, – пробормотала Натка. – И интриги мадридского двора. И пирог с чаем.

У нее было ощущение, что она ничего не понимает в людях. И совершенно точно не смогла бы распределять их по категориям.

– А что там у нас? По улице слона ведут? – спросила, сунув голову в приоткрытую дверь, Машка.

Рукой с оттопыренным, как у автостопщика, большим пальцем она указывала себе за плечо.

Я вяло пожала плечами – судейская мантия полностью поглотила это слабое движение – и вопросительно посмотрела на Диму.

– Узнаю, – помощник поднялся из-за стола, и они с Машкой исчезли за дверью.

Я немного подождала, потом высунулась в коридор, но никого и ничего там не увидела.

Слона если и водили, то не по нашему этажу…

А, нет, все-таки по нашему, но только по холлу – мне был виден его маленький кусочек, едва вместивший крупную фигуру Плевакина в парадном костюме, чуточку для него тесноватом: пиджак впереди натянулся, а сзади снизу оттопырился ласточкиным хвостом.

Интересно, что за птицу встречает ласточка Анатолий Эммануилович?

Шеф, некоторое время стоявший неподвижно, вдруг оживился, исполнил подобие полупоклона, протянул кому-то руку, потряс ее и, взволнованно подергивая ласточкиным хвостом, выкатился за пределы видимой мне части холла. Там оживленно зарокотали голоса, затопали ноги, кажется, несколько раз щелкнул фотоаппарат.

Я встревожилась: неужто все-таки пожаловала пресса?

Ох, не люблю я процессы, украшенные присутствием журналистской братии, они всегда имеют тенденцию к превращению в балаган.

Прошла минута, другая, и в коридоре заскрипели полы, выдавая чье-то стремительное приближение.

Дверь распахнулась, пропуская Машку с горящими глазами и загодя открытым для доклада ртом, но подруга ничего не успела мне сказать – ее отодвинул в сторону ворвавшийся следом Анатолий Эммануилович.

– Ну, Елена Владимировна! – он погрозил кулаком. – Смотри у меня! Чтоб политес и все такое!

Я даже спросить ничего не успела – Плевакин снова выскочил в коридор.

Дима, появившийся удивительно вовремя, придержал для шефа дверь и аккуратно закрыл ее за его спиной.

– Ты б видала, какой там ферт! – Машка задрала нос и повихлялась, кого-то изображая.

Точно не Плевакина – он не такой подвижный.

– Ферт?

– Треф, – пояснил Дима, сдержанно улыбнувшись Машкиной пантомиме.

– Ферт – это Треф? – удивилась подруга. – А я-то думаю, что за модный мужчинка к нам пожаловал – костюмчик итальянский, туфли испанские, часы швейцарские, только физиономия подкачала – нос картошкой выдает родные корни. Лен, это к тебе, что ли?

– А к кому же, – я вздохнула и посмотрелась в зеркало на внутренней двери платяного шкафа.

В моем случае родные корни выдавало все, особенно официальное облачение российского судьи.

– Вы прекрасно выглядите, Елена Владимировна, – сказал отменно воспитанный Дима.

– Угу, – тут я кое-что вспомнила и заволновалась: – Там камера щелкала, мне не показалось? Что, все-таки явились журналисты?

– Камера щелкала, тебе не показалось, – кивнула Машка. – Но это не журналисты, это секретарша Плевакина запечатлела историческую встречу нашего шефа с Трефом служебным фотоаппаратом.

– Фух, – я выдохнула. – Тогда я пошла?

Машка молча перекрестила меня.

Как будто это меня сейчас будут судить!

Я несколько обозлилась и вышла в зал с особенно строгим лицом.

Ну, и где тут у нас тот ферт, который Треф?

Я этого уважаемого господина, конечно, вызывала, но предполагала до него опросить еще кучу народу. Школьного доктора, психолога, охранника, маленькую злую фею-директрису, председателя родкома первого «А», родителей учеников – мне представлялось, что из шкафа Шоко-школы вывалится еще немало скелетов.

Но «самого Трефа» мариновать в какой-либо очереди было немыслимо, и это ясно дал понять суровый взгляд Анатолия Эммануиловича, который он мне послал перед тем, как плотно закрыть дверь зала суда. Хитрюга такой: мне послал строгий взгляд, Трефу – добрую улыбку, а потом удалился – все, он ни при чем.

Что ж, слово господину Трефу.

Признаться, я смотрю на него – и любуюсь. Аркадий Осипович превосходно выглядит, великолепно держится и будто не в суде свидетельствует, а на международном форуме выступает.

Речь его льется плавно и завораживает, уже через пару минут я ловлю себя на том, что даже мне хочется согласно кивать в такт. В зале многие уже кивают. Дамы смотрят на Трефа влюбленными глазами, шоко-школьные вообще в тихом восторге – к ним как будто божество сошло. Даже у Натки, предводителя враждебного Шоко-школе воинства, на лице появляется выражение доброжелательного интереса!

Я вынуждена признать, что Аркадий Осипович сокрушительно обаятелен и способен очаровать кого угодно.

Мало того, господин Треф весьма умен и прекрасно понимает, что весь этот процесс – вынос сора из избы.

Явно желая, чтобы скелеты и дальше тихо таились в темных углах Шоко-школы, Аркадий Осипович легко и непринужденно предлагает Натке и всем обиженным родителям компенсацию.

– Не в качестве признания вины Шоко-школы, а исключительно в виде жеста доброй воли и особой любви к детям! – напевно журчит его плавная речь, успокаивая, утешая… гипнотизируя. – Для нас чрезвычайно важен каждый ребенок! Мы любим всех детей! Они же – дети – не виноваты, что их уважаемые родители по причине собственной огромной занятости не разобрались в нашей прогрессивной системе.

Я открываю рот – мне как раз интересно побольше узнать об этой «прогрессивной системе», но не успеваю задать вопрос. Аркадий Осипович посылает мне извиняющуюся улыбку, прижимает руку к сердцу – мол, простите, не могу остановиться! – и продолжает свою пламенную речь с повышением тона.

– Конечно же, я сам не специалист, но, как опытный и успешный руководитель, высоко ценю профессионалов! И никогда не буду им подсказывать, как и что делать!

Со стороны шоко-школьных уже доносятся тихие всхлипы: кто-то растрогался и прослезился. Краем глаза я отмечаю всплески белых платочков.

Ну, Треф, ну, оратор!

– Педагогике не учат, педагогами рождаются, – задушевно говорит Аркадий Осипович. – Мы берем в нашу школу только талантливых прирожденных педагогов. Я жалею лишь об одном, что сам в свое время не имел таких учителей. Сейчас был бы лучше, умнее…

Куда уж умнее, думаю я, тщетно давя в себе ростки восхищения этим незаурядным человеком.

А Треф продолжает, обращаясь к Натке и ее воинству:

– Поверьте, деньги не имеют значения! Самые простые проблемы – это те, которые можно решить за деньги. А вот принципиальные вопросы невозможно купить, решить за деньги и оценить. Принципы бесценны. Этому тоже надо учить.

Взгляд на нахохленного Бехтеревича:

– Мне жаль, что уходят учителя, но это производственный брак, выгорание, усталость.

Взгляд на Натку:

– Жаль, что уходят дети, но это неизбежно. Ведь рано или поздно они все равно уйдут. Еще раз подчеркиваю, – изящный полупоклон в мою сторону, – при всем уважении к суду, приличные люди никогда не встречаются здесь для выяснения отношений. Но раз уж так случилось, то мой долг как учредителя – решить этот вопрос и прекратить обсуждение в таком формате. Прошу суд принять мое заявление и решение…

Я окидываю взглядом зал и понимаю, что речью Трефа присутствующие сражены наповал.

Женщины вздыхают. Бехтеревичу явно не по себе, он смущен и отводит глаза. Вешкины, Бондаревы-Суриковы, Натка – все разводят руками. Они потеряли весь пыл и задор, готовы принять предложение Трефа, согласны на компенсацию.

Я вынуждена утвердить «мировое соглашение» сторон и прекратить исковое производство.

– Это победа! – ликуют Крупкина и ее коллеги.

– Это победа! – радуются Натка и ее соратники.

У меня странное чувство. Вроде бы все довольны – такая редкость в судебном процессе! – надо радоваться, а я кривлюсь, как человек, отчетливо ощущающий в бочке меда вкус дегтя.

Уже направляясь к выходу, сияющий Аркадий Осипович Треф оборачивается и, встретившись со мной взглядом, задорно подмигивает.

Уж себя-то самого он своей пламенной речью не обманул. Аркадий Осипович прекрасно понимает, что это он – победитель.

За дверью Трефа встречает Плевакин, пожимает ему руку, поверх плеча Аркадия Осиповича показывает мне большой палец – мол, молодец, все правильно сделала.

– Довольна? – спрашиваю я Натку уже вечером.

Мы с ней сидим все в том же итальянском кафе. Пьем кофе с коньяком, едим пирожные, но на праздничные посиделки это мало похоже.

– Угу, – кивает Натка. И вздыхает: – Должна быть довольна. Треф все признал, компенсировал, выплатил… Так почему у меня ощущение, что он нас всех «сделал»?

– Потому что принципы, как совершенно правильно сказал Аркадий Осипович, бесценны. А мы их только что продали, – бурчу я.

Натка ковыряет пирожное. Я угрюмо смотрю в свою чашку. Там непроглядный мрак – сегодня я пью американо.

– Его грядущее – иль пусто, иль темно, – бормочу я памятное еще со школьных лет, лермонтовское.

Про какое это поколение?

У меня неприятное ощущение, будто сегодня мы с Наткой без боя сдали территорию, которую придется отвоевывать Сашке с Сенькой.

– Так, все, минута уныния закончена! – бодрится Натка. – У нас все прекрасно! Ты ко всеобщему удовольствию завершила процесс, мне вернули потраченные деньги, Сенька отлично себя чувствует в обычной районной школе… Кстати! – тут она неподдельно оживляется. – Я говорила, что в нашей новой школе конкурс чтецов проходит только сейчас? Районка же, внеклассная работа через пень-колоду, про конкурс вспомнили в последний момент, но нам это на руку. Сенька как раз успел записаться и завтра будет читать своего Додырчика! Ты придешь?

Конечно же, я приду: Плевакин мной доволен и отпустит на пару часов по личному делу.

Апрель

– Вот! – Натка повесила диплом в резной рамке на гвоздик и отступила, любуясь делом рук своих. Вернее, наших: гвоздик заколачивал Сенька, рамку отыскала на чердаке я, диплом распечатала на принтере Сашка. – Кра-со-та! Шик и блеск!

– В реале диплом еще круче, он с золотом и серебром, – сообщила Сашка. – Наш принтер не передает всей красоты. Печалька!

– По мне, и так хорошо, – заметила я. – Прям красный угол в избе образовался!

– Реальный диплом мы повесим дома, – Натка снова шагнула в «красный угол» и краем собственного рукава потерла выщербленное стекло, убирая невидимое пятнышко.

– Когда? – тут же спросил Сенька.

– Ну-у-у-у…

Мы с Наткой переглянулись. Особо обнадеживать детей не хотелось – вдруг карантин затянется и мы просидим в деревенской глуши аж до лета.

– Когда вернемся в Москву.

– А когда мы вернемся? – это уже Сашка поинтересовалась.

– Ну-у-у-у…

– Лично я не спешу! – объявил Сенька и поскакал во двор.

– Куртку и шапку надень! – крикнула сыну в спину Натка. – И штаны, штаны прогулочные!

– Да куда там! У него ж такие руки, что сбежали даже брюки! – сострила Сашка.

– Да-а-а, – невпопад ответила Натка и снова умиленно посмотрела на диплом в рамке.

Сенька не просто успел на школьный конкурс чтецов – он его выиграл, покорив своим Додырчиком и публику, и жюри. Можно было ожидать такого же успеха и на общегородском финале, но его, к сожалению, отложили на неопределенное время из-за карантина.

Пережидать его мы отправились в Наткин деревенский дом – не самое удобное в мире жилище, но хотя бы достаточно просторное. Сидя по столичным квартиркам, мы бы, наверное, чувствовали себя заключенными в тесных камерах, а тут, в деревне… Хм, ну тоже заключенными, но с неограниченной возможностью прогулок на свежем воздухе.

Если притерпеться к удобствам во дворе, у нас тут хорошо.

Можно вволю спать, неспешно завтракать, вдумчиво читать, завернувшись в теплый плед, хорошие книжки и качаться на скрипучих качелях с видом на покосившуюся изгородь, за которой роща, потом крутой склон и речка.

Если мы досидим здесь до лета – окажемся на курорте.

– А давайте пить чай! – предложила Натка. – У нас есть малиновое варенье и песочное печенье!

– Как у Мальчиша-Плохиша! – обрадовался Сенька, при упоминании варенья с печеньем моментально материализовавшийся на порожке – уже чумазый, то ли в саже, то ли в смоле.

– Мойдодыра на тебя нет, – вздохнула я.

– У нас теперь новый кумир – Мальчиш-Кибальчиш, – Натка ловко поймала сына за ухо, не пустив его дальше порога. – Арсений, раздевайся прямо здесь…

– Налетела тут из-за дыма и огня буржуинская сила, и схватила, и скрутила она Мальчиша-Кибальчиша! – с надрывом прокомментировал действия матери сын-артист. – Заковали Мальчиша в тяжелые цепи. Посадили Мальчиша в каменную башню. И помчались спрашивать: что же с пленным Мальчишем прикажет теперь Главный Буржуин делать?

– Руки мыть и чаем поить, – ответила я, самовольно присваивая себе почетное звание Главного Буржуина. – Саш, полей там Сеньке из ковшика.

– А после чая уроки делать! – спохватившись, строго добавила Натка как зам главбуржуина. – Оба!

– Фу, уроки! – Мальчиш-Кибальчиш умчался в сени, загремел там железом, зажурчал водой.

– В самом деле, зачем нам уроки, если годовые оценки теперь и так поставят, а ОГЭ отменили? – прокричала Сашка из кухни.

– Что сказать, зачем им это? – шепотом спросила у меня Натка и, не дождавшись ответа – почем я знаю, как теперь мотивировать нерадивых школьников?! – запальчиво прокричала в ответ: – Затем, что ученье – свет, а неученье – тьма!

– Тогда мы, юные падаваны, переходим на темную сторону силы! – объявила Сашка.

За первую неделю карантина мы пересмотрели все «Звездные войны». Напрасно, видимо. Надо было что-то тематическое смотреть, про школьные годы чудесные. Кино про Алису Селезневу, например, про Электроника или про Петрова и Васечкина.

Вот, кстати, у меня вопрос: почему раньше снимали так много хороших фильмов, где непременной частью счастливой жизни ребенка была школа, а сейчас таких кинокартин вовсе нет?

– Никаких темных сил, будете заниматься как положено, зря я, что ли, купила все для вашего дистанционного обучения! – возмутилась Натка.

Это правда: из компенсации, полученной от Трефа, Натка щедро выделила приличную сумму на организацию удаленных учебных мест. Удобства у нас во дворе, зато Интернет 5G – и компьютеры со скайпом и зумом, и принтер, и сканер, и даже графический планшет есть. Учись не хочу!

– Вот не хотят они учиться, – словно подслушав мои мысли, заключила сестра. – Оболтусы. Балбесы. Митрофанушки.

– Печенье. Варенье. Чай, – абсолютно с той же интонацией возвестила Сашка, вплывая в горницу с подносом.

Потом мы все-таки загнали молодых падаванов за компьютеры, строго-настрого наказав им в интернете не серфить, не стримить и не чатиться, а учиться, учиться и учиться, как завещал… неважно кто.

Мы с сестрой строго сказали:

– Мы все проверим! – и, плотно прикрыв дверь, вернулись к чаю с печеньками.

– Новости посмотрим? – Натка, не обращая внимания на мою кислую гримасу – что там смотреть, опять страшилки про вирус? – включила телевизор. – Ба, тут знакомые все лица! Смотри-ка, Аркадий Осипович на Первом канале!

Она прибавила звук, и мы услышали знакомую речь с незабываемым гипнотическим эффектом:

– Педагогике не учат, педагогами рождаются, и мы собираем таких прирожденных педагогов под крышей Шоко-школы. Конечно, это всего лишь одна площадка, но ее опыт чрезвычайно интересен и показателен.

– И может быть распространен гораздо шире? – с придыханием предположила приятная барышня, интервьюирующая господина Трефа. – На целый район, на всю столицу? Даже, не побоюсь этого слова, на всю страну?

– Правильно, не бойтесь, – Треф наградил милую девушку доброй отеческой улыбкой. – Поговорим о перспективах образования в России. Опыт Шоко-школы показывает состоятельность и востребованность именно нашей концепции образования, и мы планируем распространить ее на всю страну, для чего будем отстаивать такую модель в Министерстве образования.

– Но это же огромная работа, кто будет этим заниматься? – заволновалась милая девушка.

– Я лично, – успокоил ее Треф.

– И налично, и безналично, – съязвила Натка. – Боюсь, у Трефа хватит денег, чтобы купить министерство, и что тогда?

– Школа будущего будет не такой, какой ее знали мы и даже вы, – сказал на это Аркадий Осипович в телевизоре. – Совсем скоро, я уверен, в обучении детей примет участие искусственный интеллект, более того: для улучшения способностей учащихся и максимального освоения ими программы будут применяться самые передовые технологии, например чипирование детей…

Хрясь!

Что-то хрустнуло-треснуло, завораживающий голос смолк, голубой экран погас.

Натка брезгливым жестом, как какую-то гадость вроде дохлой мыши, отшвырнула в сторону выдернутую из розетки вилку и отпихнула ногой электрический шнур.

В наступившей тишине стало слышно, как в соседней комнате Сенька бубнит:

– Чудная картина, как ты мне родна: белая равнина, полная луна…

– Афанасий Фет, – зачем-то сказала я.

– Вот! – Натка подняла палец. – Фета в школе я одобряю! А Трефа – нет!

И громко крикнула:

– Арсений, не филонь, читай с выражением!

Примечания

1

Подробнее об этих событиях читайте в романах Г. Устиновой и П. Астахова «По ЗОЖу сердца».

2

Подробнее читайте об этом в романе Т. Устиновой и П. Астахова «Жилье по обману».