Татьяна Устинова, Павел Астахов

ДНК гения

© Астахов П., Устинова Т., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Тихо лежа на столике, сервированном для легкого романтического ужина, мобильник был похож на небольшую шоколадную плитку. Будь это мой телефон, я бы от греха подальше зарыла его в недра сумки, но аппарат принадлежал Никите, а у нас не те отношения, чтобы я диктовала ему, что делать.

Пока не те.

Вот сейчас мы романтически поужинаем тет-а-тет, и тогда, может быть…

Телефон на столе ожил и прерывисто загудел – не тревожно, скорее забавно: такие звуки мог бы издавать икающий шмель.

Вибрируя, аппарат пополз по стеклянной столешнице, уперся в бокал, и тот отозвался дребезжанием. Я подхватила бокал, а Никита свой телефон, и мы одновременно подняли руки – я поднесла бокал ко рту, он – мобильник к уху.

– Салют! – с улыбкой произнесла я, оценив безупречную синхронность движения.

– Привет, – сказал Никита – не мне, а собеседнику в трубке. – Что? Когда, как?

Он повернулся ко мне спиной и отошел к окну. Слушая пространный ответ, прошелся вдоль стены из угла в угол, потом отдернул занавеску, толкнул балконную дверь и вышел из комнаты. Теперь я не слышала даже обрывков телефонного разговора… Но уже по тому, как резко Никита обнажил окно, которое сам же старательно зашторил минуту назад, поняла, что наш романтический ужин закончился, едва начавшись.

Какая досада! Всего пара недель как наши отношения совершили очередной эволюционный скачок. Где-то с год назад прокурор Никита Говоров из коллеги по работе превратился в моего поклонника, поначалу не слишком активного, так что я даже думала, что мы останемся просто друзьями. Но потом Никита наконец перешел в решительное наступление и буквально взял штурмом мой дом, почти самостоятельно – наша с Сашкой бестолковая помощь не в счет – сделав в нем ремонт.

Это была серьезная заявка на совместное проживание, но пока не на брак. Однако я определенно чувствовала, что мне вот-вот предложат примерить колечко, и даже ждала этого момента. Хотя и побаивалась его, потому что слишком хорошо знаю статистику разводов. Мне ли ее не знать, я же судья…

Что-то пластмассово хрустнуло, и Говоров громко выругался, пинком отбрасывая занавеску, на слишком длинный край которой сам же и наступил.

Я поставила бокал.

– Что-то случилось?

– Да. – Никита опять выругался, но уже совсем беззлобно и беспомощно посмотрел на меня. – Прости…

Та-а-ак… Похоже, с мечтами о колечке я поспешила…

– Работа? – старательно скрыв сожаление, понятливо предположила я.

Это у меня как у судьи все процессы по расписанию, другие люди, бывает, занимаются служебными делами и в неурочные часы.

Но это был не тот случай.

– Не работа. Личное. – Никита вздохнул и прежде, чем я нахмурилась, объяснил: – Умер мой дед в Туапсе.

– О… Соболезную…

– Спасибо, хотя я его почти не знал, мы и виделись-то последний раз лет тридцать назад, я еще пацаном был, потом родители развелись, я остался с мамой, а старики по папиной линии мою матушку сильно не любили и предпочли позабыть и ее, и меня. – Обычно невозмутимого Говорова как прорвало, и я поняла, что он на самом деле взволнован. – Так и жили они вдвоем, и вот теперь дед умер, бабка совсем плоха, а я их единственный близкий родственник, и, стало быть, мне старика и хоронить…

– А кто звонил-то?

– Соседка, мы с ней в контакте были, я ей деньги посылал, чтобы старикам помогала, дед сам не взял бы, он упертый был, старый хрыч, а бабка всегда за ним, как на веревочке…

– Сядь, – я притянула его на диван и сунула в руки полный бокал. – Выпей и успокойся. Там аэропорт-то есть, в этом Туапсе?

– Нет, ближайший в Сочи… Ну, в смысле в Адлере.

– Сочи так Сочи, Адлер – еще лучше, туда летом рейсов полно, сейчас мы быстро найдем тебе билет.

С перелетом действительно сложностей не возникло, билеты были, и Никита даже успевал на ближайший ночной рейс. Наш романтический ужин со всеми возможными приятными последствиями, конечно, накрылся медным тазом, но в сложившейся ситуации было не до светлой лирики.

– Оставайся, – уже стоя в прихожей с наскоро собранной сумкой в руках, сказал мне Говоров, вновь на неопределенный срок задержавшийся в статусе друга. – Куда ты среди ночи? Поспишь спокойно, утром уйдешь, захлопнешь дверь…

– Нет, я уже вызвала такси.

Мне не хотелось оставаться одной в его квартире. Как уже говорилось, не те у нас отношения.

Станут ли они вообще когда-нибудь «теми»?!

Мы вместе спустились во двор, под равнодушными взглядами двух ко всему привычных таксистов неловко распрощались, разошлись по машинам и разъехались. Никита отправился в аэропорт, а я домой.

По дороге я размышляла, что скажу своей пятнадцатилетней дочери, и это было отчасти смешно, потому что вчера я терзалась ровно теми же мыслями. Только тогда я не знала, как сказать Сашке, что не вернусь домой до утра, а теперь – как объяснить свое досрочное возвращение в глухой ночной час.

Пятнадцатилетние дочери, чтоб вы знали, это очень непростая аудитория. Мне вот бывает проще полдюжины приговоров вынести и озвучить их в переполненном зале суда, чем сделать какое-либо программное заявление Сашке. Особенно если речь идет о моей личной жизни.

В принципе дочь не возражает против того, чтобы ее старушка-мать с кем-то встречалась, что бы ни стояло за этим словом, а Никита Говоров ей даже нравится. Но я никогда никого не приводила к себе и сама не уходила из дома на всю ночь, так что сегодня, можно сказать, была премьера. И то, что она позорно провалилась, по-моему, компрометировало меня как женщину. А мне ведь хочется, чтобы подрастающая дочь ценила материнские советы! А с чего бы ей их ценить, если женский опыт матери вызывает сомнения? Советы Сашка и сама раздает целыми пачками – она у нас с недавних пор популярный блогер с сотней тысяч подписчиков…

Так ничего и не придумав, я высадилась из такси у подъезда и посмотрела на свои окна. Света в них не было, так что можно было надеяться, что Сашка спит, как и обещала.

В том, что после моего ухода дочь осталась дома, а не улизнула прочь в ночь с радостным криком «Свобода!» и с сердечным другом Фомой, я была почти уверена. Специально – для проверки – несколько раз звонила на домашний телефон и из театра, с похода в который начался наш с Говоровым романтический вечер, и из Никитиной квартиры, где он бесславно закончился. «Почти уверена» – потому что от прогрессивной девицы-блогера вполне можно было ожидать и хитрых ходов. К примеру, Сашка могла сейчас спать дома не одна, а с тем самым Фомой…

Сожалея, что эта мысль посетила меня слишком поздно, я подобрала подол парадного длинного платья и заторопилась вверх по лестнице.

Остановившись на придверном коврике, я приложила ухо к двери и прислушалась.

В квартире было тихо.

Я осторожно, чтобы не звякнули, достала из сумки ключи, бесшумно открыла замки, толкнула дверь и… замерла на пороге.

В первый момент мне подумалось, что я не туда попала.

Прежде наш коридор никогда не походил на взлетно-посадочную полосу ночного аэродрома!

В следующую секунду порыв ветра из открытой двери задул огни свечей-таблеток, и из Сашкиной комнаты, расположенной прямо по курсу, донесся не то вздох, не то стон. Что примечательно, стонали-вздыхали на два голоса!

Вмиг уверившись, что мои самые худшие предположения оправдались, я вскинула руку, чтобы решительно хлопнуть ладонью по выключателю и… снова замерла. Материнский гнев во мне боролся с женской солидарностью. Самой-то мне каково было бы, если бы кто-то вломился к нам с Никитой в разгар интимных процессов? Да еще и запалил полную иллюминацию!

Еще через секунду этот вопрос потерял актуальность, потому что одновременно случились две вещи: в Сашкиной комнате все же вспыхнул свет, и в меня прилетела… большая пышная подушка. Я встретила ее грудью и, как заправский голкипер, приняла в свои объятия. Потом подняла глаза и увидела пару насмерть перепуганных девчонок. Одной из них была моя Сашка, второй – ее школьная подружка Настя.

– Здрасьте, теть Лена, – пробормотала она и испуганно моргнула, как сова.

– Здрасьте, – сговорчиво согласилась я, подбирая подушку. – Что тут происходит?

– Всего лишь маленькая пижамная вечеринка, а чё такого? – отмирая и сразу же начиная наглеть, ответила моя Сашка.

Звонко шлепая голыми пятками, она подошла ко мне, вырвала из моих объятий перелетную подушку, вернулась в свою комнату и закрыла за собой дверь.

– А свечи зачем? – поинтересовалась я вдогонку.

Дверь приоткрылась, выглянувшая из нее Настя скороговоркой объяснила:

– А это мы женихов вызывали.

– В смысле? – снова заволновалась я. – Каких еще женихов? Мальчиков по вызову, что ли?!

Шокированная Настя из приоткрытой двери выпала, зато кукушечкой выглянула Сашка, высокомерно объявившая:

– Вот только не надо думать о других в меру собственной испорченности!

– Не хами, – сдержанно попросила я.

– Я не хамлю, я информирую: мы проверяли, работает ли заговор. – Сашка сделала постное лицо и без эмоций протарахтела: – «Суженый мой, ряженый, приди ко мне наряженный!» Мы, конечно, во все такое не верим и ничего такого особенного не ждали…

– Ну да-а-а, – протянула я, начиная хихикать.

– А тут вдруг дверь сама собой открывается, – хмуро продолжила Сашка, явно чувствуя себя идиоткой. – И на пороге ты! А нам-то не видно, что это ты, – в коридоре темно, а у тебя за спиной на площадке лампочка светит! Стоит тут такое нечто! Все черное! Мы чуть не умерли с перепугу!

Я в голос захохотала, осознав, какой раздрай внесла своим появлением в девичьи души. Суженого, наряженного в вечернее платье в пол, они точно не ждали! В наших краях мужики одеваются более традиционно, чай, у нас тут не «Евровидение» какое-нибудь.

– А ты чего это так рано вернулась? Что, тоже с суженым не сложилось? – Ехидной репликой непочтительная дочь оборвала мое нервное веселье.

– А вот это тебя совершенно не касается, – сказала я строго. – Ложитесь спать уже, наивные селянки. Завтра рабочий день.

– Это у тебя он рабочий, у нас каникулы! – напомнила Сашка, но дверь в свою комнату закрыла и больше старушку-мать не тревожила.

В наступившей темноте я машинально направилась в ванную, наступила на свечку-таблетку, изгваздала горячим воском линолеум и чулок, тихо выругалась и подумала, что совсем не так мне хотелось бы использовать ароматические свечи…

Эх, где-то сейчас мой Говоров?

Никите повезло – ему досталось место у прохода. А сидел бы посередине – добрых два часа полета ощущал бы чувство локтя. Даже двух локтей – и в одном боку, и в другом.

Соседями Никиты оказались молодые столичные франты с ухоженными бородами и модными стрижками. Узкие штаны и рубашечки по фигуре не делали парней миниатюрными – оба были довольно рослыми и, уснув, раскинулись в креслах угловатыми растопырочками.

Говоров вообще-то любил летать ночными рейсами. Пассажиров на них обычно было меньше, и они не так активно себя проявляли, поскольку в большинстве своем мирно спали от взлета до посадки. Сочетание рокота двигателей за бортом и хорового храпа в салоне Никита находил гармоничным, однако на этот раз оно не действовало на него умиротворяюще. Он досадовал из-за вынужденной необходимости заниматься похоронами и мучился стыдом и виной из-за того, как нелепо и безрадостно закончился вечер, который мог стать очень важным для них с Леной.

Уснуть не получалось, а никаким развлечением в дорогу Никита в спешке, разумеется, не запасся. Пришлось взять у бортпроводницы вчерашнюю газету. Читать в ней было особо нечего – половина статей представляла собой более или менее развернутый пересказ новостей из Интернета, и зацепил Никиту только созвучный его настроению и ситуации заголовок «Объявились наследники великого Гуреева».

Про великого Гуреева Говоров, конечно, слышал, но подробностей его жизни не знал, а обстоятельств смерти и не хотел бы знать, но вот пришлось. Автор газетной статьи излагал пикантные факты весьма дотошно, смакуя и обсасывая детали, как мелкие куриные косточки. Читать это было немного противно, но все же интересно. Статью отличал хороший слог, можно было только пожалеть о том, что автор не нашел себя в художественной литературе. У него хорошо получались бы душещипательные романы.

Роберт Гуреев родился на заснеженном полустанке в глухой степи, а умер в одной из богатейших стран Европы, будучи уже миллионером и любимцем публики, на симпатии которой, как и на мнения критиков, он по большому счету всегда плевал. Гуреев был гением, которого талант и судьба вознесли высоко над толпой, а потому жил, творил и даже умер без оглядки на то, кто что о нем скажет, напишет или подумает.

Смерть настигла его в роскошном отеле при дорогом казино, в беломраморной ванне на золоченых львиных лапах, в клубах ароматного дыма от курильниц с благовониями и в обществе молодого красавца-возлюбленного, который и не заметил, как остался один, потому что в этот момент был под кайфом.

Сам Гуреев ничего такого не употреблял, потому что высоко ценил свою фантастическую работоспособность и берег здоровье. Не уберег: внезапно сдало сердце. Впрочем, как внезапно? Когда тебе «далеко за», а ты еще профессионально танцуешь и в промежутках между выступлениями с размахом кутишь…

Рано или поздно даже в самой фантастической карьере и бурной жизни ставится точка.

Однако в случае с великими символические точки часто превращаются в многоточия. С Гуреевым так и вышло: сразу после его смерти история продолжилась – наследники вступили в схватку за немалое состояние артиста.

Наследники они на самом деле или не наследники, предстояло решать суду. Мировая общественность с большим интересом ждала начала процесса. Газетчики, как обычно, опережали события и высказывали свои версии их дальнейшего развития.

Но про борьбу за наследство Говорову не хотелось ни читать, ни думать.

В дедовом наследстве он не нуждался.

Ни в наследстве, ни в самом деде, да.

К тому же бабка была еще жива, и Никита от души желал ей оставаться на этом свете подольше. Семьдесят лет – это по нынешним временам не великий возраст, вон Гуреев еще романы крутил, да и простые иностранные бабульки в такие годы открывают третью молодость: шестьдесят пять – баба ягодка опять и снова.

Газета все-таки пригодилась: измотанный переживаниями Говоров накрыл ею лицо, как будто спрятался в домике, и наконец уснул.

Старой бабкой – вот кем я себя чувствовала утром.

Не бодрой евробабушкой, а нашей отечественной пенсионеркой со стажем, всю жизнь пахавшей в две смены и в борьбе за победу сначала социалистического, а потом и капиталистического труда напрочь угробившей здоровье.

Я не выспалась, у меня раскалывалась голова, болела спина и ныли все кости. За недосып надо было «благодарить» себя – отвык мой организм от режима «романтический вечер с переходом в бурную ночь», за головную боль – Говорова, поившего меня сначала кофе с коньяком, а потом шампанским, за прочее – небесную канцелярию, явно готовящую перемену погоды. Ну и отдельно – дочурку с подружкой за прицельное метание подушками в женихов.

Мучительно щурясь, я заглянула в мобильный – там не было ничего от Никиты, зато имелся свежий метеопрогноз. И точно, синоптики уверенно пророчили грозу и уже зафиксировали какие-то жутко вредные вспышки на Солнце. Значит, сегодня я буду вялой и непрезентабельной, как растоптанный валенок. Ну, это обычное состояние наших судей. Никто не заметит.

Вот ведь странное дело, по молодости лет никакой метеозависимости я у себя не замечала, на меня больше общественное мнение влияло, чем природные и погодные явления, а по прошествии лет все стало в точности наоборот…

– О, вижу, кто-то вчера хорошо погулял, – дерзко заметила Сашка, оценив гримасу, с которой я выпила свою первую утреннюю чашку кофе – против обыкновения, несладкого, крепкого и черного, как мазут.

Сама она энергично разрабатывала лучезапястный сустав, прокручивая туда-сюда на ребристом куполе ручной соковыжималки половинки апельсинов и лимонов, – готовила себе полезный сок.

Модные блогеры – они такие. Им палец в рот не клади. Им туда клади качественные натуральные фрукты…

– Наглеешь, дочь, – поморщившись, сказала я – не применительно к употреблению натуральных фруктов, конечно.

Фрукты – это похвально. Хамить родной матери – вот это предосудительно.

– То есть погуляли плохо, ночь не порадовала, – по-своему поняла сказанное Сашка.

– Поговорим лучше про день. – Я предпочла сменить тему. – Какие у тебя планы?

– Ничего особенного. Сейчас проснется Настя, мы выпьем сок – и на пробежку, потом завтрак, потом я встречусь с Машей…

– С твоей Машей или с моей? – перебила я, уточняя.

Наши с дочерью лучшие подруги носят одно и то же имя, и с тех пор, как Сашка решила, что она достаточно взрослая и продвинутая, чтобы обращаться к старшим на «ты», мы их путаем.

– Со своей ты сама встретишься на работе. Кстати, разве ты не спешишь? Тебе же к девяти?

Я, конечно, поняла, что меня бесцеремонно выпроваживают, но возразить было нечего. На работу мне действительно к девяти, и – да, чтобы успеть вовремя, следовало поспешить.

Я схематически, без детализации, нарисовала на том помятом бледном блинчике, которым выглядела сегодня моя физиономия, человеческое лицо. Поколебавшись, надела светло-сиреневую блузку с декольте – немного слишком для буднего дня, но «после вчерашнего» самое то: нежный шелк, цвет которого моя блогерша называет лавандовым, освежит лицо, а вырез отвлечет от него внимание. Синяя юбка из серии «хоть в пир, хоть в мир», балетки в тон, сумка…

Вот сумка из ансамбля выбивалась.

Вообще-то она у меня вполне приличная, хотя и сшита на какой-то китайской фабрике, но производитель предназначал ее для транспортировки ноутбука, то есть стиль совсем не тот…

Ну и ладно, зато в нее прекрасно помещаются бумаги, которые я постоянно таскаю туда и обратно, потому что не все успеваю изучить в кабинете и вынуждена брать работу на дом.

И вообще, с каких пор меня так волнует, гармоничен ли мой так называемый модный лук?

Все-таки иметь в семье популярного блогера – это обязывает. Зная, что тебя в любой момент могут щелкнуть камерой мобильного и тут же запостить в Сеть с нелицеприятным комментарием, десять раз подумаешь, можно ли выходить на дистанцию «спальня – туалет» в любимой пижаме с линялыми котятками…

– Я ушла! – крикнула я, выходя из квартиры, и успела еще услышать ворчливое:

– И заодно Настю разбудила…

Ну и разбудила, ну и ничего страшного. Пора уже – девятый час утра… Ой, я же опаздываю!

Вообще-то утро складывалось не так уж плохо.

Гроза пока только грозилась, машина завелась сразу, без уговоров и заклинаний, дорожная обстановка была нормальная, и я даже успела заскочить в любимую кофейню за порцией правильного утреннего напитка – с узором из порошка корицы на пышной молочной пенке и миндальным сиропом.

Держа в одной руке пупырчатый картонный стакан с пластмассовой крышечкой, другой я потянула на себя массивную дверь – она у нас в здании тяжелая, не каждый справится с ней натощак. Мельком взглянула на часы на стене в холле – успела! Утвердилась в мысли, что жизнь налаживается, направилась к своему кабинету и на подступах к нему услышала:

– Выше! Еще выше!

Голос был знакомый: повышения требовал наш председатель суда Анатолий Эммануилович Плевакин.

Я резко затормозила – потревоженный кофе в стакане протестующе булькнул.

Утро, которое начинается с неожиданной встречи с начальством, добрым не бывает, проверено!

Выглянув из-за угла, я получила возможность оценить крутой изгиб оттопыренных фалд начальственного пиджака. В последнее время Анатолий Эммануилович заметно поправился, а гардеробчик не сменил, и маловатый пиджак в крутом тылу шефа образует подобие ласточкиного хвоста.

Судя по тому, как этот хвост вертелся, Плевакин, стоя на пороге кабинета, активно жестикулировал.

– По-моему, нормально, выше уже не надо, – донесся до меня голос моего помощника Димы.

О чем они вообще разговаривают? О производственных показателях? Так я согласна с Димой – у нас с ним они вполне нормальные. Я иной раз за день полдюжины дел слушаю!

Мужчины в кабинете еще немного поспорили на тему выше-ниже, и наконец Анатолий Эммануилович довольным голосом произнес:

– Вот! Теперь хорошо.

– Значит, не о показателях, – пробормотала я и решила, что мне пора появиться на сцене.

– А вот и Елена наша Владимировна, звезда экрана, любимица прессы! – обрадовался Плевакин, обернувшись на мое вежливое «Всем условно доброе утро!»

Я вопросительно посмотрела на Диму. Он произвел классический выстрел глазами: в угол – на нос – на предмет. Предметом был кондиционер, продолговатое тело которого прямо сейчас закреплял на стене рабочий в комбинезоне.

– Это нам? – не поверила я.

Прошлым летом мы с помощником спасались от адовой жары холодным кофе гляссе и вентилятором. Причем вентилятор тот Дима купил на свои собственные деньги, потому что выбить финансирование на создание комфортного климата в кабинете у Плевакина было попросту нереально. Анатолий Эммануилович – очень, очень рачительный хозяин (говоря прямо – скупой). И тут вдруг целый кондюк…

– Тимео данатос? – тихонько спросила я у помощника.

– Эт доно ферентис, – подтвердил он.

Ага, значит, недобрые предчувствия меня не обманули, кондиционер – данайский дар, в комплекте с которым точно идет какая-нибудь редкая гадость.

– Готово. – Рабочий слез со стремянки.

Дима потискал пульт.

Кондюк вкрадчиво загудел и нежно дунул прохладой.

– Ну вот! – С видимым удовольствием подставляя сияющее улыбкой лицо под воздушную струю, Плевакин раскинул руки, как крылья, и сделался еще больше похож на планирующую ласточку – на редкость упитанную, надо заметить. – Теперь тебе, Елена Владимировна, не стыдно будет тут и саму королеву принять…

– А кто-то подал в суд на королеву? – заинтересовалась я, аккуратно обходя прохлаждающегося шефа. – Или это она?

– Про королеву ничего не знаю, а с делом короля балетной сцены тебе разбираться придется, это да, – ответил Плевакин, меняя расслабленный тон на деловой. – Роберт Гуреев, слышала о таком?

– И слышала, и как-то даже видела, – кивнула я, занимая свое рабочее место с видом «не мешайте мне трудиться, я очень-очень занята». – Но он же вроде умер?

– Вот то-то и оно! – Анатолий Эммануилович многозначительно воздел указательный палец. – Он умер, а наследники его живы и очень хотят получить свои деньги.

– Или не свои, – вставил Дима, очевидно, успевший ознакомиться с ситуацией.

– Или не свои, – легко согласился с ним Плевакин, разворачиваясь, чтобы выйти из кабинета. – Вот Елена наша Владимировна этот вопрос и решит…

– Что, у нас новое громкое дело? – Я с тоской посмотрела на помощника.

Он молча кивнул и развел руками – мол, а куда деваться?

Вот говорила мне мудрая бабушка – иди, Лена, в библиотекари, хорошая работа, спокойная, тихая… Читала бы я сейчас не дела, а романы… Эх!

«Герой не моего романа, – крутилось в голове у Натки. – Герой не моего романа…»

Кажется, это была цитата, но источника его Натка не помнила.

Или просто не знала…

Какая разница? Важно, что мысль была верной, и от понимания этого Натку корежило.

Лицо, к которому почти уже вернулась прежняя красота, само собой кривилось, как будто кто-то внутри Натки маленькими цепкими ручками растягивал вкось улыбку, превращая ее в оскал.

Натке хотелось зарычать. Или заплакать.

– Мам, ты чего? Лицо болит, да? Уйди в тень, тебе же вредно на солнце!

Набежавший Сенька ухватил Натку за руку, затащил под навес над поленницей и, пробормотав что-то укоризненно-снисходительное про глупых баб, опять умчался, оставив мать в компании бездушных осиновых чурок.

– Чурбан деревянный, вот ты кто, – сказала Натка, продолжая сверлить взглядом мужика на соседнем участке.

Сегодня к Сизовым приехали гости – то ли одна из бывших учениц, то ли просто добрая знакомая с семейством, включающим сына и мужа. На мужа-то этого Натка и таращилась, не в силах задавить в себе обиду и ревность.

Чужой муж был такой хороший, каким нипочем не стал бы ни один из многочисленных Наткиных мужиков.

Она, может, потому и не вышла ни за кого из них! Заранее знала, что толку не будет.

Хотя, если честно, это она твердо знала про Ростовцева и Предоляка, которые все-таки дозрели до того, чтобы позвать Натку замуж. Остальные не звали, ну и бог с ними, не больно-то и нужно было, своего идеального мужчину Натка еще не встретила.

А вот чужого идеального наблюдала прямо сейчас.

С соседями – Татьяной Ивановной и Василием Петровичем – Натка была в прекрасных отношениях, и к ее сыну бездетные Сизовы относились как к родному внуку… А, так вот откуда у Сеньки это добродушно-ворчливое «глупые бабы», он повторяет за дедом Васей! Усваивает его покровительственную манеру общаться со слабым полом… Ну и пусть, в отсутствие родного отца дед Вася для Сеньки – превосходный образец правильного мужика. Он добрый, заботливый, хозяйственный, не жадный, детей любит…

Совсем как этот вот, огорчительно чужой муж.

Натка вздохнула, шагнула глубже в тень – лицо после повторной пластики нужно было прятать от злого солнца, – стрельнула неприязненным взглядом в гостью Сизовых (не красавица, вообще ничего особенного!) и снова уставилась на ее супруга.

Тот был фактурный – похожий на викинга: высокий, плечистый, с открытым лицом и твердым ясным взглядом, который почему-то совершенно не смущался, наталкиваясь на Натку, всю такую соблазнительную в просвечивающем на солнце светлом льняном сарафане и легких сандаликах с трогательными перепоночками. Лицо, которое еще не стало идеальным, Натка прятала в тени полей прелестной шляпки, и в целом выглядела обворожительно и стильно. Но на чужого мужа это не действовало. Он как будто вообще никого не замечал, кроме своего собеседника по имени Тимофей Андреевич.

– Тимофей Андреевич, хочешь грушу? Смотри, какая прекрасная груша – сочная, спелая, наверняка очень сладкая! – нараспев приговаривал чужой муж, нахваливая эту самую грушу так, что на рынке к нему уже выстроилась бы целая очередь из загипнотизированных домохозяек.

Тимофей Андреевич проявлял характер и гипнозу решительно не поддавался.

– А вот мы сейчас эту славную грушу сорвем, помоем, почистим, на маленькие кусочки порежем, – распевался чужой муж.

– Висит груша, нельзя скушать, – досадливо пробормотала Натка, имея в виду вовсе не фрукт.

Чужому мужу было лет сорок, а Тимофею Андреевичу месяцев девять-десять, и собеседник из него получался очень так себе. Похоже, он знал всего три слова: «ддя», «ннё» и еще что-то вроде «фррр», – это последнее произносилось сквозь надутые мокрые губы, с одновременным разбрызгиванием слюней и сердитым нахмуриванием почти невидимых белесых бровок.

Крайне скудный словарный запас нисколько не мешал Тимофею Андреевичу успешно коммуницировать – любящий родитель понимал его с полуслова. Тимофей Андреевич важно дакал, нокал, фыркал, а его папенька шумно радовался плодотворному общению и внимал карапузу так почтительно, словно беседовал с нобелевским лауреатом или далай-ламой. И называл потомка исключительно по имени-отчеству или Наследником.

А маменька Тимофея Андреевича (вот честно, ни кожи, ни рожи, ни большого ума!) расслабленно попивала на веранде холодный компот с горячими пирожками. И все трещала о том, как прекрасна ее сладкая жизнь, радуя этим добросердечную Татьяну Андреевну и огорчая завистливую Натку, до которой долетали интригующие обрывки сказанного: «дом в Мюнхене», «дача в Ницце», «еще одна машина», «ищем няню»…

Мысль о том, что вот этот толстый карапуз – не просто мелочь пузатая, а целый наследник неплохого такого состояния, вызывала у Натки злую зависть и мучительное чувство вины.

Почему, почему она не озаботилась тем, чтобы у Сеньки был отец, от которого ее мальчик мог бы унаследовать не только ум и приятную внешность?

Ненаследный принц Сенька тем временем носился по дворам – своему и соседскому, который тоже привык считать родным, таскал со стола пирожки и делил их с собакой, расстреливал из водяного ружья кротовьи норы и лежал на горизонтальной ветке старой яблони, свесив вниз одну босую ногу, как ленивый кот – лапу. И эта его загорелая поцарапанная конечность с грязной шершавой пяткой была для Натки мощным раздражителем, потому что чрезвычайно наглядно контрастировала с нежно-розовыми складчатыми ножками Тимофея Андреевича.

Переводя взгляд с одной пары детских ног на другую, Натка понимала, что это очень символично: можно было не сомневаться, что жизненный путь Тимофея Андреевича будет совсем не таким, как у Сеньки. Не кривым и ухабистым, без грязных луж и колючек… Он, этот Тимофей Андреевич, еще и на ноги толком не встал, а любящие родители уже позаботились о том, чтобы вымостить ему дорожку пружинящими пачками бумажек с водяными знаками…

А она, Натка, до сих пор думала только о своих удовольствиях.

Но, может, еще не поздно?

Чтобы не отвлекаться на сюсюканье и воркование чужого мужа и не раздражаться пуще прежнего, Натка отвернулась от соседей с их гостями, уперлась напряженным взглядом в суковатое полено и позвонила сестре – нужно было посоветоваться.

– Слушай, полено… тьфу, послушай, Лена! – произнесла она, с трудом дождавшись вопросительного и усталого «Алло?». – Ты у нас юрист, должна знать, что нужно, чтобы получить наследство?

– Насколько я знаю, необходимо в шестимесячный срок с момента смерти родственника подать нотариусу заявление о вступлении в наследство и предоставить необходимые документы…

– То есть надо ждать смерти?

– Чьей? – Сестра заволновалась. – Натка, ты в порядке? Что с тобой, ты вообще как себя чувствуешь?

– Паршиво, – честно призналась Натка. – Но жить буду, если ты об этом. Речь не о моей смерти.

– А о чьей же?

– О смерти Сенькиного отца.

– А он умер?!

– Нет! Не знаю. Ты чем слушаешь? Я же говорю – надо ждать.

Сестра в трубке немного помолчала. Потом побулькала – видно, запила услышанное чем-то для лучшей усвояемости. Снова спросила, теперь уже осторожно:

– А ты разве знаешь, где он?

Вообще-то это был больной вопрос, который давно уже не поднимался.

Сенькиного бестолкового отца и своего непутевого мужа Натка сама давным-давно выгнала, а он и не попытался вернуться в семью, куда-то сгинул, так что у Сеньки, когда он подрос и заинтересовался этим вопросом, даже не было возможности познакомиться с родителем.

Натка придумала пропавшему папе-мужу романтическую профессию и героическую кончину – мол, был он метеорологом на полярной станции и до смерти замерз в страшный буран, до последнего снимая показания приборов, без которых разбились бы самолеты и утонули бы корабли. Мелкий доверчивый Сенька эту версию принял, а Лена поморщилась, но разоблачать вдохновенное вранье сестрицы не стала, сказав Сеньке, что это очень, очень печальная тема и лишний раз поднимать ее не стоит, чтобы не причинять душевную боль Натке. Типа, она у них такая чувствительная, что ее все это страшно мучает. И тему отсутствующего мужа-папы деликатно замяли.

Меж тем «чувствительная» Натка, по правде говоря, если от чего и страдала, так разве что от переизбытка мужского внимания. И уверенности в том, что сына она родила от того «героического метеоролога», у нее не было.

Зачатие, в результате которого на свет появился Сенька, вовсе не было непорочным, в то судьбоносное время легкомысленная Натка крутила сразу с несколькими кавалерами, и кто из них в итоге стал отцом, знать не знала. Вопрос отцовства представлялся ей непринципиальным. Кто по паспорту муж – тот и законный отец, почему нет? Все ее мужики были красивыми, здоровыми, неглупыми, то есть с наследственностью у ребенка в любом случае проблем не ожидалось. А о наследстве Натка тогда не думала.

– Еще не знаю, но это точно не Предоляк, – подумав теперь, решила она. – Он до сих пор работает простым менеджером и зарабатывает копейки, я недавно видела его в метро.

– При чем тут метро? – озадачилась сестра.

Вроде умная, а каких-то очевидных вещей не понимает.

– Потому что для того, чтобы стать наследником, в первую очередь нужно наследство, – ответила Натка, мысленно фильтруя свои старые контакты.

Решено, она позаботится о финансовом благополучии сына.

Еще не поздно.

Еще ведь никто не умер…

«Да умер он, умер! – билось в голове и рвалось с языка у Говорова. – Все, никогда уже не придет!»

Слова были горькие, их хотелось выплюнуть и тут же прополоскать рот водой, но в рюмке была водка, а от нее противный вкус непроизнесенных слов становился еще резче и гаже. Поэтому Никита стискивал зубы и ничего не говорил, только гладил бабку по морщинистой сухой руке, до слез похожей на желтую куриную лапку.

Бабку он не узнал.

Он помнил ее одышливой, толстой, в пестром ситцевом халате, яркие пластмассовые пуговки которого не выдерживали напора пышной плоти и то и дело с треском отстреливались. Тогда бабка смешно ахала и беззвучно хохотала, тряся подбородками и боками – рискуя лишиться еще пуговки-другой и веселя маленького Никиту, который со смехом бежал за дезертировавшей пуговкой и догонял ее где-нибудь в углу или нашаривал в траве…

У той бабки были толстые белые руки в младенческих перетяжках и бесчисленных веснушках, красивые красные щеки и веселые ярко-голубые глаза. Та бабка казалась Никите огромной и была неповоротливой и надежной, как речная баржа. И от нее всегда вкусно пахло – клубничным вареньем, спелыми абрикосами, пирогами и борщом…

Эта бабка была маленькой, худой, сутулой, и от нее ощутимо тянуло валерьянкой, дегтярной мазью и нафталином. Ее черная сатиновая блузка явно не один год пролежала в шкафу и теперь была бабке до смешного велика.

На голове у этой бабки не было блестящей башни из крепко залакированных кудрей, а с гладко прилизанными волосиками и тощей морщинистой шеей она выглядела в своей черной блузке-палатке как старый гриф – сходство увеличивали светлые нитки, там и сям топорщащиеся на горловине, откуда торопливо и небрежно спороли белый кружевной воротничок.

Даже голос у этой бабки был, как у древней птицы – скрипучий, надтреснутый, и говорила она отрывисто, точно каркала:

– Гарик? Где Гарик? Когда он придет?

Сидя за поминальным столом, бабка беспокойно вертела головой, выискивая этого самого Гарика, и почему-то никто ей не отвечал. Немногочисленные присутствующие отводили глаза и притворялись, будто очень заняты борщом, а сам Никита не сразу понял, что Гариком старуха называет покойного мужа. Деда звали Игорем, поминали его как Игоря Евгеньевича, а для бабки он, значит, был Гариком, вот ведь беда, она даже не поняла, что он умер…

Говоров морщился, сознавая, что не может сказать полоумной старухе – мол, нет больше твоего Гарика, умер, никогда он не придет, это мы к нему теперь ходить будем, на кладбище.

К тому же он точно знал, что это «мы» будет не про него.

Не станет он навещать могилу старого упрямого дурня, который бросил маленького Никиту, оставил его без толстой смешливой бабки с ее пуговками и пирогами, без своих занудных нравоучений, без старомодных бумажных писем «с родины», без возможности нагрянуть из шумной душной столицы в эту приморскую пастораль, где в окна стучатся ветки персиковых деревьев и запросто можно ходить по двору в одних сатиновых трусах… У него даже не было этих самых сатиновых трусов!

Никита приехал в джинсах, которые промокли от пота, отяжелели и превратились в пыточный инструмент через полчаса после выхода из кондиционированного зала аэропорта, и в белой льняной рубахе, на которую по дороге к дому стариков злокозненно ляпнулась перезрелая слива.

Черную рубашку он захватить не догадался и вынужден был перед самыми похоронами бежать в торговые ряды у моря за чем-нибудь подходящим. А пляжная торговля на скорбящих вовсе не ориентировалась, из черного в рядах были только рокерские майки, и теперь Говоров чувствовал себя дурак дураком в новенькой футболке с глумливо кривящимся Мэрилином Мэнсоном.

У рок-звезды на животе Говорова были густо накрашенные глаза, напомаженный рот, немытый хайер, цветом и блеском гармонирующий с зализанными черными волосиками неправильной бабки, и страдальческий оскал. То и дело утыкаясь в изображение Мэнсона потерянным взглядом, бабка как будто именно у него искала сочувствия и понимания.

Это был полный сюр, и Никита не мог дождаться, когда окажется отсюда как можно дальше.

В душной жаркой Москве было бы просто идеально…

– Гхе, гхе! – настойчиво покашлял, привлекая внимание Говорова, мужичок, усевшийся слева от него.

Справа вертелась бабка, с другой стороны от нее устойчивой пирамидой высилась соседка Вера – та самая, которая приглядывала за стариками и помогала им не столько по доброте души, сколько за Никитины деньги. Но это не важно, приглядывала – и молодец, она и сейчас заботилась о бабке, делая это чуточку слишком демонстративно, но зато без подсказки.

– А вот мы сейчас салфеточку! – бодро комментировала она свои действия, застилая острые бабкины коленки рельефным бумажным полотенцем.

– А вот мы сейчас котлеточку! – звонко рубила ложкой серо-бурый общепитовский шницель, зачерпывала остывающее пюре, ловко пичкала бабку.

– А вот мы сейчас компотику!

Бабка без аппетита, но послушно ела и продолжала шуршащим шепотом выкликать своего Гарика. Никита морщился.

– А вот мы сейчас поговорим! – утратив надежду привлечь его внимание сигнальным кашлем, бодро возвестил мужичок, и таки своего добился – раздерганный Говоров пригвоздил его к стулу «фирменным» прокурорским взглядом.

– Ох ты ж, боже ж, – мужичок было сдулся, но тут же накатил – рюмки на столе не пустели, подавальщица за этим приглядывала, – и вновь осмелел. – А вот скажи мне, Никитос, чё ты с хатой делать думаешь?

– Не понял, – буркнул Говоров.

Не понял он, почему это какой-то незнакомый провинциальный ханурик по-свойски называет его, Говорова, Никитосом. Его так только в раннем детстве звали, кстати, именно тут, у деда с бабкой, хотя и тогда он предпочитал мамино ласковое «Никитушка», но местные пацаны с городским не миндальничали и… А, должно быть, это как раз бывший местный пацан!

– Так я ж Васёк, – уловив тень сомнения в говоровских глазах, сказал экс-пацан и зачем-то ему подмигнул. – Помнишь, как мы вместе в лесополке кастрик палили? Ты, я, Лешка-Козява и рыжий Димон, он еще пистонов целую ленту притащил и батины патроны, а мы их в огонь закинули?

– Пистоны помню, – признался Говоров, не уточнив, что воспоминания это неприятные, преимущественно тактильные и сосредоточенные пониже спины.

Дед за ту выходку с пистонами и патронами вдумчиво и с чувством отходил Никиту ремнем.

– Эх, было время золотое! – мечтательно жмурясь, засмеялся Васёк, у которого пресловутые пистоны отпечатались в памяти не так болезненно. – А помнишь, как мы наелись незрелой алычи, а потом решили проверить, все ли газы горят? А козу соседскую безрогую помнишь?

– Честно? – Никита пожал плечами. – Нет.

– Э, э, ты чё? Как это не помнишь? Мы ж кореши с тобой были, такие бравые шкеты и друзья – не разлей вода! – заволновался Васёк. – Я ж тебя, знаешь, как ждал? Вот, думал, приедет Никитос, и мы с ним все порешаем по-братски!

– Слушай, давай не сейчас, а? – тоскливо-досадливо попросил Говоров.

Ему уже было все ясно: наверняка соседка Вера всем растрепала, что бывший шкет Никитос теперь столичный прокурор, и сейчас к нему потянутся со своими просьбами и проблемами все «старые знакомые», какие понаглей…

– Э, ты чё, а когда же? – не отстал прилипчивый Васёк.

Вот теперь Никита вспомнил: он и тогда, в лесополосу, с ними незваным увязался. Рыжий Димон даже хотел ему в ухо дать, чтобы отклеился и не вязался к большим пацанам, да Лешка-Козява заступился за мелкого. Козява – он у них самый старший был, лет десяти, наверное, Никитосу и Димону было по восемь, а Васёк этот еще в школу не пошел… Госссподи, зачем он все это вспоминает?!

– Ты ж сейчас снова свинтишь в свою Москву, ищи тебя потом, свищи, а с агентствами договариваться дураков нет, это себе дороже будет, – Васёк упорно гнул свою линию и теребил Говорова за майку, словно трепал за ухо шкодливого рокера Мэнсона. Мэнсон глумливо гримасничал. – Выйдем, ага? Поговорим, ага?

«Не отвяжется», – обреченно понял Говоров и встал из-за стола:

– Ага.

Вообще-то выбраться из сумрачного обеденного зала, где в нарочито печальной тишине и духоте за плотно зашторенными окнами поминали деда Игоря, он же Гарик, он же старый упрямый дурень, Никите хотелось уже давно.

За стенами кафе царило оглушительно жаркое курортное лето, пахнущее арбузами, шашлыком, вялящейся в пыли алычой и морем, до которого было рукой подать. Два квартала по прямой, перейти через зеленую речку по подвесному мосту, миновать палатки торгашей и ряды забегаловок с популярной снедью, обогнуть гордо высящееся здание гостиницы – и вот он, пляж.

Скинуть бы жаркие черные туфли, стянуть с себя джинсы и мокрые от пота носки, как попало уронить душную рокерскую майку – и бегом к шипучей ласковой воде… Ну, как бегом? Вперевалку, с болезненным шипением и веселыми ругательствами ковыляя по раскаленным неуютным кругляшам – пляж тут крупногалечный, для босоногих танцев решительно не приспособленный…

– Может, по пивку холодненькому? – перехватив устремленный в голубую даль тоскливый взгляд Говорова, предложил Васёк.

– После водки? Не стоит. – Никита взял себя в руки. – Ну? Так что за разговор?

– Так про хату же, ага. – Васёк засуетился, переминаясь с ноги на ногу, как качающаяся на хвосте кобра. – Ты же дедово домовладение продавать будешь, ага?

– Я об этом не думал даже. – Никита проводил взглядом маленькое стадо из шести голов отдыхающих – те шествовали с пляжа важно, в спокойствии чинном, все горделивые и красные, как принимающий водные процедуры конь на знаменитой картине Петрова-Водкина.

– Ну ты даешь! Не думал! – Васёк хлопнул себя по коленкам. Звук получился глухой и унылый, как от встретившейся с пыльным ковром пластмассовой выбивалки. – А когда будешь думать? Когда эта халабуда развалится на хрен?!

– Во-первых, не халабуда, а неплохой еще домик, – исключительно из чувства протеста не согласился Говоров. – А во-вторых, чего ты ко мне-то с этим вопросом пристал? Еще бабка жива, домовладение их с дедом общее…

– Ну, Никитос, ты ж нормальный мужик, о чем речь вообще, какая бабка? – Васёк покрутил пальцем у виска – то ли давая понять, какая именно бабка, то ли самому себе противореча в оценке нормальности Говорова. – Давай прям сейчас, на берегу, с тобой договоримся: как надумаешь хату продавать – первым мне маякнешь, ага?

– А тебе зачем? – не удержался от вопроса Никита.

Васёк не производил впечатление человека, способного купить земельный участок в курортном поселке.

– Так мы ж соседи, ты забыл, что ли?! – Васёк покрутил головой, словно высматривая публику, которая так же, как он сам, была бы ошарашена возмутительной беспамятностью Никитоса. – Между нашими участками один штакетник и два ряда малины, а у меня брательник в Тагиле! Он вашу хату купит, и будем мы с ним бок о бок жить, как одна большая дружная семья, а то наезжает, блин, каждый год со всей своей оравой ко мне, натуральное монголо-татарское иго, надоело уже, сколько можно! А я у него на участке парники поставлю под помидоры, ему-то земля не нужна…

– Всё, я тебя понял, – Говоров отмахнулся от приставучего мужика и вернулся в полутемный обеденный зал.

– Гарик? Это ты? – близоруко заморгала бабка, приподнимаясь над стулом, в точности как гриф над гнездом.

– Я не Гарик, – устало ответил ей Говоров.

– А похож на деда, даже очень похож, только моложе, – жалостливо сказала соседка Вера.

– Тоже упрямый дурень, – досадливо согласился Никита и хлопнул рюмку водки, не дождавшись окончания очередной печальной речи.

Больше всего ему хотелось сбежать на пляж, а оттуда прямиком в аэропорт и вернуться в Москву. Но в его жизни снова появилась бабка – уже не та, веселая и толстая, а совсем неправильная, никчемная и раздражающая, как фамильное привидение…

Говоров понимал, что никуда сейчас не уедет, и очень этим неуютным пониманием томился.

– Едешь тут, как барин! – Старший лейтенант Таганцев не то упрекнул, не то похвалил арбуз на соседнем сиденье.

Вообще-то у него не было привычки разговаривать с неодушевленными предметами, но этот арбуз определенно требовал к себе особого отношения.

Будь он поменьше, Таганцев без церемоний запихнул бы его в багажник, но там уже сто лет лежали запаска, домкрат, пластиковая канистра с маслом, наполовину полная прозрачная баклага с синим, как южное море, стеклоомывателем, и для большого арбуза места не было. Поэтому Таганцев торжественно водрузил его – здоровенный, продолговатый, с витым казачьим чубом сухого стебля и желтым потрескавшимся пятном – на пассажирское сиденье. Повертел, ориентируя к лобовому стеклу желтым кругом, отдаленно напоминающим морщинистое лицо, заботливо пристегнул ремнем. И теперь вез, разглагольствуя и подхихикивая при мысли о том, какое выражение лица будет у дорожного инспектора, если тому вдруг приспичит остановить Костину «ласточку». Не то чтобы водитель Таганцев давал повод, но старый «жигуль», топорными очертаниями схожий с деталькой из «Тетриса», в потоке округлых и блестящих, как стеклянные бусины, разноцветных иномарок заметно выделялся, а контрасты – они же всегда привлекают внимание…

Гигантский арбуз Костя выбрал совершенно сознательно.

Ему нужен был веский повод, чтобы нагрянуть к прекрасной даме, которая Таганцеву очень нравилась, но на сближение почему-то не шла, ограничивая отношения дружескими.

То есть, когда ей было очень нужно, прекрасная дама взывала к старшему лейтенанту как к верному рыцарю, и он охотно убивал очередного дракона. А потом спасенная принцесса как бы запиралась в башне, оставляя победоносного рыцаря за крепостными стенами… Штурмовать этот замок Таганцев робел, поэтому присматривал лазейку, подбирал отмычки… Незаурядный арбуз вполне мог стать золотым ключиком.

Предупреждать принцессу о своем визите заранее коварный Таганцев не стал.

Он почему-то был уверен, что душным вечером в будний день прекрасная дама будет прохлаждаться в затемненных комнатах под кондиционером. В своих мечтах он ясно видел простоволосую босоногую красавицу в невесомых одеждах и так проникся этим дивным зрелищем, что очень удивился, когда его звонок в домофон у подъезда не возымел никакого результата. Похоже, дома никого не было. Подниматься и проверять, топая вверх по лестнице с арбусом в обнимку, не хотелось…

Костя замялся.

– Продаешь? – минуя его, установившегося на крыльце в компании большого полосатого друга, поинтересовался бодрый дедок с одышливой собакой на поводке.

Упитанный пес жался к ногам своего хозяина точно так же, как круглый арбуз к голеностопу Таганцева, и это комическое сходство окончательно выбило Костю из героической роли благородного рыцаря.

– Да нет, себе купил, – отговорился он от деда и вместе с арбузом вернулся в машину, чтобы не выступать в роли клоуна, веселящего весь двор.

Жара была тяжелая, пыльная, душная, как старая меховая шкура. Она лежала неподвижно, придавив задыхающийся город медленно остывающим сизым брюхом, как мертвый зверь на завалившем его охотнике. Лично Таганцев легко отказался бы от такой сомнительной добычи, но кто же его спрашивал?

Костя максимально откинул водительское сиденье и распахнул все двери своего авто, всерьез подумывая о том, чтобы сменить уже винтажную «ласточку» на что-то посовременнее – с кондиционером. Если, скажем, взять кредит…

Кредит брать не хотелось.

Здоровой крестьянской натуре Таганцева откровенно претило влезать в долги. Вот если бы как-то разом заработать денег… Или наследство получить…

– Или полцарства в приданое за принцессой, – сам себя высмеял трезвомыслящий Костя и принялся обмахиваться рекламной газеткой с объявлениями о продаже вентиляторов и установке кондиционеров. Ее рано утром подсунули под дворники Костиной «ласточки» – очень кстати получилось.

Ожидаемая принцесса появилась примерно через полчаса и имела вид на редкость деловитый и сосредоточенный.

Ее твердая целеустремленная поступь, четкая отмашка руками, затвердевшие скулы, строгий взор и брови сплошным шнурком больше подошли бы воинственному рыцарю, решительно идущему на сближение с драконом.

Таганцев даже подумал, что не завидует сказочной рептилии, ее печальная судьба уже предрешена, и сам тоже малость оробел, но быстро взял в руки сначала себя, а потом еще арбуз и окликнул боевитую принцессу:

– Наталья Владимировна, добрый вечер!

– Разве?

Натка обернулась, прострочив тылы строгим взглядом, как пулеметной очередью.

Если бы руки Таганцева не были заняты арбузом, он сделал бы «хэнде хох», а так пришлось ограничиться подкупающей улыбкой.

– А, это вы, Костя! – Узнав своего верного рыцаря, Натка сменила гнев на милость.

Наблюдать за этим было необыкновенно увлекательно.

В считаные секунды сурово сведенные брови красавицы поднялись аккуратными дугами, глаза засияли, ресницы затрепетали, губы изогнулись в улыбке, а на щеках образовались прелестные ямочки.

В этой удивительной трансформации было что-то от завораживающего явления природы, во всяком случае, на Таганцева подобное впечатление производил разве что летний рассвет на реке, ради созерцания которого он и ездил на рыбалку.

– Ох, красота-то какая! – восторженно выдохнул Костя, от полноты чувств страстно стискивая арбуз.

Тот затрещал, Натка разулыбалась, кокетливо поправила локон, спросила:

– Вы каким ветром, Костя?

– Попутным, – соврал Таганцев, ногой отодвигая упавшую рекламную газету – свой единственный источник какого-никакого ветра. – Ехал мимо, дай, думаю, проведаю Наталью Владимировну, заброшу ей с пацаном витаминчиков…

– Ой, а Сенька в деревне остался! – Натка всплеснула руками и снова задумчиво свела брови галочкой.

Таганцев легко угадал, о чем она сейчас думает: как-то некстати принесла нелегкая галантного кавалера… Жара, духота, сейчас бы в душ и завалиться на прохладные простыни нагишом – в одиночку, разумеется. А тут Константин Сергеевич со своим арбузом! Арбуз-то по такой погоде – очень неплохо, но Сеньки дома нет, вдруг Таганцев приставать начнет, придется что-то решать, а не хочется, очень удобно держать верного рыцаря на некоторой дистанции…

– Вы арбузик возьмите, а я дальше поехал, у меня еще дела, – нарочито простодушно сказал хитроумный Таганцев, превосходно понимая, что пятнадцатикилограммовый «арбузик» сам, без его помощи, в принцессину башню не попадет.

– Нет уж, с этим полосатым кабанчиком я одна не справлюсь, придется вам ко мне подняться, – предсказуемо ответила Натка и зацокала каблучками к крыльцу, кокетливо покачивая бедрами.

– Спасибо, дружище, – шепнул Таганцев «кабанчику», устремляясь вслед за принцессой.

– Вы же сможете его разрезать, да? На половиночки, – на ходу оборачиваясь, весело спрашивала Натка.

– Легко! – отвечал воодушевленный Таганцев, который сейчас запросто разрезал бы на идеальные половиночки хоть целого злого дракона. – У вас же найдется большой острый нож?

– Ой, я даже не знаю, – сокрушалась Натка, склоняясь через перила, чтобы продемонстрировать следующему за ней маршем ниже Таганцеву свои красивые изгибы. – Хозяйство без мужчины, сами знаете… – И тут же спохватывалась: – Хотя вам-то откуда такое знать, вы ж со своим хозяйством все сам да сам…

– Ну, не все сам, – краснел и кряхтел отягощенный арбузом хозяйственный Таганцев. – Но ножи я вам непременно наточу, у вас же брусочек имеется?

– Ой, даже не знаю, – трясла распущенными волосами Натка.

За светской беседой с хозяйственным уклоном они поднялись на нужный этаж и вошли в квартиру.

– Ого! – не удержался от возгласа впечатленный Таганцев, оказавшись в прихожей.

На жилище принцессы помещение походило гораздо меньше, чем на логово дракона.

– У нас тут легкий беспорядок, не обращайте внимания, это мы с Сенькой на дачу собирались, – мило краснея, объяснила Натка. – Спешили очень, Сенька свое водяное ружье найти не мог…

– Ружье искать – это да, – великодушно согласился Таганцев, хотя по всему было видно, что тут не ружье – тут атомную бомбу успешно нашли и сразу же на месте испытали. – Куда арбузик нести?

– На кухню, – Натка посторонилась, пропуская Костю с его ношей в небольщой пищеблок, где явно тоже велись поиски чего-то взрывоопасного – на бортиках диванчика, на спинках стульев, даже на подоконниках лежали какие-то разноцветные тряпочки.

– Ой, я тут белье досушивала! – Хозяйка вихрем пронеслась по помещению, сгребая в охапку кружевные вещицы.

Таганцев проводил ее умиленным взором, высмотрел мойку и бережно положил в нее «кабанчика».

– Костя, а вы борщ любите? – с веселой строгостью прокричала Натка из глубины квартиры.

– Нежно и страстно! – признался Таганцев.

– И это прекрасно, потому что у меня в холодильнике полкастрюли борща, который срочно нужно съесть! – заявила Натка, вновь возникая на пороге кухни.

– Я всегда! – сказал Таганцев.

«Готов», – самодовольно додумала Натка вне связи с борщом.

– Накрыть крышкой и довести до готовности на ме-е-едленном огне, – посоветовал бархатистый мужской голос, сладострастно растягивая гласные.

Чувствуя, что сама уже закипаю, я протянула руку и выключила радио. Кулинарная программа в час пик – это изощренный садизм!

В наступившей относительной тишине – машины в плотном потоке влеклись с озлобленным рычанием и нервными вскриками – оглушительно запел телефон.

Я прилепила трубку к уху и рявкнула:

– Да!

В полной версии это прозвучало бы как «Да пребудет с нами сила!» Или нет, лучше «Да прибудет к нам Годзилла!». Очень хотелось, чтобы он таки прибыл к нам сюда и расшвырял автомобили, сгрудившиеся перед моим.

– Ты где? – требовательно спросила сестрица, забыв со мной поздороваться.

Впрочем, мы ведь с ней сегодня уже разговаривали по телефону…

О чем-то странном и тревожащем разговаривали…

Ах да, о получении наследства! Интересно, к чему бы это? Кроме меня, никаких взрослых родственников у Натки не имеется, не за мной же она собралась что-то наследовать? У меня есть наследница первой очереди – прямой потомок, родная дочь Александра. Хотя и ей за мной наследовать особо нечего…

– Ну? Где ты? – не получив ответа, снова нетерпеливо спросила сестрица.

– В машине, – ответила я коротко, экономя силы.

Могла еще добавить: в пробке, в поту и практически в бешенстве, но удержалась, чтобы не разораться. Натка не виновата, что лето жаркое, а улицы перегруженные.

– Если ты едешь домой, то меняй курс и живо дуй ко мне, – велела сестрица.

На слово «дуй» я отреагировала тяжким вздохом. Надо мне хотя бы автомобильный вентилятор купить, раз на машину с кондиционером не хватает…

– А что у тебя на этот раз? – Зная Натку, я не усомнилась, что она зовет меня для того, чтобы привлечь к решению очередной своей проблемы.

– На этот раз у меня Таганцев, – сказала сестрица и хихикнула. – И арбуз. Знаешь, он просто огромный!

– Таганцев-то? Ну да, он у нас настоящий богатырь, – несколько кисло пошутила я.

Это «у нас» вырвалось у меня против воли. Я уже смирилась с тем, что милейший Константин Сергеевич, поначалу робко влюбленный в меня, моментально переметнулся к Натке, стоило той один лишь раз состроить ему глазки. Красивых женщин мужчины любят больше, чем умных, это аксиома.

– Огромный! – с удовольствием повторила Натка. – Полосатый! И с хвостиком!

Мое воображение по инерции обрядило огромного Таганцева в тельняшку морпеха, но не нашло, куда там пристроить хвостик, и спасовало.

– И у Кости не получилось его ровно разрезать, потому что он трещит и ломается, так что тебе придется забрать себе бо́льшую половину, – закончила Натка, и я поняла, что она говорит об арбузе.

В воображении тут же нарисовался этот самый неровно разрезанный арбуз. С красной хрусткой мякотью и лаковыми черными косточками. Прохладный и сочный…

Я сглотнула. Сказала:

– Ешьте медленно, я скоро буду! – и при первой же возможности сменила курс.

Получилось удачно: в этом направлении непробиваемых пробок не было, и я доехала к Натке минут за двадцать. По пути продолжая мечтать о прекрасном арбузе…

А действительность даже превзошла мои ожидания.

Таганцев с Наткой суперарбуз благополучно располовинили, с меньшей части срезали корку, нарубили мякоть аккуратными кусочками и, уже откровенно эстетствуя, пересыпали формованным льдом из морозилки. Сложили в блестящем медном тазике для варки варенья пологий холм из красных и прозрачных кубиков, вонзили в его вершину три мельхиоровые вилки…

– Какая красота! – искренне похвалила я.

Сказочному виду не хватало разве что разноцветных стягов на башнях-вилках.

– Налетай! – скомандовала Натка, и мы налетели.

Потом Таганцев положил свою вилку, отодвинулся от стола, вопросительно посмотрел на Натку и, не дождавшись дальнейших распоряжений и предложений, нарочито бодро сказал:

– Пойду, пожалуй… Елена Владимировна, вам с доставкой арбузика пособить?

– Спасибо, Костя, с половинкой мы и сами справимся, – ласково улыбнулась бессердечная Натка.

Тихо вздыхая, Таганцев откланялся. Дождавшись, пока сестрица закроет за ним дверь, я спросила:

– Не стыдно тебе морочить голову хорошему мужику?

– Он от этого хуже не станет, – отмахнулась жестокая кокетка. – Кстати, про мужиков. Хочу с тобой посоветоваться!

– Что? Ты беременна?! – испугалась я.

Просто это был один из тех немногих случаев, когда Натка со мной советовалась. Тогда сестрица не могла самостоятельно решить, оставлять ли ей ребенка, и я до сих пор благодарила Бога за то, что она спросила моего совета и прислушалась к нему. Это тоже была большая редкость. Обычно Натка мои полезные советы игнорирует.

– С чего бы это? – искренне удивилась сестрица. – Я уже четвертый месяц ни с кем не встречаюсь! Хотя ты почти угадала, вопрос касается Сеньки…

– Что с ним?! – снова испугалась я.

– Какая-то ты сегодня нервная, – отметила сестрица.

В голосе ее затейливо смешались сочувствие и превосходство.

Ага, она-то у нас не нервничает по пустякам. Запросто может оказаться подругой бандита или жертвой мошенника – и все равно не станет сильно переживать. Характер, понимаете ли, легкий… Легонький такой…

– Да говори уже! – рассердилась я.

– Начну сначала, – Натка чинно опустилась на стул, расправила на коленях подол прелестного легкого платьица. – На днях я видела Романовского…

– Да, я тоже его видела, – сказала я и кивнула на телевизор на стене над столом.

Натка машинально включила его, экран просветлел и задорный женский голос напел нам:

– «Шпора»! «Шпора»! Средство от запора!

На экране крупно нарисовалась аптечная коробочка с озвученным названием препарата и изображением скачущего коня. Седло на нем имелось, а всадника не было, так что телезрителю оставалось только догадываться, соскочил ли наездник на полном ходу, чтобы на своих двоих бежать к удобствам, или же это конь воспользовался рекламируемым средством и теперь самозабвенно мчит в поля, чтобы внепланово их удобрить.

Натка поморщилась и уменьшила звук:

– Задолбали со своей дебильной рекламой! Хоть не включай этот ящик!

– Зато ты увидела там Романовского, – поддела ее я.

– Лучше бы не видела. – Натка нахмурилась и побарабанила пальцами по столу.

Я поняла ее чувства без объяснений.

Романовский – один из Наткиных бывших. Когда они встречались, он был всего лишь менеджером какой-то госкорпорации, но потом переметнулся в бизнес и здорово там преуспел. Как раз вчера Максима Романовского показывали в новостях – он торжественно подписывал крупное инвестиционное соглашение на международном экономическом форуме. В руке у него был блестящий золотой «Паркер», запонки, особенно заметные на крупном плане, слепили глаз бриллиантами. Хорошенькая тележурналистка, ведущая прямой репортаж с места событий, с придыханием называла Романовского олигархом и непроизвольно облизывалась.

– Я вот подумала – а что, если на самом деле отец Сеньки не мой законный быший, а тот же Романовский, например? – Натка пытливо посмотрела на меня.

– Как это – например? – не поняла я. – Есть такая вероятность?

– Вероятности, – поправила сестрица. – Я ведь тогда не только с Максом встречалась.

– Та-ак… А с кем еще? Огласите, пожалуйста, весь список!

– Вот.

Список, оказывается, уже был составлен.

Натка протянула мне бумажку.

Я оценила количество строчек и ровный бисерный почерк – сестрица во всех смыслах старалась! – и уважительно присвистнула:

– Ну ты даешь, мать… Ты что, крутила с ними со всеми одновременно?

– Ну, так уж вышло, – Натка легкомысленно пожала плечиками, словно речь шла о капризах погоды, мол, что поделаешь, так уж вышло, дождик пошел.

– Номер один – Максим Романовский, – прочитала я с листа. – Этого я знаю, наш российский олигарх-газовик… Номер два – Антон Голиков, а это кто?

– Новый мэр одного областного центра на юге.

– Номер три – Тимофей Гусев… Гусев, Гусев… Что-то я вроде слышала…

– Знаменитый интернет-дизайнер, – подсказала сестра. – Ты и слышала, и видела, у половины дорогих российских сайтов в уголочке написано: «Дизайн Тимофея Гусева».

Я оценила нотки гордости в ее голосе и съязвила:

– Крутые мужики, да? Жаль, что чужие.

– Может, и не чужие, – пробурчала сестрица. – Ты дальше читай.

– Номер четыре – Андрей Ростовцев. И кто он?

– Бухгалтер, милый мой бухгалтер! – злобновато напела Натка. – Был. Сейчас владелец собственного банка.

– Номер пять – Василий Предоляк. – Я вспомнила, что этого своего экс-кавалера Натка уже упоминала. – Ага, а с Василием-то промашечка вышла, ты говорила, он до сих пор ездит на метро.

– Ездит, – угрюмо согласилась сестрица. – Но не потому, что у него нет денег. Я, пока ехала с дачи, посмотрела в Интернете – Предоляк-то у нас, оказывается, знатный ботан.

– В смысле садовод?

– Какая же ты, Лена, темная! – Сестрица закатила глаза. – Живешь в одном доме с популярным блогером и не знаешь модного сленга! Ботан – это такой умный, но странный тип, как бы не от мира сего. Не приспособленный к жизни гений, вот.

– И это твой Предоляк? – удивилась я.

Не знала, что у Натки были гении. Это вообще не ее тип.

– Представь себе! – Сестрица досадливо хлопнула себя по крепдешиновым коленкам. – Оказывается, он уже целый доктор наук, автор кучи изобретений, обладатель множества патентов и премий, в общем, не голь перекатная, как можно было подумать, увидев его в метро в шортах, майке и резиновых тапках на босу ногу!

– Так жара ведь, – несколько невпопад заметила я.

– Это точно. – Разгорячившаяся Натка обмахнулась ладошкой. – Нет, ты видишь, какая у меня была чуйка на перспективных кавалеров? Все пятеро в большие люди вышли!

– Чуйка была, – согласилась я, – но не стратегическая. Не дотянула ты, мать, генеральную линию до ЗАГСа…

– Подумаешь, ЗАГС! – Натка фыркнула. – Печать в паспорте – это тьфу, ерунда, я сделала кое-что поважнее: родила сына! Улавливаешь мою мысль, май систер?

– Конечно. – Уловить было нетрудно. – Ты думаешь, как жаль, что Сенька не сын одного из этих мужиков.

– А если все-таки?

– Натка! Какие могут быть «если» в таком серьезном вопросе? Все твои бывшие – солидные дяденьки, думаешь, хоть кто-то из них поверит в индийскую сказку о потерянном и найденном папе?

– А если я докажу?

– Как?!

– Это вопрос, – согласилась сестрица и задумалась.

Чтобы не сидеть в тоскливой тишине, я прибавила громкости телевизору, а там как раз закончилась рекламная пауза, и ведущий популярного ток-шоу Антон Халатов чуть не оглушил нас радостным криком:

– …Стофоров!

– Сто чего? – вздрогнув, переспросила Натка, серьезно настроившаяся на круглые цифры.

– Ничего. – Я поморщилась, читая титры. – Это фамилия такая – Христофоров, ведущий представил гостя в студии. Надо же, и тут он отметился! Всё успел!

– Что за Христофоров, ты его знаешь? Симпатичный парнишка, кого-то мне напоминает, – Натка присмотрелась к экрану.

– Может, Роберта Гуреева? – предположила я. – Этот симпатичный парнишка утверждает, что он родной сын Гуреева, и претендует на его наследство.

– Да-а-а?! – Сестрица живо заинтересовалась шоу.

Она добавила телевизору звука, уселась поудобнее и только потом догадалась спросить:

– Не возражаешь, мы немного посмотрим?

Я, против обыкновения, не возражала. Просмотр ток-шоу – не самый дискомфортный способ войти в курс дела.

Хотя доверять телепередаче, конечно, не стоило.

Знаем мы эту медийную публику, они ради рейтингов на что угодно пойдут. Хуже великого комбинатора Остапа Бендера, право слово, тот хотя бы старался чтить Уголовный кодекс…

К числу телезрителей ток-шоу мы с Наткой присоединились не с самого начала программы, но пропустили не так много и быстро наверстали упущенное, потому что сразу после рекламной паузы ведущий любезно протараторил краткое содержание предыдущей серии, тьфу, первой части шоу.

– Итак, у нас в гостях Андрей Христофоров, Вадим Петренко и Анна Горлова. Все они считают себя детьми Роберта Гуреева, который, как известно, никогда не состоял в законном браке, но в разное время имел множество близких друзей и подруг, – тут Халатов тонко усмехнулся, и даже Натка покривилась:

– Фу, какой пошляк! «Имел друзей и подруг»! Есть же красивое и культурное слово – «бисексуал»!

– Ни один из наших уважаемых гостей не носит фамилию и отчество Роберта Гуреева, в первом и главном документе каждого ребенка – свидетельстве о рождении – у каждого из них указан совсем другой отец. Так как же они докажут свое родство с Гуреевым? – вслух задумался Халатов.

– Да, как?! – Натка подалась к экрану.

– Как, как – я назначу экспертизу, – пробормотала я, но не была услышана.

Антон Халатов как раз с энтузиазмом провозгласил:

– Давайте посмотрим! – и на большом экране в студии появилось черно-белое фото Роберта Гуреева.

Это был очень известный снимок, неоднократно украшавший афиши. Гуреев – в сценическом костюме, в гриме, с гордо поднятой головой – смотрел поверх объектива, как будто полагал достойными общения на равных исключительно высшие силы, и в выразительных его чертах было столько силы и гордости, что невозможно было усомниться в неизмеримом превосходстве этого человека над обычными людьми.

Подержав крупный план фото несколько секунд – так, что все зрители успели его рассмотреть и проникнуться, режиссер в студии переключил камеры и показал одного из главных гостей программы. В трио на диване он занимал место с правого края – мужчина средних лет, невысокий, темноволосый, плечистый, с крупными чертами лица.

Заметив направленный на него объектив, этот брюнет спешно расправил плечи, вытянул шею, задрал подбородок и постарался предстать в том же ракурсе, что и Гуреев на фото.

Наверное, он заранее знал, какой снимок будут демонстрировать, и именно поэтому надел серебристый обтягивающий джемпер с низким вырезом, украшенным декоративной строчкой. Фасоном и расцветкой джемпер подозрительно смахивал на женский и толстоватого брюнета нисколько не украшал, зато перекликался по стилю со сценическим костюмом Гуреева на фото. Брюнет явно хотел походить на предполагаемого папу. Хорошо еще, тугое трико для сокрушительной полноты сходства не натянул.

– Вадим Петренко – наш гость родом из Сочи! – торжественно возвестил Халатов. – Тридцать девять лет назад блистательный Роберт Гуреев посетил этот южный город с гастрольным туром, и маме Вадима, тогда еще юной и свободной студентке педучилища, посчастливилось побывать на его выступлении.

– И этим ее счастье явно не ограничилось, в его постели она тоже побывала, – опережая ведущего с его рассказом, догадалась проницательная Натка.

Халатов в несколько иных выражениях эту ее версию подтвердил, вновь пригласил всех смотреть на экран, и там появился новый снимок. Явно старый, черно-белый с отчетливой желтизной, в зубчатой белой рамочке и с надписью летящим курсивом по нижнему краю: «Сочи. Гостиница «Приморская».

Собственно гостиницу на фото было не разглядеть, поскольку снимок был сделан внутри ее, точнее, на балконе, сквозь фигурные балясины которого проглядывало близкое море. На фотографии молодой Роберт Гуреев, белозубый, взлохмаченный, с сухощавым и рельефным голым торсом, обнимал смущенно улыбающуюся девицу, небрежно завернутую в белую простынку.

– На этом снимке из семейного архива Петренко Софье двадцать лет. Через девять месяцев у нее родится сын, которого она назовет Вадимом, – с ноткой грусти сообщил ведущий.

Камера неторопливо проехалась по рядам, показывая опечаленные лица чувствительных тетушек и бабушек в рядах присутствующих в студии зрителей.

– Подумаешь, фото! Может, это монтаж! – громко выкрикнули из публики мужским голосом, и камера хищно метнулась на звук, чтобы выцепить говорящего, а потом стремительно наехала на ведущего, отслеживая его реакцию.

Халатов глубокомысленно покивал:

– Вполне понятные сомнения.

– Никакой это не монтаж! – встрепенулся Вадим Петренко.

– Монтаж!

– Подделка! – радостно загудели в зале.

Антон Халатов с довольной улыбкой наблюдал за закипающим скандалом.

– Да мой внучек такую фотку на своем компьютере за десять минут слепит! – не упустила возможности прорекламировать на всю страну родного человечка какая-то любящая бабушка в первом ряду.

– Я вам больше скажу: лично я такое фото слеплю за пять минут, – доверительно поведал зрителям Халатов и сделал паузу, пережидая одобрительный смех.

Близко глянул в объектив, построжал:

– Именно поэтому мы пригласили в студию специалиста, который даст свое экспертное заключение по спорной фотографии! Василий Перович Кузяев, главный редактор фотобанка «Визуал», встречаем!

– Это разве эксперт? – удивилась Натка.

– Вот и я сомневаюсь, – согласилась я. – По-моему, это скрытая реклама упомянутого фотобанка.

Но сговорчивая публика в студии послушно встретила фотобанкира Кузяева аплодисментами. Тот важно раскланялся, присел на невесть откуда взявшийся персональный стульчик и выжидательно уставился на ведущего.

– Василий Петрович, вы изучили этот снимок. Что вы можете о нем сказать? – не задержался с репликой тот.

– Я изучил его, и вот что я могу о нем сказать, – с готовностью отозвался Кузяев. – Данный черно-белый снимок с достаточно высокой детализацией сделан дальномерным фотоаппаратом типа «Зоркий» или «ФЭД» и напечатан в фотостудии «Любимый Сочи», о чем свидетельствует оригинальный чернильный штамп на обороте…

– То есть это не монтаж? – нетерпеливо перебил эксперта ведущий.

– Нет, не монтаж, это настоящая…

– Прекрасно! – Халатов снова обернулся к залу. – Фотография – не подделка! Но есть еще вопрос…

Он сделал интригующую паузу, призывно пошевелил бровями, и со зрительских мест кто-то особо смышленый или заранее подготовленный с готовностью подсказал:

– А откуда нам знать, когда именно было сделано это фото?

– Да, откуда? – подхватил Халатов. – Может, снимок сделан вовсе не за девять месяцев до рождения Вадима Петренко? Мы же понимаем, что дата съемки в данном случае принципиальна. И кто нам сможет ответить на этот вопрос?

– На этот вопрос вам смогу ответить я, – вновь подал голос эксперт Кузяев.

Его манера говорить как по писаному наводила на мысль о предварительной репетиции.

– Дело в том, что в нашем фотобанке «Визуал» хранятся архивные снимки, сделанные сочинским фотографом Сергеем Макаровым. Это то, что сейчас назвали бы фотосессией, а точнее подробный репортаж о пребывании Роберта Гуреева на южном курорте. Фотохроникер зафиксировал чуть ли не каждый его шаг в Сочи – с момента прибытия в город и до отлета из него.

– И это фото тоже есть в вашем архиве? – спросил ведущий, указывая на снимок обнимающейся на балконе пары.

– Именно этого снимка нет, но есть другие, явно из той же серии…

– И-и-и-и вновь внимание на экран! – опять перебил эксперта утомительно эмоциональный Халатов.

Снимок с парой на экране подвинулся, и рядом с ним встало другое фото. Вместе они походили на детскую загадку «Найди десять отличий», и зрительный зал сосредоточенно запыхтел.

По мне, так отличие было всего одно, зато очень важное: на новой фотографии отсутствовала девушка в простыне. А взъерошенный улыбчивый Гуреев в мешковатых штанах, балкон с точеными балясинами и море в фигурных просветах были все те же, разве что танцор развернулся к камере другим боком.

– Что ж, это определенно подтверждает, что в дни гастролей в Сочи Роберт Гуреев действительно принимал в своем номере гостиницы «Приморская» Софью Петренко, которая девять месяцев спустя родила сына Вадима, присутствующего сегодня у нас в студии! – на подъеме протарахтел ведущий.

Присутствующий в студии сын Софьи Вадим приподнялся над диваном, улыбаясь и раскланиваясь.

– А может, они и не спали там вовсе! – снова выкрикнул кто-то из зрительских рядов.

– Кто знает, кто знает! – Халатов хитро улыбнулся и коварно объявил рекламную паузу.

На экране пошла реклама фотобанка «Визуал».

– А ты как думаешь, спали они или не спали? Гуреев с этой Соней? – спросила меня Натка.

– Какая, собственно, разница? – пожала плечами я. – Вот ты спала и с Романовским, и с Голиковым, и еще как минимум с тремя мужиками. И что, у тебя от них пятеро детей?

– Точно, переспать – не значит забеременеть, слава богу, – запоздало сообразила сестрица и даже потянулась перекреститься, но передумала и только стерла пот со лба. – Иначе какие пять? Сто пятьдесят пять детей у меня было бы, вот ужас, страшно представить…

Она взволнованно забубнила, что-то такое подсчитывая, а я воспользовалась паузой, чтобы сходить в туалет. Мне не хотелось пропустить следующую часть ток-шоу, я неожиданно для себя увлеклась просмотром. Глупо, конечно, но не упускать же подвернувшуюся возможность заранее составить впечатление об участниках предстоящего судебного процесса!

– И я вновь приветствую вас в студии ток-шоу «Посидим, поговорим!» – словно лично мне сказал Халатов, когда я вернулась из забега к удобствам. – И предлагаю послушать Анну Горлову, которая считает себя дочерью великого Роберта Гуреева. Анна, почему вы так думаете?

Камера наехала на молодую даму, расположившуюся на лобном диване в окружении двух потенциальных братьев.

– Во-первых, здравствуйте. – Дама улыбнулась в камеру и легким движением поправила безупречно завитой локон – антрацитово-черный, как у предполагаемого папы.

– Здравствуйте, Анна, так почему вы…

– Во-вторых, я попросила бы меня не перебивать, – сказала дама, и бесцеремонный Халатов от изумления всхрюкнул и замолчал, а я едва не хлопала в ладоши: мне очень понравилось, как держится эта женщина, – настоящая Железная леди.

При взгляде на Анну Горлову в голову приходили слова «порода», «харизма», «стиль» и «воспитание». И еще «деньги», конечно.

С деньгами у дамы явно не было проблем, одно ее элегантное шелковое платье благородного серо-стального цвета стоило больше, чем костюмы четырех присутствующих на сцене мужчин. А были еще роскошные туфли, красные подошвы которых недвусмысленно намекали на впечатляющий ценник, жемчуга в ушах и одинокое колечко с бриллиантом такого размера, что отбрасываемые им солнечные зайчики запросто могли бы затоптать некрупного слона.

– О том, кто является моим родным отцом, я знаю от матушки, – сказала Горлова, акцентировав слово «родным». – Она рассказала мне об этом, когда я стала уже взрослой, но с самого раннего детства я была погружена в тот мир, который был органичен моему настоящему папе. Русский балет…

– Всегда был нашей национальной гордостью! – Неугомонный Халатов ожил и одним рывком перетянул одеяло на себя. – А мама нашей гостьи была большой поклонницей классического искусства и не пропускала ни одной премьеры в Мариинском!

– Интересно, как ей это удавалось, – пробормотала я.

– По блату? – предположила Натка. – Ты посмотри на эту тетю, сразу видно – богачка не в первом поколении. А кто в Советстком Союзе не был голытьбой? Торгаши и партайгеноссе. Для торгашки она слишком хороша, значит, ее предки родом из обкомов-крайкомов…

– Наталья Горлова в профкоме Ленинградского судостроительного завода курировала культурно-массовую работу, – тут же подтвердил ее догадку телеведущий. – В тот день, когда в Мариинке впервые представили балет «Сильфида», в котором великий Роберт Гуреев блестяще исполнил партию Джеймса, Наталья отправилась в театр в компании подруги Зины. Приветствуем ее в нашей студии! Зинаида Ивановна Горшенина!

Народ послушно захлопал, из боковой двери на сцену вышла женщина неопределенного возраста – тощая, сутулая, с длинным лицом и костлявыми руками. Бледно-зеленый костюм с узкой юбкой и коротким пиджачком придавал ей разительное сходство с богомолом. Проследовав к свободному стулу, который появился на сцене после рекламной паузы, Зинаида Горшенина заняла свое место и громко спросила, тыча пальцем в камеру:

– Куда смотреть? Туда? Туда?

– Не важно, куда смотреть, важно, что говорить! – осклабился Антон Халатов. – Зинаида Ивановна, чем вам запомнился тот давний поход на премьеру «Сильфиды»?

– В буфете я опрокинула стаканчик с кофе и облила балерину, – с готовностью покаялась Горшенина. – Случайно, разумеется. Я ж не какая-нибудь хулиганка, чтоб балеринок кофием обливать, даже если мне не нравится, что на ей юбки, почитай, вовсе нет, ниже пояса одни тюлевые лохмы дыбом стоят, тьфу, срамота, ладно на сцене в таком виде скакать, но куда в буфет-то, там же люди едят, пьют, так нет, надо в непотребном наряде явиться и аппетит всем испортить…

В зале обрадованно захихикали: назревало веселье. Утонченная Анна Горлова поморщилась, Антон Халатов сильнее обнажил в улыбке отлично отбеленные клыки и заглушил обстоятельный монолог подруги Зины кратким пересказом:

– Облитая балерина, рыдая, побежала в гримерку, Наталья Горлова, желая утешить девушку и извиниться перед ней, поспешила следом, и где-то там, за кулисами, произошла историческая встреча – Наталья встретила Его. Блистательного Роберта Гуреева, который и стал отцом ее единственной дочери.

– Прямо там, за кулисами, стал?! – издевательски громко восхитился кто-то в зале.

– Ну уж прям за кулисами, мы потом на банкет пошли, а оттуда Робик Наташку в гостиницу повел, а я за ними следом пошла, не бросать же подружку, не по-товарищески это! – снова включилась словоохотливая Зинаида Ивановна.

– И в гостинице Робик – что? – задорно подначил свидетельницу Халатов, откровенно наслаждаясь возможностью запросто назвать великого Гуреева Робиком.

– Что, что! – передразнила его Горшенина. – Знамо что… Вон, Анька сидит, видали? Ее они там и делали.

– Не факт! – снова басовито возразили из зрительских рядов. – Где доказательства?

– Анна, у вас есть доказательства связи вашей матери с Гуреевым? – развернул и переадресовал вопрос ведущий.

Анна Горлова невозмутимо открыла свой модный клатч и вынула из него какой-то узкий листок. Халатов козликом подскочил к ней, выхватил бумажку, сунул ее в камеру:

– И что же тут у нас?

Прежде, чем оказаться «тут у нас», бумажка точно побывали «там у них» – в студии монтажа, потому что ее прекрасно отсканированная копия моментально появилась на большом экране в студии.

– Внимание на экран! – провозгласил Халатов. – Мы видим билет на спектакль «Сильфида», который Наталья Горлова бережно хранила – сколько лет? Считайте сами, дата спектакля прекрасно видна на лицевой стороне билета, а на обороте его…

Ведущий щелкнул пальцами, и на экране появился скан обратной стороны билета. Синей шариковой ручкой на нем было размашисто написано: «Натали, ты богиня!» – а ниже вилась узнаваемая подпись.

– Автограф Роберта Гуреева! – Халатов обрадовался, словно впервые увидел это сокровище. – Прощальная записка, оставленная мужчиной женщине наутро после ночи любви!

– Натали, ты богиня! – завистливо повторила моя сестрица. – Эх, а мне так никто после этого самого не писал!

– А ты хоть раз с кем-то до этого самого в театр ходила? – поддела ее я.

– А может, она сама это накорябала! – выкрикнул из публики неугомонный скептик.

Анна Горлова гордо вздернула голову. Антон Халатов посмотрел на нее, участливо спросил:

– Вы же не сами это написали, Анна? Нет? – И, снова обернувшись к публике, расплылся в хищной улыбке: – Надеюсь, что нет, потому что сейчас наступит момент истины! Встречайте специалиста-графолога Евгения Павловича Первозванного!

Специалист-графолог оказался молодым мужчиной с поразительно цепким взглядом. Весь его внешний вид – безупречно отутюженные брюки, сверкающие туфли, белоснежная рубашка с узким галстуком, строго перпендикулярным линии поясного ремня, – внятно говорил о том, что уважаемый Евгений Павлович – великий аккуратист и педант.

Привычно поддернув брюки, чтобы они не вытянулись на коленях, и при этом явив взорам публики блестящие шелковые носки, Евгений Павлович опустился на вакантное место, чудесным образом материализовавшееся рядом со стулом подруги Зины, и тихо, но строго покашлял, как бы призывая разгулявшуюся публику к порядку.

– Евгений Павлович, вы провели графологическую экспертизу предполагаемого автографа Роберта Гуреева, каково ваше заключение? – сразу взял быка за рога Халатов.

– Мне, Первозванному Евгению Павловичу, экперту бюро экспертиз ООО…

– Не произносите название, это бюро не заплатило нам за рекламу! – громко перебил его Халатов, залихватски подмигнув в камеру и предсказуемо вызвав смех в зале. – Нам нужен ваш ответ по существу вопроса.

– Мне, Первозванному Евгению Павловичу, эксперту, имеющему специальные познания в области почерковедческих и технических исследований документов, высшее техническое образование и стаж экспертной работы восемь лет…

– Боже, а он ведь тоже не платил нам за рекламу! – вполголоса комично пожаловался в камеру ведущий, и публика отреагировала дружным смехом.

– …поступил на почерковедческую экспертизу документ с постановкой следующих вопросов, – невозмутимо продолжил эксперт, имеющий, помимо прочего, большой запас терпения и выдержки. – Первое: выполнена ли надпись «Натали, ты богиня» на театральном билете Робертом Гуреевым? Второе: выполнена ли подпись ниже вышеуказанной надписи Робертом Гуреевым?

– И? – поторопил эксперта ведущий.

– В качестве объектов исследований и материалов для производства почерковедческой экспертизы были представлены…

– Все необходимые документы! – явно сократил и закруглил перечисление нетерпеливый Халатов. – Изучив которые, вы пришли к выводу, что… Что?

– Исследуя образцы подписи от имени Роберта Гуреева в спорном документе и образцах, установлено, что подписи имеют одну и ту же по графике исполнения номограмму подписи, представляющую стилизованное исполнение «РН». Подписи крупные по размеру, динамичные по исполнению, выполненные с высоким темпом письма…

– Конечно, ведь он спешил покинуть свою божественную даму, пока она не проснулась! – на радость залу вставил свои пять копеек остряк Халатов.

– …нажим на пишущий узел ниже среднего, на отдельных участках движение руки исполнителя ускоренное, топографические особенности размещения подписи на бумаге устойчивые, основные штрихи правонаклонные, соотношения элементов подписи по размеру также устойчивые…

– И это значит – что?! – Ведущий уже демонстративно изнывал. – Каков ваш вывод?

Посидел бы он на месте судьи, такой нежненький! У меня, может, на бесконечных монологах экспертов тоже уши в трубочки сворачиваются, но я же слушаю! И слушаю очень внимательно, не перебивая!

Эксперт неодобрительно посмотрел на нетерпеливо переминающегося Халатова, холодно оглядел публику, напоказ пересчитал листы в своих руках, перекладывая верхние вниз, и откровенно неохотно перешел непосредственно к заключению:

– Вывод: надпись «Натали, ты богиня!» на театральном билете и расположенная ниже нее подпись исполнены Робертом Гуреевым.

Публика радостно зашумела. Анна Горлова покивала в стороны, символически раскланиваясь.

– Мы можем поздравить уважаемую Анну: бесспорно, она обладает ценным документом – уникальным автографом самого Гуреева! – Антон Халатов рассиялся в улыбке, чтобы мгновением позже нахмуриться в притворной задумчивости. – Но что это доказывает?

– Ничего не доказывает! – радостно согласились в публике.

– Да! – подхватила Натка. – Может, они даже не спали! Может, она всю ночь ему рассказывала о своих профсоюзных делах?

– В которых она богиня? – Я не удержалась и тоже похихикала.

– Мы продолжим разговор после рекламной паузы, – пообещал довольный Халатов и исчез, смытый с экрана потоком зеленого геля «Туалетная рыбка».

– Кстати, да, надо посетить удобства, – Натка на лету поймала намек и убежала в санузел.

Я убрала со стола остатки арбузного пиршества и сварила нам кофе. По всем законам жанра, в ток-шоу назревала кульминация.

– И снова с вами я, Антон Халатов! – Ведущий ток-шоу вынырнул из рекламы йогурта, как чертик на пружинке. – Это ток-шоу «Посидим, поговорим», и сегодня мы узнаем, кто вправе претендовать на наследство Роберта Гуреева!

Камера сделала круговую проездку, за время которой Халатов деловитой скороговоркой перечислил основные составляющие наследства Гуреева. Упоминались квартира в Париже, дом в Ницце, еще одна квартира в самом центре Москвы, банковский счет, собрание полотен живописцев-авангардистов и уникальная коллекция театральных костюмов. Судя по лицам присутствующих в студии, очень многие искренне сожалели о полном отсутствии возможности примазаться к числу потенциальных наследников. Гуреевского состояния, похоже, хватило бы на всех присутствующих.

– А где же я-то была? – в унисон с миллионами телезрителей вздохнула Натка. – Даже не знала, что он приезжал в Россию и выступал тут!

– Вот и страдай теперь, вся такая бескультурная, – не проявила сочувствия я.

– Наш третий герой – Андрей Христофоров! – объявил ведущий ток-шоу. – Он тоже считает себя сыном Роберта Гуреева. Почему? Андрей, расскажите нам вашу историю!

Камера наехала на парня лет тридцати с небольшим.

– А вот этот действительно похож! – отметила Натка. – Стройный, темноволосый, подтянутый, шея прямая, разворот плеч – хм, да он вылитый папа!

Я пожала плечами:

– Просто тоже восточный тип, плюс одет так же небрежно-элегантно, в черное, как любил одеваться Гуреев. Очевидно, что все претенденты на наследство постарались придать себе сходство с «папой».

– Этот что-то не очень старается, – не согласилась Натка.

Андрей Христофоров действительно сидел с таким видом, словно вовсе не хотел находиться в студии.

– Может, у парня просто хороший вкус и он уже жалеет, что участвует в этом балагане? – предположила я.

– Андрей, мы ждем! – поторопил Христофорова Халатов.

– Послушайте, а нам обязательно об этом говорить? – вздохнул тот. – Моя мама была балериной. У нее был роман с Гуреевым. Мама и… Мама уверена, что я его сын.

– Интересная оговорка, ты заметила? Он сказал: «мама и…» – видимо, мамино мнение разделяет еще кто-то, важный для этого парня, – предположила я.

– И вместе с мамой этот важный кто-то загнал парнишку на ток-шоу, откуда он и хотел бы уже сбежать, а кто ж его отпустит! – кивнула жестокая Натка. – Не-е-ет уж, сказал «А», проговаривай и «Б», и «Х», и другие непечатные буквы!

– Мы бы очень хотели узнать подробности этой романтической истории, – Халатов едва ли не облизнулся.

– А я бы очень не хотел их рассказывать, – отбрил его Христофоров.

– Ну что же. – Ведущий вовсе не выглядел разочарованным. – В таком случае я должен сообщить публике, что Андрей Христофоров – единственный из присутствующих тут претендентов на наследство – рискнул пройти решающую проверку. Чтобы доказать свое кровное родство с великим артистом, он согласился сделать генетический анализ на отцовство!

– А вот и ответ на мой вопрос! – хлопала в ладоши моя сестрица. – Да! Йес! Генетический анализ – вот что мне нужно сделать!

– Ты знаешь, сколько это стоит?! – ужаснулась я.

– Нет. А ты знаешь?

Я кивнула на экран:

– Андрею Христофорову это обошлось в пятьдесят тысяч, я уже видела в деле квитанцию из диагностического центра.

– Пятью пятьдесят… – Натка скосила глаза, пошевелила губами – произвела подсчет. – Ого! Мне понадобится четверть миллиона?! А нельзя как-то подешевле?

– Подешевле у разных жуликов и аферистов, их полно, они тебе любой результат нарисуют, какой попросишь. Но если нужна такая идентификация участников, которая имеет юридический вес, то придется раскошеливаться…

– Так, может, есть оптовая скидка? Все-таки я сразу пять анализов буду делать…

– По-моему, это дурацкая идея, – сказала я. – Зачем тебе это определение отцовства? Разве вам с Сенькой без богатенького папочки плохо живется?

– Без богатенького папочки нам хорошо, а вот без его денег плохо. – Натка яростно почесала в затылке, взлохматив локоны. – М-да… Придется снова влезть в долги…

Я вздохнула:

– Натка, ну зачем тебе это? Ты только что вылезла из той финансовой ямы, в которую загнала себя дурацкой пластикой, и вот опять?

– Мы будем рассматривать это как выгодную инвестицию, – решила неунывающая сестрица. – Сейчас я вложусь в установление отцовства, а потом отожму деньжат у счастливого папочки. Прикинь, сколько он нам с Сенькой задолжал за семь лет? Будет теперь раскошеливаться, никуда не денется! Без штанов останется, а нам наше сполна отдаст! И при жизни еще, и после смерти! Отольются кошке мышкины слезки!

Все, поняла я, сдаваясь, Натка вырыла свой боевой томагавк, встала на тропу войны, и остановить ее не получится – затопчет.

Слушая, как сестрица сама себя подогревает, я уже прикидывала, чем смогу ей помочь. По всему получалось, что главным образом актуальной информацией.

Определенно, судьба в лице Плевакина не зря подбросила мне дело о наследстве Гуреева именно сейчас…

– И-и-и-и – да! Да! Генетический анализ потвердил, что отцом Андрея Христофорова с вероятностью 99 процентов является великий артист Роберт Гуреев! – ликующе возвестил с экрана Антон Халатов.

– Ага, так я тебе на слово и поверила, – пробормотала я.

Если бы ток-шоу было правомочно устанавливать истину в подобных вопросах, у меня и моих коллег изрядно поубавилось бы работы. Но вся эта гоп-компания – Христофоров, Горлова, Петренко и иже с ними, – не удовлетворившись результатом происходящего в телестудии, уже перекочевала в мой родной Таганский суд…

Кстати, а чем объясняется такая быстрота? Не иначе, врут теледеятели: это ток-шоу нам вовсе не в прямом эфире показывают!

– Как думаешь, это запись? – кивнув на экран, где принимал поздравления «признанный» наследник – Христофоров, спросила я сестрицу.

– Конечно же, это запись, причем уже смонтированная, – не затруднилась с ответом Натка. – Ты разве не слышала дебильный хохот публики строго в нужных местах? Мне один близко знакомый режиссер, Алекс его звали, рассказывал, будто этот смех был записан чуть ли не пятьдесят лет назад. Представь, а? Те люди уже, может, все давно умерли, а их веселым ржанием до сих пор озвучивают телеспектакли и юмористические программы!

Я лишь пожала плечами.

Что тут скажешь?

У кого какое культурное наследие…

Из неопубликованных дневников Роберта Гуреева О творчестве.

Представьте себе художника, у которого нет рук, но его желание творить неудержимо, и он рисует, зажимая кисть зубами или пальцами ноги. Это мучительно трудно и никогда не дает удовлетворительного результата. Да, критики и публика могут быть в восторге, но сам художник прекрасно знает, какие яркие и выпуклые образы распирают его воображение, какие сочные объемные картины рождаются в его мозгу – и выцветают, уплощаются, едва явившись на свет.

Я – тот несчастный калека, приговоренный к вечным мукам творчества, результаты которого никогда не приблизятся к придуманному мной же идеалу.

Мне рукоплещут и бросают цветы. Я улыбаюсь поклонникам, критикам, партнерам – всему миру и бережно сцеживаю в кулак кровавые слезы творца-калеки: ему ведь еще понадобятся краски…

Кому утро вечера мудренее, а кому просто затейливее…

Новорожденный день вкрадчиво затек под дверь розовым светом, приглушенным куриным квохтаньем, звоном посуды и полузабытым ароматом яичницы на сале.

Говоров догадался, что призывные запахи источает его собственный завтрак – бабка и в стародавние времена по утрам ела только кашу с вареньем, а теперь наверняка вообще клюет что-нибудь сугубо диетическое.

У них с ее Гариком было раз и навсегда утвержденное меню: на завтрак – яичница деду, каша бабке и детям, на обед всем борщ с курятиной, на ужин котлеты и картошка в мундире. И каждый день – либо пирожки с абрикосами и вишней, либо домашний малиновый кисель, разливаемый в суповые тарелки и застывающий в них лаково-красными озерами.

Говоров снова потянул носом и, кажется, уловил запах ванили. Похоже, сегодня будут пирожки…

Отбросив полысевшую и истончившуюся до марли древнюю махровую простыню, выданную ему в качестве покрывала, Говоров звонко пришлепнул пятки к полу. В стародавние времена красно-коричневая краска лежала на досках толстым глянцевым слоем, и гладкие пятки маленького Никитоса забавно к ней прилипали. Теперь и пятки, и краска потрескались, зашершавились и склеиваться перестали. Но ощущать босыми ногами теплое дерево было по-прежнему приятно.

Как всегда в этом доме, Говоров спал на раскладном кресле, от которого, он точно помнил, до окна было ровно пять шагов.

Оказалось – уже не пять, а три.

Да и само окно, прежде затянутое только марлей – от комаров и мух, теперь было затворено деревянными ставнями. Говоров ночью сам их закрыл, спасаясь от ночных звуков и запахов. Ему мешали спать задиристые коты, брехливый соседский пес, голосистые цикады и еще кто-то неопознанный, сосредоточенно шуршавший и ворочавшийся в кустах. Вот интересно, мусоровоз, деловитым грохотом приветствующий рассвет во дворе родной московской шестнадцатиэтажки, ему никогда не мешал, а деревенские звуки мешали…

Говоров откинул крючок на ставнях, толкнул створки, и они с шорохом и треском проехались по буйной заоконной зелени, сметая с листьев росу. Неопознанный и невидимый кто-то в травяных дебрях протестующе фыркнул и шумно удалился. Говоров высмотрел в богатой барочной раме пышной зелени кусочек неба: оно было розово-голубым, перламутровым, как гладкая внутренняя стенка морской ракушки.

В стародавние времена маленький Никитос уже лез бы за подоконник, чтобы бежать, по пути набивая карманы грушами и орехами, через сад к оврагу, к речке…

Взрослый Говоров ограничился тем, что цепко снял с куста красную звездочку спелой малины и обернулся к двери. За ней были завтрак, бабка и проблемы, от решения которых, увы, никак нельзя было убежать огородами.

Рядом с разложенным креслом на табуретке, традиционно исполняющей функции прикроватной тумбочки, скромно поблескивала аккуратно сложенная черная ткань. Резонно предположив, что для него оставлена какая-то траурная одежда, Говоров развернул блестящую тряпочку и хмыкнул: это были подштанники. Судя по размеру, наверняка дедовы, но новенькие, ни разу не надеванные, еще даже с бумажной наклейкой. «Трусы сатиновые спортивно-семейные», – прочитал Говоров. Описание показалось умилительным, фасон – знакомым.

Дед, который Игорь Евгеньевич, Гарик и старый упрямый хрыч – три в одном, признавал такие трусы единственно правильной формой летней домашней одежды, и бабка, отродясь со строгим мужем не спорившая, и в этом тоже с ним соглашалась. Маленькому Никитосу сразу по прибытии в деревню настойчиво предлагалось переоблачиться в прохладные невесомые семейники, а он сопротивлялся, не желая расставаться со своими модными шортами. Модные шорты выгодно отличались от посконных семейников наличием карманов, которые можно было набить орехами, грушами и другим подножным кормом…

Модные шорты – с кучей карманов, липучек, кнопок и даже подобием портупеи для мобильника – у Говорова, кстати, были и сейчас. Их он запихнуть в дорожную сумку не забыл, очевидно, подсознательно проассоциировав с летом и морем.

Аккуратно свернув и отложив в сторонку антрацитово поблескивающее семейно-спортивное великолепие, Говоров надел свои собственные пижонские шорты в раскидистых пальмах, натянул темно-зеленую майку со скромным логотипом известного бренда в районе правой почки и вышел из комнаты.

Слева, в кухне, которая когда-то была пристроена к основному зданию и располагалась ниже коридора, так что в нее нужно было сходить по ступенькам, что-то шкворчало и кто-то ворочался.

На мгновение Говорову показалось, что это дед, как всегда по утрам, собственноручно варит традиционный обеденный борщ, покрикивая на бабку, которой в этом важном процессе отводилась роль бесправного подмастерья: бабка была родом с Русского Севера и варить правильный южный борщ решительно не умела. Страшно сказать, она путала винегретный буряк с борщевым!

Говоров не удивился бы, услышав сейчас обычное дедово: «Эй, архаровец, а ну, живо сгоняй на огород!» Дед считал, что борщ надо варить только из свежих продуктов, а свежим считалось то, что было только что выдернуто из земли или сорвано с ветки. В активной фазе варки борща и кроткая бабка, и маленький Никитос сбивались с ног, гоняя то в сад, то в огород, потому что нужно было надергать морковки, накопать картошки, нащипать крепких луковых перьев и хрусткого укропа, нарвать зеленой алычи – без нее, был уверен дед-тиран, у борща не появлялось правильной кислинки…

Потом Говоров увидел за распахнутой дверью у накрытого стола во дворе соседку Веру, и она тоже его увидела, поправила черную наколку на голове, приветствовала:

– Доброе утро, Никита Андреевич, как спалось?

– Доброе, спасибо, хорошо, – сухо ответил Говоров, сердясь на себя за глупую сентиментальность и необъяснимое разочарование.

В кухне возилась бабка, а не дед. Упрямый старый хрыч умер и никогда больше не погонит зевающего спросонья Никитоса в огород за душистым укропом.

– Проснулся? Так чего стоишь? Садись завтракать, – знакомо произнес изменившийся бабкин голос – он стал надтреснутым и сухим, а командирские интонации, смотри-ка ты, были все те же!

Бабка и в стародавние времена в угоду деду пыталась держать сорванца внука в строгости, сбиваясь на дружеский тон и несолидное веселье лишь тогда, когда ее Гарик пребывал в отдалении.

Стол, как и прежде, был накрыл на троих: две тарелки с кашей, одна – с яичницей. Говоров понял, что ему отвели место деда, и это ему некоторым образом польстило: он больше не был здесь бесправным малышом.

Но дед как будто тоже невидимо присутствовал за столом, так тихо и чинно проходила трапеза. И то сказать, нарушителю тишины и спокойствия за столом дед-тиран запросто мог по старой доброй казачьей традиции съездить ложкой по лбу – не больно, но обидно.

Соседка Вера быстро съела свою кашу, сбегала в кухню – вымыла свою тарелку и ложку, сказала:

– Посуду в кухню снесите, я потом забегу, перемою, – и удалилась по каким-то своим делам.

Никита и бабка остались за столом вдвоем.

Втроем, если считать незримо присутствующего деда.

Бабка сегодня выглядела получше, чем вчера. Она, конечно, не потолстела и не порозовела, но хотя бы сменила вчерашний карнавальный костюм старого грифа на веселенький ситцевый халат – синий, в буйных белых ромашках. Пуговки на халате были ярко-желтые, пластмассовые. Случись такому гладкому кружочку оторваться, он мог бы долго катиться, подскакивая… Говоров ничего не мог с собой поделать и подолгу заглядывался на эти солнечные пуговицы. Они его гипнотизировали, как желтые глаза.

– Опять без хлеба ешь, – сказала строгая бабка. – А ну, возьми хлеб! И лук зеленый возьми. Лук и чеснок обязательно надо есть. Твой дед всегда ел лук и чеснок, и у него до самой смерти все зубы свои были.

Говоров хотел было сказать, что ему этот подвиг не повторить, поздно, у него уже есть один имплант – запустил пятерку сверху, не пролечил вовремя, а потом не того стоматолога выбрал и в итоге потерял зуб, пришлось протезировать. Но делиться интимными подробностями с этой малознакомой бабкой ему не хотелось, и он смолчал. И лук зеленый взял, и схрумкал его напоказ и даже не без удовольствия.

– Трусы опять не надел, – не угомонилась строгая бабка. – Запаришься ведь в своем брезенте, потом детей никаких не родишь.

Тут Говоров поперхнулся, но снова сдержался и ничего не сказал.

– У твоего деда четыре сына было – Петр, Василий, Андрей и Иван, – зачем-то сказала бабка. – Петра мы еще маленьким схоронили, далеко отсюда, на Дальнем Востоке, когда дед на военном аэродроме в медчасти служил. Петька непослушный был, удрал из дома в метель, заблудился, нашли только два дня спустя. Василий утонул, когда в техникуме учился. Молодой был, дурной, на спор реку переплывал. Не доплыл… Андрей, отец твой, на мотоцикле разбился. Ну, это-то ты помнишь, наверное.

Нет, Никита не помнил. А может, даже не знал. Ни про отца Андрея, ни про Петра, Василия и Ивана, чьи имена он вообще впервые слышал. Или не впервые?

– Вишни те видишь? Вон ту, которая раскололась, твой отец посадил, а вторую, у которой ствол вилкой, Ваня, брат его.

Вот вишню Говоров и видел, и помнил. Она и в его детстве именно так называлась – «Андрюшкина вишня». Маленький Никитос думал, это сорт такой. На «Андрюшкином» дереве вишни были крупнее и слаще, чем на соседнем, зато на «Ванькином» ветви гнулись под тяжестью урожая – как ни старайся, все не соберешь.

Бабка привязывала к пластмассовому ведру старый чулок, вешала его на перевязи внуку через грудь, дед подсаживал Никитоса на дерево, и он ползал с ветки на ветку, срывая вишни – одну в ведро, две в рот, – и пачкая руки красным соком, а коленки – клейкой вишневой смолой…

– А орех кто посадил? – неожиданно для самого себя спросил Говоров, кивнул на любимое дерево своего детства.

Старый грецкий орех с широкой горизонтальной веткой, на которую Никитос мог запрыгнуть с разбегу, не раз спасал его от контакта с дедовым ремнем.

– Орех сам дед вырастил. Привез из Молдавии тонкокорые грецкие орехи, такие хрупкие – пальцами можно раздавить, и прорастил сначала вот тут, под окошком кухни, тут, видишь, тихое теплое место, а уже на третий год мы деревце туда, в угол перенесли…

Бабка разговорилась, оживилась, разрумянилась, стала рассказывать артистично, иногда даже в лицах.

Говоров вдруг поймал себя на том, что ему, странное дело, действительно интересно.

И на том, что ощущение незримого присутствия деда не прошло и даже усилилось.

Старый упрямый хрыч как будто стоял в окне кухни, опираясь на подоконник, смоля вонючую «Приму» и ухмыляясь в седые усы.

Утро началось с атаки.

Атакована была я, и кем? Родной дочерью.

– У тебя вообще совесть есть?! – ворвавшись в комнату, где я старательно и с наслаждением досыпала последние минутки, оставшиеся до сигнала будильника, возмущенно спросила Сашка.

– Даже с избытком, – пробормотала я, с трудом разлепив ресницы. – А почему ты спрашиваешь?

– Потому что кто-то сожрал натуральный йогурт с льняным семенем, которым я планировала позавтракать!

– Это не я. – Я перекрестилась. – Свят, свят, свят! Чтобы мать у родного ребенка кусок йогурта изо рта вырвала – где ж это видано?!

– А тогда где же он? – Сашка сбавила обороты.

Я села, свесила ноги с кровати, поболтала ими в задумчивости:

– А за арбузом ты смотрела?

Накануне я вернулась домой поздно, и наедаться дареным арбузом на ночь глядя моя юная сторонница здорового образа жизни осмотрительно не рискнула. Я же не стала заморачиваться и просто впихнула гигантскую половинку в холодильник, бесцеремонно потеснив все то, что уже помещалось на полке.

Сашка торопливо умелась в кухню и уже оттуда радостно покричала мне:

– Точно, он за арбузом!

– Не раздавлен? – запоздало обеспокоилась я.

– Нет! Раздавлены яйца.

– Все?!

– Ага! Придется тебе есть омлет аж из трех яиц!

Такой плотный завтрак был для меня совершенно не типичен. Мне следовало догадаться, что это первый звоночек мироздания, запланировавшего для меня сегодня очень необычный день, но я же судья, интуиции в чистом виде не доверяю, мне подавай доказательства…

Я съела, давясь, суперомлет, собралась к выходу и поспешила на работу, мимоходом проигнорировав звоночек номер два: на первом этаже у почтовых ящиков громоздилась кривая башня рекламных газет с портретом Гуреева на первой странице.

Третий звонок принял вид моего помощника Димы, который честно сделал все возможное для того, чтобы быть замеченным. Он встал на повороте метров за сто от здания суда и при моем приближении так яростно замахал белой тряпочкой, что я, конечно же, остановила машину, опустила стекло в окошке и поинтересовалась:

– По какому поводу безоговорочная капитуляция?

– Фух! – выдохнул Дима и промокнул белоснежным носовым платком вспотевший лоб: хореографические упражнения в стиле ансамбля «Березка» его явно утомили. – Доброе утро, Елена Владимировна, сегодня вам лучше оставить машину на стоянке в торговом центре.

– Она же платная!

– Не надо экономить на здоровье.

– М-м-м?

– Я по пути объясню.

Дима забрался на место пассажира, выразительным жестом призвал меня трогаться и загляделся в окошко, присматриваясь к зданию, от которого мы удалялись.

– Что у нас там? Пожар, потоп, погром, нашествие саранчи? – спросила я.

– Бинго! – Дима кивнул, вздохнул, взглянул на меня с сочувствием. – У нас там журналисты.

– Шо? Опять?! – взвыла я голосом Волка из мультика «Жил-был пес».

Когда Сашка была маленькая, она этот мульт обожала.

– Ну а как вы хотели? У вас процесс, за которым будет следить вся страна, а то и весь мир!

– О наследстве Гуреева? – Я вздохнула, понимая, что контакта с прессой мне не избежать.

Оттянуть его, конечно, можно, не зря ведь умница Дима не дал мне закатиться прямо в лапы смишников, на микрофоны и под камеры. Но не стану же я от них бегать? Мне нужно быть на работе…

– Они все стоят у крыльца, – догадавшись, о чем я думаю, сказал мой бесценный помощник. – А мы пойдем другим путем. Мария Антоновна сейчас держит открытым окно дамской уборной на первом этаже, оно с другой стороны. Если подобраться к нему по клумбе, держась за кустами, то можно будет попасть в здание незаметно для журналистов…

– Но не для коллег. – Я поморщилась.

Становиться посмешищем у наших судейских не хотелось. Но пробираться сквоь гомонящую толпу корреспондентов, однообразно бубня «Без комментариев!», не хотелось еще больше. Как же быстро они прибежали, я еще не успела толком разобраться, что за процесс мне предстоит…

– А вот и наша звезда экрана! – приветствовала мое появление под окном дамской уборной подруга и коллега Машка.

– Чур меня, – открестилась я от перспективы вновь появиться в телевизоре.

– Держи лесенку. – Подруга спустила в окно стремянку, с которой наша уборщица тетя Зина обметает паутину с высоких потолков.

С помощью Димы, придержавшего стремянку в устойчивом равновесии, я залезла в окно. Потом мы с Машкой втащили лесенку обратно, а Дима пошел чинно внедряться в здание с парадного входа. Правильно, ему через женскую уборную нельзя, а в мужской у нас нет соратников и сподвижников…

– Ты где-то ногу поцарапала, – заметила Машка, когда мы уже выходили в коридор. – Вот тебе влажная салфетка, возьми, она антибактериальная.

Я с признательностью приняла у подруги прохладную тряпочку, нагнулась, рассматривая свежую царапину на щиколотке, и услышала над головой:

– Еленочка Владимировна, ну, наконец-то я вас нашел!

В приступе гениального озарения я тут же ловко перетянула салфеткой голеностоп и, разогнувшись, выполнила откровенно кособокий реверанс:

– Доброе утро, Анатолий Эммануилович! Что случилось, зачем вы меня искали?

– Чтобы вместе выйти к прессе…

Я демонстративно покачнулась, подвернув «поврежденную» ножку:

– В таком-то виде? Ох, нет, пожалуй, не стоит…

– У публики не должно быть никаких сомнений в здоровье духа и тела судьи! – подыграла мне сообразительная Машка.

– М-да, тут вы правы… – Плевакин аккуратно, чтобы не разворошить маскирующие пряди, почесал свою плешь. – А что с ногой, что-то серьезное?

Я подумала: не соврать ли про начавшуюся гангрену с неизбежной ампутацией? Авось тогда председатель суда перебросит резонансное дело, за которое я еще толком не взялась, кому-то из моих коллег. Кому-нибудь достаточно здоровому для того, чтобы дожить до конца громкого процесса…

Но Машка испортила мне всю игру, уверенно ответив за меня:

– Ерунда, до свадьбы заживет!

И тут же потащила меня прочь от задумавшегося Плевакина, на ходу пытая:

– Кстати, про свадьбы, ты не рассказала, как прошло свидание с Никитой?

– Как мимолетное виденье, – поморщилась я.

– В смысле поэтично и прекрасно?

– В смысле безрезультатно.

– Что, у Говорова с этим делом проблемы?! Я не верю!

– Смотря о каком деле речь.

– Блин, Лена, да об интиме, конечно! Ну, говори, у вас наконец это было?

– Этого не было, – вздохнула я. – Едва мы сели за стол…

– Сели?! Надо было лечь!

– Ты что думаешь, я не знаю, как это делается? – рассердилась я. – У нас не было никакой возможности. Говорову позвонили из Туапсе, там его дед умер, пришлось ему срочно мчаться в аэропорт.

– Беда, – вздохнула подруга – уж не знаю, по причине смерти Никитиного деда или по поводу моей неудачной личной жизни. – Ну, раз так, придется тебе пока сосредоточиться на трудовом подвиге. Давай, вперед, хорошего тебе рабочего дня! – Она как раз довела меня до моего кабинета.

Там было пусто – Дима еще не появился.

В отсутствие зрителей имитировать хромоту смысла не было, я быстро прошла к себе, села за стол и придвинула ближе папку, которую мой помощник с прямым намеком оставил на середине стола.

Предчувствия меня не обманули – ребром встал вопрос о наследстве Гуреева.

Роберт Гуреев не оставил завещания, и его добросовестные французские адвокаты открыто объявили о поиске наследников. СМИ, которые у нас нынче четвертая и самая активная власть, почуяв сенсацию, активно включились в процесс, и в результате широкая публика познакомилась с претендентами раньше, чем наш самый справедливый в мире суд. Только после того, как на популярном ток-шоу законным наследником признали Христофорова, остальные претенденты поспешили официально оспорить его права в судебном порядке. Анна Горлова и Вадим Петренко с разницей в один день подали заявления об установлении юридически значимого факта – о признании наследником.

Надо сказать, это довольно сложная форма, без истцов и ответчиков, даже без прокурора, зато с заявителями и заинтересованными лицами. А в роли последних выступают все те, кто претендует на наследство, предъявляет свои права и оспаривает чужие… Всех их я должна собрать в одном месте…

Я прикинула, какая толпа набьется в зал суда, и присвистнула: ток-шоу Антона Халатова отдыхает!

Заявители, заинтересованные лица, свидетели, эксперты, представители культурного фонда, журналисты – да не только наши, московские и российские, как в прошлый раз, когда я публично рассматривала дело «Клиника «Эстет Идеаль» против Элеоноры Сушкиной», а и иностранные тоже! Корреспонденты ведущих мировых СМИ будут пристально следить за ходом дела, потому что речь ведь идет не только о наследстве, но и о наследии великого артиста, а это важно и для истории, и для культуры…

– Вы уже работаете? – Дима заглянул ко мне, оценил выражение моего лица, сочувственно скривился: – Понимаю, дело серьезное… Кстати, Анатолий Эммануилович только что пообещал журналистам, что этот процесс будет проходить максимально открыто и без малейших проволочек.

– Мол, мы сознаем всю важность этого дела для мировой культуры и будем слушать его с утра до вечера без перерыва на обед и походы в уборную? – сама догадалась я.

– Не сварить ли вам кофе покрепче? – предложил мой бесценный помощник вместо ответа.

– Двойной американо с тройным сахаром.

– И что, совсем без молока?!

– Не до молока нам отныне. – Я уткнулась в бумаги. – Когда осознали мы всю суровую важность этого исторического дела…

Из неопубликованных дневников Роберта Гуреева О балете.

«Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты…» – это могло быть сказано о балете. Его суть – мимолетность.

Пожалуй, ни в одном другом искусстве не проявляется так явно тщетность вызова, который человек-творец бросает смерти. Картины, скульптуры, книги остаются в веках. Балет творится лишь единожды, каждое новое представление – иной шедевр.

Я исполню одну и ту же партию сто раз, в одном и том же костюме, на той же сцене, в тех же декорациях, и всякий раз рисунок танца – спланированный, отрепетированный, тщательно выверенный – будет другим. Я сам буду другим! Другими будут зрители, свет, звук, воздух, атмосфера в зале!

С появлением кино и телевидения балет стало возможным запечатлеть, но видеозапись отличается от живого представления так же, как консервированные фрукты от свежих. Вкусно, красиво, очень удобно употреблять, но – не то, совсем не то…

Разумеется, как каждому артисту, мне хочется, чтобы мое творчество не было забыто, но я мало полагаюсь на видеозаписи спектаклей. Живой танец сродни рисунку палочкой на мокром прибрежном песке. Вот он есть – и вот уже исчез, слизанный набежавшей волной…

Сказка ложь, да в ней намек!

В сказках были Василиса Премудрая и Елена Прекрасная, в жизни получилось чуть иначе: статус Прекрасной всегда был у Натки, Премудрой – у Лены. При этом Наталья Прекрасная вовсе не была полной дурочкой и, когда очень надо (в смысле лично ей очень надо), умела действовать и тонко, и умно.

К примеру, понадобилась Натке информация о ДНК-тесте на отцовство, а досконально разбираться в вопросе самостоятельно было лень. Недолго думая, она позвонила племяннице и легко сподвигла самолюбивого подростка на научно-исследовательскую работу буквально парой правильных слов:

– Ну и кто у нас тут в Интернете как рыба в воде?

Само собой, у амбициозного младого блогера не могло быть иного ответа на этот провокационный вопрос.

– Ну я, – сказала Сашка, с готовностью влезая в расставленную ловушку. – А что?

– Мне срочно нужна кое-какая информация, сама я ее не найду, да и ты вряд ли справишься…

Конечно, это был вызов. И разумеется, он был принят!

Спустя всего лишь час обстоятельная справка была готова.

– Запишешь или так запомнишь? – перезвонив коварной тетке, спросила гордая племянница.

– Включаю запись телефонного разговора, давай, рассказывай, – Натка продемонстрировала, что тоже не чужда современных методов и технических новинок.

– «ДНК-тест на отцовство – это анализ, устанавливающий или опровергающий биологическую связь между предполагаемым отцом и ребенком с помощью исследования их генетического материала», – явно с листа зачитала Сашка. – То есть для установления отцовства необходимо – что?

– Деньги, – вздохнула Натка.

Она уже успела отправить в пару банков заявку на потребительский кредит.

– Это само собой, без денег нынче никуда, – согласилась умудренная жизнью пятнадцатилетняя девица. – Но в первую очередь необходим биологический материал ребенка и предполагаемого папаши. Раньше для этого брали кровь из вены…

– Нереально!

Натка трезво оценивала свои шансы подобраться к олигарху-газовику Романовскому с резиновым жгутом, пятикубовым шприцем и проспиртованной ваткой.

– Есть еще варианты – например, слюна…

– Это уже более вероятно, – Натка легко представила, как ловит в пробирку плевок того же олигарха.

Романовский, кстати, не чужд суеверий, подбрось ему поперек курса обыкновенную черную кошку – и он гарантированно сделает «тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо».

– Трех плевков для анализа хватит? – деловито уточнила Натка.

– Да можно вообще без плевков обойтись, достаточно сделать мазок внутренней поверхности щеки.

– Инструкция, как это правильно сделать, есть?

– Вот, пожалуйста: «Чтобы взять мазок самостоятельно, чистой ватной палочкой аккуратно снимите слюну с внутренней поверхности щеки и поместите материал в медицинский контейнер, который можно приобрести в аптеке. Тому, чей материал собирается, предварительно нельзя есть, пить, курить два часа».

– Со слюной все ясно, а еще варианты имеются?

– А как же! Кроме крови и слюны, годятся волосы, ногти, зубы, сперма, ткани после биопсии…

– Та-а-ак! – Натка потерла ладони. – Волосы стричь, брить?

– Круче – рвать! Тут написано, что ДНК содержится в луковице, так что для анализа нужно выдрать с корнем несколько волосков.

– Зубы тоже рвать?

Натка вовремя припомнила, что банкир Ростовцев, например, уже лыс как коленка. И, будучи серьезным финансистом, вовсе чужд махровых суеверий и никогда не плюет на черных кошек.

Ну, ему же хуже…

– Можно вообще без зубов, – великодушно разрешила Сашка. – Вот я опять тебе читаю: «Если мать ребенка желает провести анализ ДНК, не сообщая об этом предполагаемому отцу ребенка, образцы для исследования можно получить на личных вещах мужчины – салфетках, окурках сигарет, зубных щетках, лезвиях бритвы, одежде, белье, столовых приборах. Но нужно непременно убедиться, что данными предметами пользовался только потенциальный отец, иначе результат будет недостоверен…»

– Не беспокойся, мать того ребенка будет очень внимательна.

– А кстати, о какой матери и каком ребенке мы говорим? – запоздало поинтересовалась Сашка.

– Это я тебе расскажу попозже. Надеюсь, получится приятный сюрприз, – пообещала Натка.

Она уже представляла, как удивит кого-то из великолепной пятерки своих бывших ухажеров.

– Сашуля, передай-ка трубку маме… Лен, я решила начать с Предоляка. Он, конечно, теперь тоже не ноль без палочки – целый доктор наук, профессор, лауреат всяких там премий, и все-таки с ним будет проще, – объявила Наталья Прекрасная Елене Премудрой по телефону, перешедшему из рук в руки.

У Елены Премудрой в этот момент болела голова и жарились котлеты. Первое здорово отвлекало от второго, а тут еще Натка со своей новой авантюрой…

Рассудительная старшая сестра все еще не прониклась важностью и неотвратимостью наполеоновских планов младшей.

– Проще не значит лучше, – заметила она, одной рукой прижимая к уху мобильник, а другой – вооруженной лопаточкой – яростно отдирая от сковородки пригорающие котлеты.

А вот не надо было экпериментировать и делать котлетный фарш без яйца. Проще не значит лучше, святая истина!

– Понимаешь, Романовский, Голиков и Ростовцев не ходят без охраны, а Гусев практически живет в Интернете, и я еще не придумала, как там его достать, – объяснила Натка. – Зато Предоляк запросто ездит на метро, и к нему подобраться будет легче, чем к другим моим же…

Она чуть не сказала «жертвам», но вовремя поправилась, понимая, что сестре-судье этот образный ряд не понравится:

– Чем к другим моим женихам. В смысле бывшим…

– Так, хорошо, – сказала Лена – вообще-то про котлеты, которые ей все-таки удалось спасти, но Натка без колебаний приняла одобрение на свой счет. – Предположим, ты подберешься к нему, и что дальше?

– У меня есть план.

– Дурацкий, разумеется?

– Почему сразу дурацкий? По-моему, гениальный! – обиделась Натка.

– Все, что, по-твоему, гениально, оказывается дурацким, – напомнила строгая старшая сестра.

– Да ладно! А как же идея с цветочками на кедах?!

Ярко-желтые кеды этим летом были любимой обувью Сашки, она носила их практически не снимая и всего за пару месяцев затаскала так, что на мысках, где в ткань снизу упирались большие пальцы, протерлись дырочки. Это была посто шекспировская трагедия, и от печального финала Лену, которая уже готова была раскошелиться на новые фирменные кеды для рыдающей Сашки, спасла хитроумная Натка. Это она придумала подать дефекты как фишки, превратив некрасивые дырочки в полезные вентиляционные отверстия в виде серединок декоративных цветочков. И она же сама, своими собственными руками вышила их красными и синими нитками мулине, потратив на впечатляющий апгрейд обувки каких-то полчаса.

– Идея с цветочками – исключение, – вынужденно согласилась Лена. – Но оно только подчеркивает правило…

– Ах так? Не буду я рассказывать тебе свой план.

– Почему?

– Потому что ты вредная.

– Я полезная!

– В очень малых дозах! Поэтому – все, пока, до свиданья! – И Натка быстренко свернула разговор с сестрой, пока та не раскритиковала ее затею.

А план был прост и потому вполне реален.

В основе его лежало выстраданное понимание, что некоторые люди никогда не меняются.

Ну что с того, что у Василия Предоляка куча научных работ, наград и званий?

Как жил он где-то у метро «ВДНХ», так и живет.

Как носил в жару сторублевые резиновые тапки модели «Мечта бомжа», так и носит.

Как обожал картошку фри и жареные куриные ножки, так и бегает за ними в обеденное время – в тех резиновых тапках – в ближайший ресторанчик KFC.

То есть место и время «случайной» встречи изменить было нельзя: подземный переход у метро «ВДНХ», с тринадцати до четырнадцати ноль-ноль!

Наблюдательный пост за колонной Натка заняла в 12.45. Чтобы уж наверняка. Вдруг Предоляк за учеными трудами сильно проголодается и прибежит пораньше.

Натка пребывала в полной моральной и физической готовности. В ее открытой летней экосумке из плотного хлопка уже лежал загодя купленный пакетик картошки фри – самая маленькая порция. К тому моменту, когда широко известный в узких научных кругах доктор физико-математических наук Василий Предоляк, бодро шлепая ресловутыми тапками, занял место в хвосте короткой очереди к кассе популярного ресторана быстрого питания, Наткина картошка остыла, обмякла и скукожилась, приобретя прискорбно неаппетитный вид. Но так и было задумано!

Дождавшись, пока Василий с полным подносом отчалит от кассы в направлении свободного столика, Натка вынула из сумки свою неприглядную картошку и решительно пошла на сближение.

– Ой! Вася, это ты?!

Доктор Вася, застигнутый в момент сладострастного поедания аппетитной куриной ножки, поперхнулся, обернулся на голос и близоруко прищурился:

– Добрый день?

– Васенька, ты что же, меня не узнал?! – огорченно всплеснула руками Натка.

Вообще-то узнать ее было непросто.

Обычно яркая, броская, модно одетая Наталья Прекрасная сегодня выглядела нетипично.

Минимум косметики – светлая пудра, никаких румян, легкие голубые тени не над глазами, а под ними, – простая и строгая коса, обувь без каблука, цветастый сарафанчик без излишеств, но четко по фигуре…

Из дорогого американского хлопка сарафанчик, между прочим, но кто (как Предоляк) не понимает, решит, что из дешевого ситчика.

Босоножки на веревочной подошве, холщовая сумка, жалкий пакетик картошечки в бледной ручке без яркого маникюра…

Натка обоснованно надеялась, что выглядит благородной дамой в стесненных жизненных обстоятельствах.

Судя по лицу Предоляка, он так и подумал.

– Наташа? Ты тут откуда? Ты же такое не ешь, – забормотал он, оглядывая бывшую подругу.

– Раньше не ела, – печально улыбнувшись, согласилась Натка, присаживаясь за столик рядом со старым знакомым.

Сумку-торбу она нервно помяла и пристроила на стул поближе к Предоляку – это была важная часть общего плана.

– А что? А где? Ты как? – Гениальный ученый никогда не был силен в светских беседах.

– Живу, – тепло улыбнулась ему милая кроткая Натка. – Ращу сына. Одна, его папа даже не знает… А Сеньке почти семь, он у нас отличный парень, очень умный…

Тут было бы очень уместно с намеком добавить что-нибудь вроде «обожает точные науки, особенно математику и физику, отличник и призер олимпиад», но в детском саду, из которого Сенька только что выпустился, физику с математикой, к сожалению, не преподавали и олимпиады не проводили.

– А что ж ты… Угощайся!

С отвращением взглянув на Наткину сиротскую картошечку, Предоляк поспешно подвинул к собеседнице свой поднос.

– Можно? Спасибо. Ты такой добрый…

Натка деликатно взяла и надкусила горячую куриную ножку.

Ножка была вкусная.

Крайне тщательно – с видом человека, который редко ест мясо и ценит каждую такую возможность, – пережевывая сочную курятину, Натка между делом рассказала Василию о своей нелегкой жизни.

Она не замужем. Трудится верстальщицей в издательстве, платят там мало, конечно, зато работа культурная, а для нее это очень важно. Опять же всегда доступны свежие газеты, журналы, книжки – сама читает, ребенку приносит, мальчику нужна и духовная пища, не только каша и простокваша…

Кажется, у Предоляка пропал аппетит.

Испачканные жирным губы скривились, брови выгнулись домиком, глаза подозрительно заблестели. Заметив, что он готов прослезиться, Натка снова непринужденно помяла свою торбу – выглядело это так, словно она сильно смущена и решительно не знает, куда девать руки.

О нет, она прекрасно знала!

В торбе лежал букет ромашек, купленный у торговки в подземном переходе с конкретной коварной целью.

На полевую ромашку у Предоляка была аллергия.

– Ну а ты как, Вася? Женат, наверное, и детки тоже есть?

– А-а-а… Апчхи!

Василий громко чихнул, извинился, схватил бумажную салфетку, опять чихнул, скомкал первую салфетку и взял вторую, трубно высморкался, посмотрел виновато, открыл рот, чтобы ответить, но ничего не сказал, потому что снова чихнул.

– Будь здоров! – от души пожелала страдальцу Натка, глядя на него со всем возможным сочувствием.

Она даже проявила посильную заботу о хвором Васе – сама отнесла к мусорному ящику поднос с остатками трапезы. Заодно и ромашковый веник там выбросила, он уже сделал свое дело.

Разумеется, скомканные и влажные бумажные салфетки, в которые сморкался расклеившийся аллергик Предоляк, отправились не в мусорный бак, а в полезную экосумку – в специальный медицинский контейнер, загодя купленный Наткой в аптеке.

– И все-таки это была гениальная идея, – похвалила она сама себя, тепло попрощавшись с Василием.

Тот долго жал ей руку, грустно заглядывал в глаза, спросил зачем-то телефонный номер и наконец убрел восвояси, печально чихая на каждом шагу.

– Ну вот, один есть, – хищно улыбнулась Натка, погладив медицинский контейнер в сумке.

Ночью неправильной бабке стало плохо.

Говоров проснулся от стука в стену и успел еще спросонья обругать соседей – хозяйка квартиры слева сдавала ее посуточно, так что стуки, скрипы и стоны из-за стены доносились постоянно.

Пока до Никиты доходило, где он сейчас находится, он зачем-то постучал в ответ, как будто ожидая, что неправильная бабка сообщит ему еще что-то морзянкой – словами она за день выдала такую гору информации, что к вечеру Говоров почувствовал себя заживо погребенным под грузом семейной истории.

Ответного стука не последовало. Никита посмотрел на дисплей мобильника – было начало первого – и еще немного полежал, соображая, уместно ли будет среди ночи ввалиться в старухину спальню с включенным фонариком и вопросительно выгнутыми бровями. Потом, откровенно сомневаясь в том, что – да, уместно, все-таки встал и пошел посмотреть, как там бабка.

Она уже не стучала, лежала навытяжку и тяжело, с хрипами, дышала. Говоров позвал ее, окликая и по имени-отчеству, и, как в детстве, бабусей, никакого отзыва не дождался, плюнул на реверансы и позвонил сначала соседке Вере, а потом в «Скорую». Наверное, надо было наоборот, но он напрочь забыл номер «Скорой», а Вера все аварийные номера знала наизусть. Она сразу же пришла – в тугих лосинах, свежей блузе с рюшами и панаме поверх бигуди, деловито пощупала бабкины руки, шею, веко, сказала Говорову:

– Вы, Никита Андреевич, только не паникуйте раньше времени! – И Говоров понял, что паниковать как раз пора, у бабки все плохо.

Приехавшая «Скорая» это подтвердила и без проволочек увезла старуху в больницу. Говоров тоже туда поехал, но только всем мешал – его не пустили дальше коридора приемного отделения, да и оттуда очень скоро вытеснили со словами «идите-ка вы на свежий воздух, тут у нас все больные, не надо вам здесь…». В качестве неопровержимого аргумента была резко выдвинута швабра с мокрой тряпкой, изрядно поездившей по говоровским ногам.

В итоге утро он встретил в хилом палисаднике местной больнички – одна неухоженная клумба, обложенная битым кирпичом, две кособокие лавочки, мусорка, источающая стойкий запах старых окурков, и полосатая кошка бездомного вида. Кошка, спасибо ей, грела Говорову бок, когда он прикемарил на лавочке сидя, свесив голову на грудь.

Разбудила его соседка Вера – уже без панамы и с крутыми барашковыми кудрями на голове.

– Умерла ваша бабушка, Никита Андреевич, – без предисловий торжественно оповестила она Говорова, подавившегося непроизвольным зевком. – Вот так вот, ушла за своим дедом…

– Почему? – глупо брякнул Никита.

Это был идиотский вопрос, бабка всю жизнь следовала за своим любимым Гариком, как будто веревочкой привязанная, так что вполне можно было предвидеть такой исход, а он, Никита, не предвидел и оказался не готов.

– Сказали – пневмония, – по-своему поняв вопрос, ответила Вера. – Она, конечно, не вчера захворала, но кто же знал-то… Я думала, это она от тоски по деду чахнет, а там еще и пневмония была, оказывается… У стариков такое, мне сказали, стремительно…

И Говоров снова втянулся в печальный процесс – по второму кругу это оказалось попроще, не так непонятно в смысле организации, но тяжелее в моральном плане.

На деда Никита был обижен и хоронил его с какой-то злостью, будто бы даже с вызовом – мол, ты со мной вот так, бросил меня и предал, а я совсем не такой, я порядочный, я даже назло тебе, подлому, отвечаю добром…

А к бабке у него претензий не было. Какие к ней претензии, слабая женщина, бледная тень тирана-мужа…

На бабкиных похоронах Никита даже всплакнул, а с поминок сбежал, не выдержав преувеличенно сочувственных взглядов и бесконечного рассусоливания на тему вечной любви, соединившей ушедших стариков и в жизни, и в смерти.

Вечером приходила соседка Вера, принесла какой-то еды, пыталась Говорова кормить, ушла расстроенная. Потом притащился Васёк с бутылкой, поил угрюмого Никиту водкой, шарил глазами по участку и нелицеприятно комментировал увиденное.

Говоров с ним не спорил.

Да, хата старая, саманная, проще ее снести, чем до ума довести, отопление печное, вода колодезная, газ баллонный, удобства в будке на огороде.

Забор покривился, в проломы в штакетнике чужие куры и кошки шастают.

Фруктовые деревья старые, какой там с них теперь урожай, в общем, только земля чего-то и стоит, но официально тут всего четыре сотки, виноградник, малинник и половина огорода – самозахват, а там косогор, речная пойма, вешняя вода то и дело затапливает большую часть участка, и тогда сортирная будка на обрыве корабликом высится…

В общем, копеечное, в сущности, имущество. А возни с ним! Горожанину вовек не справиться.

Да и зачем оно горожанину, тем более урожденному столичному жителю, когда у него там, в его родной Москве, кругом международные аэропорты, а в кармане достаточно денег, чтобы летать на отдых в прекрасные дальние страны…

Но в наследство вступить, конечно, надо. Вот прям в ближайшие дни, чего тянуть, нужные бумаги подсобрать – и к нотариусу, он в поселке всего один, вернее, она одна – Марийка Багдасарян, тоже местная, можно сказать, подруга детства, хорошая баба, хоть и из армян – они тут давно уже все заполонили, что поделаешь, надо пользоваться связями… К Марийке вот можно прямо завтра пойти…

– А не пошел бы ты, Василий, вот прямо сейчас? – не выдержал Говоров и для пущей понятности – куда тому идти – запустил поверх пограничного малинника далеко на соседний участок не пустую еще водочную бутылку.

Васёк посыл и направление принял, смолк, засобирался и утопал восвояси, уже из-за забора пообещав наведаться завтра с утра и сразу после этого посула опасливо пригнувшись – Никита показательно взвесил в руке граненый стакан.

Выпитая залпом на пустой желудок водка Говорова как будто совсем не взяла, только вымылись и испарились из головы все мысли, кроме самых простых.

Некоторое время он сидел, бездумно глядя на две старые вишни за забором – и правда, кривым и худым, потом встал, пошел в хату и там переоделся.

Вышел снова во двор – в одних шлепанцах и новеньких семейно-спортивных труселях из сияющего черного атласа с хрусткими заломами на сгибах.

Открыл сарай, порылся там с грохотом, насторожившим соседа, – озадаченный Васёк возник и завертелся над малинником, как Петрушка в кукольном театре.

Найдя подходящие доски, топор, молоток и гвозди, столичный житель Говоров пошел чинить забор.

И день пришел, и час настал…

И я была права – народу в зал суда набилось больше, чем на ток-шоу Антона Халатова.

И, кстати, сам Халатов тоже заявился – прошествовал по проходу под аплодисменты публики и треск фотокамер и уселся на видном месте. А мне покровительно улыбнулся и кивнул: мол, начинайте, коллега!

Я тут же решила, что не дам превратить мой процесс в спектакль. Пусть у меня будет незрелищно, даже скучно, но я разберусь добросовестно и приму справедливое решение.

– А кто станет нарушать тишину и порядок в зале суда, будет выдворен из него, – предупредила я присутствующих, задержав взгляд на ведущем телешоу.

И поначалу все шло спокойно. Наверное, сам повод для разномастного собрания диктовал присутствующим определенный стиль поведения. Нельзя же вульгарно скандалить, когда решаются вопросы, имеющие огромное значение для мировой культуры?

Даже обычно бесцеремонные журналисты держались в рамках, публика не шумела, а на самовыдвиженцах в наследники и вовсе глаз отдыхал. Такие они все были чинные-благородные!

Анна Горлова демонстрировала безупречный вкус и превосходные манеры. Строгое платье идеального кроя, лодочки на невысоком каблуке, короткая нитка жемчуга, низкий элегантный узел волос на затылке – если выяснится, что Гуреев действительно был ее отцом, дочь не посрамит великого папу.

Вадим Петренко потел даже в белом льняном костюме и заметно нервничал. Это было видно по тому, как он сжимал и разжимал кулаки, забрасывал ногу на ногу, переваливался на стуле с боку на бок – и тут же, явно вспоминая о том, на кого хотел быть похож, садился ровно, распрямлял плечи, высоко поднимал голову и окидывал окружающих высокомерно-снисходительным взором.

А вот Андрей Христофоров, как мне показалось, ничуть не играл. Или же он прочно вжился в тот образ, в каком был на шоу, и теперь все мы видели интеллигентного молодого человека, утомленного неприятной ему суетой, не особенно заинтересованного в результате, вынужденно присутствующего там, где ему быть не хотелось…

Интересно, что заставило его заявить права на наследство Гуреева? Нуждающимся Христофоров не выглядел, его видимо простые черные брюки и рубашку явно сшил на заказ дорогой портной, стрижку выполнил хороший мастер, тонкую кожу на туфли пожертвовала не иначе как антилопа, а часы были сделаны в Швейцарии.

Я вспомнила, как на шоу он оговорился: «Мама и…» То есть в том, что он сын Гуреева, Андрея Христофорова убедили как минимум два человека – мать и кто-то еще. Кто-то близкий. Возможно, тот, кто и сейчас был с ним рядом.

Справа от Христофорова сидел немолодой мужчина, которого я не видела на шоу. И его личность интриговала не только меня: журналисты то и дело разворачивали камеры, снимая его и вместе с соседом, и отдельно. Их интерес был понятен: внешне мужчина походил на покойного Роберта Гуреева даже больше, чем Христофоров!

Неужели еще один прямой потомок? Тогда почему он не заявил о своих правах?

Кроме трех предполагаемых детей, на наследство Гуреева претендовал также специально созданный культурный фонд.

Его представитель – приятная немолодая женщина с наружностью и манерами строгой, но справедливой классной дамы – аргументированно высказалась за передачу имущества Гуреева фонду, который сможет сохранить и преумножить все ценное, в первую очередь – культурное наследие гения.

При этом из зала кто-то глумливо выкрикнул: «Да знаем мы эти фонды, вы все растащите!» – и голос показался мне знакомым. По-моему, я уже слышала его на ток-шоу. Похоже, Антон Халатов пришел со своей командой…

Интересно, телеведущего не задело, что для судебного разбирательства заявители сделали то, на что не согласились на его ток-шоу? Результаты ДНК-теста на отцовство представили все три возможных наследника – и Христофоров, и Петренко, и Горлова!

А я сделала то, от чего на телешоу безответственно уклонился сам Халатов: дала слово специалисту, который рассказал о сути и правилах проведения ДНК-теста.

– ДНК-тест – это современная и надежная методика установления родства, – сообщил приглашенный эксперт городского ДНК-центра, явно стараясь говорить, как просили, понятно и просто. – В хромосомах клеток содержится молекула ДНК. У человека 23 пары хромосом. Часть их ребенок получает от матери, часть от отца. Во время проведения теста выделяются определенные фрагменты участка хромосомы, отвечающие за передачу генетической информации. Это так называемые локусы – линейные участки молекулы ДНК, занимающие один ген. Специалисты изучают локусы, доставшиеся ребенку от отца, и те, что достались от матери. Образцы сравниваются с генетическим материалом отца…

Продолжая внимательно слушать эксперта, я оглядела зал – народ заинтересованно внимал, просвещался, – я заметила в углу Натку с блокнотом. Похоже, она конспектировала. Однако основательно моя систер подошла к вопросу, обычно такая академическая обстоятельность ей не свойственна!

– При наличии совпадений выносят заключение, согласно которому мужчина является отцом ребенка на 99,9 %. Если совпадений не обнаружено, то отцовство не подтверждается. – Эксперт закончил краткий ликбез.

– А где же взять генетический материал отца, если он уже умер? – поинтересовались из зала.

Вопрос был правильный, так что я не стала выгонять крикуна.

– В этом случае единственный надежный источник – тело, – коротко ответил эксперт.

– Так оно в могиле!

– А могила на кладбище!

– А кладбище в Париже! – загомонили в зале.

– Неужто детки выкопали папу?!

– Тихо! – Я постучала молоточком.

Мне очень хотелось постучать по довольной физиономии Халатова, который все-таки устроил в зале суда балаган, но пришлось действовать более традиционно.

– Никто никого не выкапывал, – поморщившись, объяснил адвокат, представляющий интересы Анны Горловой. – Мы получили информацию о ДНК Гуреева из его медицинской карты в парижском госпитале.

– А мы взяли образец пота со сценического костюма Гуреева, подаренного артистом своему балетному училищу, – сообщил адвокат Вадима Петренко.

– А мы использовали прядь волос Гуреева, подаренную им поклоннику, который бережно сохранил эту реликвию, – сказал представительный спутник Андрея Христофорова.

Я вопросительно посмотрела на специалиста ДНК-центра.

Тот кивнул:

– Да, все подходит, однако есть некие «но». – И он зачастил, перечисляя все эти «но». – В случае, если анализ проводится для предоставления в суд или иные государственные органы, необходимо идентифицировать всех участников экспертизы.

– Это как? – выкрикнули из зала.

На этот раз голос был женский. Мне даже показалось, что я узнала Натку.

– Личность каждого участника экспертизы устанавливается документально, – охотно объяснил специалист.

Видя неподдельный интерес публики, он оживился, заблестел глазами и разрумянился.

– Все документы копируют, заверяют печатью экспертной организации или лаборатории, участников экспертизы фотографируют. Непременно заполняют протокол забора проб, при этом указывают паспортные данные, время, место забора образцов. Эксперт, который его проводит, и два свидетеля ставят свои подписи в протоколе. Документ заверяют печатью лаборатории или экспертной организации, которая проводит забор материала. Только тогда идентификация участников имеет юридический вес. Если хотя бы один из пунктов не был соблюден, то судья не примет результаты экспертизы ДНК.

Тут и эксперт, и люди в зале, и камеры – все уставились на меня, а я из вредности выдержала театральную паузу и только потом кивнула – да, верно, не приму!

В зале загомонили.

– Суд сам назначает медицинский центр, в котором должна быть произведена экспертиза! – громко объявила я и веско пристукнула сказанное молотком.

Вот так-то. Не надо подсовывать мне какие-то подозрительные бумажки…

Натка со своего места на галерке выразительно посемафорила мне бровями – мол, говори уже, не тяни, мне тоже срочно надо знать, куда обращаться за надежным анализом, – и я назвала известный диагностический центр.

Что ж, пока на этом все, продолжим, как говорит Халатов, после рекламной паузы…

Для поиска подхода к отечественной звезде интернет-дизайна Тимофею Гусеву Натке снова понадобилась помощь друга, вернее племянницы.

– Кто у нас модный блогер? Ты у нас модный блогер, – приговаривала она, коварно придвигая к Сашке блюдо с пирожными. Специально зазвала племяшку в ее любимую кондитерскую! – Кому же, как не тебе, знать, где бывают разные звезды…

– Угум, – Сашка запихнулась «Анной Павловой», закатила глаза, хрустя воздушным безе. – Хахая…

– Что за «ха-ха»? Ты надо мной смеешься?

– Какая звезда, говорю? Кто тебя интересует?

– Тимофей Гусев.

– Нашла звезду! – Модная блогерша снова закатила глаза. – Я-то думала, какой-нибудь певец или продюсер…

– Ну извини, певцов и продюсеров у меня не было, – пробормотала Натка.

– А этот Гусев, значит, был? – заинтересовалась дерзкая племяшка.

– Ну-у-у-у… Пусть тебе об этом мама расскажет, – выкрутилась Натка. – Короче, звезда моя! Мне нужно узнать, когда и где будет Тима Гусев, желательно, один и в расслабленном состоянии.

– В уборной! Гарантированно! – захихикала Сашка.

– А если серьезно?

– А если серьезно, то надо Инсту смотреть. – Блогерша деловито полезла в смартфон. – Есть он тут? О… Не он – они… Ты погляди, сколько Тимофеев Гусевых на земле русской, а? Твой-то который?

Натка присмотрелась к мужским лицам в профилях. Кроме собственно человеческих лиц, там были еще морды животных, автомобили, образцы оружия, овощи, фрукты и пара откровенно неприличных изображений. Натка выбрала сначала одну вроде бы знакомую физиономию, потом другую, но лишь с четвертого раза угадала:

– Точно, вот это – он!

– Отлично, дай сюда!

Сашка вернула себе смартфон и погрузилась в него, активно елозя пальцем по дисплею и бормоча что-то про метки и хэштеги.

Натка терпеливо ждала, одно за другим без спешки поедая вкусные пирожные. Она успела съесть два эклера и одну корзиночку, пока модная блогерша вынырнула из Сети с победным:

– Йес!

– Что – йес? – Натка отложила четвертое пирожное. Пожалуй, оно и вправду было бы лишним. – Что ты нашла?

– Вот, смотри, – Сашка развернула к тете свой смартфон. – Это твой Гусев на презентации в «Мегафоне». Зацени стрижечку!

– Модненькая, – ответила Натка согласно, но без восторга.

Гусев на фото походил на канадского лесоруба после встречи с диким зверем: от ушей и выше длинноватые волосы дыбом, как с большого перепугу, а ниже сбриты под машинку, и еще виски и затылок расчерчены линиями, похожими на следы огромных когтей. При этом аккуратные баки и ухоженная борода красиво блестят декоративной парикмахерской сединой, ухоженное благородное лицо как в серебряной рамке – хоть на монетах его чекань!

– А теперь сюда смотри, видишь этот хэштег? – Сашка ткнула пальцем в текст под фото. – Оп-ля! И мы попадаем в аккаунт барбершопа «Своё лицо»! Тут смотрим, смотрим… Листаем… Ага! 4 апреля размещен постик – поздравление дорогих и любимых клиентов с Днем веб-мастера, и Тимофей Гусев отмечен первым…

– То есть это там он обычно стрижется, да? – правильно поняла Натка. – Так, так… Знать бы еще, как часто он в этом «Лице» бывает и когда там появится в следующий раз…

– Фигня вопрос! – ухмыльнулась модная блогерша. – Заходим в браузер, забиваем в поиске «Москва, август, мероприятие, Тимофей Гусев» – и снова оп-ля! По ссылкам смотрим анонсы деловых и светских тусовок, где будет наш мальчик.

– Ну ты даешь! – Тетя посмотрела на племяшку с искренним уважением. – Просто Шерлок Холмс!

– Тогда уж мисс Марпл, – хихикнула Сашка. – Так, давай конкретно… Смотри, на следующей неделе твой Гусев заявлен в качестве почетного гостя на международный форум Национального института дизайна, а послезавтра он будет свидетелем на свадьбе своей бывшей супруги… Это как, я не поняла?!

– Передаст бывшую с наилучшими рекомендациями в добрые руки, – пожала плечами Натка. – Он вообще хороший мужик, Тема Гусев, с принципами… Короче, я не знаю, как перед дизайнерским форумом, а к свадьбе Тема точно прихорошится, значит, обязательно пойдет в парикмахерскую…

– Надо говорить – в барбершоп.

– Ну, в барбершопную, не важно. Важно, что он пойдет стричься-бриться уже сегодня или завтра…

– Нет, точно не сегодня! Смотри, они тут в паблике написали, что два дня всей командой будут работать на выезде – на модном показе в Милане. Ух ты! Это круто!

– Круто – не то слово! – от души согласилась Натка, думая уже о своем.

О своем новом плане, конечно же.

Времени на его разработку было очень мало, поэтому сразу из кондитерской Натка отправилась на разведку в этот самый, прости господи, барбершоп.

Он помещался в уютном московском дворике, на первом этаже старого дома, соседствуя с кофейней с одной стороны и офисом турагентства с другой. Для конспирации Натка взяла в кофейне американо навынос и уже со стаканом в руке устроилась на лавочке в палисаднике с хорошим видом на интересующий ее объект.

На подступах к модной цирюльне высилась рекламная стойка-раскладушка, сплошь аккуратно исписанная белым по черному – мелом по доске.

«Модные мужские стрижки и бритье. Качественно и недорого. Отличная атмосфера, бесплатные напитки. Акции! Приведи друга и получи скидку! Стрижка + бритье 2600. Друг + Друг 3000. Папа + сын 2600», – прочитала Натка.

Ценник ей не понравился, но подарил перспективную идею.

Допив кофе, Натка приступила к активным действиям.

На двери барбершопа висела табличка «Закрыто», рядом объяснением причины пестрела афиша модной недели в Милане – в ее нижней части кто-то жирным красным маркером обвел в списке партнеров мероприятия название барбершопа «Свое лицо». Мол, вот мы где сейчас, извиняйте, люди добрые…

Добрые люди, жаждущие качественной стрижки и недорогого бритья, модную цирюльню не осаждали, никакой очереди поблизости не наблюдалось. За стеклянными стенами сиротливо пустовали кресла сложной конструкции, между ними прогуливался со шваброй тонкий юноша с затейливо вздыбленными волосами. Голубоватыми, как у Мальвины! Прическа и телосложение прекрасного Мальвина наводили на мысль о том, что со своей шваброй юноша может быть в близком родстве.

Дверь Натке Мальвин открыл не сразу. Сначала он долго тыкал пальцем с неброским аккуратным маникюром в табличку «Закрыто», разводил руками и виновато улыбался.

Натка настойчиво отстучала по двери весь первый куплет «Интернационала» – «Вставай, проклятьем заклейменный» и далее по тексту, и только тогда прекрасный Мальвин перестал улыбаться. И швабру свою перехватил как-то очень агрессивно, в духе кинофильмов с Джеки Чаном.

Натка не сдалась («Интернационал» к тому обязывал) и все-таки достучалась – наконец ей открыли. Тогда она тоже виновато улыбнулась и сказала:

– Извините меня, пожалуйста, я вижу, что вы закрыты, и понимаю, что тут обслуживают только мужчин, но у меня большая-пребольшая проблема…

«С головой», – судя по выражению его лица, хотел бы добавить молодой человек, но, видимо, воспитание ему не позволило.

А Натка, отнюдь не отягощенная хорошим воспитанием (хотя, конечно, в детстве ее учили не врать, но так и не научили), вдохновенно продолжила:

– Мой шеф! Вы не представляете, какой он капризный и просто помешан на всем вот этом. – Тут она снова постучала по стеклу, но уже конкретно по афише недели моды.

Хмурое лицо молодого человека несколько прояснилось, и Натка поспешила развить первый успех талантливым враньем:

– У самого-то у шефа мастер в Париже, но у нас в офисе еще сорок два сотрудника мужского пола, и шеф категорически настаивает, чтобы все они выглядели достойно, как он это понимает. А они же не могут в Париж на стрижку летать! А я не знаю, где в Москве можно достойно стричь и брить мужиков по оптовым ценам, а у вас же тут написано, что скидки, если папа плюс сын, а если сотрудник плюс еще сорок один сотрудник, то это же, наверное, будет нам очень выгодно?

Она перевела дыханье и вопросительно заморгала.

– Безусловно. Конечно. – Оглушенный ее экспрессивной речью молодой человек не сразу ожил. – Но это не мой вопрос. Вы не могли бы зайти завтра?

– Это будет поздно. Завтра я должна представить шефу свои предложения по данному вопросу, – вздохнула Натка. – Хотя бы список из двух-трех подходящих заведений…

– Я дам вам нашу визитку, там есть и адрес, и телефоны, – предложил юноша.

– Э, нет! – построжала Натка. – Так у нас дело не пойдет. Я человек ответственный, уж если буду рекомендовать, так только проверенные варианты, не иначе. А относительно вашего заведения мне ничего, кроме рекламных обещаний, не известно. Может, у вас там рукомойники облупленные, тараканы всюду бегают, дурно пахнет и вообще антисанитария полнейшая?

И она выразительно посмотрела на швабру в руках собеседника.

– Какая антисанитария, что вы?! У нас очень чисто, красиво, все новое, и дизайн помещения, между прочим, от самого Тимофея Гусева! – обиделся юноша.

– Скажите еще, что он у вас тут стрижется! – Натка фыркнула.

– Представьте, да! Тимофей Гусев регулярно обслуживается у нашего лучшего мастера – Максима Данилова!

– И это прекрасно, – совершенно искренне сказала Натка. – Но я была бы вам очень признательна за возможность зайти сейчас в салон и своими глазами увидеть, как у вас что устроено. Иначе, сами понимаете, наше взаимовыгодное долгосрочное сотрудничество не состоится! А вы, кстати, кем тут работаете?

Юноша наконец отложил швабру.

– Я ученик мастера…

– А принесете своей конторе оптовый заказ на сорок две головы – сразу мастером станете, потому что штат придется срочно расширить! – Натка солнечно улыбнулась. – Давай, дружище, поработай на благо родной цирюльни, покажи мне товар лицом!

Четверть часа спустя всем довольная Натка вприпрыжку сошла с крыльца парикмахерской, помахала милому юноше за стеклом и удалилась за угол, где снова присела на лавочку, систематизируя полученную информацию.

Непродолжительная экскурсия по салону обогатила ее полезными знаниями о планировке помещения, распорядке трудового дня сотрудников заведения и расположении персонального рабочего места лучшего мастера Данилова.

Обещанную визитку с контактами барбершопа «Свое лицо» Натка тоже взяла.

Коварный план начал приобретать очертания.

Выждав несколько минут, она позвонила по указанному на визитке телефону и не своим голосом, пониженным до хриплого баса, поинтересовалась, на какое время можно записаться на завтра к Данилову. Оказалось – чуть ли не на любое, у самого лучшего и потому наиболее дорогого мастера салона на следующий день была всего одна запись – на 14.10.

– Это точно Гусев, – самой себе сказала Натка.

В свое время она успела изучить привычки сердечного друга Тимы. Знаменитый ныне интернет-дизайнер всегда поздно ложился, никогда не просыпался раньше полудня, но при этом неизменно тщательно планировал свои дела и расписывал их поминутно.

Потом Натка заехала в магазин товаров для праздника и купила там минималистичный карнавальный костюм «Голый повар», состоящий из длинного белого фартука, такого же цвета колпака и ослепительно сияющей стальной поварешки.

Поварешку она использовать не собиралась, но выбрасывать не стала, решив при случае подарить сестре.

Пусть у той тоже будет какой-то приз.

Днем позже ко всему готовая Натка вновь сидела на лавочке неподалеку от барбершопа «Свое лицо». В ее бесценной экоторбе, аккуратно, чтобы не перевернулась, установленной на краю скамьи, дожидались своего часа грамотно подобранные аксессуары – полотняный берет поваренка и пупырчатый картонный стакан с логотипом любимой кофейни Тимофея Гусева. Длинный белый фартук до поры прятало синее платье-халат – очень удобное, вообще без пуговиц, только пояс развяжи – и снимай.

Тимофей Гусев приехал в 14.05. На новом сверкающем «Лексусе», отразившемся в глазах Натки грозовыми молниями.

Запарковав машину на маленькой стоянке для клиентов сбоку от дома, Гусев сделал «пик-пик», поставив «Лексус» на сигнализацию, неторопливо взошел на крыльцо барбершопа, исчез за дверью и через минуту появился в кресле у окна.

За спиной у него тут же возник мускулистый молодой человек во всем черном в обтяжку, с яркой цветной татуировкой на плече, заметной даже на расстоянии.

Мастер ловко обмотал шею Гусева белой лентой и упаковал клиента в непромокаемую разлетайку, которая в обычной парикмахерской называется пеньюаром, а в модном барбершопе – кто ее знает как.

Тимофей Гусев закрыл глаза и откинулся в кресле, которое сначала приподнялось, а потом почти легло, обеспечивая клиенту непревзойденный комфорт.

Из рассказа своего вчерашнего экскурсовода со шваброй Натка знала, что при этом нижняя часть мягкого кресла под ногами Гусева мелко завибрировала, а по спине его вкрадчиво заскользили встроенные шарики массажера.

Лучший мастер Данилов тщательно обрызгал голову клиента из флакона с распылителем и запустил пальцы в его волосы, нежно массируя скальп.

– Пора! – сказала себе Натка, вставая с лавочки.

Ей нужно было появиться тогда, когда Гусев уже закрыл глаза и разнежился, а мастер еще не начал стрижку. Потом он вряд ли оторвется от процесса.

Натка быстро сняла халат, оставшись в полотняном фартуке поверх белой футболки и юбки. Нахлобучила колпак, полностью спрятав под него волосы и примяв его сверху так, что он стал похож на берет. Взяла закрытый крышкой кофейный стакан и пошла в цирюльню, оставив на улице сумку, накрытую халатом, который совершенно не случайно совпадал по цвету с лавочкой.

Вызов на телефон парикмахерской она послала уже на ходу – нужный номер был набран заранее, оставалось только кнопку нажать.

– Пригласите, пожалуйста, Макса Данилова, это личное, очень важно, – проворковала она в трубку, услышав «Добрый день, барбершоп «Свое лицо!».

– Одну минутку, – пообещал любезный мужской голос.

Не сбрасывая вызов, Натка опустила мобильник в правый карман фартука, с кофейным стаканом на виду поднялась на крыльцо, свободной рукой толкнула дверь и, мимоходом бросив юноше на рецепции «Добрый день, доставка заказа!» – уверенно прошла в салон.

В дверном проеме разминулась с мастером Даниловым, спешащим к телефону на рецепции.

В этот момент в салоне никого, кроме медитирующего Гусева, не было. Правильно, мальчик говорил вчера, что сегодня будет работать лишь один мастер…

Натка беззвучно поставила на подзеркальный стол пустой кофейный стакан, вынула из левого кармана фартука пинцет для выщипывания бровей, хищно пригляделась к беззащитной шее дремлющего Гусева, прицелилась и одним движением ловко выдернула сразу несколько коротких волосков, портящих линию прически.

Гусев вскрикнул, дернулся и вытаращился в зеркало на Натку в фартуке и колпаке так изумленно, что она не выдержала – очень серьезно спросила:

– Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие глаза? – И тут же сдавленно захихикала, понимая, что поступает неправильно, но – нервы, нервы…

Те двое в закутке на рецепции ничего не видели и не поняли. Даже, кажется, не успели встревожиться внезапным гусевским ойкайньем.

– До свиданья, – вежливо сказала им Натка и вывинтилась за дверь, нажав на нее плечом – одну руку с зажатым в нем пинцетом она держала в кармане, а другой уже нащупывала завязки фартука.

Сняв его на ходу, она стянула с головы колпак, без разбору сгребла вещички с лавки и, прижимая к боку кучу тряпья, утекла в ближайший проулок.

Уже в соседнем дворе остановилась, свалила на очередную скамейку свое барахло и жадно рассмотрела добычу.

Старый добрый пинцет для бровей не подвел – из захвата крепких стальных зубчиков торчало несколько волосков, вырванных, как надо, с корнем.

– Второй есть, – подытожила довольная Натка, аккуратно помещая свою добычу в медицинский контейнер.

«Бойтесь своих желаний, ибо они могут сбыться», – что-то в этом духе говорили древние китайцы.

Правильно говорили! Жаль, что не мне.

Хотя я бы, конечно, каких-то там древних китайцев не послушалась и все равно купила бы себе новые босоножки, потому что в старых мне уже было стыдно выходить из дома…

Ой, да мне их даже дома обувать было стыдно, потому что Сашка фыркала и требовала не позорить ее как модного блогера и любящую дочь! Мол, при одном взгляде на мои старые босоножки кто угодно усомнится в том, что Сашка не перетягивает наше финансовое одеяло на себя. Хотя на самом деле она прекрасно и недорого одевается и обувается в китайских интернет-магазинах. Не у древних китайцев, у очень современных, но тоже весьма мудрых и практичных.

Новые босоножки коварно натерли мне мозоль. Всего одну, но и ее хватило, чтобы я осознала, как была не права, гонясь за модой и одобрением окружающих.

Особая ирония заключалась в том, что мозоль образовалась на той ноге, которую я предъявляла Плевакину как больную. Накликала, можно сказать!

От души потешаясь над этим обстоятельством, верная подруга Машка помогла мне дохромать до моей машины и устроиться на водительском сиденье.

– Дальше справишься сама или все-таки организовать тебе эвакуацию? – спросила она.

– Справлюсь, – решила я. – До дома доеду, а там возьму кого-нибудь в заложники и заставлю поработать костылем от парковки до порога квартиры.

На роль самоходного костыля я полагала определить свою любящую дочь, но не вышло: пока я ехала домой, от Сашки пришла эсэмэска: «Мы пошли в кино».

Я прикинула свои шансы поэксплуатировать в качестве подпорки-поводыря кого-то из соседей и приуныла: дом у нас старый, «хрущевский», населенный преимущественно бабушками и дедушками, получившими квартиры еще в бытность свою советскими тружениками. Крепкие молодые люди в окрестностях, конечно, тоже есть, но по вечерам они вовсе не торопятся домой, так что вряд ли я быстро сыщу себе подходящего попутчика…

Я решила, что долг платежом красен, и позвонила сестре, которая задолжала мне горы заботы и внимания.

– Что значит – ты хочешь, чтобы я нанесла тебе ответный визит, почему именно сегодня и прямо сейчас? – озадачилась Натка. – У меня вообще-то были другие планы…

– У тебя слишком много планов, а у меня всего одна нога, – посетовала я.

– А куда подевалась вторая?

– Никуда, просто она внезапно намозолилась и не функционирует как надо, – пожаловалась я. – И срочно нужен кто-то, кто заботливо доведет одноногую меня от машины до дивана. Кстати, у меня в холодильнике так и лежит половинка арбуза!

– Заманчиво, – Натка сглотнула слюну. – Ладно, раз ты на машине, то заезжай за мной, и поедем к тебе.

Вот так и вышло, что у меня появилась возможность покалякать с сестрицей о ее делах еще до того, как они стали по-настоящему скорбными.

– Два анализа из пяти, считай, уже у меня в кармане! – похвасталась Натка, когда мы с ней ели арбуз.

– В каком смысле? – не поняла я. – Ты что, уже нашла деньги на два анализа?

– Нет еще, но деньги будут, – уклончиво ответила моя родная авантюристка. – Зато я уже раздобыла биоматериал для двух ДНК-тестов – Предоляка и Гусева!

– Надеюсь, они оба остались живы? – слегка встревожилась я.

– Как хорошо ты меня знаешь! – восхитилась Натка. – Но – да, оба живы и почти невредимы.

– Боюсь спросить…

– Тогда и не спрашивай.

– Не буду, – согласилась я.

Меньше знаешь – крепче спишь. И спокойнее сидишь в судейском кресле. Не хочу даже мысленно прикидывать, как оценил бы неизвестную мне Наткину предприимчивость Уголовный кодекс.

– Осталось добраться до Голикова, Ростовцева и Романовского, – Натка машинально выложила рядком на столе три черные косточки, выковыренные из арбуза.

Очевидно, это были символические Голиков, Ростовцев и Романовский.

Надо сказать, в таком виде они здорово смахивали на тараканов и не вызывали желания их защищать.

– С Романовским будет очень непросто, – вздохнула Натка, слегка выдвинув из общего ряда наиболее крупного «таракана». – При нем же всегда охрана… Не знаю, что и придумать.

– А если просто встретиться и поговорить? Честно сказать – мол, так и так, есть у меня сомнения и предположения, помоги мне их развеять или, наоборот, подтвердить…

– Лен, ты в своем уме? – Натка покрутила у виска пальцем. – Исторические сериалы по телику никогда не смотрела? Да ни один король не будет рад обзавестись бастардом! А если и станет его искать, то лишь для того, чтобы попросту пристукнуть и устранить угрозу для законного престолонаследия!

– По-моему, это ты у нас не в своем уме. Какой бастард, какой король? Двадцать первый век на дворе!

– Ага, ага, век высоких технологий… Технологии у нас высокие, а помыслы низкие…

– Это ты сейчас о себе? – съязвила я.

– А что такого-то?! – взвилась сестрица. – Я, между прочим, ничего противозаконного не делаю!

– Уже хорошо…

– Хотя и могла бы, – закончила Натка и, кажется, призадумалась. – Это несложно и даже не очень дорого…

– Так… С этого места попрошу поподробнее. Что там такое противозаконное ты можешь сделать с легкостью и без затрат?

– Ну, не совсем без затрат, даже наоборот, расходы будут чуть больше, зато результат гарантирован…

Натка испытующе посмотрела на меня, помялась – рассказать, не рассказать?

Все же решилась:

– В клинике, куда я ездила разузнать насчет анализов, мне дали понять, что есть два варианта развития событий…

– Разумеется, – кивнула я. – Либо анализ будет положительный, либо отрицательный!

– Не так, – Натка помотала головой, красиво разбросав кудри по плечам. – Анализ будет или достоверный, или положительный!

– Погоди-ка…

Мне понадобилось время, чтобы вникнуть в скрытый смысл сказанного.

– То есть тебе намекнули, что в клинике могут подделать результат, если ты выразишь соответствующую заинтересованность в денежных знаках?!

– Красиво формулируешь!

– Натка, не шути с такими вещами! Это же уголовная ответственность!

– Моя?

– Нет. – Я остыла. – Эксперта. А в какую клинику ты обращалась?

– В центр семейной медицины «Вместе», а что?

– А то, что я мудрая женщина. – Я усмехнулась. – Не зря отправила наследников Гуреева переделывать ДНК-тест! У Анны Горловой заключение было как раз из ЦСМ «Вместе»!

– Это не доказывает, что результат обязательно поддельный.

– Не доказывает, – согласилась я. – Но настораживает. И побуждает проверить. Имей в виду, любой судья поступит именно так.

– То есть ты мне советуешь…

– Не стимулировать экспертов дополнительными суммами…

– То есть не подкупать их, да?

– Да. Какой будет результат, такой и будет.

Натка вздохнула:

– Рок, фатум, судьба! – С этими словами она тремя щелчками сбила со стола арбузные аватары своих бывших.

И пришлось мне, хромоногой, на ночь глядя мыть полы в кухне, а ведь так не хотелось…

Из неопубликованных дневников Роберта Гуреева О балерине, с которой провел всего одну ночь.

У нее было красивое имя, просто прекрасное для русской красавицы – звезды классического балета: Татьяна Громова. «Итак, она звалась Татьяна…»

Думаю, ей было немного за тридцать. Я, разумеется, не спрашивал, но не потому, что это было бы бестактно. Годы, записанные в ее паспорте, никакого значения не имели, мне и так было ясно, что она вступает в возраст ухода. Не из жизни, упаси боже, – с большой сцены. И ее это мучило.

Я видел много таких девочек и мальчиков. Они были красивы, талантливы и трудолюбивы, они работали до седьмого пота с утра до вечера, а ночью продолжали танцевать во сне. Они мечтали стать новыми Плисецкими и Барышниковыми, и они вполне могли ими стать, если бы звезды сложились чуть иначе.

Самое обидное было именно это: они сделали все, что зависело от них, и при других обстоятельствах этого хватило бы. Но что-то не совпало, не сошлось в незаметных и незначительных мелочах, и та картинка, которая собирается из множества разноцветных кусочков – дел, знакомств, городов, предложений, визитов, не сказанных и сказанных слов, опрометчивых или взвешенных решений, – не обрела должной четкости и яркости. Не стала шедевром.

Так интересный узор в калейдоскопе отличается от гениальной мозаики.

И если тот, чья жизнь является этим калейдоскопом, достаточно умен и честен, чтобы признать разницу, его можно только искренне пожалеть. Уж лучше быть самовлюбленным глупцом, уверенным в своей безусловной ценности для искусства, такие обычно живут очень долго и счастливо.

То, что она несчастна, читалось в ее глазах, в интонациях и жестах. Она уже знала, что достигла предела, но еще не смирилась с этим знанием и, понимая, что сама ничего уже изменить не сможет, страстно жаждала чуда.

А чудом был я. Тот, у кого все получилось – и благодаря, и вопреки.

Конечно, я нравился ей и как мужчина, но тянуло ее ко мне не простое и понятное плотское влечение, даже не то восторженное чувство, которое питают к своему кумиру поклонники. Я был огнем, а она летящим на свет мотыльком. Не в том банальном смысле, который подразумевает губительность короткой и яркой связи, а буквально: она хотела прикоснуться к моему пламени и взять немного себе.

Ей казалось – ошибочно, разумеется, – что я владею каким-то секретом, чем-то вроде магии, которая при прочих равных обеспечила мне решающее преимущество перед другими красивыми, умными, талантливыми и трудолюбивыми.

Она не спрашивала меня, в чем мой секрет, мы с ней не говорили об этом – мы с ней вообще ни о чем не говорили той ночью, а вечером успели переброситься лишь парой слов и понимающими взглядами, – но я знал, чего она ищет, и был бы рад дать ей то, что нужно… Но как?

Самые нежные касания, самые страстные объятия, самые глубокие взгляды, самое искреннее желание поделиться звездной судьбой и золотой славой – все это может лишь красиво обмануть и ненадолго утешить.

Будь у меня на самом деле тот волшебный огонь, я бы подарил ей немного не для того, чтобы она совершила карьерный взлет.

Я бы поделился с ней магией, чтобы она легко и без сожалений сошла наконец с того пути, который измучил ее тело и изранил душу. Тогда она могла бы просто жить и быть счастливой.

Мы провели вместе всего одну ночь и никогда больше не встречались.

Я думаю, это хорошо: наверное, это значит, что она рассталась со сценой.

Надеюсь, ей удалось найти свое счастье в чем-то другом.

Ей нравилось, когда он называл ее детским именем – Тата. Это звучало так уютно, мило, старомодно – Игорю вспоминались знакомые с детства стихи Чуковского:

Любит, любит наша Тата

Маленьких котят.

Но всего милее Татеньке

Не котенок полосатенький,

Не утенок,

Не цыпленок,

А курносый поросенок.

Поросенком рядом с Татой, казалось Игорю, смотрелся он сам. Не потому, что он был курносым или толстым, – не был, просто образный ряд выстраивался какой-то такой. Принцесса и Свинопас. Тата и Игорь. Хотя внешне все выглядело гармонично, им часто говорили, что они красивая пара.

А они не были парой, просто упорно держались вместе.

Это были такие же классические, как балет, отношения. Игорь был в Тату безнадежно влюблен. Тата считала его своим лучшим другом.

Он и был им – и лучшим, и единственным.

Хороших подруг Тата не завела, в ее среде – в пыльном, душном и до рези ярком театральном мирке – девочки между собой отчаянно соперничали, объединяясь исключительно во временные военные союзы против наиболее красивых и успешных из своей же среды.

Например, против Таты.

Ей здорово доставалось – она ведь даже без грима была чудо как хороша и при этом весьма талантлива.

Преподаватели прочили ей карьеру примы, и сразу после училища Тату взяли в Большой театр. Для начала в кордебалет, но Тата в себя верила.

И Игорь верил в Тату.

Чтобы быть поближе к любимой, он устроился в театральную костюмерную мастерскую – с дипломом знаменитой ленинградской «Мухи» это не составило труда.

Специальностью Игоря была монументально-декоративная живопись, но писать картины «для души» он мог и в свободное время, а создавать декорации и оформлять сцену оказалось тоже весьма интересно. К тому же в театре Игорь, как мог, помогал любимой Тате, неизменно принимая ее сторону в неизбежных закулисных противостояниях. Ну и ревниво оберегал ее, потому что к молодой балерине, которая была красавицей не только в сценическим образе, проявляли внимание самые разные мужчины. Игорь же был не из тех художников, которые не держали в руках ничего тяжелее палитры и кисти, так что мог при необходимости уверенно постоять за любимую.

А Тата любила не Игоря.

Тата любила танец и поклонялась богу балета, воплощением которого искренне считала великого Роберта Гуреева.

К Гурееву Игорь Тату не ревновал.

Роберт Гуреев был человеком другого измерения, не реальным соперником, которого можно было бы вызвать на дуэль или попросту взять за грудки, а мифическим персонажем вроде Орфея или Геракла.

К тому же Игорь и сам был влюблен в Гуреева – не как в мужчину, разумеется, с ориентацией у Игоря все было в полном порядке, а как в артиста.

Когда-то они с Татой и сошлись именно на почве общей любви к творчеству Великого Роберта, как говорится, судьба свела: случайно оказались рядом в зале на одном из балетных спектаклей с участием Гуреева.

– Он весь нездешний, ты видишь? – восторгалась Тата. – В его танце присутствуют недоговоренность, недосказанность, отрешенность и углубленность в себя. Наверное, он и в жизни такой – замкнутый и непри-ступный.

– Но в газетах же пишут…

– «Боже вас сохрани – не читайте до обеда советских газет!» – не слушая возражений, парировала Тата цитатой из Булгакова.

Игорь не спорил, моральный облик кумира его не интересовал. Богу – богово, Великий Роберт имел право жить по своему желанию и разумению, ведь без свободы нет творчества, это понимает каждый, кто хоть как-то причастен к искусству.

У Игоря не получалось стать известным художником, но он от этого особенно не страдал – бывает, не дано. Что его действительно крепко мучило, так это упорное нежелание Таты понять, что ее настоящая любовь – не на подмостках лучших мировых театров, а тут, рядом. Это же он – Игорь.

Хотя однажды Тата заметила:

– А ты немного похож на Гуреева, – и Игорь постарался довести сходство до максимума.

Это оказалось нетрудно, типаж у них был один: оба высокие, стройные, темноволосые, с резкими чертами лица. Достаточно было скопировать стрижку и манеру одеваться – и Игорь на фото сошел бы за близкого родственника Великого Роберта. Вот грацию движений танцовщика он перенять не сумел бы, но зато приобрел неплохую пластику, занимаясь восточными единоборствами.

А Тата продолжала не замечать, что ее идеал мужчины тут, рядом с ней.

Тата много и упорно работала.

В кордебалете она не задержалась и уже через полгода получила партию принцессы Флорины в «Спящей красавице». Потом были Аврора, Раймонда, неповторимые образы пушкинской Марии в «Бахчисарайском фонтане» и шекспировской Джульетты – пусть не в основном составе, в запасе, но все же. Тата росла.

Имя Татьяны Громовой стало появляться на афишах, ею заинтересовались критики, у нее появились свои поклонники. Одним из них оказался известный меценат, спонсор театра, пожелавший познакомиться с перспективной молодой танцовщицей поближе…

Татьяна этой близости воспротивилась.

– Можно подумать, богиня танца! – злословили за кулисами. – Да кем она себя вообразила, Улановой?

Легендарная Галина Уланова в свое время почиталась воплощением непорочности и целомудрия. В отличие от других звезд Большого, она никогда не давала повода для сплетен, держалась отстраненно, была недоступной.

Улановой это простили, Громовой – нет.

Сначала Тату подвинули с первых ролей на вторые, а потом она почти безвылазно застряла в «запасных».

Ее таланта, мастерства и трудолюбия хватило бы на большее, но возможностей проявить себя было крайне мало, и даже блестящее исполнение сложных партий – иногда она все же выходила в основном составе, – почему-то не производило на режиссеров и руководство театра того впечатления, которое могло сработать как побудительный пинок к действию. Почему-то никто не говорил: «А что же это у нас великолепная Громова на вторых ролях прозябает, давайте-ка ее в примы да на гастроли в Париж!»

Видя, что происходит, Игорь терзался не меньше, чем сама Тата. И чувствовал себя виноватым, ведь, если бы не он, добросовестно отгонявший от Таты назойливых кавалеров, она нашла бы себе покровителя, который смог бы изменить ситуацию. Пусть не по собственной воле, «через не могу», но нашла бы. Игорь прекрасно понимал, какие рычаги работают за сценой.

Он даже пытался говорить об этих некрасивых, но эффективных механизмах с Татой, но та заткнула его очередной уместной цитатой сразу же и крайне категорично:

– И ты, Брут?!

Предателем Игорь не был. Конечно, он замолчал.

Так все и тянулось, не обещая никаких изменений к лучшему.

Порой, давая волю воображению, Игорь представлял себе альтернативный выход из этого тупика: пусть бы Тата плюнула на балет и занялась… Ну, чем-нибудь другим. Флористикой, например. Растения Тату любили, у нее даже кактусы на подоконнике цвели вдвое чаще положенного, и это при том, что хозяйка вечно забывала как следует за ними ухаживать… Или вот еще: Тата могла бы выйти замуж. Да! Это было бы лучше всего.

Тата бросила бы балет, ушла бы из мира лицедеев, стала бы обожаемой женой и любящей матерью… Растить горячо любимых детей – это ведь куда увлекательнее и важнее, чем делать сценическую карьеру, правда?

Игорь понимал, что сам себя обманывает.

Тата вовсе не собиралась замуж, а от мысли иметь детей отказалась давным-давно, в ранней юности.

Еще в училище девочкам четко объясняли: или дети – или балет. Хочешь стать великой балериной – бери пример хотя бы с той же Улановой. Во всем бери с нее пример! Паши как лошадь. Танцуй лучше всех. Не отвлекайся на личную жизнь. О детях даже не думай! Потом, лет в пятьдесят, когда уже не сможешь блистать на сцене, станешь преподавать, и тогда появятся у тебя любимые ученики и ученицы, считай, замена собственным детям и внукам…

А потом вдруг в страну, которую он давно оставил, приехал Великий Роберт. В Мариинке отмечали юбилей его преподавателя, одного из тех, кто когда-то буквально за руку вывел Гуреева на большую сцену, и великий артист приехал в Ленинград живым подарком – чтобы станцевать для своего старого учителя.

Тогда Игорь и Тата сделали все возможное и невозможное, чтобы вживую увидеть единственное выступление их общего кумира. Они подняли все связи, нашли и деньги, и ходы – и в итоге попали не только в зрительный зал, но даже за кулисы! И встретились с ним, с Самим! С Великим Робертом!

После Игорь часто вспоминал тот судьбоносный вечер… Это было очень странное чувство – мучительное и прекрасное одновременно – видеть, как вежливое безразличие Гуреева сменяется живым интересом, как его улыбка, адресованная милой Тате, заметно теплеет, как он смотрит на нее – сочувственно и нежно… Как на трогательного пушистого зверька с раненой лапкой…

Любит, любит наш Гуреев маленьких котят…

Ревновать Тату к Гурееву Игорь не мог. Он любил их обоих!

Но Гуреев – великий, прекрасный, блистательный, во всем свободный – исчез из реальности Таты и Игоря так же быстро и неожиданно, как появился там. И тогда именно Игорю – а кому же еще? – пришлось утешать и лечить раненого котенка Тату, сердце которой застыло, остекленело и разбилось…

Но снова склеилось, ожило, застучало горячо и сильно, когда стало ясно, что Тата беременна.

Да, она никогда не думала бросать карьеру и не мечтала о детях, но этот малыш – ребенок Гуреева! – был чем-то особенным. Подарком небес. Настоящим смыслом ее жизни!

Продолжить Великого Роберта, родить, вырастить и достойно воспитать его потомка – это была миссия, ради которой Тата с легкостью могла пожертвовать очень многим. И сценой. И былыми мечтами. И своей независимостью.

Тата была на четвертом месяце, когда они с Игорем расписались. Сосредоточенная на происходящем глубоко внутри ее красавица невеста лучилась тихой гордостью с ноткой светлой печали. Жених был абсолютно счастлив.

Он понимал, что ребенок, зреющий в округлившемся теле Таты, не от него, но не испытывал по этому поводу тех чувств, которые были бы у другого мужчины.

Все сложилось прекрасно.

Да могло ли быть лучше?

Гурееву о том, что он стал отцом, разумеется, не сообщили. Как можно обременять гения? Без свободы нет творчества! К тому же Тата – Аврора, Раймонда, Джульетта – была горда. И совсем немножечко – по-женски мстительна.

Мальчика назвали Андреем и дали ему красивую фамилию маминого мужа Игоря – Христофоров.

Маленькая Аня жила в хорошем, понятном мире. В красивом городе с гордым именем Ленинград. С мамой, которая охотно и доступно объясняла крошке дочке, что такое хорошо и что такое плохо.

Мама была внимательной, умной и строгой, но справедливой. И всегда красивой – не то что тетя Зина! Та запросто могла надеть с цветастым платьем шерстяные гамаши и прилюдно носить в помещении вязаную из клочковатого мохера шапку, чтобы спрятать под ней дырчатые стальные бигуди.

Аня старалась одеваться нарядно. У нее было две юбки – черная бархатная и синяя плиссированная, две белые блузки – шелковая с бантом и штапельная с воротничком, а еще голубое платье с кружевами и клетчатый сарафан, который мама привезла из туристической поездки в ГДР.

– Ну чисто прынцесса! – цокала языком тетя Зина, и нарядная Анечка прекращала кружиться, отпускала полы черной бархатной или синей плиссированной юбки, качала головой: какая принцесса, теть Зин? В нашей стране никаких принцесс давно нет!

Наверное, принцессы сохранились где-то в других странах. Может, в той же ГДР с ее чудесами. Аня как-то подслушала, как мама, закрывшись с тетей Зиной на кухне, рассказывала подруге про берлинские магазины со множеством красивой одежды и без всяких очередей.

– А теперь представь, что в том Париже делается! – фыркала тетя Зина и проказливо хихикала, пока мама молча гремела посудой.

В Париже она никогда не была, хотя тетя Зина почему-то припоминала ей этот город при каждом удобном случае.

А Аня маме верила. За границей вполне могли быть какие-нибудь чудеса. К примеру, гэдээровский сарафан был совершенно удивительный, он будто бы рос вместе с Анечкой – она носила его и в пять лет, и в десять. Сарафану не было сносу, он просто становился короче – пятилетней Ане ниже колена, десятилетней – на ладонь выше. Еще короче уже неприлично, сказала мама, и только тогда бессмертный сарафан переселился из платяного шкафа в коробку на антресолях. А так-то Анечка могла бы его еще носить и носить, фигура у нее была мамина – тонкокостная, изящная, стройная.

– Ну чисто балерына! – хвалила стройную маму тетя Зина и отчего-то при этом подмигивала маленькой Ане, а мама сердилась и строго говорила: «Зина!», «Ты опять?» или даже «Не при ребенке, пожалуйста!».

Анечка давно усвоила, что детям положено знать только важные, нужные и правильные вещи. Им говорят: «Мой руки перед едой», «Ешь суп с хлебом», «Держи вилку в левой руке, а нож в правой», «Не бей так по клавишам, у тебя все же пальцы, а не молотки», «Не гладь уличных кошек, у них лишай и блохи», «Не сиди на холодном», «Опять уйдешь в школу без теплых рейтузов – забудь про обещанные чулки», «Саша может нести твой портфель, но не позволяй ему держать тебя за руку» и «Мопассана тебе еще рано читать, вот Бальзак».

При этом между собой взрослые могли вести очень долгие и интересные разговоры, но почему-то всегда уходили на кухню, а детей отправляли спать. Подслушивать и подсматривать было бесполезно – стекло в двери мама нарочно заклеила обойной бумагой, а саму дверь очень плотно закрывала. Расспрашивать тоже не стоило: мама сердилась и строго говорила: «Это не детская тема», или «Расскажу, когда ты вырастешь», или даже «Сколько раз повторять тебе, Анна, об этом нельзя говорить».

Нельзя было говорить о многом. В частности, девочка быстро усвоила, что нельзя спрашивать маму, где Анин папа и кто он вообще такой. «Вырастешь – узнаешь», – хмурясь, обещала мама и переводила разговор на какую-нибудь другую тему – достаточно «детскую».

Однажды Аня спросила о том же тетю Зину, но та только вздохнула: «О господи, деточка!» – и долго гладила Анечку по волосам, сокрушенно качая головой. А ведь могла бы и ответить! Ведь знала же, точно знала! От тети Зины у мамы не было секретов.

Странные они были подруги – мама и тетя Зина. Мама любила театр и классическую музыку, много читала, и у нее был диплом инженера. Тетя Зина пришла на завод после училища, работала где-то в цеху, обожала фильмы с Кларой Румянцевой и воздушных балерин в пышных пачках неуважительно называла «эти простигосподи». Но в театр с мамой послушно ходила, и даже билеты на концерты в «этих ваших филармониях» не выбрасывала, использовала по назначению, бурча «ну, не пропадать же добру».

Мама учила тетю Зину красиво одеваться и культурно общаться, а тетя Зина маму – жизни вообще. Она искренне считала подругу плохо приспособленной и нуждающейся в заботливом пригляде человека опытного, дельного, рассудительного, отчего постоянно пыталась знакомить маму с «нормальными мужиками» из числа своих коллег по цеху.

Мама, далеко продвинувшаяся по профсоюзной линии, от родной «рабочей косточки» стремилась дистанцироваться и Аню воспитывала в лучших традициях питерской интеллигенции. «Ленинград – самый культурный город мира», – говорила Ане мама. «Ну да, ну да, чай, не Париж», – насмешливо поддакивала неугомонная тетя Зина.

И чем ей тот Париж не угодил?

Мамы не стало, когда Аня оканчивала школу. Машина, в которой мама ехала на конференцию профсоюзных работников где-то в области, на зимней дороге попала в аварию…

Аня узнала об этом от тети Зины – та вдруг возникла на пороге с еще горячей трехлитровой банкой борща в авоське и облезлой дерматиновой сумкой, из которой высовывались разноцветные рукава впопыхах напиханных кофточек.

– Не реви, девка, – уткнув рыдающую Аню лицом в свой байковый халат и зачем-то слегка покачивая ее, как младенца, сказала тетя Зина. – Что твоя мать сейчас сказала бы? «Аня, умойся и выпей холодной воды. Не распускайся, ты коренная ленинградка, будь достойна!»

Аня сомневалась, что мама сказала бы именно так, но по сути тетя Зина была права: вульгарных рыданий мама точно не одобрила бы.

И Аня взяла себя в руки, с отличием окончила школу и поступила в институт. А тетя Зина почти год жила на два дома, постоянно мотаясь то к себе на Петроградскую сторону, то к Ане на проспект Ветеранов – варила «прынцессе» борщи, жарила котлеты, штопала чулки – на новые с маминым уходом уже не хватало, и бдительно следила за тем, чтобы Аня «не гуляла с кем попало».

Хотя Ане и некогда было гулять. Она старательно училась – ей очень нужна была повышенная стипендия, на старших курсах неофициально подрабатывала бухгалтером, потом, уже с дипломом экономиста, устроилась в НИИ, который в перестройку едва не развалился, но как-то устоял, а при рынке даже неплохо зажил на заказах и зарубежных партнерских программах.

Со временем Аня стала замдиректора по финансовым вопросам, лично курировала контракты, по которым за хорошие деньги в долгосрочные командировки за границу отправлялись лучшие технические специалисты, сама съездила в Германию, в Японию и в тот же Париж. Особых чудес там не увидела, но она уже и не искала никаких чудес.

У нее было все, что нужно. Хороший муж – не рабочая косточка, доцент-филолог, но вполне «нормальный мужик» – тетя Зина одобрила. Сын, студент факультета иностранных языков, славный парень без особых закидонов. Два кота-мейнкуна, ответственная работа, хороший доход, возможность красиво одеваться, путешествовать, культурно расти… Лучший в мире город – теперь уже Санкт-Петербург… Неугомонная тетя Зина – давно уже пенсионерка, но по-прежнему активная, энергичная, пробивная, как паровоз, раскочегарится – не остановишь…

– А вот теперь, Анюта, поговорим серьезно, – с порога объявила она однажды, заявившись к Анне с бульварной газетой в высоком замахе – как будто хотела мух ею бить, на что, по мнению Анны, газетка единственно и годилась.

– Видишь этого старого козла? – артритным пальцем тетя Зина потыкала в портрет на первой полосе. – Знаешь, кто это?

– Конечно, знаю, это Роберт Гуреев, – послушно (тете Зине попробуй не подчинись!) ответила Анна, улыбнувшись на это ее «старый козел».

Гуреев на фото и впрямь был немолод, но грациозен, собран, готов к прыжку – определение «старый козел» ему странным образом подходило.

– Так, да не так, – кивнула тетя Зина и снова постучала пальцем по газете, злокозненно метя предмету разговора в лицо. – Это, Анька, твой папаша…

– Какой еще папаша?!

– Какой, какой… Родной!

И тетя Зина наконец рассказала Анне то, что было так интересно маленькой Анечке.

А взрослую уже как-то и не взволновало.

– И что?

– А то, что ты, Анька, наследница! – Тетя Зина сместила палец, перестав лупасить Гуреева на фото, отчеркнула ногтем нужное место в тексте. – Не исключено, что единственная! Видишь? Парижские адвокаты просят наследников объявиться. Пиши им, Анька! Забирай папашкины денежки!

– Мне от него ничего не нужно…

– Вот дура, а?! – Тетя Зина пристукнула по столу ладонью. – Ну, тебе не нужно, а другим? У тебя сын есть, внуки пойдут, им не надо знать, чьих они корней? И деньгами-то не бросалась бы, чай, не копеечки там, не только твоему семейству хватило бы…

– Теть Зин, ты же знаешь, я тебя никогда не брошу, – Анна накрыла ладонью беспокойную руку старухи.

– Да я ж не о себе! – Бабка вырвалась. – Как мать твоя говорила, ты вспомни? «Ленинград – самый культурный город в мире!» А что там с театрами твоими любимыми, они у нас нынче хорошо живут? А музеи? А льву на мосту кто-то ухо отбил! А на канале старую гранитную облицовку снимают и куда-то увозят, небось, всплывет теперь у каких-нибудь буржуинов на даче, будет там клумбы украшать! У нас же как теперь – кто богат, тот и рулит! А ты от денег отказываешься! Папашка твой от Родины отказался, от мамки твоей и от тебя заодно, а ты от его деньжищ – ну, молодец, девка, ну, уравняла счет!

И тогда Анна задумалась…

Очень трудно быть сыном школьной учительницы.

Родная мать спрашивает с тебя вдвое больше и много строже, чем с чужих детей, и при всех показательно карает за непослушание и непочтительность.

Любое твое неосторожное слово, самый ерундовый проступок – почти преступление, либо подлость, либо безответственность, подрыв авторитета матери-педагога.

А остальные ребята при этом уверены, что все твои пятерки получены по блату!

Семилетний мальчик не смог бы это сформулировать, но Вадик чувствовал себя бесправнейшим из всех детей на свете.

Наверное, именно поэтому, когда однажды первоклассника Петренко спросили, кем он хочет стать, когда вырастет, Вадик вдруг выдал: «Царевичем!» Мать тогда за голову схватилась – стыд, позор, кошмар, кого она воспитала! Все дети как дети, мирно готовятся в космонавты и киноартисты, а этому, глядите-ка, трон подавай!

Бедняге Вадику тогда изрядно досталось. В кулуарах мать ему всыпала по заднице, публично прочитала лекцию о правильных жизненных целях и потом неделю не пускала играть во двор. Как будто это во дворе он проникся нездоровыми монархистскими идеями!

Двор у них был самый обыкновенный, можно сказать, люмпен-пролетарский – каждая вторая семья рабоче-крестьянская, в каждой третьей кто-нибудь «сидит». Ну, торгаши еще были, как без них в курортной местности, эти, разумеется, не работали, но посиживали не реже прочих, да… В общем, считалкой со словами «На золотом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич» традиции самодержавия во дворе на сочинской Молдовке исчерпывались целиком и полностью.

– И шо ты, Софа, кипишуешь, надо же понимать, шо нашему мальчику просто не хватает состоятельного и козырного папы, – успокаивала расстроенную дочку бабушка Вадика – фармацевт по роду занятий и философ по складу ума.

Жизнь бабуля-философ прожила непростую и настоящей и непоправимой бедой считала только преждевременную гибель. В свое время она на удивление спокойно отнеслась к решению Софы родить ребенка вне брака. Сказала только: «А шо такого, прокормим, не в голодные годы живем» – и сосредоточилась на том, чтобы придумать мальчику приличное имя.

Фамилия ему по умолчанию отходила мамина – Бронштейн. Хорошая фамилия, с такой далеко можно пойти и даже поехать, некоторые уже как раз начали уезжать…

Бабка Римма Бронштейн однажды тоже собралась и уехала, но сначала убедилась в том, что ее Софочка твердо намерена остаться в этой стране.

А Софья Павловна окончательно определилась со своими намерениями, когда Вадик уже стал третьеклассником. Тогда его мама, так и не найдя для сына папы-царя, вышла замуж за своего коллегу – школьного учителя физкультуры Сергея Ивановича Петренко по прозвищу Сервант. И хотя пасынка тот не обижал, наоборот, даже дал ему свою фамилию, жизнь Вадика только усложнилась, ведь быть ребенком пары педагогов вдвое труднее.

Потом у него появился братик, и поначалу Вадик искренне радовался рождению малыша. То есть сам по себе вопящий сверток в колыбельке никакого интереса для него не представлял, в детстве десять лет – очень большая разница. Но мама Софа ушла в декрет, и вскоре одноклассники забыли, что Вадик – сын учительницы, а быть в родстве с одним преподавателем физкультуры было уже не столь проблематично, физрук – он ведь так себе педагог, скорее, что-то среднее между пионервожатым и охранником.

Учебу Вадика мама, всецело занятая малышом, почти не контролировала, но мозги у парня были, ему хватало ума не скатываться на тройки. У Вадика появилось сначала свободное время (надо было только исправно отбывать ежедневную повинность по выгуливанию братика), а потом и карманные деньги.

Своеобразный статус Вадика в школе («сын физрука» – это кто-то вроде двойного агента) давал привилегии, которые умный Вадик сумел монетизировать. Многих подростков многоопытная суровая директриса на входе в школу охлопывала по карманам и заставляла открыть портфель, Вадик же обыскам никогда не подвергался и потому стал идеальным курьером. За небольшое вознаграждение он успешно проносил в школу разную подростковую запрещенку – от мутноватых карточек любительской порнушки до сигарет и водки, без которой школьная дискотека в актовом зале с бюстом Ленина воспринималась продолжением комсомольского собрания.

А потом Вадика посадили.

Он не принес, а вынес из школы нож-выкидушку, которым восьмиклассник Витька Колосов, пятый ребенок в многодетной семье потомственных уголовников и тунеядцев, пырнул на контрольной по алгебре идейного отличника Севу Пронина, наотрез отказавшегося дать наглому двоечнику списать. Пырнул неловко, неумело, явно в сердцах – приподнялся за партой, потянулся и ткнул Пронина в мясистую часть бедра, так что ничего жизненно важного Севе не повредил, но крови было много, раненый взвыл и с перепугу потерял сознание. А Витька выбежал из класса и – вот не повезло! – встретил в коридоре Вадика, который отпросился с географии в туалет. Сунул тому в руку сложенный уже ножик, крикнул: «Отнести к гаражам, срочно, с меня чирик!» – и убежал. А Вадик, дурачок, поперся на выход с ножом…

Замять такое ЧП у руководства школы не было никакой возможности. Хотя директриса пыталась, и Сервант тоже. Но пострадавший не зря был идейным, кто-то из его родственников работал в горкоме комсомола, и из Севы Пронина живо сделали нового пионера-героя. А Вадик пошел под суд как подручный Колосова.

В детской колонии ему жилось не сладко, но и не слишком тяжело. По-настоящему плохо оказалось то, что жизнь на воле, куда Вадик вышел достаточно скоро, значительно отличалась от той, к какой он привык и какую раньше по глупости считал несвободой.

Мать и отчим не спускали с него глаз. В школу Вадика не взяли, пришлось идти в ПТУ, а там и порядки, и контингент были почти такие же, как в детской колонии. Вадик сам не заметил, как оказался в компании ушлых парней, промышляющих мелкими кражами из автомобилей: использовать профессиональные навыки, полученные в процессе обучения по специальности «слесарь-автомеханик», было так просто…

Набравшись опыта, парнишки перешли от краж к угонам, на первом же их и взяли.

Вадик, как рецидивист, снова сел, а когда вышел – оказался никому не нужен.

Мать назвала его своим педагогическим браком и отказала ему от дома, отчим молча выставил его за порог и захлопнул дверь, младший братик весело строил рожи в окошко.

К счастью, начиналось лето – время, когда в курортной местности полно нелегальной работы, и Вадик сумел устроиться сначала на стройку, а потом в бригаду асфальтоукладчиков. Перезимовал он сторожем на базе отдыха – платили ему копейки, но можно было жить в одном из домиков, и до весны Вадик как-то перебился.

Потом он работал спасателем на пляже, снова сторожем, экскурсоводом на туристическом маршруте к водопадам, инструктором по конному спорту, грузчиком в порту. Потом зацепился за автобазу – там ему дали продавленную койку в общаге, сначала помогал механикам, потом научился водить, сдал на права, сам сел за руль.

Большая страна развалилась, но у Вадика жизнь кое-как наладилась – дальнобойщики не из робких и бывалых как раз оказались в цене.

Потом из своего Израиля приехала с инспекцией неугомонная бабка Римма Бронштейн. Покрыла русским матом в талантливой обработке настоящей культурной еврейки дочку Софу с ее мужем, разыскала Вадика – он в промежутках между рейсами жил в дешевом мотеле под Новороссийском, дала ему денег и строгий наказ собирать документы и валить к бабуле на святую землю.

Деньги Вадик взял, бабку обнял, советом не воспользовался.

У него как раз завелась сердечная подруга Катя – станичная баба пятью годами старше, с двумя малолетними детьми и незабываемыми воспоминаниями о недолгой семейной жизни со спившимся мужем. Утащить в Израиль Катю с ее спиногрызами Вадик никак не мог, а бросать их не хотел. Слишком хорошо помнил, каково это, когда тебя бросают те, кто любил и заботился.

Второй и последний раз бабка Бронштейн, уже совсем старенькая, навестила бывшую родину и внука в первую очередь, когда Катя родила Вадику второго ребенка – мальчика. Первой была девочка, ее назвали Риммой.

– А парень таки должен быть Робертом, – категорически распорядилась бабуля Бронштейн. – Так надо, и даже не спорьте со мной, шо вы знаете о жизни, не люди, а перекати-поле какое-то…

Вадик и вправду до тошноты накатался туда-сюда. Долго гонял чужие фуры, потом, спасибо бабке с ее деньгами, купил свою – сначала одну, потом вторую, третью… Водителей подбирал из уволенных в запас армейских и бывших силовиков, эти могли обеспечить доставку грузов по назначению, что бы ни случилось в пути. Открыл автомастерскую, сначала только для своего транспорта, потом расширился. Теперь на хлеб с маслом семье хватало всегда, вот и решились они с Катериной на еще одного ребенка – второго общего, у них еще Катькиных двое было, Вадик растил их как своих.

– С чего вдруг Роберт-то? – не споря (с бабкой Риммой поспоришь!), просто так, для понимания, уточнил Вадик. – Вроде не было у нас ни одного Роберта?

Он обернулся на Катерину, и та решительно помотала головой. У нее в кубанской станице Ильской, в самом сердце казачьего края, никаких там Робертов отродясь не водилось.

– Ай, шо ты знаешь, бедный мальчик! – Бабка Римма махнула сухонькой лапкой, затушила зажатую в ней сигарету и полезла в свой чемодан за фотографией, которую Вадик никогда не видел в семейном альбоме.

На ней красавец брюнет с орлиным взором и выправкой бравого джигита обнимал румяную растрепанную дивчину в одной простыне вместо приличной одежки. В счастливой улыбающейся девушке Вадик с удивлением, но вполне уверенно признал свою юную маму Софу.

– А это сам Роберт Гуреев, – торжественно сказала бабка Римма о незнакомом Вадику кавалере юной маман.

Вадик и Катька переглянулись. Им обоим это имя ничего не говорило. Балет они даже по телевизору никогда не смотрели. Разве что краем глаза «Лебединое озеро» – исключительно как сигнал о смерти очередного советского вождя.

– Я таки убью эту Софу за то, шо она сделала! – рассердилась бабка. – Мой бедный мальчик, ты – сын великого артиста, про него все говорят, шо он просто гений и немыслимо богат. – Я обещала Софе никогда не рассказывать тебе о том, шо она по своей вечной дурости считает стыдом-позором, но настоящий позор – вот так отдать кому-то свои большие деньги. Ладно, ты уже так давно Петренко, шо даже не можешь снова стать Бронштейном, но твой сын – внук Гуреева, так пусть хотя бы ему будет известно, кто он такой!

Вадик и с этим спорить не стал, только усмехнулся. Он хорошо знал жизнь, он уже крепко стоял на ногах и понимал, что нет никакой разницы, кто там сопит у него в коляске – внук артиста Гуреева или правнук президента Кеннеди.

Малыша все же назвали Робертом, хотя Катька втайне от строгой бабки несогласно ворчала – мол, как мы его дома-то звать будем, Робиком, что ли, или Бобиком?!

Старая бабка Римма Бронштейн улетела в свой Израиль и через пару месяцев там благополучно скончалась. А еще через неделю или две от нее, уже зарытой в святую землю, пришло письмо с газетной вырезкой.

Газета, из которой бабка аккуратно вырезала одну статью, была русскоязычной – в Израиле язык доброй части репатриантов вполне в ходу, так что Вадик с Катькой не затруднились узнать: великий Роберт Гуреев умер, а его французские адвокаты ищут наследников и просят претендентов объявиться.

– И шо? – спросила Катька.

Вадику нравилось это ее кубанское «шоканье» – напоминало аналогичную манеру покойной бабки.

– Ну шо, шо…

Вадик неопределенно пожал плечами.

Он еще ничего не решил.

Но уже вспомнил, как в детстве мечтал, что вырастет – и станет царевичем…

– Прошу приобщить к делу!

Юристы Анны Горловой – пара каких-то очень похожих молодых людей, действующих удивительно сложенно. Эти «двое из ларца, одинаковы с лица» определенно не зря едят свой хлеб.

Я уже приобщила к делу бесценный билет с автографом Роберта Гуреева – правда, не оригинал, а нотариально заверенную копию – и экспертное заключение графолога.

Оригинал слишком ценен, считает владелица исторического документа, и она безусловно права: в прессе пишут, что билет с автографом будет выставлен на аукционе в Лондоне. Не сейчас – после решения суда, потому что в том случае, если Анна Горлова будет признана дочерью и наследницей Роберта Гуреева, ценность этого лота обещает возрасти. Хотя в любом случае это уже бумага с историей, способная украсить хоть частную коллекцию, хоть музей. Останавливая экскурсантов у застекленной витрины с пожелтевшей картонкой, украшенной размашистой подписью Гуреева, экскурсовод будет прочувствованно рассказывать о короткой и яркой истории любви великого танцовщика и простой советской девушки, в результате которой на свет появилась наследница…

Или не появилась наследница.

Рассказ о короткой и яркой любви будет в любом случае, ведь это уже доказанный факт – Роберт Гуреев и Наталья Горлова провели вместе одну ночь в ленинградском отеле «Интурист».

К делу благополучно приобщен счет за одноместный номер люкс, в котором жил Гуреев. С импресарио и самому артисту, и юристам Горловой определенно повезло: этот прекрасный специалист с выразительным ФИО Абрам Лазаревич Исаковский оказался невероятно дотошен и скрупулезен, так что в архивах нашлась масса документальных свидетельств того приезда Гуреева в СССР.

Помимо счета за ленинградский люкс, заказанный для артиста концертным объединением, сохранился и счет из ресторана за поздний ужин с доставкой в номер. Его оплачивал уже сам артист, очевидно, даже ушлый Абрам Лазаревич Исаковский не мог убедить Госконцерт, что заказ бутылки дорогого шампанского, устриц, черной икры и клубники с сервировкой столика в номере на двоих имеет самое прямое отношение к выполнению артистом Гуреевым взятых на себя деловых обязательств.

Что ж, у меня нет сомнений, что ночь Гуреев провел не один, и судя по выбору напитка и закусок – с прекрасной дамой, хотя среди близких друзей артиста, если верить желтой прессе, были и прекрасные юноши… Но в данном случае у нас есть свидетель – верная подруга матери Анны Горловой, Натальи, Зинаида Ивановна Горшенина.

Я уже видела Зинаиду Ивановну на экране, и тогда не смогла определить ее возраст. Не смогла бы и сейчас: у Горшениной такой своеобразный тип внешности, при котором девушка может выглядеть бабушкой, и наоборот.

Она довольно высокая, очень худая, нескладная, с бледным помятым лицом и редкими бесцветными волосами, только глаза неожиданно блестящие и живые, как ртутные бусины. Двигается Зинаида Ивановна замедленно, трудно, и тоже не поймешь – то ли у нее возрастные болезни суставов, то ли ей просто трудно управляться с длинномерными конечностями… Но я могу и должна посмотреть паспорт свидетеля, а потому точно знаю: Горшенина – бабушка. Да и могло ли быть иначе, если она подруга матери Анны Горловой, а Анне-то и самой уже далеко за сорок…

Зинаида Ивановна повторяет тот свой рассказ, который уже звучал на ток-шоу, – про случайно облитую «кофием» балеринку, поход с извинениями за кулисы и знакомство с Гуреевым. Дальнейшее я прошу описывать с подробностями, и свидетельница на них не скупится, очень радуя этим публику в зале.

– Я ей говорила – куда, мол, ты, дура, это ж артист, несерьезный мужик, кобелина, попросту говоря. У него таких дурочек, как ты, десять кучек, в каждой по пять штучек! И вообще он предатель Родины, что с того, что приехал тут у нас поплясать, живет-то давно за границей, не наш человек. А ты ж порядочная девка, комсомолка, профорг, должна нести себя высоко, как красное знамя. Он же тебя, дурочку, поматросит да и бросит! Эх… – Зинаида Ивановна махнула рукой и горестно вздохнула.

– А она что? – не выдержав паузу, спросили из зала.

– Что-что! Вот то! – Горшенина взглядом указала на Анну Горлову. – Уж прости меня, детка, но я твою мать отговаривала. Знала, что так и будет!

– Ну а она-то что?! – снова выкрикнули из публики.

– А она прилипла к этому Робику, как банный лист! А он и рад был. Еще бы: девка молодая, здоровая, крепкая, кровь с молоком, не то что эти бледные балетные худышки с костлявыми коленками. Я говорю: нет, не пущу, и Наташку за руку крепко взяла. А он: ха-ха, и не отпускай, поехали с нами – и в машину нас с Наташкой усадил, как королевишен, самолично двери придерживал. Ну, я расслабилась, думаю – ладно, пойдем вместе, при мне подругу никто не обидит, я не дам, если что – орать буду, милицию вызову. Наташка, дурочка, мне потом спасибо скажет. А на входе в гостиницу, он, Робик этот поганый, видать, моргнул швейцару с намеком, и их-то с Наташкой пропустили с поклоном, а меня от дверей отодвинули. Ох я и ругалась!

– Как именно? – уточнил кто-то жадный до мелких деталей, но я с намеком приподняла судейский молоток.

– Я ему, швейцару этому, все высказала о подлых буржуйских прихвостнях, которые позорят весь наш советский народ. Он даже растерялся, видать, не ожидал такого, попятился, и я в гостиницу-то ворвалась. Дошла до тетки за конторкой, спросила, в каком номере живет этот Гуреев, она, видать, тоже малость опешила и честно мне сказала – в двадцатом номере. А потом опомнилась, за телефон схватилась и стала милицию вызывать.

Я поймала себя на том, что заслушалась, обвела взглядом зал – там народ сидел с приоткрытыми ртами, и тишина стояла такая, что даже мушиное жужжание было бы слышно. Но и мухи, наверное, заслушались – свидетель Горшенина оказалась прекрасной рассказчицей.

– Милиция мне, конечно, была ни к чему, я тогда служебное жилье получала, а за попадание в милицию выпихнули бы меня из очереди на квартиру на раз без разговоров. Так что вышла я за дверь, а там швейцара того прижала, чтобы показал мне окно двадцатого номера. Он поначалу, конечно же, ни в какую, но я дала ему пять рублей – между прочим, это половина моей зарплаты была, и тогда этот гнус отвел меня за угол и показал: вон, видишь на третьем этаже арочное окно с балкончиком с видом на сад? Это и есть двадцатый люкс. Тут как раз в том окне Робик показался – уже не в пиджаке, без галстука, и рубашка наполовину расстегнута. Задернул шторы так, что и просвета не осталось, и снова пропал – отступил назад в комнату. А швейцар-то, ну, подлая душонка, подхихикивает: ты смотри, смотри, сейчас самое интересное начнется, они там уже раздеваются! Шуганула я его в сердцах, если бы не грозили милицией – так по морде бы двинула гнуса, и он ушел, а я осталась, – бабка пригорюнилась.

Анна Горлова встала, подошла к старухе, налила ей воды, погладила по плечу и вернулась на место. Все это молча, в полной тишине, только газировка в стакане зашипела.

– Я долго там стояла, – подняв и снова поставив полный стакан, сказала Горшенина. – Раздеваться-то они не сразу стали, сначала, наверное, шампанское пили. Потом, похоже, танцевали, но не как на сцене, козликами не скакали, просто двигались этак, в обнимочку… И как раз у окна остановились, а шторы-то хоть и не прозрачные, желтенькие такие, но тени на них хорошо видны, отчетливо… Ну, я и видела, как Робик с Наташки платье снял, а потом на руки ее подхватил и унес от окна…

– У вас все? – сообразив, что пауза затянулась, спрашиваю я свидетеля. – Вы все сообщили суду?

– Да чего ж еще, и так все понятно, – разводит руками Зинаида Ивановна.

Зал оживает, снова включаются юристы Горловой – напоминают указанную на билете с автографом дату выступления Гуреева, настойчиво предлагают отсчитать от нее девять месяцев.

Кое-кто в зале начинает шевелить губами и загибать пальцы, но это совершенно ни к чему при наличии представленных документов: соответствующая дата указана и в паспорте Горловой, и в ее свидетельстве о рождении. Анна Горлова родилась спустя 38 недель после знакомства ее матери с Гуреевым.

Это звучит убедительно, однако я для себя уже решила, что дождусь сделанного по всем правилам теста ДНК на отцовство. Тем временем, разумеется, принимая все документы и показания, которые сочтут нужным представить адвокаты.

А они явно учитывают присутствие в зале многочисленных представителей СМИ и работают на публику, формируя и подогревая общественное мнение.

Еще одна свидетельница – соседка по дому – в красках рассказывает, как трудно приходилось Наталье Горловой, которая растила дочку одна, целыми днями пропадала на работе и еще была активисткой домового комитета.

– Я-то спрашивала ее, конечно, почему же отец Анечки им не помогает, может, умер уже, иначе хоть алименты присылал бы, а он же им никогда ни гроша не отправил, я бы видела извещения о переводах у Наташки в почтовом ящике, он с моим по соседству и тоже снизу в дырочку, – тарахтит свидетельница, откровенно радуясь возможности выговориться.

Эта словоохотливая круглолицая бабуля в шляпке, которую она не сняла и в зале суда, была бы очень уместна на лавочке у дома. Мне думается, что в суд она прямо с лавочки и пришла, прихватив с собой в качестве группы поддержки еще пару товарок, таких же любопытных говорливых бабусь – они поддерживают ее с мест, кивая и приговаривая: «Молодец, Семеновна, все правильно говоришь».

– Но Наташка-то девка гордая была, вроде и общительная, и вежливая, а про себя слова лишнего не скажет, все выспрашивать надо, выглядывать да додумывать, – простодушно рассекречивает свои методы сбора информации разговорчивая свидетельница. – И про отца своей дочки говорила коротко: «Далеко он», ну, мы и решили, что Анькин папка, должно быть, сидит. А он вона где был, аж во Франции! Мог бы, конечно, и помочь родной кровиночке, не обеднел бы, вертихвост…

«Вертихвоста» журналисты фиксируют с особым удовольствием. Робиком великого Гуреева и в этом зале, и на ток-шоу уже называли, а вертихвостом определили впервые. Слово хорошое, сочное. Я тоже про себя повторяю: «вертихвост» – и мысленно улыбаюсь.

Потом юристы Горловой просят приобщить к делу пухлую карточку из детской поликлиники. Это доказательство того, что растить дочку Анечку маме Наталье было и трудно, и дорого: в раннем детстве девочка часто болела.

В карточке предусмотрительно оставлены закладки, и юристы ловко перелистывают страницы, перечисляя диагнозы.

Я тоже одна растила дочь (уверена, адвокаты учитывают это обстоятельство) и не могу не посочувствовать Наталье Горловой. Ох и набегалась она по врачам, ох и раскошелилась на лечение дочки!

У новорожденной крошки Анечки была «желтуха», которая держалась до месяца, внезапные судороги и проблемы с глотательно-сосательным рефлексом. Отмечалось снижение мышечного тонуса, малышка медленно набирала вес и весь первый год проходила курс коррекции тонуса мышц, включающий массаж и гимнастику. Потом были бесконечные простудные заболевания со всеми возможными последствиями в ассортименте. Астма – ее удалось вылечить в столичном грудном центре. Рахит – его получилось одолеть с помощью витаминов и усиленного питания, у взрослой Анны и намека на кривизну ножек не осталось. Аллергия – с ней Аня научилась жить. Вегето-сосудистая дистония, близорукость, гастрит…

В зале недовольно ропщут, бабульки из группы поддержки свидетельницы Семеновны воинственно потрясают кулачками и постукивают палками. Думаю, будь Роберт Гуреев еще жив и явись он к нам сейчас, старушки-активистки задали бы ему жару…

– Позвольте? – Я беру медкарту Ани Горловой.

Изначально она была размером с четвертушку обычной школьной тетради, но за годы бесконечных походов по врачам в нее напихали столько бумажек, что теперь медицинская карта больше напоминает затрепанную книжку – стандартный «покет-бук» в мягком переплете.

Чего там только нет! Желтые квиточки с результатами анализов, длинные красноклетчатые ленты кардиограмм, сложенные вдвое и добросовестно подклеенные, подшитые или пришпиленные листы с заключениями врачей-экспертов…

Как она вообще сохранилась в таком полном виде, эта медкарта? Сашкину карточку в нашей детской поликлинике заводили и снова теряли раз пять, пока я не додумалась ксерокопировать каждую новую запись и сохранять дубликат у себя дома, не доверяя это дело регистратуре медицинского учреждения…

Машинально перелистывая удивительно представительную медкарту, я задерживаю взгляд на указании пола, веса, роста новорожденной.

Кстати, да, дата рождения та же самая, что и в документах, только максимально точная, с указанием еще и времени: 23 часа 10 минут. Пол, ясное дело, женский, вес 1900 граммов, рост 38 см… Стоп! А почему так мало?

Я хорошо помню Сашкины данные на такой же бирке: вес 3600, рост 51.

– Минутку! – жестом я останавливаю продолжающего что-то говорить адвоката.

Вот это да! Похоже, у нас тут тот самый редкий случай, когда пол юриста имеет значение!

Я столько раз сталкивалась с дискриминацией по половому признаку (хотя официально такого явления у нас, конечно же, не существует), что крепко усвоила: чтобы женщине-юристу добиться признания на профессиональном поприще, она как специалист должна быть на порядок сильнее, чем ее коллега-мужчина. Хотя у женщин есть специфический опыт, которого мужчины, особенно молодые, лишены, и иногда это бывает важно.

Молодые и перспективные адвокаты Горловой явно не знали, каковы нормативные параметры новорожденных.

– Анна Ивановна, – подняв повыше бирку, извлеченную из медкарты, я обращаюсь к Горловой. – Вы родились ровно девять месяцев спустя после встречи вашей матери с Робертом Гуреевым. Однако ваши рост и вес при рождении разительно не соответствуют параметрам доношенного ребенка. Мама не говорила вам, что вы родились семимесячной?

Публика в зале дружно ахает.

Анна Горлова бледнеет, в растерянности оглядывается на свою группу поддержки.

А там ее реакции вовсе не замечают. Там бабушка Горшенина замахивается клюкой на бравых молодых адвокатов, сердясь и гневаясь:

– Вот бисовы дети, дуболомы, ироды, бестолочи, ну ничего нельзя доверить! Не могли убрать из карты ненужное, пару лишних строчек затереть или кляксу какую на них поставить?!

– Теть Зина… – беспомощно окликает ярящуюся бабку Горлова.

– Ну что, Аня? Что?! Хотела я помочь, да извини, не смогла…

– Минус один! – громко подытоживает кто-то в зале, явно исключая Анну Горлову из гонки за наследством Гуреева.

Я ничего не говорю, но склонна согласиться со сказанным.

Повторный тест ДНК, сделанный в заслуживающем доверия медицинском центре, вряд ли потвердит родство Роберта Гуреева и Анны Горловой.

На память об интрижке с Антоном Голиковым, ныне мэром популярного курорта на юге страны, Натке остался его телефонный номер восьмилетней давности. Разумеется, Голиков свободно мог уже его поменять – хотя бы для того, чтобы отсечь возможные звонки желающих извлечь какую-то пользу из давнего знакомства с Антоном в бытность его студентом, школьником, воспитанником детского сада и так далее.

Понимая это, Натка позвонила сразу в приемную мэра и честно сказала даме, снявшей трубку:

– Здравствуйте, меня зовут Наталья, я звоню из Москвы.

Дальше пошло вранье:

– Я староста группы, в которой учился Антон Николаевич. Подскажите, он планирует прибыть на встречу выпускников?

– Выпускников чего именно? – уточнила дама, явно намекая на то, что образований Антон Николаевич получил немало. Не зря ведь стал целым мэром, очень, очень компетентный специалист…

– Открытого британского университета, разумеется, именно в нем ваш руководитель получал MBA восемь лет назад, – ответила Натка, подпуская в голос высокомерия и этим явно намекая на то, что ее собеседница, в отличие от самого Антона Николаевича, не слишком-то компетентна – вот, даже не знает, хронологию образовательных процессов босса. – Мы всей нашей группой планируем собраться в Москве, я всех обзваниваю, а вот Антону дозвониться не смогла. Наверное, он сменил телефон? У меня его старый…

Тут она для пущей правдоподобности назвала номер, сохранившийся в ее собственном телефоне (контакт «Тоха Голиков моб»), и правильно сделала – это сошло за пароль.

Дама в приемной явно назубок знала все номера, явки и пароли своего шефа, включая даже редко используемые и уже устаревшие, и ее голос несколько потеплел.

– К сожалению, я не смогу соединить вас с Антоном Николаевичем, он сейчас не у себя, – сказала она. – И дать вам его актуальный мобильный номер я также не могу, прошу прощения, вы же понимаете, не уполномочена. Хотите, продиктую номер помощника, который сейчас сопровождает Антона Николаевича на выезде? Вы сможете коммуницировать через него.

– Давайте, – согласилась Натка и записала продиктованный ей телефон.

Потом она позвонила помощнику, который, кажется, скучал и был только рад «покоммуницировать». Натка повторила ему свою легенду о встрече выпускников и, ни в коей мере не претендуя на личный разговор с таким занятым и важным человеком, как целый курортный мэр, попросила при случае уточнить у уважаемого Антона Николаевича, в какие даты он планирует посетить столицу. Мол, может, получится приурочить встречу к его визиту.

– Так мы уже в Москве! – удивил ее помощник. – Сегодня шеф по делам в правительстве, завтра утром назад, к обеду будем дома!

– Остановились, как обычно, в «Космосе»?

Уж Натка-то знала любимую столичную гостиницу своего бывшего кавалера – они же с ним там и встречались!

В «Космосе» были широкие нескрипучие кровати с упругими матрасами и нелюбопытный персонал. И то, и другое Голиков, который и восемь лет назад уже был женат, ценил одинаково высоко.

Дальнейшее было делом техники.

Натка поехала в «Космос» и потратилась на оплату номера, который сняла на сутки, и одновременно на взятку администратору на рецепции.

За небольшую мзду дежурная поселила Натку в номере по соседству с тем, что был заказан для Антона Голикова.

Вечер Натка, для конспирации надевшая чрный парик, не без приятности провела в баре отеля.

Щедрые джентльмены из числа постояльцев угостили ее коктейлями, которые Натка любезно приняла – в отличие от иных предложений. Она-то в «Космос» не развлекаться явилась, у нее было важное дело.

Понаблюдав за Голиковым, который ожидаемо заглянул в бар пропустить стаканчик-другой после трудного дня с визитом на ковер к высокому начальству, Натка определилась со своими дальнейшими действиями.

Их пришлось перенести на утро – добывать образцы слюны Антона этим вечером смысла не было, Натка помнила, что обязательное условие правильного забора материала – ничего не есть и не пить за два часа до.

Голикову не есть и не пить, не ей.

А Голиков и в баре накидался, и в номере хлопал дверцей мини-бара до самой ночи.

Разгулялся, видать!

Опустошил мини-бар, помотрел один за другим три фильма про Терминатора – тянуло, тянуло Тоху на развлечения простые, незамысловатые, целому мэру главного курорта страны, обладателю MBA и других престижных дипломов не подходящие…

Тайно отрываясь в четырех стенах гостиничного номера отеля «Космос» – давнего и надежного своего прибежища, – Тоха Голиков по плебейской привычке звучно хрустел сминаемыми жестянками из-под пива и добавлял звука телику в особо напряженных местах.

– Мне нужны твоя одежда и мотоцикл! – слышала сквозь стену Натка и добавляла точно в тон:

– И твой биоматериал на анализ!

Уснули они с Тохой, как всегда, когда вместе бывали в отеле «Космос», уже под утро, но по разные стороны стены, каждый в своем номере. В Наткины планы не входило, чтобы Тоха узнал о ее присутствии где-то поблизости.

Голиков с помощником съехали, как и планировалось, из «Космоса» поутру. На этаже освободилось сразу два номера, закономерно появилась горничная с тележкой, уставленной средствами для проведения уборки и стопками полотенец.

Дождавшись, пока она откроет полулюкс, в котором жил Голиков, Натка в гостиничном махровом халате вошла следом и безапелляционным тоном стервозной постоялицы потребовала, чтобы горничная немедленно, вот прямо сейчас, заглянула к ней в номер, потому что там «сущий кошмар».

Нещадно поторапливаемая горничная побежала, куда ей было велено, оставив открытым номер, который еще даже не начала убирать.

– В ванной! – крикнула ей вслед Натка, испытывая слабые угрызения совести: на то, чтобы истребить пенную лужу в санузле, бедной горничной предстояло убить не меньше четверти часа.

Натка на то, чтобы организовать это мини-море, потратила пять минут, литров двадцать воды из душа и целый флакон шампуня.

Выпроводив горничную и обеспечив ее работой, сама Натка пошла не в свой санузел, а в чужой и там завладела еще влажной зубной щеткой Антона Голикова. Чьей же еще, ночевал-то он один…

Спрятав щетку в пластиковый пакетик на застежке, а пакет – в глубокий карман халата, добычливая Натка поспешила покинуть чужой номер…

И сразу за дверью нос к носу столкнулась с Антоном Голиковым.

– А я зарядку к мобильному в розетке забыл, – объяснил он, прорываясь к двери в обход Натки, которая обессиленно оперлась на тележку горничной. – Э… Наташа?!

Маскировочный парик Натка с утра не надела, и, конечно же, Тоха не мог ее не узнать. В знакомом-то интерьере!

К счастью, тележка с бытовой химией и полотенцами сбила его с толку.

– Ты что же… Тут работаешь? – Голиков перестал улыбаться, посмотрел на Натку с жалостью.

– Приходится, – вздохнула Натка и подняла большую стопку полотенец, отыгрывая предложенную ей роль работницы скромной службы клининга и заодно прикрывая фирменный логотип на халате, в котором в отеле могла разгуливать только гостья. – А ты тут что да как?

– Слушай, мне сейчас крайне некогда, помощник уже такси держит, надо ехать, но ты мне позвони, ладно? – Голиков запустил руку в свой карман, сунул что-то Натке под полотенца, сбегал в номер и умотал назад к лифту.

Натка дождалась, пока двери кабины закроются и она уедет вниз, бросила в тележку полотенца и посмотрела на бумажку, оставленную ей Голиковым.

Если бы это была денежная купюра, даже крупная, оскорбленная Натка непременно догнала бы благодетеля и от души надавала бы ему по мордасам. Но Тоха зарыл в полотенца не деньги, а всего лишь собственную визитку со всеми возможными контактами, включая засекреченный прямой мобильный.

– Ну ладно, – милостиво согласилась Натка, пряча карточку в карман. – Будет случай – позвоню…

Пока затребованный судом повторный анализ ДНК не готов, претензии Вадима Петренко на наследство подтверждает лишь одна историческая фотография его матушки с Гуреевым. Этот снимок детально изучен специалистами, суду представлены их экспертные заключения.

Одна бумага удостоверяет подлинность фотографии, другая аргументированно подтверждает принадлежность снимка к серии, сделанной сочинским фотографом Сергеем Макаровым по заданию редакции газеты «Южная звезда».

Суду представлен также изъятый из архива номер той самой газеты – с огромной, на целый разворот, иллюстрированной статьей о недолгом пребывании в Сочи Роберта Гуреева. Это чтобы суд не сомневался, что фотосессия для опубликованного в газете материала была проведена именно в день выступления артиста в «Зимнем театре» и утром следующего дня.

В качестве свидетеля с большой охотой выступает аккуратный старичок, которому место в музее жизни и быта СССР, – такой он умилительно несовременный.

Синяя сатиновая рубашка с воротником апаш заправлена в просторные льняные брюки с ремнем на ладонь выше талии, парусиновые туфли так густо намазаны зубным порошком, что стоит деду молодцевато притопнуть – и в воздух взлетает облачко белой пыли. У дедушки открытое привлекательное лицо комсомольца с плаката «Даешь пятилетку в четыре года!» – с поправкой на возраст, разумеется, и голубые, как полевые незабудки, глаза. Такие ясные-преясные и честные-пречестные, что я настораживаюсь.

И не зря.

Иван Иванович Ванечкин – так зовут старичка – в интересующий суд период времени служил швейцаром в лучшей сочинской гостинице «Приморская» и добросовестным образом стучал «куда надо». «Информировал компетентные органы», как говорит он сам.

– Работа у меня такая была, – ничуть не смущаясь, рассказывает Иван Иванович. – Все про всех знать и что надо, то своевременно известно куда докладывать. Администраторы, швейцары, горничные – мы все, кто с гостями контактировал, заметочки делали и отчетики писали, а уж если гость иностранный, да еще такой важный, как тот Гуреев, то – у-у-у, за ним таких вот писак пара-тройка постоянно ходила, днем и ночью! Думаете, тот фотограф случайно за ним увязался, по одному лишь редакционному заданию? Ха-ха! То не нынешние времена были, тогда газетчикам такой воли не давали, партия прессу как надо держала, вся их свобода слова вот тут была!

Дедушка сжимает кулачок и долго с удовольствием трясет им в воздухе. Устав созерцать эти физкультурные упражнения, я вежливо спрашиваю:

– Свидетель, что вы хотите сообщить суду по существу дела?

– А вот же у меня, по существу!

Иван Иванович цепляет на нос очки, извлекает из брючного кармана старомодный клеенчатый блокнот, без промедления открывает его там, где предусмотрительно оставлена закладочка, и зачитывает запись, датированную днем выступления Гуреева:

– «23.03. На автомобиле такси марки «Волга», госномер такой-то, цвет светлый беж, приехал артист Гуреев Роберт, а с ним известный сочинский фотограф Максимов Сергей и неизвестная девица: голубоглазая, русоволосая, в синем в белый горох сатиновом платье, белых носках, синих туфлях и с белой сумочкой через плечо.

С целью выяснения личности неизвестной гражданки дежурным администратором Семеновой Варварой ей был задан вопрос: «А вы, девушка, кто будете, вы разве проживаете в нашей гостинице?» – на что артист Гуреев Роберт, не останавливаясь, бросил: «Это со мной!» – а сама девица, покраснев, сообщила: «Меня Соня зовут, Бронштейн моя фамилия, извините, я не взяла с собой паспорт…» После чего фотограф Максимов Сергей подхватил гражданку Софью Бронштейн под локоток и увлек ее вверх по лестнице со словами: «Софа, это не нужно, иди спокойно».

Из холла гостиницы все трое проследовали прямо в номер артиста Гуреева, где и оставались до 9.46 утра следующего дня».

Мне хочется присвистнуть, но это уже сделал кто-то в зале, и я просто спрашиваю:

– Вы что же, хранили этот блокнот так много лет?

– Почему же только этот? Я все их храню, – с достоинством отвечает бывший швейцар и вечный стукач. – А как же? Мало ли что, вдруг компетентным органам какая информация понадобится, так у меня все записано!

Адвокат Вадима Петренко просит приобщить оглашенную запись к делу. Дедушка Ванечкин возражает: со словами «Мы так не договаривались!» прячет свой блокнот поглубже в карман и придерживает его там рукой, как будто ожидая, что документ у него попытаются отнять силой.

Я бы никому ничего не советовала пытаться отнять у этого милого дедушки – себе дороже выйдет.

Я бы от этого дедушки вообще подальше держалась, не нравится он мне, если честно.

Адвокат Петренко, мне кажется, от Ивана Ивановича тоже не в великом восторге и именно поэтому обращается с ним со всем возможным уважением и превеликой осторожностью. К разочарованию журналистов, жаждущих сенсаций и экшна, эпической битвы за блокнот не случается: оказывается, адвокатом заблаговременно была сделана нотариально заверенная копия нужной записи, ее-то мне и вручают.

И все же этого мало.

Я интересуюсь, будут ли участвовать в процессе свидетели, для официального приглашения которых адвокат Вадима Петренко запрашивал помощь суда. Это те двое, о которых мы уже слышали: сочинский фотограф Сергей Максимов и предполагаемая подруга Роберта Гуреева Софья Бронштейн, ныне Петренко.

С ними какая-то темная история. Как я понимаю, по доброй воле участвовать в разбирательстве эти свидетели не хотели, поэтому пришлось нажать на них с разных сторон.

Официального вызова – повестки в суд – оказалось недостаточно, но тут Вадиму Петренко здорово помогли журналисты. Он сделал соответствующее заявление для прессы, и газеты и телевидение подняли хай, клеймя позором нерадивую мамашу, возмутительно безразличную к судьбе родного сына. Шум вышел знатный, и Софье Петренко не удалось отсидеться в тихом курортном уголке.

А вот Сергей Максимов оказался тертым калачом, не зря дедуля Ванечкин говорит, что фотограф работал «с кем надо», ходы и выходы он знает и благополучно «отмазался» от визита в суд по состоянию здоровья. Хитрый дяденька!

Впрочем, в этой истории лучшего свидетеля, чем мать Вадима Петренко, и быть не может.

Другое дело, станет ли она честно и прямо отвечать на нелицеприятные вопросы?

Софья Петренко уже пенсионерка, но сразу понятно – бывшая учительница. Судя по хорошо поставленному голосу и твердому взгляду, которым она обводит мгновенно затихающий зал, у нее лет сорок педагогического стажа. Если дать ей в руки указку, я смогу отдохнуть, не стучать молотком – Софья Павловна сама успешно призовет класс, ой, зал к порядку.

Я спрашиваю, что свидетель Софья Петренко может сообщить по сути дела.

Я, разумеется, помню, что свидетель Петренко предпочла бы ничего не сообщать и вообще хотела бы находиться сейчас как можно дальше отсюда, но правила есть правила. И кому, как не учительнице, установленные правила уважать?

– Ну, скажи уже наконец правду, мама! – торопит родительницу Вадим Петренко – и нарывается на прицельный строгий взгляд поверх приспущенных очков.

Так ученый-энтомолог мог бы смотреть на надоедливую мелкую букашку, изученную им вдоль и поперек, а потому уже совсем не интересную.

– Вадик, Вадик, – вздыхает Софья Павловна, качая головой. – Как всегда, от тебя одни неприятности… Ну зачем ты все это затеял?

Она кивает на журналистов с камерами и микрофонами, и те в отместку дружно ощетиниваются своими орудиями труда, наставляя их все в одном направлении – на свидетеля Петренко.

– Я очень не хотела сюда приходить, – медленно, как будто диктуя школярам текст под запись, произносит Софья Павловна глубоким голосом с безупречной дикцией. – Как хорошо было бы забыть эту ошибку молодости…

– Нет уж, давайте делайте работу над ошибками! – весело требует кто-то из зала.

Корреспонденты ведущих СМИ – это не робкие первоклашки, они быстро вспоминают о том, что пресса – реальная власть. И не боятся «двоек» и шокирующих записей красной пастой в дневнике. У них эта красная паста в жилах!

– Ты вытащил меня и себя на позор, что ж, я буду честна, – Софья Павловна вновь обращается к сыну. – А правда в том, что ты – моя самая большая жизненная неудача.

В зале слышится недовольный ропот: все-таки матери не должны так говорить с сыновьями, с этим согласны даже циничные смишники.

Вадим Петренко краснеет, глядит на мать исподлобья, но молчит, ожидая продолжения.

– Не надо было мне тебя рожать, – говорит свидетельница. – Но избавляться от ребенка казалось неправильным и небезопасным, а тут еще мамочка подложила язык – «рожай, Софа, как-нибудь вырастим». Вот именно что как-нибудь! Другим родителям дети были в радость, а мне? Когда ходила беременная, вокруг все шептались и шушукались – мол, нагуляла неизвестно от кого. Родила – не смогла пойти учиться в аспирантуру, потому что надо было тебе пеленки стирать и кашки варить. Устроилась работать в школу – там коллеги тоже косились на мать-одиночку, считали меня то ли глупой, то ли непутевой. С ребенком на руках не нашла себе нормального мужа, вышла за Петренко, а с него много ли толку? Школьный физрук – по умолчанию лодырь, алкаш и бабник, зарплата маленькая, карьерных перспектив и связей никаких, только и сумел, что второго ребенка мне сделать… Но хотя бы нормального ребенка!

– А я, значит, был ненормальный? – не выдерживает Вадим Петренко.

– Нормальные дети не шкодят, как бандиты, не умничают при взрослых и не мечтают, когда вырастут, стать царевичами! – легко парирует Софья Павловна. – Или хотя бы помалкивают о своих странных мечтах, не заявляют о них на линейке в присутствии завуча! Ты забыл уже, почему в октябрята тебя приняли последним в классе?

– Давайте ближе к теме, – прошу я.

– Давайте к теме, – соглашается Софья Павловна. – Какая у нас сегодня тема?

– «Как получить наследство Роберта Гуреева», – с готовностью подсказывает какой-то остряк из зала.

– Хорошо, поговорим о Гурееве. Хотя я мало что могу о нем сказать, мы были знакомы совсем недолго – я провела в его номере всего одну ночь, – говорит Софья Павловна и усмехается. – Может быть, вам будет достаточно этой информации?

Адвокат Вадима Петренко энергично кивает. Видимо, от несговорчивой Софьи Павловны в роли свидетельницы он ничего хорошего не ожидал и охотно отпустил бы ее уже с миром.

Но сам Петренко, похоже, заинтересован в правде больше, чем в положительном исходе дела.

Он стряхивает со своего рукава руку удерживающего его на месте адвоката, вскакивает и требует:

– Договаривай, мама!

– Хорошо, ты сам просил.

Софья Павловна отворачивается от сына и смотрит на меня:

– Что ж, слушайте: да, я ночевала в номере Гуреева, но не спала с ним!

– Это неправда! – рядом с Вадимом, который так и не сел – стоит, сжимая кулаки, всакивает его адвокат. – Есть фотография, подтверждающая…

– Что? Что подтверждающая? – Бывшая учительница наклоняет голову к плечу и улыбается, будто ожидает, что нерадивый ученик что-то сейчас сообразит и ответит так, как надо.

– Интимность позы мужчины и женщины на фото, их скудные одеяния, румянец и растрепанные волосы дамы определенно выдают: эти двое только что выбрались из постели! – горячится адвокат.

– Так и было, – кивает Софья Павловна, продолжая улыбаться одобрительно и с толикой сожаления – мол, правильно, малыш, но не совсем. – Только не из одной постели, а из двух разных постелей! Гуреев – из собственной, а я – из нашей с Максимовым! Сережка просто попросил Роберта сфотографироваться вместе со мной – хотел сделать мне приятное, все старался произвести впечатление важного и влиятельного человека, каким он никогда, конечно, не был… Ты понял, Вадик?

Она снова обращается к сыну:

– Твой отец – никакой не Роберт Гуреев. Ты сын Сереги Максимова, бывшего фотокора районной газеты, нынче заурядного пляжного фотографа! Ну, теперь доволен?

– Вы лжете! – кричит адвокат. – Зачем вы лжете, Софья Павловна?! Хотите навредить нелюбимому сыну? Но у нас есть письмо вашей матери, к сожалению, ныне уже покойной Риммы Бронштейн, она уверенно утверждает, что Вадим – сын Роберта Гуреева. С ваших собственных слов утверждает!

– О-о-о, так вот откуда ноги растут! – зло веселится свидетельница. – Это мамочка расстаралась, ну кто бы сомневался! Для дочери что-нибудь хорошее сделать она не хотела, зато для любимого внука Вадюши готова была в лепешку разбиться! Деньги – ему, вызов в Ираиль – ему, все имущество свое по завещанию – ему, гордое имя и знаменитого папочку – тоже ему! Ан нет, ошиблась мамочка!

– Поясните, – прошу я.

– Обманула я ее, – охотно отвечает Софья Павловна. – Забеременела от Максимова, а сказала, что от Гуреева. Боялась правду сказать, понимаете? За Максимова, голодранца и хлыща, мамочка меня точно взгрела бы, а за великого артиста даже не ругала, с пониманием и сочувствием отнеслась…

– Это возмутительно! – Адвокат еще пытается спасти положение. – Эта женщина, эта мать-кукушка злонамеренно искажает факты, руководствуясь застарелым чувством вражды к своему несчастному, нелюбимому, обделенному родительским вниманием сыну! Но вскоре будет готов ДНК-тест на отцовство…

– Не надо! – Вадим Петренко, багровый от стыда и злости, решительно останавливает своего юриста. – Я знаю свою мать, она сейчас сказала правду. Наконец-то…

В зале тихо, все смотрят на него.

– Спасибо, мама, – Вадим кивает Софье Павловне. – Ну хоть так я все узнал, не было бы счастья… Извините, – говорит он уже мне. – Я, это… Снимаю свою кандидатуру, забираю заявление, как надо правильно говорить? Беру самоотвод из наследников.

Он разворачивается и идет к выходу.

– И правильно, Вадя, и шоб они подавились тем наследством, кому оно нужно, мы и сами прокормимся! – громко, с вызовом, произносит дородная румяная женщина и пробирается, наступая на ноги сидящим, к остановившемуся Петренко. – Подумаешь, не царевич, так и шо? У тебя свое собственное царство есть – семья, хозяйство, сервис, ты и сам уже целый царь, со своими царевичами и царевнами, их у нас с тобой четверо, и это если внуков не считать…

Она выбирается в проход, гладит насупленного супруга по плечу и просительно говорит:

– Давай домой уже, а, Вадя?

– Пока там трон не запылился? – неожиданно хмыкает Вадим, прекращая хмуриться.

Одной рукой он приохватывает широкую талию супруги, другой не глядя машет назад – мол, пока-пока!

И так, в обнимку, они и уходят из зала суда.

Я открываю рот и поднимаю молоток, но не успеваю издать ни звука: тишину в зале сметает гром аплодисментов.

Смеются журналисты, хохочут и рукоплещут зрители. Растерян, но тоже уже улыбается оставшийся не у дел адвокат. Только Софья Павловна молчит с таким озадаченным видом, словно она не учитель с соракалетним стажем, а неисправимая двоечница, которой сейчас вдруг сказали: «Садись, Софа, два!»

Я смотрю на дверь. Аплодисменты в зале не стихают – великий Гуреев в такой ситуации уже вышел бы на бис, но Вадим Петренко не возвращается.

Для него эта история закончилась – и, кажется мне, не худшим образом.

Улыбающаяся Натка из заднего ряда показывает мне большой палец. Чему она-то радуется, интересно? Что именно одобряет? Не думаю, что самоотводу одного из претендентов на наследство.

Я уверена: уж сестрица-то отработает все варианты.

Натка нагрянула ко мне в субботу. Явилась без предупреждения, зато с дарами: сразу с двумя корзинками, до краев наполненными спелой вишней.

Я только взглянула на эту летнюю роскошь – и шумно сглотнула слюну, распахивая дверь пошире.

– Тебе привет от Сеньки и Сизовых, – сказала Натка, проходя сразу на кухню.

Там она поставила корзинки на стол, открыла морозилку, заглянула в нее, одобрительно буркнула «Угу-м!» и наставила на меня указательный палец:

– Так, быстро решай: варим компот, лепим вареники или просто замораживаем?

– А-а-а…

– Ты у нас судья или кто? Чего мычишь, не телишься? Решай уже, говорю!

Я обиделась:

– Так решать непрофессионально! Мне сначала нужно выяснить все обстоятельства! Подвинься…

Я заглянула в холодильник и удостоверилась, что там есть яйца, сметана и сливочное масло, потом открыла шкафчик и убедилась в наличии муки и сахара. Если хоть чего-то не будет – какие тогда вареники? Это же только так говорится – «вареники с вишней», на самом деле по рецепту еще много чего нужно.

– Ты еще кран открой и проверь, есть ли в трубах вода, чтобы вареники в ней варить, – посоветовала Натка, опоясываясь фартуком.

– Не понимаю, чего ты придираешься, – проворчала я, расчищая поле битвы за вкусный ужин – кухонный стол. – Мы, судьи, вот такие – основательные, несуетные, добросовестные…

– И просто добрые, – согласно кивнула сестрица и умильно мне улыбнулась.

– Чего это мы добрые? – с подозрением уточнила я. – Колись, Натка, тебе от меня что-то нужно?

– Почему же сразу – нужно, я что, не могу просто так дико жарким летним днем приехать через полгорода по пробкам к любимой сестре, привезти ей экологически чистых сладких вишенок, помочь вареничков налепить?

Я выразительно хмыкнула.

Врешь, не возьмешь!

Зная Натку, я не сомневалась, что вишенки – это аналог борзых щенков: очевидно, сестрица очень хочет меня подкупить.

– Ладно, ты, как всегда, права, – сменила тактику Натка. – Ты у нас такая умная, тебя не обманешь. Да, я приехала не просто так. У меня проблема с «Промгазом», и ты должна мне помочь!

– У всех проблема с «Промгазом», – согласилась я, насыпав в миску муку. – Я не смогу помочь населению целой большой страны…

– Я неправильно сформулировала, у меня проблема с одним из топ-менеджеров «Промгаза»!

Натка один за другим разбила в миску с мукой два яйца, сделав это несколько слишком ожесточенно, так что я догадалась:

– Ты опять о Романовском?

– О ком же еще? Других российских олигархов-газовиков я вроде не знаю…

Тут она скосила глаза, немного подумала и уже вполне уверенно повторила:

– Нет, точно не знаю.

– Я тоже, поэтому не смогу тебя с кем-то таким познакомить, – напомнила я.

– А вот и сможешь! – оживилась Натка. – Не с олигархом, конечно, но с тем, кто поможет мне подобраться к Романовскому.

– Это с кем же?

– А с Антоном Халатовым!

Я подняла брови.

– Что? Ты же сама рассказывала, что он к тебе подходил и приглашал в любое время на свое шоу в студии?

Не опуская бровей, я их круто выгнула. Натка поняла, что я требую продолжения.

– Попроси Антона Халатова, чтобы он пригласил на свое шоу не тебя, а меня!

Я выкатила глаза.

– Да не в качестве героя передачи, просто как гостя в студии! – объяснила сестрица. – Но только почетного гостя. Такого, знаешь, которому и экскурсию проведут, и за кулисы заглянуть позволят, и посадят в первом ряду – поближе к главным героям…

– Что, твой Романовский будет на ток-шоу у Халатова? – Я не затруднилась сделать правильный вывод.

– Ага, – подтвердила мою догадку Натка. – Я видела анонс на сайте программы «Посидим, поговорим!». Запись послезавтра, у тебя есть время договориться.

– Время есть, а желания нет, – парировала я.

Связываться с Халатовым мне решительно не хотелось.

Это правда, популярный (не у меня) телеведущий приходил ко мне в кабинет: Плевакин в продолжение нашей новой политики открытости и добросердечных отношений с прессой водил звезду экрана по нашему закулисью и, конечно же, не мог обойти вниманием такую местную достопримечательность, как «наша звезда, любимица прессы и публики – сама Елена Владимировна».

Халатов с интересом озирался (мой верный помощник Дима в этот момент закрывал собой кофеварку, чтобы нежданные и незваные гости, не приведи бог, не напросились на кофе), Плевакин расхваливал условия нашего труда, особо подчеркивая наличие в кабинете нового кондиционера. Я вежливо улыбалась и кивала ведущему, который приглашал меня с ответным визитом в телестудию. Принимать это его приглашение я не собиралась – не испытывала желания сближаться с журналистами еще больше.

– А желание потерять единственную сестру у тебя есть? Или носить мне передачи в больницу? – нажала Натка.

– В смысле? – Я упустила логику. – Ты смерть как хочешь попасть к Халатову? Прямо-таки заболеешь и сляжешь, если не погостишь на его ток-шоу?

– Я слягу, если буду прорываться к Романовскому сквозь кольцо охраны!

– Это точно…

Охрану олигарха-газовика я видела в новостном сюжете на ТВ. Одетые в одинаковые строгие костюмы шкафообразные парни-клоны с очень недобрыми взглядами окружали безмятежно улыбающегося Романовского, как лепестки ромашки – сердцевину цветка. Ни одна пчелка не пролетела бы!

– Так сиди и не жужжи, – посоветовала я Натке. – Романовский – не твоего поля ягодка.

– Предлагаешь исключить его из операции «Тест на отцовство»? Ну нет! Это было бы нечестно по отношению к другим возможным папашам! Они, значит, уже рискуют своими капиталами и добрым именем, а Романовский даже не понервничает по этому поводу?! Тебе не стыдно мне такое предлагать? Ты же всегда за справедливость!

Я только головой покачала. Натка – великий мастер по переворачиванию всего с ног на голову. Надо же такое придумать – несправедливо не дать Романовскому шанса узнать, что у него есть внебрачный ребенок!

Но кое в чем Натка права. Зверовидные охранники не задумываясь поломают любого, кто попытается дотянуться до их подопечного, а мне вовсе не хочется увидеть сестрицу на больничной койке…

Дзинь! – робко звякнул дверной звонок, оборвав мои размышления. Дзинь!

– Открой, у меня руки в муке, – велела мне Натка.

Пока я думала, она уже взялась за лепку вареников. Решительная девица, что и говорить…

На ходу вытирая свои собственные руки фартуком, я пошла в прихожую. Открыла дверь – и уперлась взглядом в ряды крупных румяных персиков.

Удивленно пробормотала:

– День урожая какой-то…

Подняла глаза выше – и не сразу признала в белозубом смуглом парне с выгоревшими волосам Никиту Говорова.

– Привет, – сказал он, неуверенно улыбаясь. – Гостей принимаете?

– И гостей, и дары природы. – Я посторонилась, пропуская гостя с ящиком фруктов в прихожую.

– Ты извини, я так внезапно исчез… – держа эти свои персики, как барьер между нами, начал Говоров.

– И так внезапно появился, – зачем-то добавила я, глядя исключительно на темно-зеленый листочек, прилипший к пушистому персиковому бочку.

Под листочком бочок был светло-желтый, а вокруг него – темно-красный.

– Там, понимаешь, сразу за дедом бабка умерла, пришлось и ее хоронить, а потом еще кое-что по хозяйству, дела там разные, я совсем закрутился, – зачастил Никита. – Вот, прилетел за документами, утром сюда, вечером назад, через три часа самолет, неудобно, что так поспешно, но на другие рейсы билетов не было, сезон же, у авиакомпаний полный аншлаг…

– Лена, что же ты держишь гостя у порога? – В прихожую выплыла Натка – уже без фартука, с чистыми руками и ослепительной улыбкой. – Здравствуйте, здравствуйте, Никита, давненько мы вас не видели!

– Я очень извиняюсь, – повторил Говоров и тяжко вздохнул.

– Персики можно отнести в кухню, – распорядилась Натка. – Правда, стол там сейчас занят, но можно пока поставить ящик на пол…

– Хорошо, – не отрывая взгляда от меня, согласился Говоров и действительно поставил ящик на пол – не в кухне, в прихожей.

Руки у него освободились, он машинально потянулся ко мне, но обнять почему-то не решился, спрятал руки за спину.

– Я вообще-то на минуточку, мне вообще-то пора…

– В аэропорт? – подсказала я.

Вообще-то ему пора было как-то определиться с нашими отношениями, но это совершенно точно не получилось бы сделать в присутствии глазеющей на нас бестактной Натки. Удаляться она явно не собиралась. Даже к стене прислонилась, чтобы удобнее было стоять и смотреть.

– В аэропорт, – кротко согласился Говоров и попятился, спиной толкнув входную дверь.

Когда он пришел, закрыть эту самую дверь никто не потрудился, и теперь она с готовностью распахнулась во всю ширь, определяя дальнейший сценарий.

– До свиданья! – крикнул Говоров с лестничной площадки и с ускорением затопал вниз по лестнице.

Как мальчишка, право слово…

Я закрыла за ним дверь, обернулась и мрачно посмотрела на улыбающуюся Натку.

– А он ничего так мужик, этот твой Говоров, – снисходительно похвалила она и присела над ящиком, рассматривая персики.

Взяла самый красивый, покатала в руках, понюхала:

– Ум-м-м… Фрукты вот выбирать умеет… Подкармливает тебя, заботливый…

– Давай-ка мы не будем обсуждать «этого моего Говорова», – строгим судейским голосом потребовала я и потерла свои щеки – кажется, они раскраснелись, как те самые персики. – Вернемся-ка к твоему Романовскому…

– Да, твой Говоров, конечно, не мой Романовский. – Натка повернулась и потопала в кухню, рассуждая на ходу: – Красиво ухаживать он не умеет, внушительным состоянием не располагает, но и у него есть свои достоинства…

– И я могу прямо сейчас назвать одно из них, – сказала я тихо, чтобы Натка не услышала, потому что это могло бы ее обидеть. – Если Говоров когда-нибудь станет отцом, матери его ребенка не придется разыскивать папашу с собаками…

– Лен, вода уже закипает, а вареников еще мало! – обеспокоенно прокричала Натка с кухни.

– Налепим еще, я сейчас!

Я сбегала в комнату, окна которой у нас выходят во двор, выглянула из-за занавески и увидела у подъезда Никиту.

Он стоял у своей машину и смотрел на мое окно. Увидел меня – улыбнулся и помахал рукой. И я тоже ему помахала и улыбнулась.

А потом он сел в машину и уехал.

И правильно, самолет не задержится с вылетом, и дела нужно вовремя решать, они себя сами не сделают.

Остальное пока подождет.

– Лен, так ты позвонишь Халатову? – крикнула Натка с кухни.

Куда же я денусь…

Позвоню.

Конечно же, сам Антон Халатов лично Натку не встретил. Не того она была полета птица, пусть даже и ВИП-гость, но наименьшего из возможных калибра.

Это к Елене Владимировне, звездной судье, Халатов вышел бы сам, а Наталье Владимировне довольно было и третьего помощника второго режиссера – нервной, тощенькой и насквозь прокуренной барышни до крайности озабоченного вида.

– Я Настя, Антон Борисович поручил мне вас сопровождать, – доложила она Натке и тут же потащила ее в павильон.

Натка не сопротивлялась, ей было интересно.

– Тут у нас гримерки, – мимоходом рассказывала Настя. – Две общие, одна отдельная, мы ее называем буферной зоной – туда иногда приходиться уводить наиболее экспансивных гостей.

– Чтобы заранее не портили друг другу свеженакрашенные лица? – догадалась Натка.

– Тоже в медиа работаете? – предположила Настя.

Натка кивнула:

– В газете. – Но не стала уточнять, что всего лишь верстальщицей.

Ей было приятно ощутить свою сопричастность к медийному миру с его бурно кипящими страстями.

– Вам проще, лиц не видно, а у нас гримеры устают синяки и царапины замазывать… Так, тут комната отдыха. Хотите чаю, кофе?

– Нет, а можно?

– Если не хотите, то лучше не нужно, хороший кофе у нас только у шефа, – Настя честно посвящала Натку в подробности телевизионной кухни. – Костюмерную посмотреть хотите?

– Да!

– Тогда в эту дверь. Голову пригните, там полки низко… Вот, это наша костюмерная. В том большом шкафу эфирные наряды Антонио, тут запас одежды для гостей…

– Так вот куда ты делся, Черкизон… – пробормотала Натка, оглядывая подобие длинного двухэтажного турника, плотно заполненного вешалками с одеждой.

Шмотки на вешалках были самые простые, правильно ей подумалось – с вещевого рынка.

– Ну, сами понимаете, вещи не от Кардена, это для характерных персонажей экипировка, так что одежда соответствует образам, – сказала Настя.

– Понимаю, – согласилась Натка, хотя не очень-то понимала.

К примеру, ей было неясно, какому именно характерному персонажу подошел бы брезентовый плащ серо-бурого цвета, дополненный широкополой шляпой с зеленой вуалью и резиновыми сапогами? Дуремару? А он-то каким боком на шоу Антона Халатова?!

– Давайте двигаться дальше, – Настя посмотрела на часы и заторопилась.

Натка не возражала – дешевые тряпки никогда ее особо не интересовали. К тому же сегодня у нее была совершенно определенная цель.

У Насти же разных целей было явно поболе. Складывалось впечатление, что ей нужно не просто бежать, а мчаться в двух-трех направлениях одновременно. Третий помощник второго режиссера на телевидении – это не ноль без палочки. Это ответственный сотрудник, который работает в режиме многозадачности!

На одном боку у Насти была трещащая рация, на другом – специальный навесной карман, какие цепляют на поясной ремень рабочие строительных специальностей. Карман заметно бугрился неведомым содержимым и слегка перекашивал тощенькую барышню на одну сторону, так что она всерьез рисковала на высокой скорости не вписаться в дверной проем. Натка этакого конфуза, признаться, несколько опасалась, поэтому тянулась заботливо придержать свою высокоскоростную спутницу – иначе как влипнет в стену на бегу, останется от нее одна желтая никотиновая клякса!

Не то чтобы Натке было очень жалко малознакомую барышню или чужую стену, просто ей не хотелось остаться без сопровождения раньше времени. Она еще не успела как следует сориентироваться.

– Ожидалка, – Настя приоткрыла и сразу же закрыла дверь в комнату с нежно-зелеными стенами и ярко-красными диванами. – Отсюда ассистенты, когда пора, выводят участников программы в студию. – А это наш серпентарий…

– Со змеями? – восхитилась Натка.

– Почти, – Настя хмыкнула. – Серпентарий – это наша редакторская. Пошли дальше… Это кабинет Антонио, сюда лучше не соваться, если не звали, а если звали – тем более… Это каморка выпускающего, сюда вообще нельзя, это аппаратная, сюда тоже нельзя, но можно посмотреть через дверь…

Натка послушно посмотрела сквозь стекло двери, украшенной табличкой с изображением черепа и костей и надписью «Не влезай – убьем!». Влезать не стала – ну их, психических…

– Вот этот черный стол с цветными кнопочками – режиссерский пульт, – прокомментировала Настя. – Так, к звукотехникам заходить не будем, там ничего интересного, что вы – коробок из-под яиц не видели?

– Зачем им коробки… – машинально удивилась Натка, проглотив окончание фразы «…у звукотехников так много яиц?».

Это прозвучало бы двусмысленно.

– Чтобы стены ими оклеивать, конечно же, для лучшей звукоизоляции, – невозмутимо объяснила Настя. – Ну, вот мы и пришли к студии.

– Где? – Натка повертела головой, наталкиваясь взглядом на темные полотнища и фанерные стены, окружающие их со всех сторон.

– Сразу за выгородкой, где свет, видите?

Натка взглянула в указанном направлении и действительно увидела свет в конце туннеля.

– Все, теперь я вас усажу, а сама побегу дальше, у меня еще столько дел, столько дел… Смотрите под ноги, не споткнитесь, тут шнуры под ногами…

Ступая за опытной проводницей след в след, Натка пробралась по фанерному лабиринту в просторную студию.

Там было светло, шумно и людно. На лавочках, расставленных амфитеатром, сидели зрители, такие живописные и вместе с тем типичные, что Натка подумала – пожалуй, в костюмерной сейчас нет и половины обычных запасов… По сцене туда-сюда перемещались, демонстрируя ту же деловитую пробежку, что и у Насти, студийные работники. На границе между залом и сценой высились массивные, пугающе похожие на пушки камеры, у каждой стоял оператор – эти не бегали, вообще почти не двигались, мудро экономя жизненные силы и нервную энергию.

Натка подняла голову, и взгляд ее утонул в кромешном мраке под высоким потолком.

– Вверх не смотрите, дадут свет – ослепнете, – предупредила Настя, настойчиво подталкивая Натку к первому зрительскому ряду.

– А гости где? – обернулась к ней Натка. – Те, которые участники программы?

– Сначала в гримерке, потом в ожидалке, потом там, – Настя кивнула на пустующие пока диваны.

– Ага! – Натка прищурилась.

От первого ряда, в котором ей отвели ВИП-место, до дивана, где должен был появиться Максим Романовский, было метров шесть. Многовато!

А вот от края дивана до выгородки, заменяющей кулисы, было всего-то метра полтора…

– Настя, спасибо вам большое, дальше я и сама дойду, вы уже бегите, – с признательностью сказала Натка третьему помощнику второго режиссера лучшего шоу на главном канале. – Не буду больше отнимать ваше драгоценное время…

– О’кей, садитесь в первый ряд на любое свободное место, – не стала с ней спорить деловитая барышня. – Приятного вечера с ток-шоу «Посидим, поговорим!».

– Приятного и полезного, – согласилась Натка и двинулась к первому ряду.

Садиться, однако, не стала.

Встав у ряда, она демонстративно пересчитала пустые места, кивая и рассеянно улыбаясь уже сидящим зрителям. Какому-то смутно знакомому дяденьке благообразной наружности любезно сказала, как только что Настя ей самой: «Приятного вечера с ток-шоу «Посидим, поговорим!». Выдернула из кармана мобильник, громко произнесла в него, даже не включенный: «Сейчас буду, без меня не начинайте!» – и ретировалась за кулисы.

«На любое свободное место», – ведь так сказала ей Настя?

Что ж, в фанерном коридоре вблизи дивана Натке было довольно свободно…

Время от времени мимо нее там кто-нибудь пробегал – один и тот же человек или разные люди, непонятно… На высокой скорости и в полумраке лиц было не разобрать, а все фигуры казались одинаковыми: две руки, две ноги, одна взлохмаченная голова… Поступь у всех была типичная, как у помрежа Насти, по аналогии с моряцкой походочкой Натка про себя уже назвала ее студийной. Вот голоса – те отличались, хотя все без разбору были нервными и с хрипотцой: очевидно, «студийные» много курили и еще больше истерили.

Один раз какое-то гиперответственное существо, притормозив на бегу, непонятно гаркнуло на Натку:

– Чего ты?!

Но тут же рация на его боку точно так же вопросительно рявкнула: «Саня, где ты?!» – и существо, емко выругавшись, унеслось.

Потом, сердито сопя, притопала какая-то загадочная личность в блестящих очках. Та – или тот – даже остановилась и некоторое время взирала на Натку, озабоченно пыхтя и перекладывая голову с плеча на плечо, словно от ракурса могла поменяться видимая ей картина с Наткой на переднем плане.

Секунд через тридцать – Натка уже начала волноваться – загадочный некто созрел для диалога и попытался начать его:

– А что…

– Так, все вопросы к Антонио! – резко перебила его Натка.

Голос ее прозвучал как надо: хрипло и нервно, и очкастый от нее тут же остал.

Девушка Настя, третий помощник второго режиссера, не соврала: с Халатовым студийные старались без крайней необходимости не связываться.

За шоу, съемки которого шли уже полным ходом, Натка следила вполглаза. Ее внимание по большей части привлекал Максим Романовский, появившийся на студийном диване под софитами в самом начале программы. Тему ее Натка усвоила в самых общих чертах: речь шла о том, что газовый гигант нещадно душит отечественного предпринимателя.

Романовский как раз и олицетворял гиганта-душителя. В одиночку отбиваясь от нападок на всю компанию, он волновался, сердился и потел. Реально ведь отдувался за целый «Промгаз»!

А Натка хищно и с вожделением взирала на капли пота, проступающие на красном затылке Романовского.

Взирала – и ждала…

И дождалась!

– Антонио, ты размазал глаз! – с ужасом вскричала дама-режиссер, чей голос (разумеется, хлиплый и нервный) транслировался в студию как глас с небес. – Камеры, стоп, девочки, поправьте Тони правый глаз, живо, живо! И лоб ему протрите, он блестит!

Деловитые нервные девочки с пуховками и палетками налетели на замершего Халатова целой стаей, закружили его, развернули, установили в позе мультипликационного Пятачка, напряженно интересующегося, собирается ли дождь, – шея вытянута, лицо запрокинуто, глаза прищурены, сразу видно, что решается жизненно важный вопрос…

В этот ответственный момент лишь один человек в студии телешоу «Посидим, поговорим!» не смотрел на Халатова, и этим исключением была, конечно, Натка.

С чистым белым платочком в руке она выскочила из своей тенистой засады на залитую светом сцену, через секунду оказалась за спиной Романовского и со словами «Вы тоже блестите!» одним слитным круговым движением протерла физиономию олигарха от виска через лоб, ухо, скулу, затылок и второе ухо до того же виска. И олигарх не возмутился, не крикнул охрану, наоборот, еще вежливо сказал ей «Спасибо»!

– Спасибом не отделаешься, – пробормотала Натка, уже ретируясь в кулисы.

Вся операция по забору биологического материала заняла от силы пять секунд! Ну, если не считать подготовительного этапа, так-то Натка провела в студии ток-шоу часа два, не меньше…

Впрочем, это было и увлекательно, и познавательно.

И чего это сестра Лена не хочет в гости к Халатову? Тут же так интересно!

Знал бы кто, о чем я думаю, потея под судейской мантией!

Нет, не о надеждах и тревогах мировой общественности, с нарастающим интересом следящей за ходом исторического процесса, хотя надо было бы именно о них…

В голове у меня назойливо крутится шутливая детская песенка: «Десять негритят пошли купаться в море. Десять негритят резвились на просторе. Один из них утоп, ему купили гроб, и вот результат: девять негритят!» С чего это вдруг – понять было несложно: из-за неуклонного снижения числа претендентов на наследство Гуреева, разумеется.

По сути, сейчас остается всего один негритенок, пардон, возможный потомок артиста – Андрей Христофоров. Все остальные, как говорится, слились… Ну да, считай – утопли…

Хотя для песенки про негритят имеется и другой повод. Один из французских адвокатов Гуреева, также присутствующих на процессе, чернокожий.

А, и третий повод есть, но это уже мой личный: страстно завидую я тем негритятам с их купанием, мне тоже очень хочется на море… Это вчерашним блиц-визитом Никиты из Туапсе навеяно, наверное…

– Позволите?

Я спохватываюсь: это же ко мне обращаются!

– Я считаю необходимым пояснить, как именно в нашем распоряжении оказалась прядь волос Роберта Гуреева, – говорит Христофоров.

Не тот Христофоров, который потенциальный наследник, а тот, который записан его отцом. Не Андрей Христофоров, а Игорь. Тот самый импозантный мужчина, который похож на покойного Роберта Гуреева, как его младший брат.

Я киваю – мол, поясняйте. Действительно интересно.

– Это был памятный подарок, – говорит Христофоров.

Надо же… Мне казалось, что раздачу локонов в качестве памятных подарков практиковали только персонажи старинных романов. Девочка из «Хижины дяди Тома», например…

Ох, да что ж я опять про негров…

– Да, наверное, я был дураком, – вздыхает свидетель Христофоров, неправильно трактовав отразившееся на моем лице недовольство. – Романтичным глупцом, начитавшимся книжек… Уже не помню, это у Золя или у Бальзака герои обменивались кольцами, сплетенными из собственных волос? Так или иначе, была когда-то в высшем свете Франции такая мода… А Роберт Гуреев, мой кумир, он же как раз жил в Париже, и я почему-то решил, что ему это понравится. Красивый жест в старинных традициях, понимаете?

– И вы попросили у него локон?

– Нет, что вы! То есть да, но не сразу. Сначала я подарил ему свою собственную прядь.

Игорь Христофоров машинально поправляет прическу, которая и без того идеальна – у него превосходная стрижка. У Гуреева в последние годы была такая же.

– В молодости у меня были довольно длинные волосы, почти как у самого Роберта, разве что немного не того цвета – у меня никак не получалось идеально попасть в тон, пока не было образца, – говорит Христофоров. – Фотографии в журналах все-таки не идеальны в смысле цветопередачи… Да и выбор краски для волос в то время в нашей стране был весьма невелик, черный и черный, какие уж там оттенки…

Я вспоминаю, что свидетель является довольно известным художником-оформителем. То есть о красках он может рассуждать очень долго. Вот не хотелось бы!

Я не из тех женщин, которые точно знают, что это за цвета такие – фуксия или там фисташковый и чем именно светлый беж разительно отличается от кофе с молоком. А уж оттенки черного мне и вовсе не интересны…

Десять негритят… тьфу ты!

– Продолжайте, – говорю я, надеясь, что сейчас все без исключения надоедливые негритята в моей голове утопнут, а повествование Игоря Христофорова наконец двинется дальше.

– Сначала я думал просто срезать одну прядь, но потом понял, что это как-то слишком просто, – послушно продолжает свидетель. – И недостаточно символично, потому что такие волосы – как срезанные цветы, которые уже мертвы. Такое подношение, решил я, будет недостойно моего божества. Я ведь хотел показать своему кумиру, что моя преданность ему глубока, что это практически кровная связь, значит, волосы должны были быть живые, с корнями…

– Вы вырвали у себя прядь волос? – Я содрогаюсь.

Он бы еще скальп с себя снял, идолопоклонник!

– Почти, – Игорь Христофоров краснеет. – Я не мог вырвать целую прядь, ведь могла остаться проплешина, некрасивая и портящая мое сходство с Робертом… Поэтому я немного схитрил. Собирал волоски, остающиеся на щетке для волос…

– Принцип понятен, продолжайте, – я снова подталкиваю свидетеля.

– Когда волосков набралось достаточно много, я отнес их мастеру-постижеру – это специалист по изготовлению париков, и он сформировал аккуратную прядь. Скрепил ее, подровнял, слегка завил – получилось очень красиво…

– Дальше.

– Я послал ее Гурееву. В конверте, вместе с письмом, в котором написал о том, что преклоняюсь перед его талантом…

– И?

– И попросил великого артиста об ответном подарке.

Я с интересом смотрю на возрастного фаната. Занятные они люди – поклонинники великих…

– И вас не смутило, что у Гуреева может появиться некрасивая проплешина?

– Ну, он-то мог просто срезать прядь… Хотя он этого не сделал, – Христофоров мечтательно улыбается. – Вы удивитесь, но великий артист отзеркалил мой красивый жест.

– Тоже прислал вам свои волосы с корнями? – Я наконец понимаю, к чему был весь этот экскурс в историю.

Эксперт ведь говорил, что срезанные волосы нельзя использовать для ДНК-теста на отцовство.

– А где гарантия, что он прислал вам собственные волосы? – интересуются из зала.

Я строго смотрю на крикуна. Я и сама бы спросила!

– В конверте с локоном было письмо, его я тоже, разумеется, сохранил! – отвечает свидетель. – Вот нотариально заверенная скан-копия этой реликвии, а вот экспертное заключение, подтверждающее, что письмо написано собственноручно Гуреевым!

И я приобщаю к делу очередной документ, а потом мы все слушаем эксперта, который подробно рассказывает, как именно он пришел к соответствующему заключению.

Я смотрю на Андрея Христофорова. Кажется, этот последний негритенок вполне может выплыть из моря с добычей в виде богатого наследства.

Интересно, почему у него при этом такое кислое выражение лица?

Миллионы поклонников Гуреева истово боготворили, тысячи менее успешных артистов ему страстно завидовали, а мальчик Андрюша в России питал к Великому Роберту тихую ненависть.

Тихую – потому что выразить свое чувство в полный голос ему бы просто не позволили.

Нет, высказаться Андрюше не запретили бы ни в коем случае. Родители всегда интересовались его мнением по тем вопросам, которые не считались слишком взрослыми и потому свободно обсуждались в кругу семьи. Однако Андрюша рос умным мальчиком и очень рано понял, что есть большая разница между отказом от нелюбимого вермишелевого супа и нелестным мнением о балете, например.

Вермишелевый суп папа Игорь тоже ел через силу, давясь, только чтобы не обижать маму, которая расстраивалась, получая очередное подтверждение скудости своих кулинарных талантов. И все же это не шло ни в какое сравнение с тем, как она расстроилась, когда Андрюша категорически отказался заниматься танцами.

Он люто, до зубовного скрежета и мучительной головной боли ненавидел все это: «И – раз, два, три! Раз, два, три! Носочек тянем, подбородок выше, плечики расправили!», тугое трико, чопорных педагогов, похожих на старых носатых ворон, дребезжание рояля, высокие окна, бесконечную штангу станка, которая двоилась, как будто одной ее было мало, отражаясь в натертом паркете.

Он засыпал в театре и любил ходить в кино.

Он мечтал, чтобы ему купили собаку, и хотел заниматься восточными единоборствами, как папа. Но даже папа это его желание официально не поддерживал, делая большие глаза и прикладывая палец к губам всякий раз, когда Андрюша заводил разговор об айкидо в присутствии мамы.

Впрочем, к своему знакомому тренеру папа его все же отвел, и некоторое время у них с Андрюшей была общая сладкая тайна, зримо воплощенная в детском кимоно, которое хранилось подальше от маминых глаз – в машине. Стирала его, невнятно причитая «Что ж вы с ребенком-то делаете, дурни несчастные!», бабушка Клавдия Сергеевна – папина мама.

Ей одной Андрюша мог пожаловаться на ненавистного ему Гуреева. Бабушку внук любил, и она его – тоже. Нет, папа с мамой тоже любили Андрюшу, но… кажется, меньше, чем Гуреева. Во всяком случае, афиш и плакатов с изображеним Великого Роберта в их доме было гораздо больше, чем фотографий Андрюши.

Собственно, Андрюшино фото на виду имелось всего одно – постановочное, сделанное специально приглашенным фотографом в балетной студии.

Для того фото Андрюшу нарядили в ненавистное трико, поставили к ненавистному станку и долго мучили, добиваясь точного соответствия позе ненавистного Гуреева, снятого когда-то давным-давно другим фотографом в другой балетной студии.

В итоге на том фото Андрюша выглядел угрюмым, и повесить два студийных портрета «в процессе» – его и гуреевский – рядом оказалось большой ошибкой: одинаковые снимки смотрелись окошками в одно общее помещение, где один балетный мальчик глядел на другого настолько нехорошо, что впору было встревожиться.

Пришлось перевесить портреты так, чтобы они оказались сначала на разных стенах, а потом, когда фото Гуреева дважды «само случайно» сорвалось с гвоздя и лишилось сначала стекла, а после и рамы, – и в разных комнатах: Великого Роберта от греха подальше переселили в родительскую спальню.

– Устроили тут иконостас, дурни несчастные, – ворчала, приходя к ним в гости, бабушка Клавдия.

Называть ее бабой Клавой Андрюше не разрешала мама.

– Ты воспитанный молодой человек из культурной семьи, – внушала она сыну. – Какая может быть «баба Клава»? Клавдия Сергеевна, в крайнем случае, бабушка Клавдия, никак иначе.

– Можно еще «мадам», – язвила бабушка. – Как это будет по-вашему, по-французски? Мадам Клодия?

– Гранмадам, – подсказывал Андрюша.

Французский он тоже ненавидел.

– Во-во, ага! – фыркала бабушка. – «Гранмадам Клодия, сварите мне манной каши, сильвупле»!

– Ну, мама! Я же просил! – огорченно вздыхал папа.

– Да я-то мама, а ты кто? – непонятно, но явно обидно отвечала ему бабушка, и тогда папа сразу куда-нибудь ретировался, чтобы не продолжать неприятный разговор.

Андрюша с детства знал, что папа ему не родной. На самом деле не папа вовсе, а просто мамин муж, хотя как это может быть просто, он решительно не понимал. Если кто-то кому-то отец, то он же присутствует в жизни своего родного ребенка? В смысле не в виде портретов присутствует, а как живой человек, разве нет?

– Не так все просто, мой мальчик, – вздыхая, объяснял ему папа – тот, который единственный и любимый, но при этом почему-то неправильный, не родной. – Ты – сын гения, а они живут иначе, чем обычные люди. Твой отец – великий человек, он посвятил всего себя творчеству, и даже ты, его ребенок, не можешь требовать его любви и внимания. Пойми же, Роберт Гуреев принадлежит всему человечеству!

– Вот пусть все человечество и занимается балетом! – кричал в ответ Андрюша. – Я-то тут при чем?!

И слышал в ответ:

– При том, что, кроме отца, у тебя есть еще мать, прекрасная и очень любящая тебя женщина! Ей это крайне важно – то, что ты сын Роберта Гуреева, и твоя, мой мальчик, святая обязанность – не посрамить великого отца и не разочаровать заботливую маму, которая, поверь мне, очень многим ради тебя пожертвовала…

Андрюша слушал, с чем-то соглашался, с чем-то смирялся – и тем сильнее ненавидел Гуреева, чем больше любил папу Игоря.

В пятнадцать лет он взбунтовался и совершил локальную революцию, поразив родителей неожиданной продуманностью своих действий.

На лето Андрюшу отправили к маминым родственникам в деревню. Там в одном из дворов был полуразрушенный дом, снести который бульдозером было проблематично из-за близости жилого строения. Андрюша сам договорился с хозяином участка, собрал бригаду из таких же, как он, подростков, и они за умеренную плату за пару месяцев разобрали дом вручную, с помощью ломов и кувалд. Причем не поленились разбить куски стен на фрагменты поменьше, а их с разрешения хозяина недорого продали желающим как стройматериалы – еще и сами развезли их клиентам на тачках.

В Москву Андрюша вернулся с мозолями, деньгами и четким планом. В отсутствие дома родителей он нанял пару недорогих работящих мастеров-молдаван, и они за один день сделали в его комнате небольшой, но принципиальный ремонт, не оставив и следа от многочисленных балетных афиш и постеров.

К вечеру, когда родители вернулись с работы, чистые и непорочные стены Андрюшиной комнаты белели свежей краской. Похожие на театральные кулисы бархатные портьеры на окне заменили легкие жалюзи, а с потолка вместо люстры с хрустальными подвесками свисал бумажный шар светильника из ИКЕА.

Коллекцию фарфоровых танцовщиц и богатую подборку видеокассет с записями балетных спектаклей Андрюша собственными руками аккуратно сложил в большую картонную коробку, которую отнес в родительскую спальню.

Мама плакала, но папа Игорь неожиданно встал на сторону Андрея и не позволил предметам культа Великого Роберта вернуться в бывшую детскую.

– Мальчик вырос, Тата, – сказал он супруге. – Больше мы уже не сможем решать за него. Ты сделала все, что могла, утешься этим, но жизнь продолжается, и на взрослого Андрея никто из нас не имеет прав.

– А Он? По-твоему, Он тоже больше не имеет прав на сына?! – рыдая, спрашивала мама, и Андрей в бывшей детской, слыша ее через стену, болезненно морщился.

«Он» – то есть Гуреев, по мнению Андрея, не имел никаких прав на сына вообще никогда.

Но времена, люди и их убеждения меняются. Однажды, много лет спустя, мама очень его попросила, и Андрей согласился…

Все-таки он любил ее и папу Игоря, а чего не сделаешь ради любимых людей…

– Чем сильнее ваш страх, тем больше шансов, что он материализуется, – говорил Андрею Ростовцеву его психоаналитик.

– Да я и рад бы не бояться, – Ростовцев никак не мог понять принцип действия. – Но как мне его задавить?

– Так давить и не надо! – Психоаналитик – известный, дорогой, какой и положен по статусу директору крупного современного банка, – качал головой, сокрушаясь непонятливостью пациента. – Страх – неотъемлемая часть жизни здорового организма, мы с вами об этом уже говорили. Если вы прогоните этот свой страх – на его место прибежит другой. Поэтому ваша задача – не уничтожить его, а приручить. Ввести в рамки, цивилизовать, понимаете? Вот сейчас этот страх для вас – дикий волк, а вы сделайте из него верную собаку!

– Вот хоть убейте, доктор, решительно не понимаю – как, – признавался Ростовцев.

– М-да… Ну, будем работать, батенька, будем работать, – вздыхал дорогой психоаналитик, кротко смиряясь с необходимостью еще долго получать от Ростовцева внушительные гонорары.

Ростовцев не слишком тяготился этой перспективой – денег у него хватало. Вот время тратить на визиты к психоаналитику было жалко, уж лучше бы он лишний раз в фитнес-центр сходил, а то уже брюшко намечается…

Брюшко директора крупного современного банка компрометировало. Директору крупного современного банка следовало быть моложавым, подтянутым, ясноглазым и улыбчивым. А какая улыбка, если есть страх?

Этот конкретный страх Ростовцева как директора крупного современного банка тоже компрометировал.

В его положении нормально и даже правильно было бы бояться отзыва лицензии или дефолта, падения котировок на нефть, санкций, в конце концов. Как брутальный мужик, он мог бы бояться женской неверности, как человек разумный и при этом обладающий воображением – войны с пришельцами с Альфы Центавра или апокалипсиса. Достойных страхов было много!

Ростовцев же, как распоследняя кисейная барышня, пошло боялся вида крови.

В былые времена об этой его позорной слабости многие знали, но в последние годы Ростовцев свой страх скрывал ото всех, за исключением верной (хочется верить) супруги. Но не зря говорят, что шила в мешке не утаишь: на прошлой неделе Ростовцев позорно грохнулся в обморок на совещании, когда косорукая секретарша уронила с подноса стакан и, спешно собирая осколки, порезала руку. После этого пришлось посвятить в проблему и психоаналитика.

А информация-то уже просочилась… Ростовцев не сомневался, что недоброжелатели попытаются так или иначе сыграть на этой его слабости, только не знал, как это будет.

Оказалось – неожиданно. Это во-первых.

Во-вторых – довольно болезненно.

Подушечки пальцев – места чувствительные, со множеством нервных окончаний, и боль от внезапного пореза не соответствует серьезности травмы. Ничтожная царапина, а по субъективным ощущениям – чуть ли не смертельная рана!

Во всяком случае, у Ростовцева было именно так.

Он не ждал ничего плохого, просто взялся за дверную ручку, чтобы открыть свою машину, и тут же ойкнул и резко отдернул руку. Поднес ее к лицу, увидел на указательном пальце каплю крови – и сомлел.

В подземном гараже офисной башни, где два этажа занимал банк, конечно же, имелись камеры наблюдения, но ближайший охранник находился в сотне метров от ВИП-паркинга – в будочке на выезде. Пока дежурный в каморке с экранами заметил распластавшегося в проезде Ростовцева, пока сообщил об этом охраннику в гараже, пока тот прибежал…

Уже потом, после внимательного изучения записей с камер наблюдения и осмотра автомобиля шефа, служба безопасности банка установила, что под ручку двери машины был приклеен на жвачку одноразовый медицинский ланцет для забора крови. Сделал это какой-то подросток в бейсболке, козырек которой полностью затенял его лицо, и в жилетке с приметным логотипом службы доставки. В гараж он спустился на лифте с четвертого этажа, куда принес коробку с пиццей.

Что интересно, сотрудники офиса на четвертом этаже заявили, что пиццу никто из них не заказывал, что вовсе не помешало им ее принять и съесть.

А мелкий гаденыш в бейсболке, увидев, что он натворил, благополучно сбежал. Правда, сначала вроде как попытался помочь Ростовцеву, возюкал по его окровавленному пальцу бумажной салфеткой, но при появлении охранника дал деру.

Вот что творится в головах у нынешних молодых? К чему такие злые шутки?

Ростовцев решил, что при случае спросит об этом известного психоаналитика.

– Ты представляешь? Он еще и выпендривается! – вскричала Натка, едва я ей открыла.

Выпендривалась, по моему скромному мнению, при этом она сама: сегодня сестрица оделась как мальчик – продавец газет: кроссовки, джинсы, какая-то нелепая бесформенная майка, бейсболка с длинным козырьком… В руках действительно газета.

Натка потрясла ею в воздухе перед моим лицом и шагнула через порог, явно цитируя что-то из напечатанного:

– «Я согласился участвовать в этом лишь для того, чтобы не расстраивать мать и отца!»

– Мать расстраивать нехорошо, – согласилась я, аккуратно загоняя сестрицу, вперившую взгляд в газетную полосу, на кухню. – Вареники будешь?

– Буду, и побольше, – согласилась Натка и устроилась за столом. – Ты же знаешь, на меня от нервов всегда такой жор нападает!

– Знаю. – Я поставила на огонь кастрюлю с водой и повернулась к сестрице. – Жор у тебя от нервов, а нервы нынче от чего? Признавайся, что ты опять натворила?

– Ой, да ничего особенного, – Натка отмахнулась от меня газетой. – Ты лучше послушай, что говорит этот парень! «Лично мне не важно, кто получит наследство!» Не важно ему, а, каково?!

– Что за парень-то?

– Да этот твой… Христофоров!

– Младший или старший?

– Младший, младший! Старший-то как раз очень хочет, чтобы младшего признали сыном Гуреева, у него это какой-то бзик…

– Дай сюда…

Я отняла у Натки газету, бегло просмотрела статью и уточнила формулировку:

– Не бзик, а миссия, вот что это у него такое. Похоже, Христофоров-старший почитает своим святым долгом вернуть младшему имя настоящего отца.

– Сдается мне, там всем их мамочка дирижирует, – предположила Натка.

– Шерше ля фам, – согласилась я.

Мы сварили и съели вареники, а потом Натка хлопнула себя по лбу:

– Совсем забыла! – Она сбегала в прихожую за своей сумкой и торжественно извлекла из нее бутылку шампанского. – Та-дам! Доставай бабулины фужеры!

Пузатые, на резных ножках фужеры из темно-красного с белым рисунком хрусталя я хранила как память о нашей бабушке – она их очень любила и выставляла на стол лишь по праздникам. Поэтому резонно было поинтересоваться:

– А что за повод?

– Я собрала все пять образцов ДНК! – Натка ловко открыла шампанское и огляделась. – Ну, где фужеры-то? Тащи, я сказала!

Я не стала спорить, принесла затребованное. Послушно подняла увесистую хрустальную емкость, звякнула своим фужером о Наткин.

– За мой успех! – с воодушевлением провозгласила сестра.

– Это пока только промежуточный финиш, – напомнила я. – Успех будет, если один из пяти тестов на отцовство окажется положительным.

– Жаль, что положительными не могут оказаться все пять тестов сразу, – вздохнула Натка. – Но я буду рада и одному, только пусть это окажется Романовский, он самый богатый…

За разговорами мы мило распили шампанское, а потом Натка напросилась у меня заночевать.

В той же газете написали, что повторный анализ ДНК, сделанный по требованию суда в достойном доверия медицинском центре, уверенно доказал: Роберт Гуреев на 99,9 % является отцом Андрея Христофорова.

– У меня такой информации пока нет, – припомнила я.

– Наверняка тебе ее дадут завтра, и это значит, что завтра же дело будет закончено, – сказала Натка. – Я не хочу пропустить грандиозный финал, поэтому обязательно должна быть с утра пораньше в суде! Так что – решено, остаюсь у тебя ночевать.

Я легко поняла ее логику: от меня и на моей машине ехать до Таганского суда и ближе, и комфортнее, чем от Наткиного дома на маршрутке и метро.

Пришлось проявить повышенное гостеприимство и уступить сестрице половину своей кровати.

Поутру гостеприимство пришлось еще расширить, позволив сестрице порыться в моем гардеробе. Вчерашние свои джинсы и майку с бейсболкой сегодня Натка надевать не хотела.

– Фу, что ты носишь?! – скривилась она, переворошив содержимое моего шкафа, и унеслась к Сашке.

Та уступила любимой тете модный сарафан и подходящие к нему босоножки, а я тихо порадовалась тому, что у меня размер ноги меньше, чем у сестры и дочери. Еще год назад мы с Сашкой по этому параметру совпадали, что было очень неудобно. Какое-то время мы даже жили по суровому принципу «кто раньше встал – тот лучше обут», и почему-то в проигрыше постоянно оказывалась именно я.

На сей раз на мою экипировку никто не покушался, и даже битва за трюмо, традиционно случающаяся всякий раз, когда Натка ночует у нас, не состоялась: сестрица самоотверженно уступила большое зеркало мне и красилась уже в машине, пока мы ехали в суд.

– Сегодня ты должна быть самой красивой, – вещала она по дороге. – Сегодня ты произнесешь свое последнее слово…

– Решение суда! Последнее слово было у приговоренных к смертной казни!

– Не важно, как это назвать! Важно, что все глаза, видеокамеры и фотоаппараты будут устремлены на тебя! И ты должна выглядеть достойно, чтобы не посрамить фамилию!

Каюсь, в тот момент я не придала значения этим словам сестрицы, а зря. Она ведь почти проболталась…

Но я морально готовилась к очередному, судя по всему – финальному слушанию дела и частью сознания всерьез обдумывала возможность повторения былого подвига с уклонением от встречи с журналистами путем изменения традиционного маршрута… Жаль, не договорилась заранее с Димой и Машкой, внедрилась бы опять через клозет…

Впрочем, в присутствии Натки повторить этот трюк не получилось бы. Едва дождавшись, когда я осторожно, чтобы не задавить кого-нибудь из акул пера, припарковала свой транспорт, сестрица выскочила из машины, помахала всем ручкой, покричала «Привет, а вот и мы!» – и цапнула меня за руку, чтобы лично втащить на крыльцо.

– Доброе утро, спасибо, Наталья Владимировна, дальше мы сами. – В холле бесценный Дима отбил меня у Натки и сопроводил в кабинет. – Кофе?

– Давай, – согласилась я, упаковываясь в мантию. – Только быстро, сегодня не до кофейной церемонии.

Как в воду смотрела: едва Дима принес мне курящуюся паром чашку, явился Плевакин. Анатолий Эммануилович был в парадном костюме и в приподнятом настроении. Местами он даже сиял: начищенные туфли, улыбка и лысина буквально слепили глаза.

– Здравствуйте, здравствуйте, Еленочка Владимировна! Готовы, звезда наша?

– К чему? – уточнила я сугубо из осторожности.

Плевакина надо знать – он солидный человек, но горазд на сюрпризы.

– К историческому моменту! К решению по делу, имеющему мировое значение! – Анатолий Эммануилович высоко воздел палец, и появившаяся за его спиной Машка поняла мизансцену неправильно.

– Вы что тут, определяете, откуда ветер дует? – предположила она. – Представленных доказательств суду не хватает?

– Единственное, чего мне действительно не хватает, так это тишины и покоя, чтобы собраться с мыслями и подготовиться к историческому моменту, – ответила я с легким укором.

– О, да! Не будем вам мешать! – спохватился Плевакин и, широко раскинув руки, спешно удалился из кабинета, заодно выгнав из него, как кур со двора, и Машку с Димой.

Зал полон. Более того, переполнен: какие-то люди сидят даже на подоконниках. Не помню такого аншлага… Как, наверное, завидует мне сейчас Антон Халатов…

Хотя сюжет у нас развивается неправильно: главная новость дня уже всем известна – за что спасибо газетчикам и тем, кто слил им эту информацию.

Суду представлено экспертное заключение, согласно которому ДНК Роберта Гуреева и Андрея Христофорова совпадают на 99,9 процента!

Пожалуй, на этом в деле можно ставить точку. Победитель гандикапа на приз в виде всего имущества великого артиста определен…

Но слово берет один из парижских адвокатов Гуреева – месье Ришар. Тот самый темнокожий джентльмен, я прямо как чувствовала что-то…

– Ришар? Как похож! – хохмит кто-то в публике, и мне приходится пускать в ход молоток.

И прятать улыбку: шутка, наверное, не политкорректная, но забавная. Наш месье Ришар действительно похож на своего однофамильца-артиста, как негатив на позитив: у него тоже широкий лоб, тонкий длинный нос и целая шапка неукротимых волос, от природы закрученных тугими пружинками. Только все это не светлое, а темное.

Месье Ришар начинает говорить по-французски, и я оглядываюсь в поисках переводчика, но тут он неожиданно переходит на русский и даже показывает большой палец шутнику:

– Зачет!

Я поднимаю брови. Даже так, он и сленг знает?

Публика радуется: шоу продолжается.

– Университет имени Мориса Тореза, – с улыбкой объясняет мне Ришар. – Я не случайно попал на работу к маэстро Гурееву, он высоко ценил российское образование…

Я киваю: да, Великий Роберт не был лишен патриотизма, хотя и понимал его по-своему. Но какое значение это имеет сейчас?

– Крайне важно, чтобы суд ознакомился с уникальным документом из личного архива маэстро Гуреева, – вновь становясь серьезным, говорит Ришар. – Это своеобразный дневник, в котором он эпизодически делал записи на протяжении ряда лет, что-то вроде набросков для будущей автобиографии… К сожалению, маэстро не успел ее написать…

«А может, это к лучшему?» – думаю я, интуитивно предвидя перелом в сюжете. А ведь он у нас едва сложился…

– Вот эта запись представляет особую важность, – Ришар почтительно принимает от помощника растрепанную толстую тетрадь – она уже раскрыта на середине. – С вашего разрешения я зачитаю с листа?

Я киваю.

– Но прежде позвольте предоставить заключения специалистов, подтверждающих, что соответствующая запись выполнена собственноручно Робертом Гуреевым…

– Не нагнетай! Читай! – нетерпеливо рифмует горлопан из публики.

Я требую тишины и обстоятельно изучаю предоставленное экспертное заключение.

Затем прошу Ришара продолжать, и тот зачитывает вслух фрагмент из неопубликованного дневника Роберта Гуреева:

– «О поклонниках». – Тут он находит взглядом старшего Христофорова и дальше уже читает как будто лично для него.

За долгие годы я так и не определился в своем отношении к людям, чьи шквальные аплодисменты бывали для меня ровно тем же, чем попутный ветер для парусов корабля.

Поклонники… Мне никогда не нравилось это слово.

В нем чудится что-то унизительное, ведь самодостаточная личность может почтительно преклониться перед божеством, но не поползет на коленях за другим человеком. А артист, даже самый великий, всего лишь человек… И ничто человеческое ему не чуждо.

Нельзя сказать, будто мне не льстили признания почитателей моего таланта. Выходя на бис, я жадно пил их восторги, но позже, уже за кулисами, недоумевал: как могут эти люди с такой серьезностью относиться к тому, что по сути своей есть игра? Балет, театр – это всего лишь лицедейство, метаморфозы, превращение одного в другое, алхимия чувств…

Пожалуй, вернее всего мое отношение к поклонникам покажет история, случившаяся в то время, когда я был живо увлечен поэзией Серебряного века с его блестящими литературными мистификациями.

Тогда какой-то русский поклонник прислал мне в знак своей вечной любви к моему великому таланту собственный локон и мило попросил об ответном жесте.

Я был отчасти тронут, отчасти раздосадован: было бы грубостью отказать в такой мелочи чистосердечному наивному юноше, и все же казалось сущей глупостью поддерживать эту до нелепости романтическую затею.

Мне показалось хорошей идеей превратить ее в шутку в духе истории с Черубиной де Габриак и разыграть того милого юношу, дав ему то, о чем он просил, но не изменив при этом своим принципам.

Я взял присланный мне локон, покрасил его в более темный тон, слегка завил, перевязал новой лентой и отправил тому поклоннику как мой собственный.

Надеюсь, если когда-нибудь моя шутка откроется, тому молодому человеку хватит ума понять ее тайный смысл: грош цена любому фетишу, и лишь одному таланту имеет смысл поклоняться и служить – своему собственному!

Месье Ришар захлопывает тетрадь, и в наступившей тишине звук кажется таким же громким, как удар по крышке гроба. Пожалуй, это символично.

– Произведенный анализ не мог не показать совпадение ДНК, – не делая паузы, с напором продолжает русскоязычный француз. – Потому что на анализ действительно были представлены волосы родного отца Андрея Христофорова. Вот только это были волосы не Роберта Гуреева, а Игоря Христофорова!

Секундная пауза – и зал взрывается шумом. Публика вскакивает с мест, микрофоны и камеры мечутся, выбирая между Ришаром и двумя Христофоровыми.

Я смотрю на Игоря – он потрясен. Огорчен? Обрадован? Не понять, побледневшее вытянувшееся лицо выражает такую смесь эмоций, о которой в народе метко говорят «без ста грамм не разберешься».

Зато Андрей – вы не поверите! – откровенно ликует!

Впервые с начала слушаний, нет, даже с того момента, когда я опосредованно познакомилась с Андреем Христофоровым благодаря телешоу, я вижу его улыбающимся. Да что там – сияющим!

– Да! – Он победно вскидывает кулак.

И тут же повторяет, словно стремясь донести смысл своего возгласа до нерусскоязычных зрителей:

– Йес!

Христофоров-старший что-то неуверенно говорит ему, в общем шуме его речь бесследно теряется, зато прекрасно слышны слова Христофорова-младшего:

– Все, папаша, теперь не отвертишься! – Он торжествующе хохочет и хлопает Игоря по плечу, притискивает его к себе, трясет и гладит по спине.

Христофоров-старший поднимает руки – всё, сдался! – и обнимает сына. Они что-то шепчут друг другу, и у Игоря, лицо которого я хорошо вижу, блестящие мокрые глаза.

Камеры хищно рыскают вокруг них, и я понимаю, что пора пустить в ход молоток и навести порядок в зале суда.

Порядок в жизни отца и сына Христофоровых, похоже, уже восстановлен.

– Ух, как это было!

Мы теснимся у нас на кухне. Я и Сашка сидим за столом, а Натка красуется на видном месте у плиты, где снова варятся вареники – мы налепили их с запасом. Нам с дочкой приходиться подбирать ноги, чтобы Натка по ним не потопталась: она в лицах изображает происходившее в суде.

– А молодец этот младший, – одобряет сестрица Андрея Христофорова. – Другой бы на его месте убился от разочарования, только представьте, какие денжищи от него уплыли! Меня бы, наверное, разорвало на тысячу кусочков!

– Вот ужас-то, ты и вся целая, одним куском, многовато места занимаешь, – ворчит Сашка, но видно, что она довольна.

У нас получается что-то вроде девичника для своих, родных. Уютные такие посиделки с хиханьками и сплетнями.

– Игорь, по-моему, сначала чуть не расплакался от огорчения, что Андрей не сын Гуреева, – продолжает Натка. – А потом все-таки расплакался от радости, что Андрей его сын. А журналисты явно ждали, что теперь Христофоровы уйдут, поджав хвосты, а они такие – фиг вам! И снова сели!

Натка показывает, как Христофоровы сели, сгибая колени и горделиво оглядываясь вокруг.

– И Андрей такой громко: «А давайте продолжим? Мы тоже хотим узнать, кому достанутся деньги не моего отца!»

– Серьезно, мам? Он так и сказал? – Сашка смеется и дергает меня за рукав. – Нет, а ты-то что? Почему у тебя в суде какой-то несостоявшийся наследник командовал, продолжать или не продолжать?

– А она растрогалась, – сдает меня с потрохами сестрица. – Нет, все-то видели – сидит Елена Владимировна такая суровая, бровки в ниточку, но я же знаю, когда она так морщит нос – когда пытается не разнюниться!

– Это действительно было очень трогательно, – оправдываюсь я.

– Ладно, а дальше что было? – торопит рассказчицу Сашка.

– А дальше выступила мадам из фонда…

– Француженка?

– Нет, наша, русская, но элегантная – жуть! – Натка задирает нос и проводит руками по бокам, вытягивая себя в струночку. – Такая тонкая, звонкая… И хи-итрая! Представь, она заранее подготовилась и до последнего ждала, чтобы представить выписку из медицинской карты Гуреева. А это была такая бомба!

– Какая? – Сашка устала от пантомимы, ей хочется уже все узнать и перейти к вареникам, поэтому вопрос она адресует мне.

– В возрасте девятнадцати Роберт Гуреев тяжело переболел скарлатиной. Для взрослых мужчин она весьма опасна, потому что нередко приводит к бесплодию, – осторожно объясняю я.

– То есть он вообще не мог иметь детей?! – изумляется Сашка.

– Ага, прикинь? – опять встревает Натка. – Мадам из фонда даже личного доктора Гуреева привела, прелестный такой дедулька, похож на профессора Преображенского. И он подтвердил, что – да, после девятнацати лет его пациент месье Гуреев уже не мог стать чьим-нибудь отцом!

– А какого ж тогда они это шоу устроили? – Сашка критикует действия французских адвокатов, объявивших поиск наследников.

– Во-первых, Гуреев мог успеть обзавестись ребенком и до девятнадцати, – отвечаю я.

– О, ты допускаешь такую возможность? – Дочь меня провоцирует. – А кто мне говорил – никакого секса, пока не получишь университетский диплом?

– Ты с ума сошла?! – шепчет мне Натка.

– Так, не путайте судью! – Атакованная с двух сторон, я повышаю голос. – Сейчас мы говорим о Гурееве и только о нем! Он был артистом, вел весьма… м-м-м… свободный образ жизни и теоретически мог стать отцом еще до своей скарлатины, это во-первых. А во-вторых, адвокаты просто обязаны были объявить поиск наследников, это такая норма, понимаете?

– Мы понимаем, что в итоге все досталось фонду. – Натка продолжает сокрушаться о чужих больших деньгах как о собственных.

– И это правильно, – киваю я.

– Ну да, потому что судья Кузнецова так решила!

– И потому, что так хотел сам Гуреев, – напоминаю я.

Месье Ришар ознакомил суд с еще одной записью из дневника Роберта Гуреева…

О наследниках, которых у меня нет.

Так случилось, что у меня нет детей – перенесенная в юности болезнь лишила меня возможности стать отцом. Признаюсь честно, я никогда от этого не страдал и сейчас думаю, что судьба поступила мудро, не дав мне выбора. Я не стал бы хорошим отцом – или не состоялся бы как великий артист. Второе для меня неизмеримо важнее…

Однако жизнь коротка, и если искусство вечно, то те, кто служит ему, так же смертны, как другие люди. Все чаще я думаю о том, что оставлю потомкам. Не детям и внукам, не кровным родичам, а всей мировой культуре…

Звучит, конечно, пафосно.

Что ж, я скажу проще: что останется после меня?

Банковские счета, дома, квартиры и другое имущество, коллекции, которые я собирал, – все это имеет цену, и немалую, и все это не то, не то… По сути, это просто разные воплощения денег, которых у меня все же меньше, чем у какого-нибудь нувориша, торгующего нефтью. Если все измерять деньгами, то я оставлю миру меньше, чем любой богач из списка «Форбса».

Это обидно. Несправедливо, неправильно!

Но чем я лучше тех богачей? Мое творчество – мимолетность. Все то прекрасное, что я создаю, пока жив, исчезнет вместе со мной. Зафиксировать и удержать это невозможно, каковы бы ни были технические возможности записи видео и звука. Танцы на пленке – засушенные цветы в гербарии, мертвые бабочки на булавках: лишь тень былой прелести.

Так что же? Я, Роберт Гуреев, умру, моя слава потускнеет подобно старому серебру, и спустя какие-то десятки лет, когда уйдут и те, кто мне рукоплескал, сотрется сама память о том, кем я был и что делал?

Да. Так и будет.

И пусть. Мне досталось так много прижизненной славы, что на посмертную я уже не претендую. Однако надеюсь, что и после смерти смогу сделать вклад в искусство.

Вы, кто после моего ухода увидит эти строки, считайте их моей последней волей: пусть все, чем я располагаю, будет употреблено на пользу новых талантов. Ищите их! Растите, поддерживайте, помогайте встать на крыло и лететь, лететь… «Как пух от уст Эола»…

«Балетная школа имени Роберта Гуреева» – по-моему, это звучит достаточно просто и с достоинством.

Именно то, что нужно.

Говоров позвонил на следующий день.

– Привет! – весело сказал он. – Ну что, тебя можно поздравить?

– С чем? – не поняла я.

В Москве бушевала гроза – эпичная, прямо-таки булгаковская, и поздравить меня можно было разве что с отпавшей необходимостью мыть машину: можно было не сомневаться, что ливень вылижет ее дочиста.

К сожалению, эту скромную радость полностью гасила горечь потерь: во-первых, мои новые текстильные туфли не выдержали забега по лужам и безобразно раскисли, во-вторых, под дождь попало свежевыстиранное белье на балконе.

В тот момент, когда раздался телефонный звонок, я как раз раздумывала, бежать ли мне спускать эти обвисшие промокшие флаги или так и оставить их на веревках?

– Очередное громкое дело закончено, ты снова можешь жить спокойно, – сказал Никита.

Там, откуда он мне звонил, никакой грозы не было. Там гулко бухал волейбольный мяч, шуршал песок, размеренно шумели волны, и счастливые дети визжали, как триста тридцать три поросенка.

– Хорошо тебе говорить, – завистливо заметила я. – Ты там на теплом море… А у нас тут просто потоп, потому что гроза…

– Лен, так я потому и звоню! – заторопился Никита. – Ты же завершила этот звездный процесс и теперь можешь взять хоть недельку отпуска, Плевакин сейчас тебе не откажет…

– И что я буду делать в отпуске?

Внутренний голос тут же подсказал: белье перестирывать и пересушивать, новые туфли искать…

– Ко мне сюда прилетишь, разумеется! – неожиданно ответил Говоров.

Разумеется? Вот как?

Я приободрилась. Хм, если само собой разумеется, что я могу вот так запросто прилететь к Никите на море, то это же у нас что получается? Романтический отпуск тет-а-тет?!

Ой, нет, как-то не готова еще я для целого отпуска вдвоем…

И только я так подумала, как Говоров, будто услышав мои мысли, укоризненно добавил:

– В конце концов, что ты за мать, если откажешься от возможности обеспечить ребенку летний отдых на море!

– Говоров, ты серьезно? – на всякий случай уточнила я. – А то ведь я могу и согласиться!

– На то и расчет!

– Хм… Тогда давай попозже вечером созвонимся? Я переговорю со своими…

На том пока и порешили.

Но вечер у меня покатился кувырком. Сашка позвонила из торгового центра и сказала, что будет пережидать дождь в кафе, так что к ужину ее ждать не стоит. Зато без предупреждения явилась Натка.

Она ввалилась в дом, как самая несчастная из мокрых куриц: насквозь отсыревшая, поникшая, с красными глазами и жутким насморком. Громко чихнув, объявила мне с порога:

– Все пропало! Что теперь делать?

– Стой где стоишь! – велела я.

– И как это мне поможет? – не поняла сестрица.

– Тебе – не знаю, а мне хотя бы полы перемывать не придется! – Я сбегала в комнату, притащила мокрой курице сухие тапки и шерстяной плед. – Переобуйся, закутайся, и пошли горячий чай пить.

– С вареньем? – шмыгнув носом, как маленькая, спросила Натка.

– Удивительно, но – да, с вареньем, у меня осталась еще баночка клубничного…

Усадив сестру за стол и выдав ей кружку чая, банку варенья и большую ложку (метод Карлсона – всегда отлично помогает на начальной стадии простуды и воспаления хитрости), я спросила:

– Так что там у тебя пропало?

– Все. – Натка, успевшая запустить ложку в банку, сделала горестное лицо, но лопать варенье не передумала. – Ум-м-м…

– Ум, честь и совесть? – предположила я. – Так они у тебя давно уже пропали, чего теперь рыдать.

– Злая ты, Лена! – Сестрица подобрала распущенные нюни, съела еще ложку варенья, глотнула чаю и почти нормальным голосом объяснила: – У меня полное фиаско! Я получила результаты тестов ДНК. Представь: из пяти анализов – ни одного положительного! Как вообще такое возможно?!

– Это все потому, что кто-то вел беспорядочную половую жизнь, – наставительно сказала я вредным голосом Кролика из мультфильма про Винни Пуха.

– И что теперь делать? – кротко, как Винни, застрявший в норе, спросила Натка.

– Худеть, – сказала я. – В смысле губы закатать! Ну нет у твоего сына папы-миллионера, и что такого? Мало ли у кого его нет! Это же не конец света!

– Это конец бюджета, – вздохнула сестрица. – Блин, я на эти тесты последнюю заначку спустила…

– У тебя была заначка в четверть миллиона?! – не поверила я.

– Слава богу, четверть миллиона не понадобилась, – Натка перекрестилась ложкой. – Я договорилась о специальной цене и заплатила пятьдесят тысяч за все.

– Что за специальная цена, с чего это?

– Ой, да не важно! Главное – напрасно я потратила эти пятьдесят тысяч.

Натка подперла подбородок кулачком и пригорюнилась, как Аленушка на известном полотне Васнецова.

– Ты можешь утешаться тем, что потратила пятьдесят тысяч, а не двести пятьдесят, – сказала я.

– Продолжай, – предложила сестрица. – Это был слабый аргумент, мне нужны другие.

– В вашу с Сенькой маленькую ячейку общества не вломится чужой, по сути, дядька.

– И?

– Он не нарушит комфортный микроклимат в семье.

Тут Натка посмотрела на меня скептически.

– Что? – не поняла я. – Ты не считаешь достойной ценностью теплые и доверительные отношения между матерью и ребенком?

– Я не считаю, что о ценности таких отношений может говорить женщина, которая вот-вот приведет своей дочери отчима!

Я закрыла рот. Моргнула, опять открыла:

– Это ты на мои отношения с Говоровым намекаешь?

– Ага! Ты покраснела!

– Ну…

– Колись! – Натка решительно отложила ложку и отодвинула банку. – Я же вижу, тебе есть что сказать по этому поводу!

– Да ничего особенного… Ну, он звонил… Ну, приглашал приехать к нему в отпуск…

– Ага! Ага! – Сестрица оживилась.

– Как думаешь, поехать? – спросила я.

Не потому, что не смогла бы принять решение самостоятельно – просто ничто так не отвлекает от своих проблем, как настоятельная необходимость обсудить чужие.

Я-то знаю, я же судья!

Тремя днями позже мы с Сенькой вышли из здания аэровокзала под тугое и чисто выметенное морскими ветрами южное небо и сразу же увидели Говорова.

Он призывно махал нам рукой с автомобильной стоянки напротив выхода. В другой руке у него была развернутая книжица служебного удостоверения, которое безрадостно изучал инспектор ГИБДД.

Из-за спины Никиты на инспектора с опасливым интересом поглядывал, шустро обходя рослого Говорова то слева, то справа, маленький меховой человечек, фигурой и ужимками похожий на цирковую обезьянку. Из одежды на нем были одни ослепительные оранжевые шорты, однако благодаря густой волосяной поросли, равномерно покрывающей его с головы до ног, человечек не выглядел неприлично раздетым.

– Дядя Кит! – радостно завопил Сенька и ринулся к Говорову, вмиг разрушив интригующую композицию из трех фигур: Никита подхватил его, и они оживленно заговорили, оставив носителя полосатой палки без внимания.

– Извините, – сказала я инспектору, и он неожиданно добродушно ответил:

– Добро пожаловать в Сочи, Елена Владимировна!

Ого! Как далеко шагнула моя слава!

– Вай, зачем сам чемодан катишь, дай Ашоту, Ашот его в багажник поставит! – Меховой человечек забрал у меня чемодан и, пока я оглядывалась в поисках обещанного Ашота, ловко засунул его в багажник белой «Лады Гранта».

Ага, значит, он сам и есть Ашот, очень приятно.

– Лена! – Говоров наконец спустил на землю Сеньку и подошел обнять меня. – Как я рад! Ты молодец, что приехала! А Сашка? – Он огляделся.

– У Сашки школа блогеров, а Натка осталась за ней присматривать. – Я сочла необходимым объяснить отсутствие и своей дочери, и матери Сеньки. – Хотя кто за кем еще будет присматривать – большой вопрос…

Мы сели в машину – Ашот за руль, Сенька на переднее пассажирское сиденье, мы с Никитой сзади – и покатили вдоль моря.

Племянник чуть не по плечи высовывался в окошко, Ашот комментировал забортную жизнь, Говоров смущенно мне улыбался и, спасаясь от духоты и скрывая нервозность, обмахивался газеткой. Поймав мой завистливый взгляд, спохватился, предложил поделиться импровизированным веером и честно разделил газету пополам, выдав мне ее среднюю часть.

Я благосклонно приняла шуршащее опахало, но обмахнуться им не успела – залипла взглядом на украшающей разворот фотографии.

С нее мне радостно, как в день зарплаты, улыбалась родная сестрица!

– Упс, – Никита оценил выражение моего лица и попытался забрать у меня газету. – Напрасно я ее купил, надо было взять журнал «Наука и жизнь»…

– Нет, постой-ка. – Я не позволила отнять у меня желтую прессу. – Я хочу это почитать!

– Ну читай, только, пожалуйста, не расстраивайся, – сдался Говоров.

Статья была большая – почти на весь разворот, и посвящалась истории с наследством Гуреева. Текст я читала по диагонали, поскольку искренне полагала, что ничего нового об этом деле не узнаю. Ошиблась: в редакционный материал была аккуратно интегрирована откровенно рекламная информация многопрофильной медицинской клиники, которая никак не звучала в ходе судебных слушаний. Зато именно в эту клинику, когда у нее возникла такая необходимость, обратилась за анализом ДНК на отцовство родная сестра судьи Кузнецовой – Наталья. Далее шел небольшой хвалебный текст от лица моей ушлой сестрицы – мол, клиника просто супер, специалисты мегапрофи, иметь с ними дело сплошное удовольствие – все делают быстро, качественно и недорого.

– Вот почему ей дали специальную цену на анализы, – поняла я. – Ну Натка… Это же натуральная спекуляция моим именем и положением!

И я потянулась к телефону, а Говоров, пытаясь меня успокоить, проворковал:

– Да что такого, Лен, это же сущая чепуха!

– Сказал прокурор, который только что размахивал удостоверением, – сердито напомнила я.

Никита замолчал, а Ашот, настойчиво пытаясь поймать мой взгляд в зеркале заднего вида, горячо заговорил:

– Вай, подумаешь, на инвалидское место чуть-чуть запарковались, клянусь, всего одним колесом на него заехали, это разве нарушение, э?

– Э! – с аналогичной интонацией и напором произнесла я в трубку.

Но услышала в ответ не Наткин голос, а Сашкин.

– Мам, ты чего? – озадачилась дочь. – Если тебе теть Наташа нужна, то попозже перезвони, она сейчас не может разговаривать.

– Да неужели? – рассвирепела я. – И чем же она так занята? Дает интервью очередной газете?!

– Нет, просто рыдает!

– Опять? – Я сбросила обороты. – С чего на этот раз? Что опять случилось?

– Ой, да много чего… Сейчас, подожди, она сама тебе расскажет.

Далеко в Москве телефонная трубка перешла из рук в руки, и мягкий, разнеженный, с придыханиями и всхлипами голос Натки протянул:

– Ле-е-е-ена…

– Я уже… довольно много лет Лена, – ответила я, вовремя проглотив конкретную цифру: не пугать же лишний раз Говорова. – Ты почему ревешь? Что у тебя опять?

– Маши-ы-ы-на…

– Что «машина»? Ты попала в аварию?! О какой вообще машине речь?

– Ты не поверишь – о прекрасной новой «Тойоте»! Белой, как подвенечное платье! Новой, как… как… я не знаю…

– Как собственно невеста, – досадливо подсказала я. – И что там с этой белой «Тойотой», почему ты ее оплакиваешь?

– С ума сошла? – сестрица перестала нюнить. – «Оплакиваешь»! Да типун тебе на язык! Сашка, не лезь!

– Мам, давай я тебе вкратце изложу суть событий, а то ваш разговор затянется до бесконечности, а мне нужно, чтобы теть Ната котлеты дожарила, – деловито протарахтела моя дочь. – Короче, те мужики, среди которых теть Наташа искала богатого папочку нашему Сеньке, каким-то образом узнали, что она делала ДНК-тест на отцовство…

– Никогда больше не буду недооценивать великую силу печатного слова, – покосившись на газету в моей руке, пробормотал Говоров, которому были прекрасно слышны возбужденные голоса в моем телефоне.

– И все пятеро позвонили теть Наташе! – договорила Сашка.

– Хотели узнать результат, – кивнула я. – И что же теть Наташа?

Телефон добросовестно транслировал мне звуки короткой борьбы, и голос в трубке снова сменился.

– А я им сказала правду! – гордо объявила Натка.

– Всю? – уточнила я. – Мол, было у меня пятеро кандидатов…

– Нет, ну зачем давать людям избыточную информацию? Про пятерых я, конечно, не говорила, – Натка хихикнула. – Да их всех интересовал только результат теста – положительный он или отрицательный. Я честно сказала: увы, очень жаль, я так надеялась, но нет, это не ты…

– А они?

– Ты удивишься, но явно обрадовался только один Романовский! Хотя и он повел себя очень достойно – представь, сегодня утром прислал мне с водителем такую миленькую бархатную коробочку, а в ней бриллиантовый браслет и записка с телефонным номером и предложением обращаться, если нужна будет помощь!

– Ого! Стоп, погоди, а «Тойота»?

– Да! Она тоже подарок! – Натка не сдержалась и снова всхлипнула. – От Тимы Гусева! Он сказал, что с ним какой-то автосалон бартером расплатился, а у него гараж всего на три машины, четвертая уже не поместится, а вот мне наверняка пригоди-и-и-и…

– Эй, погоди реветь! – Я еще не все выяснила. – С Романовским и Гусевым все понятно, хорошие они мужики, а остальные трое?

– И они тоже хоро-о-о-ошие…

– Мам, банкир перевел теть Наташе двести тысяч на карточку! – доложила мне Сашка, снова отобрав трубку у самозабвенно рыдающей тетушки. – Откуда только номер карты узнал, непонятно… А этот, который южный мэр, я имя не запомнила, прислал с водителем ящик персиков и конверт с деньгами, но теть Наташа не говорит, сколько там…

– Мно-о-ого… – ликующе провыла на заднем плане сестрица.

– А тот, который ученый, открыл на имя Сеньки специальный вклад на получение образования! – продолжила Сашка. – И, судя по всему, хоть кто-то у нас в семье отучится в Оксфорде!

– Вот это новости. – Я ощутила отчетливое головокружение и поспешила закончить разговор. – Мне надо их переварить, я вам попозже позвоню…

– Никите привет! – успела еще выкрикнуть Сашка.

– Тебе привет, – сказала я Говорову, спрятав телефон.

– Я слышал.

– Все?

– Практически. – Никита покрутил головой и засмеялся. – Лена, видела бы ты себя сейчас, у тебя такое лицо!

– Это лицо человека, который вдруг понял, что люди не так уж и плохи. – Я потрясла головой. – Так, ладно, что мы все о нашем, о кузнецовском… У тебя-то как дела?

К тому моменту, когда мы наконец приехали, я уже знала, как у Никиты обстоят дела с вступлением в наследство, какие проблемы с БТИ, что с межеванием и как соседи по улице собираются бороться с подтоплением их огородов, происходящим каждую весну.

– Мы приехали, да? Мы приехали! – Сенька первым выскочил из машины и, едва дождавшись, пока Никита откроет калитку, ввинтился во двор.

Я посмотрела на старые вишневые деревья, на раскидистый куст черной смородины, на потемневшую от времени деревянную лавочку в красных пятнах осыпающихся лепестков вьющейся розы, на серую с прозеленью шиферную крышу, придавленную ярко-синим небом…

– Заходи во двор, Лена, – тихо позвал меня Говоров. – Тут, конечно, все очень просто…

– Дядя Кит, а малину есть можно? – проорал со двора Сенька.

– Сначала помыть! – опомнилась я.

– Да брось, тут можно есть с куста, у нас никакой химии отродясь не водилось, – заспорил со мной Никита. – Ешь, Сенька, можно!

– А груши? – не угомонился пацан.

– И груши можно! Все можно! – разрешил Говоров.

– Ой, здрасьте, а вы супруга Никитоса, да? А я Василий, сосед ваш! – Поверх малинника, разделяющего два участка, вынырнула такая хитрованская физиономия, что я бы просто для профилактики дала ее обладателю суток пятнадцать. – С приездом, добро пожаловать! Никитос, ты хоть сказал бы, что у нас гости будут!

– Это у меня гости! – Говоров одним решительным взглядом воспрепятствовал общительному соседу Василию форсировать малинник. – Или не гости…

Он оглянулся на меня, вопросительно поднял брови.

Я сделала вид, что ничего не поняла, но, наверное, покраснела, и Говоров широко улыбнулся, залихватски подмигнул мне и спросил:

– Лен, а ты пироги печь умеешь?

– С вишнями и абрикосами? – деловито уточнила я, оглядевшись.

– Дядя Кит, а на это дерево можно залезть? – перебил нас стремительно осваивающийся Сенька.

– На орех-то? – Говоров оставил меня, заторопился к Сеньке. – На него, брат, залезать не просто можно, а даже нужно! Смотри, как надо: заходишь с этой стороны, толчковой ногой на эту кочку, потом прыжок и – р-раз! И не останавливайся, сразу поднимайся повыше, тогда до тебя никакой старый хрыч своим ремнем не дотянется!

– Говоров, а у тебя разве есть ремень? – насмешливо спросила я.

– Наверное, будет? – обернувшись, предположил Никита.

И тут же, озабоченно сдвинув брови, спросил:

– Слушай, а ты же взяла парню более подходящую одежду? Если нет, в сундуке должны быть отличные сатиновые семейники подходящего ему размера…