Татьяна Устинова, Павел Астахов

Красотка

Глава первая

Рыба была раздувшаяся и бугристая. Похожая на изъеденную коррозией глубинную бомбу. Даже во сне я сильно встревожилась: а ну как сейчас рванет?

Но рыба вела себя беспокойно. Плавники у нее так и ходили, и шевелились губы, похожие на шлепанцы из алой резины. У моей Сашки точно такие же… Не губы, конечно, а шлепанцы!

Я решила, что есть серьезный повод проснуться. Вдруг это красный сигнал подсознания о том, что у дочки проблемы? Тогда негоже матери-кукушке спать, как сурок. Пусть даже мать-сурок, тьфу, кукушка, легла лишь под утро, засидевшись над материалами очередного дела.

Прояснить ситуацию с губами-шлепанцами на месте, во сне, не представлялось возможным: рыба артикулировала энергично, но беззвучно. А допрашивать в качестве свидетеля подсознание и пробовать не стоило. Я – судья, а не психоаналитик.

Усилием воли вынырнула из глубокого сна, и тут же включился звук. Кто-то или что-то протяжно выло.

Я с трудом разлепила веки – и к звуку прибавилась картинка.

Ой, мама, что это?!

Надо мной кривилась и всхлипывала опухшая и перекошенная физиономия с губами, точно в стиле Сашкиной пляжной обуви. Рыба, да и только. Глаз за припухлостями и синяками не было видно. Однако они, очевидно, имелись, потому что мое пробуждение не осталось незамеченным. Физиономия перестала неинформативно всхлипывать и относительно внятно провыла:

– Ле-е-енка! Памахиии!

Я еще успела подумать, что плаксивому чудищу очень не повезло. К такой-то наружности да и дефекты речи! А потом в мозгу у меня строго стукнул молоточек, и все встало на свои места.

Первое, меня назвали по имени.

Второе, слезно просили помочь.

Третье, голос был женский и очень хорошо знакомый.

– Натка?!

Я, по-моему, даже подпрыгнула, одеяло свалилось на пол, я пошарила рукой и потянула его на себя, не отводя глаз от чудища. Но тут же малодушно зажмурилась и даже немного отползла назад.

Заметив мой непроизвольный маневр, сестрица взвыла громче и горше:

– Я такая стра-а-ашная, да-а-а?

– Смотря с кем сравнивать, – пробормотала я с неуместной в данной ситуации честностью.

Но тут же опомнилась:

– Что случилось, Нат?! Что это с тобой?! Тебя били?! Кто, когда?! Полиция побои зафиксировала? Ты на чем приехала? Давай срочно в травм-пункт, я с тобой…

– Ы-ы-ы! – прорыдала сестрица и рухнула в постель рядом со мной.

Постепенно кое-что прояснилось.

Спрятав в подушку то место, где раньше у нее было лицо, Натка рыдающим голосом изложила свою историю. Она была банальна и трагична одновременно.

Моя сестрица – дама приятная во всех отношениях, по этой причине так называемая «личная жизнь» у нее на редкость бурная. Иногда я ей завидую – сколько сил у человека, а энтузиазма еще больше!.. Кавалеров она меняет как перчатки: одни стянула, голыми руками цепко схватила другие, надела – и пошла красоваться, походя поглядывая, не попадется ли ей пара еще получше. Обычно этот процесс имеет характер конвейерно-поточного, но в нем случаются и технологические паузы. Очередной простой между романами слегка затянулся, и Натка решила использовать время с умом. Взяла на работе отпуск, сослала сына Сеньку в деревню и отправилась в разрекламированную клинику – добавлять себе красоты.

– Ну, контур лица подправить, носогубки убрать, веки подтянуть – сама понимаешь, в моем возрасте уже пора, – объяснила свои мотивы сестрица.

– В самом деле? – озабоченно пробормотала я, непроизвольно взглянув в зеркало.

В зеркале ничего хорошего не показывали – моя собственная комната, разгромленная кровать, тоже собственная, и моя же личная физиономия, по утреннему времени довольно помятая, прямо скажем.

Натка – моя младшая сестра. Если ей уже пора, то мне и подавно, так?

Я пожала плечами и помотала головой. И мое отражение в зеркале тоже пожало и помотало – мол, нет, не пора, ты что, ты еще молодая! И потом, откуда у нас время и деньги на такие забавы?

– И ты сделала пластическую операцию. – Я подвела итог и профессионально не затруднилась вынести безжалостный вердикт:

– Натка, ты дура! Куда ты пошла, где тебя резали? И кто? Ученик мясника?

– Мам, ты че? – В комнату заглянула Сашка. – Щас все улучшаются, повально! Ты бы вон «Инстаграм» открыла! Любая бьюти-блоггерша тебе популярно все объяснит.

Защитник явился, ага. В руке у «адвоката» был большой прозрачный стакан с неаппетитным месивом бурого цвета. На лице – мозаика слабого сочувствия и острого любопытства.

– Чтоб ты знала, это страшно известная клиника! – вынырнула из подушки обиженная Натка. – «Идеаль Бьюти» называется. Ее сейчас на каждом шагу рекламируют, я видела кучу роликов и целую телевизионную передачу с участием, между прочим, звезд эстрады и кино!

– Она еще верит в рекламу по телику! В ее-то возрасте! – Сашка закатила глаза, да так и ушла в кухню. А там сослепу смачно врезалась в табуретку и выругалась от души.

– Александра, будешь мыть рот с мылом! – Я повысила голос.

Надо бы наказать, но я только тяжело вздохнула.

Четырнадцатилетняя дочь – это карбонарий в мини-юбке. Мать для нее давно не авторитет, а теперь вот и любимая тетя себя дискредитировала.

– Портишь мне всю педагогику, – попеняла я Натке и осторожно погладила ее по голове – мало ли, может, она волосы тоже… улучшила. – Ладно… Так чего теперь делать-то? Это вообще поправимо?

– Это? – сестрица обвела в воздухе новый контур своего лица.

Ох, елки-палки!..

Раньше Наткино лицо было овальным, вполне симпатичным, теперь получилась не описанная в геометрии фигура, вроде кривого мыльного пузыря.

– Это должно быть поправимо, – с нажимом выговорила Натка. – Надо только найти действительно хорошую клинику. И еще деньги на новую операцию.

– А нельзя ли с учетом полученного результата, который вряд ли соответствует запланированному, вернуть ту сумму, которую ты заплатила этим резчикам-закройщикам в «Идеаль-как-то-там»? – спросила я.

– «Идеаль Бьюти». Можно просто клиника «Бьюти», они там между собой ее так и называют, чтобы отстраниться от конкурента с похожим названием. – Натка слезла с кровати, затопала по полу в поисках тапок. – Мне срочно нужен кофе с коньяком. Или просто коньяк, без кофе.

– А мне нужно, чтобы ты не оказывала дурного влияния на моего ребенка! – зашипела я. – А моя дочь, между прочим, твоя племянница! Какой коньяк в семь утра?! Кстати, а почему ты к нам в такую рань?

– Ехала по темноте, чтобы народ не пугать.

– Могла просто позвонить, я бы сама к тебе приехала.

– Ты что? – Натка возмутилась. – Я не могла в таком виде оставаться дома! Вдруг заглянет кто-то из друзей-знакомых, проверка какая-нибудь из ЖЭКа явится или соседка припрется, она вечно зарядник свой теряет! Нельзя, чтобы люди видели меня такой!

– А мы, значит, не люди! – издалека ехидно заметила Сашка.

– Спокойно. – Я зашла в кухню и укоризненно взглянула на дочь.

Заодно посмотрела, чем она завтракает. Той самой подозрительной коричневой бурдой и еще чем-то белым из баночки.

А ведь буквально на прошлой неделе моя девочка с удовольствием уплетала сладкую овсянку на молоке с вареньем, изюмом и молотыми орехами! У нас даже своя семейная шутка по этому поводу была.

Я голосом английского дворецкого чопорно спрашивала: «Овсянки, сэр?» – а Сашка отвечала, как Джеймс Бонд: «Смешать, но не взбалтывать!»

Но теперь сплошной «Брекзит»! Мамины добрые советы и рецепты у дочери не в чести, зато пубертатная дива Анфиса Гривцова, первая красавица восьмого «Б», стала признанным авторитетом и гуру во всем, включая вопросы питания. И ладно бы дочь просто изменила свое меню. Так нет же! Она устроила из этого очередную революцию с демонстрациями протеста и программными заявлениями. Только нынче ночью, заглянув в холодильник в поисках чего-нибудь, способного успокоить и подпитать мой утомленный, возмущенный и закипающий разум, я нашла на полке манифест.

«А кто сожрет смузи из сельдерея со шпинатом, сам побежит ночью в круглосуточный магазин на проспекте! Спорт-френдли!» – явно адресуясь старушке-матери, написала моя непочтительная дочь.

А, так это в баночке – сельдереево-шпинатный смузи. Ладно, не худший вариант.

– То есть ты пока не собираешься к себе возвращаться? – я обернулась к Натке.

– Да, поживу у вас немножко. Не прогоните? – сестрица попыталась состроить жалобную мордочку.

Получилось просто жутко. Будь среди нас чудовище Франкенштейн – бросилось бы к Натке с распростертыми объятиями и радостным криком: «Узнаю брата Колю!» – как в бессмертном романе классиков советской сатиры. Там братьев зовут как-то иначе, но суть… именно такая… Суть в том, что моя сестра собирается со мной жить!

– Конечно, поживи, сколько нужно, – слегка поежившись, ответила я. – Можешь спать в моей комнате, кровать большая, мы обе поместимся.

– Ой, совсем как в детстве! – растрогалась сестрица. – Тогда я распакую чемодан!

И, всхлипывая, поволоклась в прихожую. Мне показалось, что в кухне стало немного темнее – переливы Наткиных синяков, рубцов и фингалов на самом деле отражали свет.

– Мам, ты уверена? – взрослая мудрая дочь скептически посмотрела на неразумную родительницу. – Представь, проснешься ты среди ночи – а на соседней подушке вот такое!

– Я буду на ночь косметическую маску надевать! – пообещала чуткая Натка из прихожей. – Тканевую, с пропиткой из целебных масел и трав.

– Маска, маска, я вас знаю, – фыркнула Сашка и залпом допила свою бурду. – Все, пока, я побежала!

Дочь умчалась в школу.

Оставшись на кухне в одиночестве, я быстро проинспектировала холодильник. Как обычно, там было просторно, если не сказать прямо – пусто. А ведь теперь нас трое, причем Сашка и Натка захотят пообедать. Я тоже захочу, но меня спасет служебная столовая, а вот девчонкам надо бы что-то оставить… Хотя бы руководящие указания.

– Натка! – позвала я. – В морозилке есть овощная смесь и полкурицы, можешь сварить суп.

– Это вопрос, совет или распоряжение?

Приободрившаяся сестрица выглянула в коридор из нашей отныне общей спальни, и я фыркнула, как недавно Сашка:

– Маска, маска, я вас знаю!

Натка уже надела маску. Не косметическую, которая была запланирована на ночь, а обыкновенную медицинскую. Губы-шлепанцы она милосердно скрыла – и на том спасибо.

– Это настоятельная рекомендация, – ответила я в продолжение разговора о супе. – И еще неплохо было бы кому-нибудь сходить за хлебом, молоком и йогуртом, потому что я могу вернуться поздно, когда магазинчик в соседнем доме уже закроется.

– Не переживай, мы что-нибудь придумаем, не маленькие, – отмахнулась сестрица. – Ты лучше поразмысли, чего теперь нам делать-то. Ты же – судья! Ты кого хочешь засудишь, а их, сволочей этих, нужно судить самым страшным судом! Тебе нужно их засудить на фиг, лучше пожизненно!

– Спохватилась, – буркнула я.

В ванную мне нужно, и на работу, а не выслушивать всякие глупости о том, кого и как я должна судить.

Вы мне еще про «не суди, да не судим…» расскажите!

Я остервенело чистила зубы и прикидывала план дальнейших действий – понятно, что Наткину проблему придется как-то решать, и это досталось именно мне.

Я наспех намазала лицо кремом, распахнула дверь и крикнула в сторону комнаты:

– На-ат! Тебя в этой клинике оперировали официально? С договором, с оплатой по прайсу?

– Конечно! Я же не полная идиотка!

Я удержалась и смолчала.

Перешла к самому главному. Спросила по существу:

– Твой экземпляр договора у тебя? Дай сюда, я изучу этот исторический документ.

Натка шустро метнулась в прихожую, сняла с вешалки свою сумку, извлекла из нее тонкий пластиковый файлик с бумагами. Вручила его мне со льстивыми словами:

– Хорошо, когда сестра – юрист!

– Хорошо, когда сестра-юрист подключается вовремя, – поправила я. – На стадии строительства наполеоновских планов, а не после Ватерлоо!

– Какого еще… Ватерлоо? – опешила Натка.

– А никакого, – пробормотала я.

И затолкала сестрицыны бумаги в сумку вместе со своими.

У меня разной ценной макулатуры полным-полно. Что ни дело, то пухлый том. Те, кто говорит, что прошли времена, когда Россия была самой читающей страной в мире, упускают из виду работников отечественной судебной системы. Наш судья – самый читающий судья на планете и в ближнем космосе!

Помню, когда я только приступила к работе в Таганском суде, в наследство от предшественника мне досталось два десятка дел. Каждое – минимум в трех томах! С тех пор я обеспечена чтивом, которое никогда не заканчивается.

Я читаю и на работе, и дома. Специально сменила солидный кожаный портфель на невесомую компьютерную сумку из плащовой ткани, чтобы руки не отрывались от тяжести бумажного груза.

«Страшные сказки на ночь» – так называет это судейское чтиво моя милая язва, родная дочь.

Зато мне не нужны никакие курсы скорочтения, соответствующий навык я приобрела самостоятельно. И совершенно бесплатно, что очень важно, ведь по части размера вознаграждения за свой труд российский судья тоже один из самых-самых…

Сашка недавно выкопала в Интернете информацию о величине средней заработной платы вершителей правосудия в разных странах. Так Россия в нем на сорок первом месте! Из сорока восьми. А лидер – Шотландия.

Эмигрировать, что ли? Роберт Бернс, вересковые пустоши, флаги на башнях, всякое такое… И судят там, наверняка, в старинных замках! Идешь себе по изумрудной траве в мантии, парике и бонете, а под мышкой алый бархатный бювар, и вокруг кусты роз, и сеет мелкий дождь из низких облаков, которые цепляются за шотландские горы, красота!

Увы, у меня был не алый бархатный бювар, а объемистая увесистая сумка, с которой я чувствовала себя почтальоном Печкиным. Это кто стучит ко мне, с толстой сумкой на ремне? Это он, это он… Печкин, старый почтальон. Без пяти минут пенсионер с искривленным позвоночником и плечами одно другого выше. Вот это и есть настоящая профессиональная деформация. Мне-то до пенсии еще далеко, но перекошенные плечи с таким спортивным снарядом, как неподъемная сума с макулатурой, я себе, пожалуй, уже организовала, как и боль в спине.

Поясница у меня ноет регулярно и сильно. Кто знает, что это такое, тот поймет…

Настроение, и без того небезоблачное, стремительно портилось.

Уже выйдя из дома, я вспомнила о том, что до сих пор мое подсознание милосердно прятало в своих глубинах: сегодня мне придется добираться на работу на общественном транспорте.

Ой-ой, а я ведь думала вечером заехать в клинику, где изуродовали Натку, и провентилировать там вопрос возврата денег. А теперь, значит, придется отказаться от этого благого намерения. Или ехать через весь город на метро, а потом еще на маршрутке.

Все-таки нас, людей, природа устроила лучше, чем мы – наши собственные творения, я имею в виду машины и механизмы. Возьмем, к примеру, для сравнения меня и мою любимую «Хонду». Доктор, к которому я обращалась по поводу начинающегося гастрита, настаивает, чтобы я ела тушеную телятину, отварную форель и котлетки из индюшатины, запивая их козьим молоком или киселем из протертой малины. А я закидываюсь магазинными пельменями, если, конечно, случится такое счастье, и они найдутся в холодильнике. Или варю супчик из замороженных овощей на бульоне на букву «К». Не из курицы – из кубиков. Курица – это роскошь.

…Интересно, сварит Натка супец или нет?..

А вот моя «Хонда». Ей в идеале нужен хороший дорогой бензин. На плохом дешевом она соглашается ездить недолго и очень скоро оказывается на больничном в автосервисе. Если же денег у меня в кошельке хватает только на пельмени, машинке приходится и вовсе давать выходной. На бульоне из кубиков она работать не умеет, а жаль…

За этой прискорбной философией я и скоротала дорогу до работы. Очнулась только когда услышала:

– О чем задумалась, Елена Прекрасная?

Ого, как я углубилась в размышления! Целого председателя суда в коридоре не заметила! А он вот и поприветствовал меня, и даже подмигнул…

Небывалый случай! Обычно Плевакин со мной чинно здоровается. Мне бы насторожиться, но я не почувствовала ничего недоброго. Как видно, подсознание с интуицией полностью выложились на вещий сон о губастой рыбе.

– Доброе утро, просто настраиваюсь на работу, – уклончиво ответила я, слепо тыча ключом в дверь своего кабинета.

Собственная пухлая сумка с бумагами загораживала мне вид на замочную скважину. К счастью, оказалось, что дверь уже открыта – мой помощник Дима, он же Гарри Поттер, вновь чудесным образом прибыл на работу заблаговременно. И как это у него получается? На метле он летает, что ли? Я вот вечно опаздываю.

– Не торопись, Елена Владимировна, – из коридора остановил меня Плевакин. – Задержись на пару слов.

– «Вы уволены»? – предположила я и на миг даже возрадовалась открывшейся перспективе.

Никаких больше пухлых томов, статей, показаний, определений, выдержек, постановлений и мер наказания.

Никаких бессонных ночей и красных от перенапряжения глаз.

Никаких бубнящих адвокатов, галдящей публики, врущих свидетелей, вздыхающих обвиняемых и их истерящих родственников.

Буду сидеть в тишине уютной квартиры, спать до полудня и варить полезные овощные супы… Хотя нет, не из чего мне будет их варить без скромной судейской зарплаты.

– Я тебе дельце отписал, посмотришь там, – шеф кивнул на дверной проем, в котором уже нарисовался, как всегда, безукоризненно одетый и причесанный Дима в поттеровских круглых очочках. – Очень любопытное дельце, как специально для тебя. Ты же у нас… как бы это… главная красавица и специалист по этим… так сказать… вопросам.

– Да? – я удивилась, но председатель не уловил моей тонкой иронии, принял сказанное за согласие и с чистой совестью удалился.

– Гадость, небось, какая-нибудь, раз Плевакин меня лично предупредил? – войдя в кабинет и закрыв за собой дверь, спросила я помощника.

Он тонко улыбнулся.

– Значит, гадость, – уверенно сказала я и прошла к себе. – Давай, тащи уже это «любопытное дельце», посмотрю, что за счастье мне привалило на этот раз. Главная красавица, как же! С чего бы?

Хм, хм, а ведь было с чего!

Памятливый шеф, в отличие от меня, не забыл, что год назад я рассматривала дело с участием клиники пластической хирургии «Эстет Идеаль». Нет, я помнила собственно дело, просто название клиники запамятовала, иначе уже сообщила бы его Натке. Специалисты «Эстет Идеаль» произвели на меня самое приятное впечатление. Особенно самый главный спец, он же директор клиники – профессор Васильев.

Что ж, спасибо шефу за своевременное напоминание.

Я позвонила Натке и авторитетно сказала:

– Клиника «Эстет Идеаль» – вот куда тебе нужно.

– Была я уже в одном «Идеале», – засомневалась сестра.

– Это был неправильный «Идеаль». А этот – правильный, гарантирую.

– Идеальный? – хихикнула Натка.

Похоже было, что ее настроение немного улучшилось. Надежды – они не только юношей питают.

– Дим, сделай мне кофе! – в тему питания прокричала я в приемную и через полминуты услышала деловитое ворчание кофемашины.

Жизнь налаживалась.

У Нади было простое и понятное видение мира: он делился на медицину – и что-то другое. При этом медицина была важнее и значительнее, чем все остальное, так что о выборе профессии Надюша не задумывалась и в тридцать девятом году поступила в медицинский институт в Краснодаре, где жила ее тетя.

Училась она на отлично, но закончить вуз не смогла. В сорок первом институт эвакуировали, и Надежда с тетей тоже уехала с Кубани, а когда вернулась после войны, встретила Андрюшу.

Андрей воевал. В сорок третьем получил тяжелое осколочное ранение и год провел в госпиталях, где проникся глубочайшим уважением к медикам, вернувшим его к жизни.

Восстанавливался он тяжело, домой пришел неузнаваемым: сорок шесть кило веса при росте сто восемьдесят сантиметров, руки-ноги перебиты… Качаясь на костылях, Андрей брел по знакомому двору, и мама, увидевшая его с крыльца, не признала родного сына, запричитала: «Ой, где-то и мой бедный мальчик так скитается!»

В сорок шестом Андрюша и Наденька поженились. Свадьбу играли во дворе, позвав всех соседей. Андрей добыл кусок мяса, наварили борща, он и стал главным свадебным блюдом. В те времена наваристый кубанский борщ, да с мясом – это была настоящая роскошь.

Жили после войны бедно. Надя по-прежнему мечтала о медицине, но родилась дочь, и стало вовсе не до учебы.

Дом, работа…

Мечта так и осталась мечтой.

Мишаню Надя родила в пятидесятом. Аккурат в середине прошлого века!

Много всего тогда случилось.

В том же пятидесятом восстановили смертную казнь для «шпионов, изменников и диверсантов». Заключили Договор о дружбе с Китайской Народной Республикой. Начались компания по укрупнению колхозов, война в Корее и судебный процесс по сфабрикованному «Ленинградскому делу».

В пятьдесят втором открылся Волго-Донской судостроительный канал имени Ленина и прошел XIX съезд, на котором ВКП(б) переименовали в КПСС.

В пятьдесят третьем умер Сталин, сообщили об испытании водородной бомбы, заключили перемирие в Корее и избрали Первым секретарем ЦК Хрущева.

В пятьдесят четвертом передали Украине Крым, ввели в действие первую атомную электростанцию, и на Пленуме ЦК КПСС принято решение по освоению целины.

В пятьдесят пятом создали Организацию Варшавского Договора и отправили в Антарктику первую советскую экспедицию.

В пятьдесят шестом разоблачили культ личности, сократили армию, повысили пенсии и поставили на регулярные рейсы реактивный пассажирский Ту-104…

Большая страна жила бурно.

А Мишаня просто рос.

Ему запомнилось это время, как самое прекрасное, потому что это было детство.

Да много ли надо для счастья мальчишке?

Есть дружная семья – папа, мама, две сестры. Солнце светит, небо ясное, в перенаселенном дворе-стохатке на улице Седина не бывает ни тихо, ни скучно. Парусят на веревках штаны и простыни, в пыли под ногами желтеют кляксы падалицы с алычи, и процесс добычи воды из водоразборной колонки полон героического романтизма. Потянуться, ухватить горячую железную ручку, повиснуть, кряхтя лечь на нее пузом, и тогда под скрип рычага в недрах скважины гулко охнет, забурчит и вывалится из крана тугим стеклянным столбиком ледяная вода… Хорошо в Краснодаре!

А в Саратове еще лучше. В Саратове у мамы есть старшая сестра, которая – удивительное дело! – и по должности старшая сестра в тубдиспансере, медицинская, так это называется. А какое здесь замечательное место!

Маленький Мишаня там дневал и ночевал. Тубдиспансер, конечно, не самая подходящая площадка для игр ребенка, но девать пацаненка было некуда. А в медучреждении ему, как близкой родне большого начальства – целой старшей медсестры, – обеспечивали замечательную развлекательную программу. Процедуры, раздача лекарств, уколы… Было очень интересно!

Тогда-то и потянуло Мишку к медицине.

Хотя – нет, в мальчишке она была заложена. Силой маминого желания, которая по-прежнему всех вокруг делила на врачей и остальных, и первые были больше, чем люди, чуть ли не боги. Детям своим Надя желала только самого лучшего, в мечтах своих видела их исключительно в белых халатах. И Мишаня, разумеется, закончил медицинский.

Он был лучшим студентом на курсе, будущим хирургом – непременно хирургом, это даже не обсуждалось! А еще пятикурсник Михаил был счастливым женихом. Ему для полного счастья только денег на свадьбу не хватало. Ведь какие заработки у студента-практиканта?

Восьмидесятый год, районная больница в кубанской станице. Главврач собрал молодых специалистов и сказал: «Ребята, у меня остался один стоматолог, Марья Павловна, прекрасный врач круглых шестидесяти лет. Опыт у нашей Марьи Павловны могучий, а вот зрение и руки уже слабые, так что людям, извините, зубы драть некому. Кто хочет заработать? Зарплату дам хорошую – сто рублей». И Мишка сразу поднял руку: «Я хочу!»

Так и пошло: хирургическая стоматология, потом челюстно-лицевая хирургия, операции по устранению последствий травм, эстетическая хирургия лица и шеи… Мишаня вырос в большого специалиста – практикующего доктора медицинских наук, профессора, завкафедрой медицинского университета, «Заслуженного врача РФ», «Отличника здравоохранения» и лауреата разных профессиональных премий. И даже занимая видные посты – он много лет был главным врачом областной клинической больницы, а еще и подепутатствовать успел, – Михаил Андреевич Васильев не прекращал оперировать.

Попасть к нему больные считали за счастье. «Хирург от бога» – говорили про Васильева. А он твердо знал – не от бога, от мамы.

Операции Михаил Андреевич делал уникальные. Реконструировал лица, казалось бы, непоправимо поврежденные при авариях и катастрофах. Складывал, как мозаику, лепил заново. Перенял опыт француза Девошеля, который сделал первую в мире трансплантацию лица. А когда по возрасту вышел на пенсию и оставил и руководящую должность в областной больнице, и практику там же, нашел инвестора и открыл свою собственную клинику. Модную, современную, но с традиционно серьезным научным подходом даже к самым пустяковым проблемам, вроде недостаточно пухлых губ или воображаемых морщинок.

Клиника «Эстет Идеаль» очень быстро заслужила добрую славу, от пациентов не было отбоя. Конечно, большую их часть составляли дамочки, желающие подправить тот или иной, как им казалось, дефект внешности.

«Попса» – так профессор Васильев называл в кулуарах неизменно востребованные операции, вроде подтяжки бровей, увеличения груди, пересадки волос и тому подобные. Это не мешало ему относиться и к такого рода вмешательствам со всей ответственностью: операция – это всегда операция. Дело серьезное. Хиханьки-хаханьки тут неуместны. Пусть пациент порадуется позже, глядя в зеркало. Доктору же и вовсе веселье ни к чему, ему достаточно профессиональной гордости и душевного спокойствия.

Однако не все пациентки оставались довольны результатами проведенных им операций. За человеческой фантазией никакому скальпелю не поспеть. Бывает, придумает себе гражданочка новое лицо, а доктор не попадет в мечту-идею пациентки и вылепит не совсем такое. Ну, доктор – он же не волшебник, не с каждой красотой может справиться. А это разочарование, обида! Претензии. Иногда даже скандалы.

Гражданка Сушкина Элеонора Константиновна в грезах видела себя вечно юной красоткой с гладким фарфоровым личиком, точеным носиком, большими сияющими глазами и яркими губами выразительной формы «лук Купидона». В восемнадцать лет она такой и была. Но от восемнадцати до пятидесяти восьми, увы, дистанция огромного размера…

«Эстет Идеаль» была не первой и даже не десятой по счету клиникой, куда Элеонора Константиновна обращалась, чтобы вернуть себе былую красу. Раз за разом результат ее устраивал все меньше. Хирурги работали добросовестно, но волшебной палочкой не обладали. При этом были честны и заранее рассказывали пациентке о том, в чем заключается предстоящая операция, каким будет послеоперационный период и на какие результаты можно рассчитывать, а чего не удастся достичь никогда.

Элеонора Константиновна упорно пропускала реалистичные прогнозы мимо ушей. Она жаждала сказочных метаморфоз, поворота времени вспять, неуходящей молодости.

– Скальпель, милочка, это не средство Макропулоса, – сказал ей профессор Васильев. – Но я обещаю, что после операции вы будете выглядеть на пятнадцать лет моложе.

Элеонора Константинова предпочла засчитать каждый обещанный год за два с половиной. Это была ее личная арифметика, ее собственные завышенные мечты и фантазии. И абсолютно логичное, ожидавшее ее, глубокое разочарование в итоге.

Результат операции, проведенной докторами «Эстат Идеаль», в полной мере соответствовал прогнозам специалистов. Однако Элеонору Константиновну он огорчил так сильно, что она подала на клинику в суд. Тот, впрочем, решил дело в пользу профессора Васильева с коллегами.

Оскорбленная в лучших чувствах Элеонора Константиновна решила, что она этого так не оставит…

И снова я засиделась на работе.

Было уже 18:30, когда я дочитала документы и с треском захлопнула папку. Корешок у нее был шириной в ладонь, а обложка из картона фанерной плотности. Папочку этому «любопытному “Дельцу”» явно выдали на вырост – с учетом несомненного потенциала его бурного развития.

Я посмотрела на часы, потом в окно, затем в зеркальце пудренницы, извлеченной из сумки.

Циферблат укоризненно говорил что-то вроде: «Иди домой, иди домой».

Окно открывало дивный вид играющей отливом крыши на фоне заката.

Зеркальце фрагментарно показало тени под глазами, морщинку на переносице и недовольно искривленные губы.

– М-да, та еще красавица, – вздохнула я.

И, разумеется, вспомнила, что собиралась после работы съездить в клинику «Бьюти». А соответствующего желания у меня уже не было. Сейчас мне хотелось каким-нибудь чудесным образом перенестись домой, съесть чего-нибудь горячего и растянуться на диване.

Что делать?

Ответ, как это иногда бывает, пришел ко мне сам.

Сегодня он имел цветущий вид молодого здорового мужчины атлетического телосложения и звался лейтенантом Константином Сергеевичем Таганцевым.

– Тук-тук, кто там, это я, лейтенант Таганцев! – сам спросил и сам же ответил Константин Сергеевич, внедряясь в мой кабинет в привычном ему стиле средневекового барона, непринужденно штурмующего соседский замок.

Грохнула и жалобно застонала дверь, вздрогнули стены, мучительно скрипнул дощатый пол.

– А я мимо иду, вижу – окошко светится, думаю, дай загляну на огонек! – лирично поведал мне нежданный посетитель, опускаясь на стул.

Тот пискнул и словно немного присел.

– Это тебе, Елена Владимировна, – на мой стол легла слегка помятая шоколадка «Аленка». – Съешь тезку, жизнь станет слаще!

Шутка явно была из числа домашних заготовок, да и шоколадку, судя по ее кондиции, гость носил в кармане не один час. Загодя, стало быть, собирался ко мне с визитом вежливости.

Я растрогалась. Давно мне не дарили шоколадок! А Аленкой уже и не помню, когда называли.

– Спасибо, Костя, это очень кстати, – поблагодарила я, начиная лелеять коварные планы. – Мне как раз нужна помощь умного мужчины.

Таганцев с готовностью приосанился.

– Во-первых, ты умеешь управлять кофеваркой?

Таганцев сделал лицо, на котором ясно читалось, что он умеет управлять любыми полезными агрегатами в диапазоне от электробритвы до космического корабля.

– Диму я уже отпустила, а без него не могу сварить кофе, – пожаловалась я, для пущей убедительности образа милой беспомощной дурочки похлопав ресницами.

Хотя это чистая правда, я действительно не умею пользоваться нашей кофемашиной. Не потому, что она очень сложная, наоборот, это самая дешевая модель, дорогую мне не дали бы, наш Плевакин очень рачительно расходует бюджетные деньги. Вроде все элементарно просто: в одну емкость засыпаешь молотый кофе, в другую – заливаешь воду, нажимаешь кнопочку и ждешь, пока из правой дырочки потечет готовый напиток, а из левой выйдет пар.

Вот последнего-то я и боюсь! Выпуская дым столбом, наша кофемашина ревет и свистит, как настоящий паровоз. Присутствуй при этом братья Люмьер, запросто сняли бы свое знаменитое «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота» без пышащего ноздрями локомотива.

– Да какой вопрос, Елена Владимировна! Таганцев с готовностью подскочил со стула.

Тот скрипнул с отчетливым облегчением и быстро присобрал разъехавшиеся было ножки.

– Сейчас будет тебе хоть кофе, хоть чай с какавой!

Это тоже была заготовка, вернее, слегка искаженная цитата из «Бриллиантовой руки». Я улыбнулась, поощряя умного мужчину продолжать блистать остроумием и интеллектом.

Кофеварку он, надо признать, покорил с легкостью.

Через пять минут мы уже снова сидели и пили кофе, заедая мятой шоколадкой. Я слушала рассказ лейтенанта о его суровых буднях, мило улыбалась и думала: вспомнит ли Константин Сергеевич, что я начала просьбу о помощи с «во-первых»? И сообразит ли, что у меня есть как минимум «во-вторых»?

Вообще-то можно было и не миндальничать. Константин Сергеевич – золотой человек и давно уже стал для меня и.о. доброй феи с волшебной палочкой-выручалочкой. Но это же не значит, что я могу встать и объявить: «Гражданин Таганцев, вы приговариваетесь к общественно полезным работам по извозу. Мне нужно съездить за семь верст киселя хлебать, заводите мотор!»

Пусть лучше Константин Сергеевич сам догадается, так нам обоим будет приятнее.

– А вчера один гражданин, Кривоносенко его фамилия, не поверишь, денег наелся! – оживленно повествовал Таганцев, деликатно загружая в рот кусок «Аленки».

– Их у него куры не клевали? Девать было некуда? – спросила я, поддерживая светскую беседу.

Я уже решила, что попрошу доброго лейтенанта о второй услуге, и теперь выдерживала приличную дистанцию между запросами.

– Угадала! – Константин Сергеевич кивнул. – Он, Кривоносенко этот, решил ограбить супермаркет «Мир детства». Остался в зале до закрытия магазина, спрятался в большой коробке от электрического автомобиля, дождался, пока все уйдут, и вскрыл кассу. На его счастье, там было всего пятнадцать тысяч тремя купюрами по пять.

– Вряд ли грабитель расценил это как счастье, – вставила я.

– Поначалу-то да, – согласился младший лейтенант, энергично прихлебывая кофе, и снова потянулся за шоколадкой. – Но потом включилась сигнализация, гражданин Кривоносенко снова спрятался в коробку, ну, чтоб там, в коробке-то, стало быть, шухер переждать. А наряд приехал с собачкой поисковой. И пришлось гражданину Кривоносенко, пятерики сожрать, чтобы при нем не нашли ничего. Мол, не брал он никаких денег в кассе, вы че, мужики? Просто шутку такую затеял, розыгрыш: спрятался в коробке, чтобы потом выскочить и напугать симпатичную продавщицу, да не заметил, как уснул.

– Смешная история, – оценила я.

– Обхохочешься… – Тут добрый Таганцев погрустнел немного. – Для всех, кроме ребят в лаборатории. Ты представь, в каком виде к ним вещдоки поступят, это я про купюры.

Таганцев погрустнел и с некоторым сомнением посмотрел на подтаявший шоколад. Поколебался немного, но все-таки съел еще дольку.

Я представила те полупереваренные вещдоки, и есть мне расхотелось. Поэтому я решила, что пора уже озвучить просьбу номер два, и с прозрачным намеком спросила:

– Константин Сергеевич, ты же на машине? Скажи, а тебе Коломенское не по пути будет?

– Подвезти? – легко догадался опер.

– Если это вас не очень затруднит, – пролепетала я, как положено.

Впрочем, кто его знает, как именно положено-то!.. Вроде так лепетала одна киса в сериале.

Сериал я смотрела месяца три назад, на больничном.

– Моя ласточка в твоем распоряжении.

«Ласточка» Константина Сергеевича, а точнее – «Ладочка», весьма почтенного возраста – была не без дерзости припаркована у самого входа в здание суда. Это оказалось очень кстати: пошел дождь, а у меня не было с собой зонта, да и туфли-балетки не располагали к прогулке по лужам.

Устроившись в салоне машины, я сразу же осмотрительно пристегнулась. Мне уже доводилось кататься с Таганцевым. К его манере вождения у меня не было претензий, но белый конь моего рыцаря неприятно запомнился мне болезненно взбрыкивающим мустангом. Надо полагать, у владельца автомобиля нет ни камней в почках, ни пломб в зубах…

– Куда конкретно едем? – Возложив руки на руль, Константин Сергеевич улыбнулся мне во все тридцать два прекрасных, давно не знавших бормашины зуба.

– Секундочку, – я полезла в сумку за файлом с договором, который утром взяла у Натки, но за день так и не успела изучить. – Вот адрес…

– Щас обеспечим. – Таганцев завел адрес в навигатор, и мы бодро двинули.

Через пару минут мой водитель осторожно поинтересовался:

– А зачем тебе, Елена Владимировна, в клинику красоты? Ты и без того очень даже…

Тут суровый опер покраснел и смутился.

– Ты мне льстишь, Константин Сергеевич, – вздохнула я. – Но я тут ни при чем! Моя сестра имела несчастье очень неудачно там прооперироваться, и я хочу выяснить, нельзя ли ей хотя бы деньги вернуть.

– А что в договоре?

– Ну, что…

Я вытащила бумаги из файла, на пластике которого весело плясали блики дорожных огней, и начала читать вслух:

– «ООО «Идеаль Бьюти», именуемое в дальнейшем «Исполнитель», в лице генерального директора Боброва Виктора Григорьевича, действующего на основании Устава, с одной стороны…

– Вот мне всегда было очень интересно, почему это судьи тарахтят, как пулеметы? Ну, вот как ты сейчас! – спросил Таганцев, терпеливо дождавшись, пока я закончу сеанс не слишком выразительной читки. – «Постановлением суда… Именем Российской Федерации… Руководствуясь статьями Уголовно-процессуального Кодекса Российской Федерации… Суд постановил… Туда-сюда, всяко-разно…».

– Потому что нам приходится очень много читать по материалам дела – выдержки, определения. – Я пожала плечами. – А участники процесса все это уже наизусть знают, и их интересует только статья и мера наказания.

– Так вы, судьи, наверное, в скороговорках сильны. Да, Елена Владимировна? – оживился Таганцев. – На дворе трава, на траве дрова, и всякое такое?

– Тридцать три корабля лавировали, лавировали, да не вылавировали! – очередью выпулила я.

Константин Сергеевич восхищенно присвистнул и попытался повторить за мной, но его тридцать три корабля раз за разом терпели крушение. Потом мы вспомнили Сашу на шоссе, Греку через реку, Клару с кораллами – в общем, довольно весело скоротали дорогу до клиники.

Я опасалась, что она уже может быть закрыта, но напрасно: рядом с неоновой вывеской «Идеаль Бьюти» на фасаде выразительно светились цифры «24».

– У них тут круглосуточный прием? – восхитился Таганцев. – Ничего себе! Прям энтузиасты этого дела! Так я с вами, может? Меня силиконовые дела тоже страсть как интересуют! Ну, в смысле, как мужчину!.. Не, в смысле, посмотреть, туда-сюда…

Я хихикнула, вылезла из авто и отвесила доброму оперу поясной поклон:

– Большое тебе спасибо, Константин свет Сергеевич! Сама пойду, чего мы станем такой делегацией людей пугать. Мне про деньги спросить, и дело с концом. Уезжай, поздно уже, дома ждут, небось.

– Всегда пожалуйста, Елена Владимировна! – важно, в тон мне, ответил Таганцев, но с места не трогался, пока я не вошла в здание.

– Дилинь-дилинь! – нежно тренькнул колокольчик, возвещая о моем появлении.

Я вошла, огляделась и принюхалась.

Хрустальный звук растаял в воздухе, тонко ароматизированном чем-то очень приятным и совершенно не напоминающим о медицине. Ваниль? Пачули? Я не узнала запах, но оценила его гармоничное сочетание с элегантным интерьером: светлое открытое пространство, пастельные тона, напольное покрытие из натуральной древесины, классические диваны с кремовой обивкой, бледно-розовые кожаные кресла…

Тут я невольно опустила глаза, посмотрев на свои розовые балетки – шут их знает, из кожи они были когда-то сделаны или из дерматина, но выглядели явно хуже здешних кресел. Хорошо, хоть по лужам сегодня не таскалась, так что обувь у меня была относительно чистой. Мне не хотелось нарушать… сияние и чистоту приемной.

Машинально обойдя стороной лужу света, я по кривой подошла к ресепшн и улыбнулась милой девушке за стойкой:

– Добрый вечер. Могу ли я видеть Боброва Виктора Григорьевича?

– К сожалению, Виктора Григорьевича сейчас уже нет. А вы по какому вопросу?

– По юридическому, – ответила я уклончиво, раздумывая, не показать ли свое удостоверение.

Неэтично, конечно, хлопать корочками вне служебной надобности, но у Натки действительно серьезная проблема, хотелось бы ее решить…

– У юриста, к сожалению, рабочий день тоже уже закончился, но я могу пригласить к вам коммерческого директора, он как раз задержался в офисе, – предложила услужливая барышня.

– Приглашайте, – кивнула я.

– Присядьте, пожалуйста. – Холеной ручкой девушка указала мне на свободный диван.

На другом оживленно шушукались и хихикали, пялясь в экран дорогого смартфона, две дамочки в спортивных костюмах, цвет, фасон и стоимость которых не предполагали никаких физкультурных упражнений.

Дамочки явно были из числа пациенток клиники. У одной из них физиономия была припухшая и с остаточными следами синяков, лицо другой было затейливо разрисовано маркером. Я поняла, что первая дамочка уже благополучно прооперирована, а второй это сомнительное удовольствие предстоит в ближайшее время. Интересно, тут и оперируют двадцать четыре часа в сутки, даже ночью? Вот это конвейер!

– Верочка, Оленька, вот вы где!

Незаметно появившийся красавец-мужчина в белоснежном халате шутливо погрозил болтушкам пальцем и с улыбкой обратился ко мне:

– Добрый вечер! Владлен Сергеевич Потапов, к вашим услугам.

Я подавила порыв отрекомендоваться Леночкой, хотя Владлен Сергеевич взирал на меня так по-отечески ласково, что я невольно почувствовала себя милой неразумной крошкой. Вроде Верочки с Оленькой, которые вспорхнули с дивана и, продолжая хихикать и оглядываться на Потапова, удалились в лифт.

– Елена Владимировна Кузнецова, сестра одной вашей пациентки. – За отсутствием верительных грамот я протянула собеседнику Наткин договор с клиникой. – Хотела бы обсудить с вами…

– А, та самая Наталья Владимировна, – Владлен Сергеевич быстро нашел глазами в тексте ФИО моей сестрицы и перестал улыбаться. – Не угомонилась, стало быть.

– Послушайте, Владлен Сергеевич, – я тоже сменила тон. – Коль скоро вы в курсе, то должны понимать, что проблема действительно серьезная. Мою сестру в вашей клинике фактически изуродовали…

– И кто же в этом виноват? – перебил меня коммерческий директор. – Не сама ли Наталья Владимировна?

– В смысле? – Я несколько опешила.

Натка, конечно, сама втравила себя в историю, ее в эту клинику на аркане не тянули, но ведь за результат операции ответственность несет не она?

Оказалось – она.

– Некоторые косметические процедуры, тем более оперативные вмешательства, возможно производить только с определенной частотой, – холодно объяснил мне Владлен Сергеевич. – Попросту говоря, нельзя такие медицинские манипуляции повторять за короткие промежутки времени, потому что опасно, возрастает риск осложнений. В случае с новыми пациентами мы в клинике не располагаем всей полнотой информации о ранее проведенных им операциях и вынуждены полагаться на слова самих пациентов. Ваша сестра обратилась к нам впервые, заключила договор на проведение непростой процедуры – эндоскопической подтяжки средней зоны лица, а также увеличения губ и пластики век, однако не уведомила нас о том, каким вмешательствам челюстно-лицевого хирурга подвергалась ранее.

– А ее об этом спрашивали?

Владлен Сергеевич несколько надменно улыбнулся и пожал плечами:

– Судя по тому, что она подписала договор со всеми его пунктами и подпунктами, спрашивали. А может быть, и не спрашивали, но вот тут все написано, все!

– Моя сестра могла подписать не читая!

– Неужели? – коммерческий директор зубасто улыбнулся. – Тогда это был очень неразумный поступок с ее стороны. Однако несет ли наша клиника, как Исполнитель, ответственность за глупость и безрассудство Заказчика? Данный Договор, подписанный обеими сторонами, утверждает, что – нет. Если Наталья Владимировна скрыла от нас важную информацию о состоянии своего здоровья и обстоятельствах, способных негативно сказаться на результатах операции, это всецело ее вина. И тут, – Владлен Сергеевич постучал пальцем с безупречным маникюром по договору, – об этом написано.

– Очень мелким шрифтом, – пробормотала я, уже понимая, что ничего не добьюсь. Не видать Натке никаких денег!..

И все же я сделала еще одну попытку::

– Владлен Сергеевич, вот давайте чисто по-человечески, а?.. Для моей неразумной сестры случившееся – не только неожиданная проблема, но и большая личная трагедия. Она молодая женщина, ей нужно устраивать жизнь, а с таким лицом… Неужели столь респектабельная клиника не может пойти ей навстречу и вернуть хотя бы часть суммы? Там же большие деньги! Для нас… прямо очень большие.

Я словно видела себя со стороны – тетка средних лет в мятом костюме, старых туфлях, с безразмерной сумкой, голова немыта, маникюра нет, заискивающим голосом умоляет богача о пощаде!..

– «У вас так много денег, так почему бы вам не поделиться ими с нами?» – поддел меня собеседник.

Он по-прежнему демонстрировал красивые зубы, но уже не выглядел ни добродушным, ни заботливым, ни просто симпатичным. Как есть, акула капитализма!

– Ну, уж нет! Обойдетесь. – Владлен Сергеевич встал с дивана, одернул на себе безупречно сидящий халат: – Всего вам доброго, наилучшие пожелания вашей сестре!

И он направился к лифту, бросив на ходу:

– Витя, проводи!

Ранее не замеченный мной охранник выступил из-за колонны и с намеком встал у порога, открыв наружную дверь.

С трудом сдерживаясь, чтобы не нахамить, я протопала по сияющему полу к выходу, – пропадите пропадом эти балетки, выброшу, как только до дома доберусь! – выдворилась из царства красоты в темень дождливого майского вечера и встала на крыльце под издевательски подмигивающей вывеской «Идеаль Бьюти», держа над головой пластмассовый файл с кабальным договором.

Шел дождь. Холодные капли скользили по гладкому пластику, срывались с обвисшего файла и падали мне на плечи и за шиворот. Было мокро, зябко и очень обидно. Я ощутила, что на глазах вскипают слезы, но подавила горестный всхлип, услышав сигнал клаксона.

Через секунду в бликующую отсветами рекламы радужную лужу у крыльца заехал белый «жигуленок», и бодрый голос Константина Сергеевича Таганцева, дай бог ему здоровья и счастья, позвал меня:

– О, Елена Владимировна, ты еще тут? А я снова мимо ехал, дай, думаю, посмотрю…

– Костя, ты чистое золото! – перебила я, уже втискиваясь в теплое и сухое нутро машины.

– Чистым весом сто пять кило, – согласился Таганцев. – Золота, в смысле… Ну, а теперь куда?

– Теперь, если можно, домой, – попросила я. – Адрес помнишь?

Мой добрый ангел-опер молча кивнул и развернул машину, взяв курс на Митино.

– Ну, чего там, у энтузиастов красоты-то? Я честно рассказала, как меня послали, хоть и противно было, и получила порцию молчаливого сочувствия.

«Вернусь домой – убью сестру», – пообещала я себе, но вскоре переключилась на дочь.

Она позвонила, когда мы были на полпути к дому:

– Мам, ты скоро будешь?

– Минут через двадцать, – прикинула я. – А что?

– Я ухожу в кино, – сказала Сашка.

Заметьте: не спросила разрешения, а уведомила. Но я все же потянула паузу и правильно сделала: моя юная революционерка занервничала и сочла нужным дополнительно мотивировать свои действия:

– Заодно зайду в супермаркет, куплю хлеба и молока.

Это уже было похоже на попытку отпроситься, и я смилостивилась:

– Ладно, иди. А с кем ты?

– С Настей, – ответила Сашка и отключилась.

– Дочь, – пряча телефон, объяснила я Таганцеву. – Идет в кино с подругой.

Минут через пятнадцать у нашего подъезда я повторила совершенно с другой интонацией:

– Дочь… Идет в кино…

– С подругой? – осторожно уточнил опер, как и я, провожая взглядом удаляющуюся от подъезда парочку.

Одна из фигур совершенно определенно была Сашкиной, а вот вторая, вне всякого сомнения, являлась мужской. И притом на голову выше моей дочки. Это кто с ней вообще?!

– Сказала, с Настей. – Я нервно хрустнула пальцами.

– Настя – это, выходит, вон тот пацан, да? – не отстал пытливый Таганцев. – Не, по нынешнему времени всяко бывает! Может, он Серега, но чувствует себя Настей, это сейчас модно.

– Заткнись, лейтенант, – прошипела я. – Ты что, не понимаешь?! Мало того, что я не знаю, кто это в обнимку с ней, так ведь она мне врет еще!

– В ее возрасте это нормально, – попытался успокоить меня попавший под раздачу Константин Сергеевич. – Да не сверкай ты так глазами, Елена Владимировна! Че такое-то?! Все норм, девчонка в кино пошла! С парнем! И че?!

– Ниче, – пробормотала я, отстегивая ремень. – Ты вообще ни в чем не виноват, наоборот, так помог мне, спасибо тебе большое…

Не глядя на Таганцева, я выбралась из машины и прямо по лужам, не разбирая дороги, двинула к подъезду.

Дождь все лил.

Точно кого-нибудь сегодня убью.

Дверь мне открыл типичный голливудский ковбой – грабитель поездов на Диком Западе: в джинсах, в клетчатой рубашке и с платком на физиономии, по самые глаза. Этакий Клинт Иствуд.

– Не стой на пороге, заходи, пока меня никто не увидел, – нетерпеливо промычал он из-под платка голосом Натки, и я поняла, что моя сестрица нашла новый способ спрятать от мира свою впечатляющую физиономию.

– Тебе не хватает шляпы, кольта и взмыленного жеребца, – заметила я, сбрасывая подмокшие балетки.

– Жеребца в особенности, – охотно согласилась сестрица. – Но с моим новым лицом и надежд на него никаких. Лен, вот ты мне скажи, за что мне все это?! Почему я всю жизнь принимаю мучения?

– Я только что из клиники, из этой твоей бьюти-жути. – Я обошла мученицу и прошлепала в кухню.

За мной оставались мокрые следы.

Потом придется протирать, а у меня сил нет. Ну, нет у меня сил!..

– И чего они!? – Натка выбросила вперед руку с пультом, как будто с кольтом, и отключила звук работающего телевизора. – Обещали деньги вернуть?!

Я сложила два пальца – указательный и большой – в кривое колечко.

– Это ты что мне показываешь? – озадачилась сестрица. – Знак «О’кей» или ноль без палочки?

Я сложила пальцы в кукиш, сунула его сестре под нос и объяснила:

– Я показываю сейчас дырку от бублика, – и полезла в хлебницу – за бубликом, должно быть.

Там было пусто.

Я вспомнила, под каким благовидным предлогом удалилась «в кино с Настей» врушка Санька, и укорила Натку:

– Ты не сходила в магазин, а ведь я тебя просила!

– Какой мне сейчас магазин, ты в своем уме! Нет, ты соображаешь или нет?! Я вообще не могу сейчас на улицу выходить! И не знаю, когда смогу! Может, никогда! Никогда! – Она тяжело задышала, по всей видимости, собираясь зарыдать, но передумала. – Санька обещала купить хлеба и молока, а пока вон ешь суп с сухарями.

– Сухари не будут его единственным содержимым? – уточнила я, зная, какая моя младшая сестра чудо-хозяюшка.

Запросто может налить мне в тарелку пустого кипятка.

– Обижаешь! Там есть овощи из пакета! – Сестрица загремела посудой. – Итальянцы называют такой суп «Минестроне».

– Умеют красиво преподнести, – согласилась я, вооружаясь ложкой. – Так вот о красоте… у-ууу, а неплохой вышел супчик!

– Давай о красоте, – напомнила Натка.

Она села за стол напротив меня, подперла подбородок под платком кулачком и сделалась похожа на ковбоя, пригорюнившегося у барной стойки.

– Тебе голова для чего дана? Чтобы шляпу на ней носить? – спросила я.

– И прически сооружать, – кивнула Натка.

– А думать ею ты не пробовала? Почему не сказала в клинике, что уже делала что-то с лицом?

– Ой, да я все время что-то делаю с лицом!

– Так почему же не сказала?

– Потому что они могли отказаться меня оперировать!

– Вот горе-то было бы! – Я всплеснула руками, и ложка супа «Минестроне» досталась кактусу за моим плечом. – Сейчас у тебя и нормальное лицо имелось бы, и деньги!

– Ну, начинается…

Сестрица отвернулась от меня и выстрелила из пульта в телевизор, демонстративно вернув ему право голоса.

– Поприветствуем нашу гостью! – призвал с экрана ведущий.

Под его гладкой румяной физиономией нарисовались титры: «Антон Мелехов», а сверху торжественно, как бригантина, выплыл и завис в углу логотип телепрограммы «Скажем прямо». Потом крупный план сменился общим, чтобы показать, как к гостевому дивану шествует важно, в спокойствии чинном дама неопределенного возраста.

По походке, осанке и едва заметной скованности движений можно было предположить, что она уже достигла пенсионных лет, хотя нельзя было исключать вероятности того, что у тетеньки просто туфли неразношенные и платье на размер меньше, чем нужно. Видно было, что для визита на ТВ она нарядилась во все новое, красивое и дорогое.

Режиссер, командующий переключением камер, с садистским удовольствием подождал, пока гостья доберется до дивана, и дал крупный план как раз тогда, когда дама тяжело упала в подушки и с облегчением выдохнула. Гримаса типа «уффф» ее не украсила, зато зрители шоу в полной мере осознали, какое это непростое дело – на телевидении гостить.

– Где-то я ее уже видела, – пробормотала я.

– Да где угодно! – фыркнула Натка. – Она уже с полгода по телешоу кочует и газетчикам интервью раздает.

– Ты же знаешь, что я не читаю газеты, мне некогда, и телевизор мы с Сашкой почти не включаем, потому что у меня на это нет времени, а у подрастающего поколения нынче модно «зомбоящик» презирать, – напомнила я, присматриваясь к героине программы.

– Эл-л-леонор-р-ра Сушкина! – раскатистым голосом циркового распорядителя возвестил Антон Мелехов.

– Да ладно? Та самая? – Мне стало весело. Пасьянс сложился!

– А, так ты ее все-таки знаешь, – заметила Натка. – Смотрела?

– Судила! Это та самая тетенька, которая в прошлом году вчинила иск косметической клинике, не оправдавшей ее смелые ожидания. – Я положила ложку и уставилась на экран. – Я тогда вынесла решение в пользу клиники, потому что хирург сделал свою работу честно и добросовестно, но он заведомо не мог омолодить мадам на сорок лет, это пока за гранью возможностей современной медицины.

– Я бы поспорила насчет добросовестной работы хирурга, – возразила Натка. – У мадам один глаз больше другого, несимметричные скулы и брови разной высоты и кривизны!

– Кстати, это очень странно, потому что в прошлом году на суде у нее было совсем другое лицо, – сказала я. – То есть не то чтобы другое, просто никакое не кривое. Может, дама еще в какую-то клинику неудачно сходила? В эту твою бьюти-жути, например?

– Случай Элеоноры Константиновны Сушкиной доказывает справедливость старой истины «Красота требует жертв»! Правота ее налицо, вернее, на лице! – радостно заявил телеведущий и оскалился, беззвучно хихикая над избитым каламбуром.

Дрессированные зрители в студии ответили дружным смехом. Элеонора Сушкина изобразила страдание, опустив уголки рта так, что они образовали перевернутую скобку.

– Год назад нашей гостье сделали операцию в столичной клинике «Эстет Идеаль», – продолжил ведущий.

– А, нет, смотри-ка, это все та же история! – удивилась я. – С чего же наша мадам так подурнела-то, непонятно?

– Ой, Ленка, наивная ты душа! – захихикала Натка. – Ну, посмотри же ты внимательно! Я вот уже разглядела: нормально все у тетеньки с лицом, оно ничуть не кривое, над ним просто гример основательно поработал. Гляди, гляди, вот в этом ракурсе на приближении ясно видно, что у нее глаза совсем по-разному накрашены, потому и кажутся разнокалиберными.

– Да ладно! Быть не может! То есть, эта самая Элеонора Константиновна специально для телешоу нарисовала себе такое лицо, чтобы показать плохую работу хирурга? Но так же нечестно! – возмутилась я. – Теперь я понимаю, почему эта история получила продолжение.

– Какое? – заинтересовалась Натка.

– Мне сегодня новое дело дали – столичная клиника «Эстет Идеаль» будет судиться с гражданкой Сушкиной Э Ка. Иск о защите деловой репутации, – ответила я, возвращаясь к супчику. – Судя по материалам, Элеонора несколько месяцев поливала «Эстет Идеаль» грязью в соцсетях, на страницах газет и в телешоу, причем рассказывала небылицы и откровенно привирала. И вот терпение администрации клиники закончилось.

– А это та самая клиника, которую ты мне рекомендовала? Что-то я сомневаюсь…

– А ты не сомневайся. – Я быстро дохлебала подостывший суп. – Просто сходи на консультацию к профессору Васильеву, я ему позвоню и договорюсь, он тебя посмотрит и честно скажет, что, как и почем. Только, я тебя умоляю, не ври Михаилу Андреевичу, не дури и не хитри, тебе же надо исправить беду, а не усугубить ее.

– Не волнуйся, Чингачгук два раза на одни грабли не наступает, – заверила меня сестрица.

– Вот, кстати, о хитростях. – Я отодвинула пустую тарелку и пристально посмотрела сестре в глаза.

Их, правда, для этого еще пришлось поискать среди бугров и теней того марсианского ландшафта, в который превратилось лицо Натки. Но я ориентировалась на верхний край ковбойского платка, поэтому сумела найти своим строгим взглядом чьи-то бесстыжие зенки.

– Кто сегодня повел в кино мою юную дочь?

– Да… Подруга вроде… – Натка отвела глаза, но даже по тону было ясно, что она врет.

– Ну, если эта подруга – трансвестит ростом примерно метр восемьдесят…

– Ты что, их у подъезда застукала, что ли?

– Как раз подъехала, когда они выходили.

– Ну, мальчик у нее, да! И что тебе не нравится? Высокий, красивый, спокойный – характер нордический…

– Откуда ты знаешь, что он спокойный?

Мне стало обидно, что я, родная мать, совершенно ничего не знаю о кавалере дочери, а Натка уже даже составила его психологический портрет.

– Ну, он не упал в обморок, когда увидел меня! – объяснила сестрица. – Я же не знала, что это он, я думала – это ты пришла, вот и пошла открывать дверь без всякой маскировки. Впредь буду осторожнее…

– И как зовут этого настоящего арийца? – перебила я. – Только не говори, что Настя!

– Ну, Санька нас официально не представила, выпалила скороговоркой что-то вроде: «Привет, Фомка, что так долго, мы уже опаздываем!» – и унеслась прочь, утащив парня за собой, как торнадо – домик девочки Элли из Канзаса, – ответила Натка.

Я поняла, что сравнение ей навеял собственный ковбойский образ и не стала продолжать допрос свидетеля. Хотя меня встревожило странное прозвище Сашкиного кавалера.

Фомка – это, на минуточку, классическое орудие взломщика! С кем связалась моя юная протестантка?!

– Сделай потише, – я неприязненно покосилась на экран, где Антон Мелехов проникновенным сочувственным голосом расспрашивал Элеонору Сушкину о ее злоключениях и страданиях.

Сестра осталась досматривать телешоу, тема которого по понятным причинам живо и мучительно ее интересовала, а я ушла в спальню, легла на кровать, обложилась бумагами и принялась читать.

Сашка вернулась в двенадцатом часу. К этому времени Натка в сине-зеленой, как у Джима Керри в одноименном кино, глянцевой маске уже тихо посапывала на своей половине кровати. Я не хотела ее будить (не из гуманизма, а чтобы моя блудная дочь в лице тети не получила ненужной поддержки), поэтому вышла из спальни на цыпочках и встретила Сашку в гостиной. Как раз успела встать в классическую позу для исполнения миниатюры «Немой укор»: руки скрещены на груди, голова чуть набок и еще сокрушенно покачивается, носочек правой ноги размеренно притопывает, в глазах – всполохи молний, на лице – вся мировая скорбь.

Я, если нужно, и не такое умею. У нас при юрфаке был свой театральный кружок.

– А-ааа, ты еще не спишь, – уныло пробормотала Сашка, явно намеревавшаяся прошмыгнуть к себе потихоньку.

– Уснешь тут! – глубоким грудным голосом молвила я.

– Ну, не начинай!

Дочь развернулась и пошла в кухню. Формально – для того, чтобы оставить там принесенные продукты, а на самом деле – чтобы избежать нежелательного ей развития сюжета.

– Сейчас всего лишь двадцать три двадцать пять, это детское время, – услышала я.

– А у тебя помада размазана, – констатировала я, облокотившись плечом о кухонную дверь.

Это прозвучало как знаменитое киношное: «А у вас ус отклеился».

– Я ела пиццу и пила колу. – Сашка ладошкой стерла с губ остатки алой краски.

– И откуда такая помада? – спросила я. И тут же отменила запрос: – Впрочем, можешь не отвечать, я догадываюсь, кто помог тебе с боевой раскраской в диком западном стиле. – Я оглянулась на дверь, за которой предположительно спала Натка. Звонкий топот босых пяток и скрип кровати доложили мне: нет, не спала.

– Что за кавалер? Откуда он? Что это за имя – Фомка? Он что, малолетний преступник?! Действует фомкой?.. – бомбила я дочь вопросами.

– Мам, ты совсем уже? – непочтительная дочь покрутила пальцем у виска. – Какой еще… малолетний преступник?! Фомка – это Фома Горохов из девятого «А». Отличник, между прочим, и пловец-разрядник.

– Понятно, понятно, – пробормотала я желчно. – Фома Горохов – это… концептуально. Родители у него шутники, должно быть.

Было очень обидно, что родная и единственная дочь не разделила со мной такой важный момент, как появление у нее первого кавалера. Сопливый Васька Бегунов из средней группы детского сада, по-моему, был не в счет.

– Родители? – Санька смущенно порозовела. – Не знаю я его родителей, мы просто… в кино сходили, мам!

Чтобы скрыть от меня свое зардевшееся лицо, она полезла в холодильник, вытащила оттуда только что поставленное на полку молоко, налила себе полный стакан и принялась его пить, шумно хлюпая и формируя белые усы над губой.

Я растрогалась и мысленно надавала себе оплеух. Деликатнее надо быть, мать, все психологи говорят, что подростки – существа достаточно хрупкие и легко ранимые!

– Чтобы в ближайшее время представила семье этого Фому Горохова, – сказала я, уходя в спальню. – Узнай, что он любит, – торт или бутерброд с колбасой, я куплю.

Сашка фыркнула в свое молоко, но возражать не стала.

Значит, не все еще потеряно, доверительные отношения с подрастающим поколением не разрушены, успокаивая себя, решила я.

Правильный тортик – это лучшая на свете дипломатия.

Глава вторая

Мой рабочий день опять начался со встречи с Плевакиным. Это уже походило на традицию, которая мне не нравилась. Я предпочитаю видеться с начальством пореже, и ни в коем случае натощак.

Позавтракать дома мне не довелось. Сашка с утра допила молоко, а Натка ночью проснулась и на нервах слопала весь батон, вымазав на него остатки варенья. После этого в моем утреннем меню могло быть лишь одно блюдо – овсянка на воде, а ее мне совсем не хотелось, и пришлось идти голодной.

– Делай, что хочешь, но в доме должна появиться еда! – строго сказала я сестрице перед уходом на работу. – В конце концов, это ты у нас сейчас домохозяйка, так что вопросы нашего питания полностью на тебе.

– А деньги на продукты?

– А вот этот вопрос на мне.

Я вздохнула, но больше по привычке, чем в расстроенных чувствах: был день зарплаты, и перспектива ее получения меня бодрила.

Накуплю продуктов, заправлю «Хонду», буду ездить на работу на машине, а это значит – смогу подольше спать по утрам…

– Здравствуй, здравствуй, Елена Владимировна! Как дела? – перебил мои светлые мечты Плевакин.

Он стоял в коридоре, заложив руки за спину, покачивался с пятки на носок и тем самым выжимал писклявый скрип из старого паркета.

Знаете, когда председатель суда спрашивает судью, как дела, это не риторический вопрос и не форма приветствия. И даже не вызов на рэперский баттл, как можно было бы подумать, глядя на танцевальные телодвижения Анатолия Эммануиловича.

«Как, Елена, дела? – Они как сажа бела! Не ела и не пила, прилетела без помела…»

Я тряхнула головой, выкидывая из нее рифмованные строчки, и вежливо спросила:

– Какое именно из моих дел вас интересует, Анатолий Эммануилович?

– То, из-за которого мне уже всю плешь проели! – ответил Плевакин и похлопал себя ладонью по темени.

– А кто вам ее проел? – кротко уточнила я. Тут само собой напрашивалось эмоциональное: «Моль белая!» – но Анатолий Эммануилович ответил по-другому, хотя и с должной экспрессией:

– Да борзописцы проклятые!

– Журналисты? – догадалась я. – Тогда, значит, речь об иске клиники «Эстет Идеаль» к гражданке Сушкиной?

– Молодец, соображаешь, голова работает. Тут Плевакин зачем-то оглядел меня с этой самой головы до ног и как-то безрадостно цокнул языком.

– Что? – напряглась я.

– А то, что раз ты у нас такая сообразительная, то выйдешь со мной сегодня к прессе, – «обрадовал» меня шеф. – В одиннадцать ровно на парадном крыльце, будь готова, я пришлю за тобой Верочку.

– За что?! – простонала я, но Плевакин уже двигался дальше по коридору.

– Дима, посмотри на меня! – потребовала я, шагнув в предбанник своего кабинета.

– Здравствуйте, Елена Владимировна, смотрю, любуюсь! – галантно молвил мой безупречный помощник.

– Скажи, меня можно выпускать к журналистам?

– Смотря с какой целью.

– Сама не знаю. А какие варианты?

Я прошла к себе и уже оттуда раздраженно договорила:

– Плевакин сказал – в одиннадцать мы с ним должны выйти на крыльцо к журналистам. Уж не знаю, будем им ручками махать, как принимающие парад, или, наоборот, кланяться…

– А, так это будет пресс-подход, для которого Верочка вчера вечером спешно речь писала. Плевакина сверху жестко наклонили, обязали сотрудничать с масс-медиа, потому что дело «Эстет Идеаль» против гражданки Сушкиной очень резонансное. Но вам-то никаких заявлений делать не придется, Анатолий Эммануилович вас просто представит, – волшебным образом разъяснил все мой собственный Гарри Поттер.

– Тогда не страшно, да? – не вполне уверенно рассудила я.

Смущало меня все-таки плевакинское огорченное цоканье. Таким звуком запасливая белка могла бы приветствовать гнилой орех.

– Конечно, не страшно… Можно? – Дима вошел и поставил передо мной на стол чашку кофе. – Но вы все-таки наденьте свою фрачную пару.

Этим сочетанием слов я ласково называю французский костюм-двойку, который украшает собой внутренний мир неказистого шкафа-пенала. Он совмещает у нас функции гардероба, посудного серванта и сейфа. И, кстати, ласково именуется «гробиком». Похороненный в нем «на всякий пожарный случай» костюм за полгода не пригодился мне ни разу.

«Стало быть, добрый Дима меня успокаивает, а случай действительно пожарный», – опасливо подумала я.

И капнула в кофе коньяку – он тоже был спрятан в «гробике».

Потом я немного поработала и даже успела провести одно слушание, но мысль о предстоящем выходе к прессе меня изрядно угнетала, так что, боюсь, я была недостаточно внимательна и излишне строга.

Без пяти одиннадцать в предбаннике у Димы вкрадчиво скрипнула приоткрытая дверь, и тревожным звоночком прозвенел нежный голос:

– Готова?

Мой помощник определенно мужского пола, так что Верочка точно спрашивала обо мне. И Дима уверенно ответил:

– Елена Владимировна готова всегда и ко всему.

Тут я едва не прослезилась. Было очень приятно, что мой идеальный помощник так верит в свою начальницу, хотя у меня имелось свеженькое доказательство собственной ущербности.

Две минуты назад от меня вышла моя мудрая коллега и лучшая подруга Машка. Я вызвонила ее в панике, обнаружив, что на вешалке с моей фрачной парой нет никакой блузки. В свое время я просто забыла укомплектовать парадный костюм этой важной вещью!

Меж тем коварные французы скроили элегантный строгий пиджак так, что верхняя пуговка приходилась на линию талии, и это не позволяло надеть его на голое тело. Вся строгая французская элегантность пропадала бесследно, а скромный белорусский бюстгальтер, наоборот, становился виден. Сатиновая же рубашечка в милый сельский цветочек, в которой я пришла сегодня на работу, к фрачной паре решительно не подходила.

– Спокойно, без паники! – выслушав меня по телефону, сказала подружка и очень скоро пришла меня спасать.

У Машки вообще очень хорошо получается разруливать сложные ситуации по линии жизни и быта. В прошлом году, когда я позорно пасовала перед неизбежным переездом на новую квартиру, она в два счета организовала машину, грузчиков и сам процесс транспортировки моего скарба из пункта А в пункт Б. При этом выглядело все так, словно вещи сами построились и зашагали ровными рядами, как в истории про Федорино горе.

– Горюшко ты мое! – вздохнула Машка, явившись ко мне в кабинет с английскими булавками в горсти левой руки и с белым полотнищем в кулаке правой.

– Мы сдаемся? – уныло пошутила я, демонстрируя готовность выбросить белый флаг.

– Да никогда! – ответила победоносная Машка. – Стой ровно, не сутулься! Так… Так…

Отлично! Это именно то, что нужно. – И она отступила, любуясь делом рук своих.

– Это простая льняная салфетка, – с легким (легоньким таким) сомнением напомнила я.

– А смотрится как благородная льняная блузка с V-образным вырезом, – парировала подруга и снова шагнула ко мне. – Дай-ка я еще вот тут булавочкой закреплю… Ну, красота же?

И она громогласно позвала:

– Дим, загляни, оцени!

Дима бросил воспитанно-оценивающий взгляд и уверенно резюмировал:

– Елена Владимировна, да вы просто английская королева!

– Та, которая уже совсем старенькая? – расстроилась я. – Древняя бабушка Виктория?

Что ж такое-то, хоть тоже в клинику за былой красой и молодостью беги!

– Как королева Виктория в ее лучшие годы, – ловко вывернулся помощник. – Являете собой чистый образец хорошего вкуса и элегантности.

– Вкуса – это да, – пробормотала я, не забывая, что под пиджаком у меня салфетка.

Уж она-то много вкусов повидала, надо думать.

– Все, я побежала, мне людей судить нужно, поди, заждался народ приговоров-то, – заторопилась Машка. – А ты держи спину ровно и не дергайся, чтобы булавки не выскочили. Потом расскажешь, как все прошло.

Появившаяся вскоре после подруги-спасительницы секретарь Верочка, оглядев меня со смесью одобрения и сочувствия, кивнула: «Прекрасно!» – и повела нас на лобное место.

В холле у партизанской щелочки с ограниченным видом на высокое парадное крыльцо выжидательно топтался Плевакин.

Он тоже прихорошился: перевязал галстук, начесал скальп и еще залакировал его, надежно спрятав плешь.

– Готова, Елена Прекрасная? – оглянувшись на меня, расцветкой и кротостью схожую с сизой голубицей, спросил Анатолий Эммануилович. – Ну, с богом!

И он самолично распахнул перед нами массивную резную дверь.

Что вам сказать?

Я время от времени пишу статьи для «Вестника РГГУ» и на этом основании считаю, что если и не дружу, то хотя бы приятельствую с журналистикой. Но моя лига – это тихие кабинетные писаки, перелопачивающие горы материала, чтобы с полной ответственностью выдать один абзац текста.

Репортеры, которые строчат пространные сенсационные статьи на коленке, это какой-то другой вид разумной жизни. Деловитые, целеустремленные и назойливые, в массе своей они похожи на насекомых, многие из которых ядовиты. И при этом показывают прекрасный образец самоорганизующейся системы. К примеру, на этом пресс-подходе не было никакого распорядителя, однако к моменту нашего с Плевакиным появления толпа репортеров уже встала в боевое построение.

Представители СМИ охватили крыльцо плотной квадратной скобкой, пропустив вперед операторов с видеокамерами. Те стояли за суставчатыми штативами с аппаратурой, как за пулеметами, а у их ног, опустившись ниже объективов, сидели на корточках фотографы. Девочки-журналистки с прекрасными и грозными лицами валькирий подняли, как мечи, микрофоны, и подобием потрепанных флагов зашелестели на ветру мохнатые насадки, защищающие чувствительную звукозаписывающую аппаратуру.

Одна такая серая меховая муфта, похожая на крайне крупную и очень дохлую крысу, выехала на длинной штанге к самому лицу Плевакина. Я спряталась за его спину, но Анатолий Эммануилович сделал шаг в сторону, отодвинувшись от крысы и открыв меня. Крыса поплыла за ним, я сделала над собой усилие и осталась на месте.

Верочка закрыла за нами дверь, и глухой стук, с которым створка встретилась с косяком, прозвучал как сигнал стартового пистолета.

До сих пор я сталкивалась с сокрушительным и агрессивным журналистским любопытством только в зале суда, где была облечена властью и могла призвать публику к порядку. Теперь, на высоком крыльце, как на эшафоте, вознесенная над толпой, я ощущала себя приговоренной к экзекуции.

Успокаивало лишь то, что присутствующий тут же Плевакин не выступал в роли палача, а был моим товарищем по несчастью. Причем старшим товарищем – и по возрасту, и по должности. Так что и отдуваться пришлось ему, а не мне, слава богу.

У меня бы так хорошо не получилось.

Учиться мне еще и учиться!

Многоопытный Анатолий Эммануилович был конкретен и краток.

– Добрый день, уважаемые представители СМИ! – громко приветствовал он собравшихся, заглушая возбужденные голоса. – Я уполномочен заявить вам, что процесс по делу, которое всех вас интересует, будет ускорен и продлится всего один месяц. В первую неделю состоятся собеседования со сторонами и будут назначены слушания. На второй неделе начнется суд, на третьей пройдут допросы всех свидетелей и будут предоставлены и изучены доказательства. На этот раз никто не сможет пожаловаться на волокиту и бюрократию, уверяю вас, их не будет вовсе. Кого особенно волнует этот процесс, готовьтесь ходить к нам сюда, как на работу, потому что дело будет слушаться с девяти утра до девяти вечера. И всего через четыре недели назначенный опытный судья – Елена Владимировна Кузнецова, вот она, прошу любить и жаловать! – озвучит решение суда. Благодарю вас за внимание, на этом у меня все. Остальные вопросы вы можете задавать пресс-секретарю нашего суда. Именно она будет вас информировать и давать комментарии по проходящему процессу. Не буду отнимать ее хлеб и зарплату. Ха-ха.

Я даже не успела как следует разволноваться, когда на словах «вот она» все фотоаппараты и видеокамеры проследили за указующим перстом Анатолия Эммануиловича и хищно уставились на меня. Только и смогла, что бледно улыбнуться, хотя еще подумала – может, надо ножкой шаркнуть или ручкой помахать, как пингвин в мультике?

К счастью, мое сольное выступление не было предусмотрено программой. Эта часть предназначалась недавно назначенной сотруднице пресс-службы, появившейся в штатном расписании всех районных судов столицы. Плевакин по-военному коротко кивнул гомонящим журналистам и глазами указал мне на дверь. Она сама собой открылась, и я юркнула в холл, как мышка в норку. Председатель суда выдвинулся вслед за мной, помог хлопотливой Верочке плотно закрыть входную дверь и неожиданно залихватски подмигнул (хотя, возможно, это у него был нервный тик):

– А, как мы их? Раз, раз – и в дамки!

– Анатолий Эммануилович, вы были великолепны! – восторженно выдохнула Веруня, и я в кои-то веки была полностью согласна с этой оценкой.

Испуг запоздало накрыл меня уже в собственном кабинете, на финишной прямой к рабочему месту. Я почувствовала, как пересохло во рту, ноги вдруг сделались ватными. Кое-как доковыляв до стола, я тяжело опустилась на стул и закрыла глаза.

Ох, какая же непростая у меня работа…

Динь! – звякнула эсэмэска.

Я слепо нащупала мобильник, посмотрела на экран и возрадовалась: пришла зарплата.

Редкий случай, когда награда нашла героя так своевременно.

– Непременно куплю нынче тортик, – пообещала я сама себе.

Ровно в полдень – уж так получилось – в полный света, воздуха, больших надежд и заманчивых обещаний холл клиники «Идеаль Бьюти» вошел подтянутый молодой мужчина с таким симпатичным открытым лицом, какое бывает только у глубоко законспирированных суперагентов в мегакассовых голливудских фильмах.

Парень выглядел добродушным простаком, и младший администратор Алла немедленно насторожилась.

Кроткие лопушки в клинику «Идеаль Бьюти» не захаживали. Последний визитер такого типа оказался пожарным инспектором.

– Добрый день, – приветливо сказала Алла, незаметно взглянув на часы: была уже одна минута первого.

По утвержденному в клинике протоколу, до 12:00 дежурной следовало приветствовать входящих словами «Доброе утро», затем допускались вариации «Добрый день» и «Здравствуйте», одобренные к употреблению вплоть до 17:00. Потом наступал черед безальтернативного «Добрый вечер».

– Чем я могу вам помочь? – на долгой, как послевкусие хорошего выдержанного коньяка, улыбке проговорила Алла.

Добродушный простак выглядел человеком, которому нужно помочь информацией. Однако многоопытная Алла все же не исключала вариант, что делиться с ним придется чем-то более материальным, как в случае с пожарным инспектором.

Поскольку подкуп лиц при исполнении и откуп от них же находились вне ее компетенции, девушка незаметно нажала нужную кнопочку на служебном мобильном.

При этом в бэк-офисе, расположенном на третьем этаже клиники, служебный телефон дежурного менеджера порадовал его и коллег песенкой, установленной специально на такой случай: «Мы к вам заехали на ча-ас! Привет, бонжур, хэлло! А ну, скорей любите на-ас – вам крупно повезло!».

– Надеюсь, на этот раз не так крупно, как с пожарным инспектором, – озабоченно пробормотал коммерческий директор Владлен Сергеевич Потапов, которого лихая песня Бременских музыкантов оторвала от вдумчивого изучения плана продаж.

Персональный кабинет Владлена Сергеевича был отгорожен от просторного общего помещения в модном стиле «опен спейс» стеклянными стенами, имеющими сугубо символический характер: сквозь них все было и видно, и слышно.

– Петя, сиди, я сам, – выйдя из своего аквариума, Потапов жестом приземлил на стул вскинувшегося было по тревоге дежурного менеджера и направился к лифту.

Тем временем подозрительный добродушный простак непринужденно облокотился на стойку рецепции и послал Алле мягкую застенчивую улыбку и ответный вопрос:

– Мне хотелось бы пройти у вас какую-нибудь процедуру. Что вы мне посоветуете?

«Нет, это не инспектор, – подумала Алла, которая в ожидании менеджера и прояснения ситуации старательно излучала ровное, но сдержанное, в полнакала, гостеприимство. – Скорее, тайный покупатель или специалист по контрольным закупкам».

По опыту Аллы, нормальные клиенты были гораздо более конкретны в своих пожеланиях. Как правило, они приходили подготовленными, будучи уже в курсе всего спектра услуг (широкого) и цен (высоких). Сайт клиники «Идеаль Бьюти» был не только красивым, но и информативным.

Кроме того, расплывчатое пожелание «пройти какую-нибудь процедуру» звучало совершенно не по-мужски – так могла выразиться скучающая богатая дамочка, перепробовавшая все на свете и решительно не знающая, на что бы еще спустить денег.

Ни на такую, ни на какую-либо другую светскую львицу гость ни в коем случае не походил.

– Я вам посоветую побеседовать с компетентным специалистом, – по-прежнему на улыбке ответила Алла и плавно повела рукой, переадресуя внимание гостя вовремя появившемуся Владлену Сергеевичу.

Тот повторил ее жест, указав на мягкий диван:

– Присядем?

Константин Сергеевич Таганцев, выступающий в роли добродушного простака, проглотил неуместную киношную реплику «Спокойно, сядем усе!» и послушно совместил свое собственное мягкое место с диванным.

Владлен Сергеевич Потапов тоже присел и окинул собеседника быстрым взором, призванным оценить его состоятельность по внешним признакам.

Приятный молодой человек выглядел не вычурно без претензий, но в популярном стиле «кэжуал» одет и обут в добротную продукцию спортивных марок средней ценовой категории.

В свете модного у продвинутых супербогачей тренда, начало которому положил любитель незамысловатых джинсов, маек и свитеров Стив Джобс, это мало о чем говорило. Добродушный простак мог оказаться как демократичным миллионером, так и рачительным завсегдатаем стоков и сезонных распродаж. А часов и ювелирных изделий, которые послужили бы верным маркером, он не носил.

Сквозь большое витринное стекло Владлен Сергеевич окинул пытливым взором стоянку у входа в клинику. Три припаркованных на ней «Мерседеса», два «BMW», «Ламборгини», пару заурядных «Ауди» и один «Джип» коммерческий директор клиники буквально знал в лицо – это были машины клиентов, готовящихся к операциям и сотрудников медучреждения. Незнакомых автомобилей на стоянке не наблюдалось, следовательно, простодушный юноша прибыл на такси или даже вовсе на общественном транспорте.

Хотя не исключалась вероятность того, что его доставил личный автомобиль с водителем, временно удалившийся за пределы видимости до звонка хозяина. Среди пациентов встречались и такие, кто не хотел афишировать свои визиты в клинику.

Кроме того, Владлена Сергеевича сбивал с толку тот факт, что непонятный молодой человек явился в клинику в середине буднего дня – это вроде бы выдавало в нем счастливца, живущего по свободному расписанию.

На первый взгляд, загадочный визитер не нуждался в услугах специалистов-косметологов и хирургов-пластиков. Его черты были правильными, а кожа свежей, здоровой, в нужных местах румяной, покрытой естественным загаром, тон которого, однако, был слишком легок для того, чтобы опытный глаз смог определить, в каких широтах он приобретен.

Владлен Сергеевич был почти уверен, что этого лица еще никогда не касалась рука косметолога. Однако и среди клиентов, обращающихся в клинику впервые, встречались очень разные люди.

Потасканные плейбои стремились сохранить былой лоск.

Мужланы в возрасте сорок плюс, особенно остро ощутившие удар беса в ребро, отчаянно жаждали помолодеть под стать своим новым юным красоткам.

Нувориши спешили стереть с себя остаточные следы позорной бедности.

Солидные мужчины с криминальным прошлым очищали и освежали кожу, испорченную наколками и сибирским морозом.

Молодые люди с ухоженными бородами и сложными прическами с косичками и хвостиками увеличивали ягодицы и голени, потому что хотели красиво выглядеть в шортах для серфинга.

Амбициозные ребята из верхнего слоя офисного планктона убирали из-под глаз мешки, в которые стекали пятничные коктейли и ежедневные смузи.

Однако нежданный посетитель явно не относился ни к одной из этих характерных групп.

– Слушаю вас, – сказал Владлен Сергеевич, так и не определившись с выводами на глазок.

Уважительное «Вас» он, как и Алла, произнес так, что было понятно: в данном случае это слово было сказано с большой буквы.

Весь персонал клиники, непосредственно контактирующий с пациентами, был обучен произносить известную форму местоимения первого лица единственного числа в различных вариациях: как бы с маленькой буквы, как бы с большой, как бы с очень большой, выписанной красным цветом и с узорами, как в начале страниц знаменитого «Апостола» первопечатника Ивана Федорова. Хотя кто это такой, в клинике не знали. В «Идеаль Бьюти» никакой печатной продукции, кроме денег, не употребляли.

Владлен Сергеевич склонен был считать, что ни расписной, ни тем более красной буквицы непонятный добродушный простак не заслуживает, но рисковать не хотел.

– Понимаете, я журналист на фрилансе, – задушевно молвил приятный молодой человек, и Потапова сразу же отпустило.

Журналист-фрилансер! Ну, конечно!

Не штатная акула пера, но и не бессловесный обыватель. Не богач, но и не голытьба, с утра до вечера за копейки вкалывающая в офисных рудниках. Понты у него умеренные, доходы неровные, запросы средние, знакомых много, но общение преимущественно виртуальное…

Человек не опасный, при правильном подходе даже полезный.

– Хотите записаться в наш пул лояльных СМИ и получить приглашение на очередной пресс-тур? – понятливо спросил Владлен Сергеевич.

– Ну, видите ли, я в данный момент официально не работаю в каком-либо СМИ, – абсолютно честно признался опер Таганцев. – Но я подумываю предложить оригинальный материал популярному мужскому журналу «Крепкие орехи». Понимаете, у меня там есть приятель, Александр Боровичков, он редактирует авторские колонки и давно просит меня что-то для него написать.

Это тоже была чистая правда: Шура Боровичков приятельствовал с Костей Таганским со школьных лет, при случае с удовольствием слушал рассказы о героических буднях опера и был уверен, что они очень понравятся аудитории мужского журнала. Не меньше, чем байки вора в законе Шурупа, который с подачи предприимчивого Шуры уже вел в «Крепких орехах» свою собственную авторскую колонку.

– Так вы хотите написать о нашей клинике? – улыбнулся Потапов, понизив первую буковку в местоимении до строчной и с облегчением подумав, что это не его проблема: в штате «Идеаль Бьюти» имелся собственный специалист по PR и работе со СМИ. – Подождите, пожалуйста, я сейчас пришлю к вам нашего пиарщика.

– Э, нет, не надо мне пиарщика! Вы что же, подумали, что я у вас бесплатную процедуру выпрашивать пришел? Ну, нет! – Таганцев шире расправил плечи, давая понять, что журналист на фрилансе – человек маленький, но гордый. – Я эту систему знаю: за ваши халявные укольчики придется все тут хвалить и с этим самым пиарщиком бесконечно согласовывать. Я лучше заплачу, но сохраню свободу творчества!

– Вы уверены? – спросил Владлен Сергеевич, взглядом указав внимательно наблюдающей за ними Алле на толстую книгу прайса: пора, мол, неси уже. У нас не очень дешево.

«Не очень дешево» – это был синоним «крайне дорого».

– Вот потому я и прошу вас мне помочь… Большое спасибо! – Таганцев принял из девичьих рук внушительный талмуд с описанием процедур и расценками. – Давайте подберем для меня что-то побюджетнее, но при этом такое, знаете, интересное для мужчин. И не хлопотное по времени, чтобы мне сюда сто раз не ходить.

Получасом позже младший администратор Алла с рук на руки передала новоявленного журналиста хорошенькой, как все в клинике, медсестричке Зое, и та повела страждущего пациента в кабинет мезотерапии.

Внимательно изучив иллюстрированный прайс, Таганцев раскошелился на три процедуры, призванные избавить его от морщинки между бровями, и один сеанс пневмомассажа. Его предупредили, что один массаж никакого результата не даст, но он все равно его взял, по-детски пленившись аппаратом для прессотерапии и лимфодренажа на картинке.

Оперу Таганцеву всегда хотелось примерить космический скафандр, а тут как раз такой случай подвернулся.

– Норочка, начинается! – позвала из гостиной Виолетта Павловна и сразу после этих слов прибавила громкость телевизора.

Под финальный аккорд заставки вечерних шестичасовых новостей Элеонора Константиновна торопливо поставила на изящный сервировочный столик последнюю тарелочку с тарталетками и покатила миниатюрный продовольственный транспорт в гостиную.

– Ух, Норка, ты нас балуешь! – потерла крупные холеные руки Антонина Игоревна, опытным взглядом постоянной посетительницы фуршетов мгновенно оценив количество и качество доставленной к дивану еды.

– Какая же ты все-таки, Норочка, хозяюшка! – добродушно изумилась Виолетта Павловна.

Эта снисходительная похвала Элеонору Константиновну покоробила: ей словно бы намекнули, что настоящие леди – такие, как Виолетта Павловна, например, – не опускаются до того, чтобы собственноручно раскладывать по тарелкам угощение. Даже если это угощение – не самолепные вареники, домашнее сало или вообще какой-нибудь, прости господи, украинский борщ с чесноком, а изысканные тарталетки с креветками и каперсами из «Елисеевского».

Элеоноре Константиновне захотелось взять тарелочку и нахлобучить ее на голову Виолетте Павловне. К ее безупречным парикмахерским локонам цвета золотого топаза тугие бело-розовые завитки креветок подошли бы идеально. Однако Элеонора Константиновна ничем не выдала своих чувств и желаний, ответив Виолетте Павловне лишь доброй улыбкой и смущенным:

– Ах, Вия, вечно ты мне льстишь!

Как будто изысканная и элегантная Виолетта Павловна могла искренне восхищаться таким плебейским талантом, как хозяйственность! Домовитость, рачительность, добросовестность, трудолюбие и иже с ними она ценила исключительно в прислуге, которую считала правильным и даже необходимым всячески шпынять и третировать.

Сама Виолетта Павловна воспитывалась отнюдь не в благородном английском семействе. В свое время ее не научили ни тонкостям аристократической чайной церемонии, ни манерам истиной леди – на рабочей окраине, где она росла, они были не в ходу.

Да и кто мог подумать, что такие премудрости когда-нибудь понадобятся смазливой пэтэушнице без особых амбиций? Амбиции, как оказалось, были у бандита Васьки Грома, с которым юная Виечка встречалась сначала в кустах сирени за гаражами, а потом на съемной хате со скрипучей кроватью и жутким ковриком с лебедями на стене.

Да и предположить тогда никто не мог, что сегодня тот самый Васек Гром звался Василием Николаевичем Громовым и рулил не криминальной пацанвой с паяльниками и утюгами, а крупной сетью респектабельных магазинов бытовой техники.

Вырос Васька, в большие люди вышел! И законную супругу свою Виечку вывел. А уж осваивалась она в дивном новом мире богатых и праздных дам самостоятельно – благо, в деньгах ей супруг не отказывал, а траты на персональных тренеров, инструкторов и прочих гувернеров, ныне именуемых коучами, даже поощрял. Так что держать чашку, не оттопыривая мизинец, и пользоваться столовыми приборами в диапазоне от кофейной ложки до лопатки для икры Виолетта Павловна Громова давно научилась.

– Присядь уже, довольно хлопотать, – чуть раздраженно сказала она хозяйке дома.

Но Элеонора Константиновна сначала переставила тарелочки с сэндвичами, тарталетками и британскими сконами на круглый столик, накрытый белоснежной скатертью, свисающей почти до пола, и только после этого позволила себе опуститься в кресло.

– Надеюсь, мои дорогие, ввиду сложившихся обстоятельств вы извините мне такое отступление от правил, как шестичасовой чай, – сказала она, тонко улыбнувшись.

– Ввиду сложившихся обстоятельств мы извиним тебя, Нора, даже если ты сейчас залпом стакан водки для храбрости хватишь, – хохотнула Антонина Игоревна Ломакина.

Пожалуй, это был завуалированный упрек: Антонина Игоревна отметила отсутствие спиртных напитков, к которым относилась неизменно благосклонно. На фуршетах, до которых она была большая охотница, госпожа Ломакина первым делом значительно облегчала ношу официантов, встречающих гостей с подносами, уставленными бокалами. Причем предпочитала не тонкие вина, которые без церемоний называла кислятиной, а спиртное повышенной крепости.

В отличие от Виолетты Павловны, смолоду уютно устроившейся за каменной стеной-спиной супруга, Антонина Игоревна мужа никогда не имела и нынешнее свое благосостояние выстроила сама. Хотя официально она строила вовсе не его, а сначала коммунизм, потом развитой социализм, начав с удалой и веселой комсомольской работы и закончив ответственным постом вице-губернатора богатого сырьевого региона.

Собственно, госпожой Ломакиной Антонина Игоревна стала не так давно, большую часть жизни она была товарищем Ломакиной. И в качестве боевого товарища ни в чем не уступала коллегам-мужикам: вела деловые переговоры в бане, на рыбалке и в охотничьем домике, стаканами пила водку «за родину-Россию» и «за Сибирь-матушку», громко била по столу кулаком и виртуозно акцентировала свои мысли матом, умело усиливая непарламентскими выражениями ценные руководящие указания.

За свою хлебную должность бой-баба Антонина Игоревна держалась долго, и лишь когда ее с трудом «ушли» на пенсию, начала наверстывать упущенное по части женского счастья и милых дамских радостей.

– Тонечка, не запугивай Норочку, – сказала Виолетта Павловна и снова потискала пухлыми наманикюренными пальчиками телевизионный пульт, усилив громкость звука.

– …трагедии, связанные с неудачными пластическими операциями, – строго глядя в камеру, сказала неопределенного возраста женщина-диктор. – В конце марта во время пластики груди в частной клинике у двадцатидевятилетней пациентки остановилось сердце. В апреле во время пластической операции по изменению формы носа погибла семнадцатилетняя девушка.

– Так нам, бабоньки, еще повезло дожить до наших лет! – фыркнула Антонина Игоревна, загрузив в рот канапе.

Элеонора Константиновна поморщилась: она всячески избегала разговоров о своем возрасте. Виолетта Павловна, глядя на дикторшу, притворно сочувственно заметила:

– И сама-то Катенька очень неудачно блефаропластику сделала, смотрите, у нее на улыбке кожа под глазами крупными складочками идет!

– Реклама о хирургическом изменении внешности рассказывает так, словно сделать грудь четвертого размера или убрать три подбородка столь же просто, как почистить зубы, – продолжила диктор Катенька, не улыбаясь – видимо, чтобы кожа не пошла складочками. – А о всевозможных чудовищных осложнениях говорится лишь тогда, когда скрыть последствия уже невозможно, и жертве хочется с помощью огласки в СМИ наказать навредивших ей горе-врачей.

– Гляди, жертва, сейчас тебя покажут! – бесцеремонная Антонина Игоревна подтолкнула локтем Элеонору Константиновну.

Но на экране появилась не Сушкина, а энергичный молодой человек с микрофоном в руке. Держа его, как эскимо, и бодро перепрыгивая мелкие лужицы, он пружинисто доскакал до крыльца с вывеской медицинского учреждения, на ходу повествуя:

– Клиника «Эстет Идеаль» у многих на слуху: за последнее время на разных телеканалах прошло не менее дюжины программ, посвященных недобросовестной работе здешних врачей. Что может сказать по этому поводу руководитель клиники, профессор Васильев?

План сменился – молодой человек с микрофоном чудесным образом моментально переместился с улицы в светлый кабинет и выжидательно уставился на благообразного пожилого профессора.

– Есть пациентки, которым нужна консультация психотерапевта, а вовсе не пластическая операция, – сняв очки и потерев переносицу, устало сказал профессор. – Потому что…

– Потому что, потому, все кончается на У! Уродством! – задорно перебил собеседника корреспондент, опять телепортировавшийся на улицу. – Миллионы россиян помнят прекрасную киноактрису Элеонору Сушкину…

– А он тоже тебе льстит! – ухмыльнулась беспардонная мадам Ломакина.

Элеонора Константиновна кротко вздохнула.

Внутри нее все кипело и плавилось.

Профессор, старый дурак, чуть ли не прямо назвал ее сумасшедшей!

А Элеонора Сушкина чокнутой не была.

Как, впрочем, и великой актрисой, запомнившейся миллионам россиян.

Эля Сироткина – вот как она звалась до замужества.

Эля Сироткина – это звучало смешно и трогательно, и внешность у молодой киноактрисы была под стать имени: худенькая, большеглазая, с фарфоровым кукольным личиком и хрупкой шейкой. Элечка играла прелестных беззащитных девушек, вроде Золушки, Крошечки Хаврошечки и Настеньки из «Морозко».

Карьера ее была недолгой. Застенчивая красавица с тоненьким звенящим голоском пленила сердце известного писателя Антона Сушкина, сделавшего себе громкое имя на криминальных романах. На страницах популярных произведений Сушкина реками лилась кровь, без счета расходовались боеприпасы, и суровые мужчины в татуировках без устали занимались сексом с красотками всевозможных типажей.

Эля Сироткина, в замужестве Сушкина, лилейной красотой и нежностью выгодно контрастировала с пугающей брутальностью творчества мужа-литератора. Самим фактом своего присутствия в жизни супруга она придавала его образу глубину и загадочность.

«Красавица и Чудовище» – вот такая это была пара.

Чудовище было ревниво, Красавица сговорчива.

Муж-тиран потребовал, чтобы Элечка перестала сниматься, и она подчинилась.

На самом деле, ей и самой уже отчаянно наскучило нюнить и мямлить, изображая очередную кроткую прелестницу, а других ролей для нее у режиссеров не было и в обозримом будущем не предвиделось.

Актриса Сушкина ушла из профессии, но ее круг общения практически не изменился. Светской львицы из Элеоноры не получилось – порода была не та, но она продолжала исправно посещать богемные тусовки, премьеры и презентации.

От нечего делать увлеклась коллекционированием и стала собирать картины, недорого скупая по случаю произведения знакомых художников. Некоторые из ее приобретений с годами сильно выросли в цене, так что к тому моменту, когда Сушкин исписался, потерял расположение наевшейся мяса с кровью публики и вышел в тираж, у его супруги имелись собственные активы.

В начале двухтысячных Антон Сушкин, активно пытавшийся обрести утраченное вдохновение с помощью алкоголя и наркотиков, вместо мира фантазий в один момент перенесся в мир иной.

«Передоз», – шептались в богемных кругах.

«Перемен! Мы ждем перемен!» – ликующе пела душа вдовы.

Мир этого, конечно, не слышал. Все видели зрелую красавицу в трауре, эффектно оттеняющем лилейную бледность тонкого лица.

Именно в это время Элеонора решила, что ее нынешняя внешность диссонирует с ее же внутренним Я, и стала искать машину времени в клиниках пластической хирургии.

– Ой, а судья-то баба! – воскликнула Антонина Игоревна восторженно, как сказочный мальчик, узревший голого короля.

Хотя показывали неплохо одетую даму.

– Что? Боже, нет! Опять она?! – Элеонора Константиновна гневно сжала кулачки.

– Норочка, милая, расслабься, так напрягать кисти рук очень вредно для суставов, у тебя будет артроз, – фальшиво заботливо предупредила ее Виолетта Павловна.

На аппаратную прессотерапию была очередь. То ли процедура пользовалась повышенной популярностью по причине цены – она была самой низкой в прайсе, то ли Константин Сергеевич Таганцев был не одинок в своем желании поиграть в космонавта. Так или иначе, но полежать в подобии скафандра любознательному оперу довелось только к вечеру.

– Да тут прям МКС! – простодушно возрадовался Константин Сергеевич, оказавшись в одном помещении с десятком других «астронавтов». – Привет героическим покорителям космоса!

Судя по оживлению, которое произвело появление Таганцева, здесь и сейчас космос покоряли исключительно дамы. В женском коллективе они чувствовали себя свободно, друг друга не стеснялись, шторки между отдельными кабинками с лежанками не задергивали и коротали время сеанса за болтовней.

С возникновением на пороге двухметрового спортивного вида красавца-мужчины легкий салонный треп пресекся в мгновенье ока. Возникла короткая пауза, которую оборвали восторженно-кокетливые охи и ахи. Неповоротливые фигуры в скафандрах слабо зашевелились, лица расплылись в улыбках.

– Ох, да куда же вы?! – спохватилась медсестричка.

Она попросила Таганцева подождать за дверью, а он не послушался и бесцеремонно вперся. Привычка – вторая натура!

– Дамы, не беспокойтесь, мужчину мы сейчас изолируем! Молодой человек, вам сюда…

Провожаемый плотоядными взглядами и манящими улыбками, Таганцев под чей-то стон «О-о-о, зачем же сразу изолировать?!» сразу с порога был препровожден в персональный отсек – ближайшую к двери кабинку.

Доставив туда Константина Сергеевича, медсестричка распорядилась:

– Вы раздевайтесь, готовьтесь, сейчас к вам подойдет специалист. – После чего покинула отсек и тщательно задраила его, задернув плотные шторы так, что не осталось ни просвета.

Разочарованные дамы дружно вздохнули.

Таганцев этот хоровой вздох услышал, настроение его прекрасно понял, самоупоенно ухмыльнулся и громко сказал:

– Мужского стриптиза сегодня не будет!

– А завтра? – тут же спросил кто-то пытливый.

– Я взял всего одну процедуру, – признался Константин Сергеевич. – Чисто попробовать. Может, мне не понравится. Вам-то тут как вообще?

Дамы загомонили, рассказывая, как им тут вообще и в частности. Хитрый Таганцев включил диктофон в мобильном и, разместив его на стуле так, чтобы качество звукозаписи было получше, принялся раздеваться.

Раздеваться и одеваться Константин Сергеевич умел быстро. Соответствующий навык был приобретен им еще в армии и впоследствии отточен в ходе интимных свиданий, неизменно скоротечных, по причине хронического дефицита времени у опера.

Константин Сергеевич проворно разоблачился до трусов и как раз задумался, надо ли снимать носки, когда пришел обещанный ему специалист.

Это была женщина-врач лет сорока – подтянутая, стройная, улыбчивая, как все в клинике, но при этом с пронзительным взглядом, который мешал безоговорочно поверить в демонстрируемое дружелюбие. Таганцеву врачиха напомнила Сигурни Уивер в фильме «Чужой», и он ощутил себя инопланетянином, которому не светит ничего хорошего. Даже пробормотал малодушно, пока врачиха сноровисто упаковывала его в специальный костюм:

– Ой, может, не надо?

– Надо, Федя, надо! – торжествующе ответил ему кто-то из последовательниц первой женщины-космонавта Терешковой, и Таганцев усмехнулся: и потому, что узнал цитату из старой кинокомедии, и потому, что порадовался хорошему качеству распространения звука.

Со своей лежанки у двери он отчетливо слышал и шепотки в помещении «МКС», и шаги в коридоре. Вот кто-то звонко процокал каблучками, потом тихо скрипнула приоткрытая дверь, и через пару секунд – веселый провокационный вопрос:

– Тук-тук! Голых нет?

В отсек к Константину Петровичу заглянула прехорошенькая девица в модных очках с простыми стеклами и нежно-розовом брючном костюмчике. Пастельным цветом он напоминал медицинскую форму, но скроен был не в пример затейливее и из весьма добротной ткани. Проницательный опер сразу понял, что девица старательно маскируется на местности.

– Сам раздеться не смогу, – отвечая на вопрос про голых, космонавт Таганцев с некоторым усилием развел закованными руками и простодушно заморгал. – Вот если поможете…

– Чем смогу – помогу, – пообещала девица и символически пожала непослушную руку Таганцева. – Будем знакомы, Константин Сергеевич, я Кристина Викторовна Боброва…

– Боброва, Боброва, – забормотал Таганцев, вспоминая. – Где-то я слышал уже эту фа милию…

– Виктор Григорьевич Бобров – директор нашей клиники, – чуть покраснев, сказала Кристина Викторовна. – А я его дочь и руководитель здешнего пиар-отдела.

– Понятно.

Таганцев наконец вспомнил: фамилия Бобровых была ему известна безотносительно пиара и эстетической медицины. С Саней и Маней Бобровыми – молодой семьей ботаников-наркоманов – Константин Сергеевич познакомился с месяц назад в ходе их оперативной разработки и задержания.

Те Бобровы старательно утеплили балкон своей «однушки», купили контейнеры, землю, увлажнитель воздуха и мощные лампы. Этого оборудования вкупе с посадочным материалом оказалось достаточно, чтобы создать мини-плантацию марихуаны.

– Только не думайте, пожалуйста, что я получила эту должность по блату, – предостерегла Константина Сергеевича занятая в легальном бизнесе Кристина Викторовна.

Очевидно, все думали именно так, и Таганцев не стал исключением. Однако из вежливости он согласился:

– Не буду так думать, – и тут же спросил: – А как надо?

Кристина Викторовна поморщилась, и ее пухлые губки шевельнулись, беззвучно выговорив нелестные для Таганцева слова «вот тупой».

– Я заняла эту вакансию в результате конкурсного отбора, папа мне совершенно не содействовал, – ответила с нотками обиды в голосе Боброва-дочь. – Я просто хороший специалист по взаимодействию со СМИ, вот и все. Вы сможете убедиться в этом, если у нас с вами сложатся хорошие рабочие отношения.

– Отчего бы им не сложиться? – философски спросил Таганцев, не забывший, что по актуальной версии он не опер, а блоггер.

Вот как опер он мог складывать рабочие отношения только с преступными Бобровыми. А как блоггер – с любыми.

– Вот и чудесно, рада была познакомиться! – просияла улыбкой хорошенькая Кристина Викторовна.

Вдруг в кармашке ее щегольского пиджачка запел телефончик, и разговор пришлось свернуть.

– Еще поговорим, – пообещала Бобровадочь Таганцеву-«блоггеру», выныривая из космолета общего пользования в коридор. – Добрый вечер, Элеонора Константиновна, чем обязана?

Таганцев, которого до сегодняшнего дня никто никогда не называл Элеонорой Константиновной, само собой, понял, что Кристина Викторовна сменила собеседника, и вынужденно подслушал еще часть разговора, потому что прелестная пиарщица остановилась в коридоре под дверью. Наивная, она думала, что уединилась для приватной беседы!

– А в чем проблема? – услышал опер. – Что значит «та самая»?.. Ах, вот оно что… Как, говорите, ее зовут? Елена Владимировна Кузнецова?

Тут уж космонавт Таганцев навострил ушки, как спутниковая антенна на орбите.

– Нет, нет, Элеонора Константиновна, для беспокойства нет повода, мы все уладим, – заверила свою телефонную собеседницу Кристина Викторовна, и подслушивающий опер подумал, что не напрасно он был предубежден по отношению к разным Бобровым.

Профессиональное чутье не подвело Таганцева – эти Бобровы из клиники хранили если не марихуану, то очень подозрительные секреты. А Кристина Викторовна, не обратившая внимания на то, что ее подслушивает любопытный опер, уже сменила собеседника:

– Владлен Сергеевич, мне только что звонила Элеонора Константиновна, кажется, возникло небольшое осложнение, но я уверена, что вы найдете решение…

– Владлен Сергеевич, значит, – запоминая, повторил в голове Таганцев.

Домой я вернулась нагруженная, как ослик. На ремне через грудь – компьютерная сумка, в одной руке пакет с провизией, в другой – коробка с тортом. Нажать на кнопку звонка было нечем, пришлось стучать в дверь ногой. Звук получился мягкий, глухой. Народ в квартире его то ли не сразу услышал, то ли не сразу понял, что это сигнал о прибытии, так что мне пришлось подождать.

Дверь открыла мне девица – Шамаханская царица.

– Это мой любимый шелковый шарф, – ревниво сказала я, перегружая Натке покупки. – Он из Парижа, между прочим!

– Да, классный, – удаляясь на кухню, невозмутимо ответила нахалка, намотавшая мой прекрасный шарфик на свою ужасную физиономию так, что на виду остались одни глаза.

Узор «Персидские огурцы» акцентировал восточную тему. Я вынужденно признала:

– Тебе идет.

– Отлично, если не выйдет перекроить лицо – сдамся в гарем какому-нибудь шейху и буду до конца дней своих ходить в парандже. – Натка поставила пакет с продуктами и коробку с тортом на стол и повела бедрами, видимо обозначая экспрессивный танец живота.

– Михаил Андреевич сказал, что не выйдет? – встревожилась я.

Отойдя после сегодняшней пресс-атаки, я позвонила Васильеву, упросила его срочно посмотреть Натку, и уже днем она должна была съездить к профессору в клинику «Эстет Идеаль».

– Нет, Михаландреич сказал, что все поправимо, и даже денег понадобится не так много, как я боялась. В его клинике расценочки пониже, чем у шкуродеров в «Бьюти», – скороговоркой выпалила она.

Натка сбегала в спальню и вернулась с кучкой бумаг – буклетами, проспектами, листочками с рисунками и цифрами.

– Так сколько же нужно денег? – спросила я, не спеша плясать восточные или какие-то другие танцы.

Сестра выудила калькуляционно-медицинский документ и показала мне.

– Ого!

– Ого, но все же не ого-го. – Натка была настроена оптимистично.

– И где это «ого» взять?

Я задумалась.

У меня рядовая судейская зарплата, растущая дочь с ее увеличивающимися в прогрессии потребностями и невыплаченный кредит.

А Наткиным главным активом всегда была внешность. Обычно ее дорогостоящие затеи финансировал какой-нибудь щедрый любитель прекрасного, но сейчас никто из этой когорты даже на горизонте не маячил.

И не замаячит, пока сестрица не поправит лицо…

Без которого ей не раздобыть денег на привлекательную внешность!

Замкнутый круг. Классическая формула капитализма «Деньги – товар – деньги» на живом примере.

– Не грузись, насчет денег мы уже кое-что придумали… Яичницу будешь? Мы с Сашкой на ужин пожарили яичницу с колбасой.

Это Наткино «мы» мне не понравилось.

Не в связи с упоминанием яичницы, ее-то я одобряла, а в контексте поиска денег. Затеи моей сестрицы в большинстве своем имеют характер авантюр. Мне не хотелось, чтобы она втягивала в них Сашку.

– Давай свою яичницу, и объяснения тоже давай, – потребовала я.

– Мы распродадим в Интернете разное ненужное барахло! – торжественно объявила Натка. – Все равно сейчас меня оперировать нельзя, Михаландреич сказал – через месяц, не раньше, так что время у нас есть.

И она победоносно отрезала три куска хлеба, стукнув троекратно ножом по разделочной доске!

– Минуточку! – Я вымыла в мойке руки и подняла мокрый палец. – Напоминаю: чтобы продать что-нибудь ненужное, надо сначала купить что-нибудь ненужное! А у нас денег нет!

– Зато ненужного валом! – Натка обернулась ко мне и подбоченилась. – Ты ж не забыла, что я владелица старинной усадьбы?

– И-и-и?

Как-то один из пламенных воздыхателей сестрицы в порыве невиданной щедрости одарил ее домом в деревне. Дом был, положа руку на сердце, так себе – приют спокойствия, трудов и вдохновения для многих поколений жучков-древоточцев, а деревня больше походила на полузаброшенный хутор в глухом закоулке области, но Натке нравилось называть себя владелицей старинной загородной усадьбы. Сестра даже сумела извлечь из факта обладания этой неликвидной недвижимостью несомненную пользу, подружившись с соседями. Василий Петрович и Татьяна Ивановна – милейшие люди, учителя на пенсии. Своих детей у них нет и не было, и они всегда с удовольствием принимают у себя Наткиного сынишку Сеньку, который у них и сейчас жил, кстати.

– Думаешь, получится найти покупателя на эту развалюху? – усомнилась я.

– Да я не собираюсь продавать сам дом. – Шамаханская царица, пританцовывая, поставила передо мной тарелку с яичницей. – Ешь! Я думаю разобрать хламовник на чердаке, там полно разного прикольного старья…

– Ой, да кому оно нужно?

– Ты че, мам, совсем темная? – С тюленьим фырканьем в кухню занырнула моя непочтительная дочь. – Винтаж щас в большой цене! А это что за тортик? Я возьму?

– Вымой руки и сядь за стол. Тортик к чаю. Натка уже поставила чайник! – строго сказала я. – Что за манера таскать вкусняшки в комнату и есть их у компьютера? Опять придется пылесосить клавиатуру от крошек!

– Ах, воспитывайте меня, воспитывайте! Сашка закатила глаза, но все же плюхнулась на табуретку.

Натка забрала со стола коробку с целым тортом и вернула одно блюдечко со скромного размера кусочком.

– Он же сливочный с шоколадом, – нахмурилась Сашка.

– Твой любимый, – кивнула я.

– Уже нет, – дочь ковырнула тортик и поглядела на содержимое ложки, как пролетарий на буржуя. – В следующий раз бери морковный с белковым кремом, он не такой калорийный.

– И не такой вкусный. – Я отдала Натке пустую тарелку и приняла блюдце со своей порцией торта. – У-м-м-м!

Сашка снова фыркнула, не спеша набрасываться на десерт.

Я посмотрела на нее внимательно: не заболела, нет?

Щеки у моей девочки были подозрительно темные. Не красные, а прямо-таки коричневые. Сыпь какая-то?

Я пригляделась. Вроде не сыпь.

– Что с лицом? Ты чем-то испачкалась. – Я потянулась к дочери, но она отшатнулась, швырнула в мойку чайную ложку и убежала из кухни.

– Что это с ней? – Я озадаченно посмотрела на Натку.

Та покачала головой:

– Мать, ты такая неделикатная! Наступила ребенку на больную мозоль.

– Какую еще мозоль? Я ее про лицо спросила!

– А мозоль, образно говоря, как раз там. Даже две мозоли.

Натка села на освободившийся табурет, придвинула к себе блюдце с тортиком, к которому Сашка даже не притронулась, но под моим тяжелым взглядом замерла, не донеся ложку до цели:

– Что? Я тут совершенно ни при чем! Это наш кавалер Фома Горохов постарался.

– Что он сделал? – нахмурилась я.

– Не поверишь – комплимент!

– Ну?

– Сказал Сашке, что она такая миленькая, как бурундучок с орешками!

– Имелись в виду орешки за щеками?

Натка кивнула, и я все поняла.

У Анфисы Гривцовой, главного эксперта восьмого «Б» по всем жизненно важным вопросам, включая модные тренды, лицо куриным сердечком и своеобразные представления о святом женском долге. Анфиса убеждена, что каждая уважающая себя девушка должна всеми силами и средствами стремиться к идеалу красоты, который заключается в комбинации пухлого ротика, оленьих глаз, ярких четких бровей и высоких скул голливудской дивы.

Вот со скулами-то моей дочери катастрофически не повезло.

У Сашки хорошенькая милая мордашка, немного пухловатая, но я-то знаю, что это пройдет: в возрасте дочери я тоже была щекастой, как мой домашний питомец – хомячок Гошка.

Когда я говорю об этом Сашке, по ее лицу видно, что она очень хочет мне верить, но сомневается, не врет ли ей коварная родительница. Для пятнадцатилетней дочери рассказы матери о собственном детстве – преданья старины глубокой, легенды, достоверность которых я, увы, не могу подтвердить. Свой немногочисленный круглолицый фотокомпромат я собственными руками безжалостно истребила примерно в семнадцать лет, когда у меня завелись первые поклонники. Бабушка, добрая душа, всем моим мальчикам предлагала посмотреть семейный альбом с фотографиями, а я не могла допустить, чтобы кавалеры увидели меня нелепым хомячком.

Надо же, все повторяется…

– Опять двадцать пять, да? – угадав, о чем я думаю, сочувственно спросила Натка.

Я сначала кивнула, потом покачала головой:

– Но я никогда не срезала себе щеки в фотошопе!

– Так фотошопа же еще не было. – Сестра пожала плечами. – Зато, я помню, ты тыкала в свой фотопортрет циркулем, проверяя, помещается ли твое лицо в круг!

– Так в круг же! А Сашке нужно непременно в вертикальный овал! – Ложечкой, испачканной калорийным кремом, я нарисовала в воздухе желанную фигуру. – Видите ли, Анфиса Гривцова сказала, что девушка с круглым лицом похожа на крестьянку.

– Сказала бы я этой злыдне Анфиске! – пробормотала Натка, машинально поглядев на свое отражение в темном оконном стекле.

Могла бы и не смотреть: ее нынешняя фигура лица была надежно скрыта парижским шарфиком.

Но опыт, как говорится, не пропьешь и не спрячешь.

– С круглым лицом можно нормально поработать, это несложно, – авторитетно заявила сестрица и процитировала какой-то модный журнал: – С помощью светлого тона создается иллюзия правильного овала, а та часть лица, которая за него выходит, маскируется темным тоном…

– А, так это был темный тон? – с опозданием дошло до меня. – У Сашки на щеках?

Сестра кивнула.

– Это ты ее научила? Ну, Натка, зачем! – Я расстроилась. – У девочки такая прелестная нежная кожа, а она будет портить ее гримом!

– По-твоему, будет лучше, если она удалит себе несколько зубов?

Я онемела. Натка заглянула в мои полные безмолвного ужаса глаза и усмехнулась, довольная произведенным эффектом:

– Не волнуйся, рвать коренные зубы я ее отговорила. Хотя Анфиса Гривцова утверждает, что Виктория Бекхэм именно так акцентировала скулы и получила свои ямочки на щеках, в юности у нее тоже лицо было круглое, как арбуз…

– Может, мне поговорить с этой Анфисой Гривцовой? – вздохнула я.

– Ха! Да она не станет тебя слушать.

– Почему это? Другие слушают!

– Другие слушают тебя в зале суда, там у них вариантов нет. А для Гривцовой ты никакой не авторитет, – не пощадила меня сестрица. – Посмотри на себя в зеркало, ты Виктория Бекхэм? Эмма Уотсон? Миранда Керр? Сиенна Миллер? Нет, нет и еще раз нет!

– А кто все эти женщины? Я только Викторию знаю, она жена футболиста…

– Вот! – Натка звонко стукнула ложкой по опустевшему блюдцу. – В этом ты, Ленка, вся! «Виктория Бекхэм – это жена футболиста»! Так мог бы сказать мужик! Но ты же – женщина! И должна понимать, что Вики – в первую очередь, икона стиля!

– Тьфу ты, ну ты, ножки гнуты, – проворчала я.

– Да, ножки у нее так себе, – охотно согласилась сестрица. – Но ты не уловила главное, что я хотела сказать.

– Что я плохая мать?

– Нет! Что ты – женщина так себе! Ни стиля, ни ухоженности – как ты можешь влиять на эту классную заводилу Анфису?!

– Ты права. – Я закрыла свое несовершенное лицо руками. – И что же мне делать?

– Иди в кровать, – сказала Натка. – Утром хотя бы цвет лица нормальный будет.

– Но…

– Спать!

Сестрица сдернула меня с табуретки и вытолкала из кухни, сказав еще напоследок:

– Усвой уже: чем хуже смотришься, тем меньше влияешь!

– То есть ты утверждаешь, что мое влияние на дочь обратно пропорционально объему мешков под моими глазами? – не поверила я.

Натка убежденно кивнула. Персидские огурцы на ее намордном платке согласно заколыхались.

Это было серьезное заявление, которое следовало вдумчиво осмыслить.

Я пошла спать.

Не вышло: едва я влезла под одеяло, пришла Сашка – в пижаме с зайками и с плюшевым медведем в руках.

Увидев этого медведя, я сразу поняла, что дело плохо. Древний плюшевый Винни Пух – вечный Сашкин психотерапевт. Именно ему дочь с малых лет поверяет свои секреты, именно его плюшевую грудь орошает слезами.

– Что, Сашенька? Говори. Девочка моя, мне ты тоже можешь рассказать абсолютно все, – сказала я, откровенно ревнуя дочь к игрушечному топтыгину. – Я все пойму и всегда помогу…

– Класс, тогда дай денег! – перебила меня дочь.

– Сколько, на что, ты собралась за покупками? – Я потянулась к креслу, в которое определила на ночлег свою сумку со всем ее содержимым, включая далеко не пухлый кошелек.

– На фиг покупки! – грубо ответила Сашка. – Мне срочно нужны деньги на операцию!

– Какую операцию?! – Я испугалась.

Что я упустила? Что прозевала, тратя время и силы на то, чтобы вникнуть в дела чужих и, в общем-то, безразличных мне людей? Сашка больна?! И так серьезно, что ей нужна операция?!

– А сама ты не видишь?! – огрызнулась дочь.

Отбросив мишку, который успешно совершил мягкую посадку у меня в ногах, она двумя руками схватилась за свои щеки и растянула их, как гармошку:

– Вот! И как мне с этим жить?

– С чем, со щеками? – уточнила я.

Страх прошел, уступив место злости.

Смотрите-ка, щеки ей не нравятся! Да где-нибудь в голодной Африке пятнадцатилетние девочки о таких щеках только мечтают! А в Индии, где тоже проблемы с продовольствием, я слышала, это до сих пор примета настоящей красоты!

– А не зажралась ли моя милая дочь? – сдерживаясь, чтобы не заорать, спросила я плюшевого медведя.

Он дипломатично промолчал, зато сама Сашка взвыла:

– Я так и знала, что ты не поймешь!

– Чего, Саша? Идиотского желания лечь под нож, чтобы исправить воображаемые недостатки внешности? – Я почувствовала, что закипаю. – Тебе мало примера тети Наташи? Ты не понимаешь, как это серьезно? Хочешь оперироваться, рискуя превратиться в уродину? И это при том, что еще пара лет, и от твоих пухлых детских щечек и следа не останется!

– Я не могу столько ждать! – В Сашкиных глазах заблестели злые слезы.

Она сдернула с моей кровати своего медведя и, гневно размахивая им, убежала прочь.

– И жить торопится, и чувствовать спешит, – пробормотала я и, немного помедлив, рухнула на подушку.

Что за жизнь у меня, а? И что за люди вокруг? Все хотят денег и страдают от недостатка красоты, хотя на самом деле им явно не хватает совсем другого. Мозгов!

Интересно, нет ли таких клиник, в которых пациентам добавляют ума, здравого смысла и рассудительности? Я бы туда донором пошла, чтобы поделиться мозгами с сестрой и дочкой!

На кухне буйствовала разобиженная Сашка, успокаивающе журчал голос Натки, хлопала дверца холодильника и звенели чайные ложечки: мои красавицы, но не умницы, парадоксальным образом утешались вредным для фигуры и щек калорийным тортиком.

Я подумала, а не выйти ли к ним? И решила, что не выйти.

Накроюсь с головой одеялом, пересчитаю отару-другую овец и буду бороться с серым цветом лица и мешками под глазами по методу доктора Морфея – дешево и сердито.

Глава третья

Утро рабочего дня порадовало меня некоторым разнообразием. На сей раз я встретила в коридоре у своей двери не Плевакина, а Диму с Верочкой.

Они вышли из кабинета гуськом, как верблюды в караване, и тоже с грузом: оба держали в руках по стопке папок. У Верочки стопка доходила до подбородка, которым она ее и придерживала, у Димы – до самых глаз. При этом лицо Верочки от подбородка до глаз укрывала одноразовая медицинская маска, с которой так сроднилась моя сестрица Натка. Но Верочка – девушка молодая и очень здравомыслящая, а Дима – даже не девушка и тоже крепко дружит с головой, так что ни она, ни он не стали бы оперировать лицо.

Тогда зачем его прятать?

– Это грабеж? – спросила я, не протестуя, но желая прояснить ситуацию. – Или мы срочно переезжаем в глубокий тыл в связи с, эм-м-м, например, началом химической войны?

– Забираем у вас дела, Елена Владимировна! – бодро ответила Верочка.

– Все?! – Я не поверила своему счастью.

– Почти. Вам ведь теперь почти все время и силы придется посвятить одному-единственному процессу…

– Ах, да, Плевакин же вчера обещал журналистам, что слушания будут идти с девяти утра до девяти вечера, – вспомнила я.

Вот эта перспектива мне не понравилась.

С девяти утра – ладно, но до девяти вечера? Это в котором же часу я буду возвращаться домой? И как много упущу в общении со своим любимым трудным подростком?

– Нет, с девяти до девяти каждый день не получится, нельзя нарушать трудовое законодательство, – подал голос рассудительный Дима. – Реальный прогноз – с десяти до семи.

– Это еще куда ни шло, – согласилась я и сдвинулась в сторону, уступая дорогу мини-каравану.

– Елена Владимировна, а вы себя видели? – оглянувшись на меня уже с расстояния в пару метров, поинтересовалась Верочка. – Серый костюм на фоне желтой стены смотрелся здорово! – восторженно добавила она.

– Где смотрелся? – тупо переспросила я. И меня накрыла волна досады: совсем забыла про вчерашний пресс-подход! Как-то не задержалась у меня в голове простая и здравая мысль, что операторы снимали нас с Плевакиным не для собственного удовольствия, а для новостей. А они, стало быть, уже вышли.

– А…

– Я вам ссылочки на почту кинул! – Мой идеальный помощник и уловил мысленный сигнал, и ответил на него.

– Спасибо, Дима!

Я вошла в кабинет и осмотрелась.

Исчезновение большей части дел заметно повлияло на интерьер. Без разноцветных папок, рядами стоящих на полках и колоннами высящихся на полу, он перестал быть деловым и живописным одновременно. Зато стало намного больше места… и пыли.

– А-а-апчхи!

Я наконец поняла, зачем Верочке нужна была маска.

Пришлось искать в сумке влажные салфетки и протирать опустевшие полки.

А Дима с Верочкой не только ушли, но и вернулись не с пустыми руками: притащили побитую жизнью видеодвойку.

– Дим, зачем? Я твои ссылочки и на телефоне посмотрю, – сказала я.

– Это вам Анатолий Эммануилович прислал, сказал, понадобится для изучения материалов дела, – объяснила Верочка. – Там же целая куча кассет с видеозаписями.

– Надеюсь, они не порнографического характера, – уныло пошутила я.

– Почти, – хмыкнул Дима. – Это разные телешоу с участием ответчицы.

– Ой, Елена Владимировна, а вы знаете, что она актрисой была, эта ваша Сушкина? – Верочка полубоком присела на стол моего помощника.

Ей явно хотелось продлить пребывание в приятной компании, интересно поболтать и лишний раз показать достойному ценителю – галантному интеллигентному Диме, а не мне, – свои красивые ножки. Плевакин-то в силу возраста и склада характера обращает на них внимания не больше, чем на ножки стула.

– Заявляю протест, эта Сушкина не моя! – открестилась я.

– Теперь это наша общая Сушкина, – дипломатично заметил Дима. – Мне кажется, достанется всем.

– Но Елене Владимировне намного больше других, – возразила Верочка. – «Аргументы» уже назвали ее «престарелой молодящейся судьей» и дали просто жуткую фотку. Ой, извините, Лена Владимировна.

– Что?! Где?! Как?! – вскинулась я.

– Верочка, на минуточку! Елена Владимировна, я сейчас вернусь, – мой помощник аккуратно стянул болтливую красавицу со своего стола и вышел с ней в коридор.

– Престарелая? – недоверчиво повторила я и беспомощно посмотрелась в мутное стекло книжного шкафа.

Зеркало из него было так себе, я это понимала и никогда прежде не выражала недовольства своим отражением. А тут взяла и выразила, замахнувшись на стекло кулаком. Бить, впрочем, не стала – сдержалась.

«Неча, – как говорил классик, – на зеркало пенять, коли рожа крива».

Хотя она вовсе даже не крива.

Я вытащила из сумки пудреницу, посмотрелась в нормальное зеркальце и убедилась – не крива.

«Престарелая»! Да мне до пенсии еще больше четырех пятилеток трудиться!

Кто вообще мог такое написать обо мне, женщине в самом расцвете сил? Не иначе зеленая студентка-практикантка, идейная сторонница Анфисы Гривцовой!

А «молодящаяся» – это и вовсе поклеп! Молодящаяся – это Элеонора Сушкина, а я просто молодая!

Между прочим, это я не голословно заявляю, а со ссылкой на компетентные органы. Не так давно Всемирная организация здравоохранения изменила возрастную классификацию, и теперь молодость официально заканчивается только в сорок четыре года!

Пылая негодованием и от души желая коллективу обидевшей меня газеты в полном составе всего самого наихудшего, я посмотрела новости, ссылки на которые прислал Дима, и немного успокоилась.

В телевизионных сюжетах ничего плохого обо мне не говорили. Звучали только мое имя и должность – без нелицеприятных комментариев. Серый костюмчик с белой «блузкой» смотрелся на экране очень прилично, моих крупных планов было мало, а на общих внимание привлекала импозантная фигура Плевакина.

В общем, все было не так уж плохо.

Пока.

Натка позвонила, когда я собиралась выйти на обед. Это сбило меня с толку, и я не сразу поняла, что слова «заправься как следует» означают «залей полный бак». Даже умилилась:

– Ты теперь будешь заботиться о моем питании и за пределами квартиры?

– О чем ты говоришь? Лично я – о бензине, – решительно устранила недопонимание сестрица. – Надеюсь, ты помнишь, что завтра суббота? Мы едем в Ивановку.

– Кто это – мы? – спросила я, терзаемая самыми дурными предчувствиями.

А «куда это – в Ивановку» не спросила, потому что не забыла, что так называется деревня, где у Натки тот самый старый дом. И добрые соседи Василий Петрович и Татьяна Ивановна Сизовы. И сын Сенька.

Вспомнив о нем, я морально собралась. Мой племянник замечательный парень, серьезный, умный, ответственный – совсем не в мать. Летом ему исполнится семь, осенью он пойдет в школу, и мы, наверняка, будем гордиться его успехами в учебе. А пока неплохо было бы навестить пацана, которого безголовая мамочка с радостью сбагрила на руки чужим людям, чтобы без помех вляпаться в очередную историю.

Кстати, был бы Сенька рядом, он вполне мог бы помешать Натке вписаться в эту авантюру – пацан очень серьезно относится к своей роли единственного в семье мужчины-защитника.

Ради любимого племянника я была готова пожертвовать своими собственными планами на субботу, встать пораньше и три часа кряду крутить баранку, а именно этого, судя по всему, хотела от меня сестрица.

Я даже обрадовалась:

– Мы поедем навестить Сеньку?

– И это тоже, – уклончиво ответила сноровистая сестра. – Но главная наша задача – инвентаризация барахла на чердаке. Посмотрим, что хорошего там есть на продажу.

– Наталья, имей совесть! – возмутилась я. – Ты думаешь, что после трех часов за рулем я полезу на чердак, чтобы в пыли и паутине ворочать там железные кровати с облупленными шишечками на никелированных спинках?! И это притом что мне еще потом три часа обратно рулить?

– А там есть такие кровати? – пропустив мимо ушей главное, Натка услышала только то, что хотела. – Супер, они сейчас снова в моде!

– Я ничего не знаю о содержимом твоего чердака, ясно? Я просто предупреждаю тебя: на меня в своих поисковых работах не рассчитывай! Я буду пить чай с вареньем у Сизовых, общаться с Сенькой и качаться в гамаке!

– Ну и ладно, без тебя обойдемся, – не огорчилась сестрица. – Сашка обещала привлечь Фому, а он здоровый парень с большим желанием угодить подружке и понравиться ее родне, так что будет добросовестно вкалывать за троих. Я и сама с удовольствием полежу в гамаке.

– С нами едет Фома?

Вот это была важная информация. Дочь не просто приведет молодого человека познакомиться, а еще и припряжет его к общественно полезному труду! Это, знаете ли, заявочка на серьезные отношения!

– Да, мы едем вчетвером: ты, я, Сашка и Фома, – подтвердила Натка. – Так что, мать, поскреби по сусекам, собери весь свой такт и остатки деликатности, отключи режим «судья» и будь с ребятами понежнее.

– Спасибо за совет, сама бы я не догадалась, – съязвила я, и на том мы завершили столь полезный для меня диалог.

А после обеда я, можно сказать, развлекалась.

– Сегодня День кино? – пошутил Дима еще утром, когда я попросила его помочь мне управиться с допотопной видеодвойкой.

Не подумайте, я не полный технический бездарь. Просто память девичья, да… Я уже подзабыла, как пользоваться кассетным видиком, а сеанс общения с ним мне предстоял долгий. Боюсь, даже не один День кино – минимум два-три.

Истец по делу «”Эстет Идеаль” против гражданки Сушкиной» собрал и представил обширную видеотеку – больше дюжины кассет, и на каждой было записано по паре шоу с участием Элеоноры Константиновны.

Я впечатлилась и даже позавидовала: всего-то за год дама успела обскакать все возможные каналы! Разве что на «Природу» в познавательную программу об интересных животных не сходила. А зря. Чем дольше я смотрела, тем отчетливее понимала, что гражданка Сушкина представляет собой какой-то уникальный вид. Она менялась, как хамелеон!

И речь не о прическе и нарядах, которых у Элеоноры Константиновны было очень много – хватало, чтобы не повторяться и радовать глаз телезрителя то пламенным алым, то нежными пастельными тонами, то непорочной белизной. В этом, конечно, не было ничегошеньки предосудительного: любая дама на месте Элеоноры Константиновны пожелала бы показать миру всю гамму своих праздничных одежд. Не у всех же она, эта гамма, целиком исчерпывается благородным серым цветом парадной фрачной пары…

Кстати, после просмотра нескольких видеокассет я поймала себя на мысли, что это – не дело, надо бы мне завести еще хоть один костюм на выход, темно-синий, например, это вечно модный цвет, если выбрать правильный фасон и добротную ткань, ему тоже сносу не будет… Господи, как же мне надоело это перманентное безденежье! Я тоже хочу себе модные наряды непрактичных пастельных тонов! Нежно-васильковый костюм, вот! Он подойдет к глазам… Или… нет, однозначно нужен розовый! Он подойдет к моим балеткам. Хотя их давно пора уже выбросить и купить себе новые, чтобы смотрелись не хуже, чем диван в той клинике… Ах, сколько прекрасных балеток можно было бы выкроить из того диванчика…

Тьфу, о чем я думаю? С какой стати вечно что-то выкраиваю? Вот почему так – все женщины как женщины, а я одна… судья в мантии?

Хотя как раз мантия – вещь очень и очень хорошая. С мантией – это было здорово придумано, словно в специальном расчете на мое вечное безденежье. Мантию наденешь, липучку застегнешь – и ты солидный человек, судья при исполнении, а что под мантией у тебя подвернутые джинсы и простецкая вязаная кофточка, так того ж никто не видит. А еще в мантии не страшны сквозняки, которые в нашем старом здании гуляют так же свободно, как фамильные привидения в шотландском замке…

Но я отвлеклась. Вернемся к нашим бар… барышням.

Да, Элеоноре Константиновне и ее подружкам, неизменным спутницам по телешоу, понравилось бы зваться барышнями. Лет до семидесяти. А уж потом, так и быть, дамами. Так вот, про переменчивость вечно юной мадам Сушкиной. Просмотрев пяток шоу, я заметила, что меняются не только наряды, но и черты лица Элеоноры Константиновны. Всякий раз они были перекошенными – а как же иначе, мадам ведь представляла собой жертву кривых рук пластического хирурга, но перекосы пестрили разнообразием в зависимости от телеканала, подававшего историю.

Я специально погоняла записи туда-сюда, чтобы на стоп-кадрах выхватить крупные планы лица Элеоноры Константиновны, и даже пересняла картинки с экрана своим мобильным. Качество фоток, конечно, оставляло желать лучшего, но выстроенные в один ряд и представленные последовательно, они четко показывали: где-то у «жертвы» был опущен левый угол рта, а где-то – правый. Где-то оленьим, с поволокой был левый глаз, по-монгольски прищуренным правый, а в другой телепередаче – наоборот. «Яблочко» на левой скуле, которой Элеонора Константиновна старалась держаться ближе к камере – очевидно, это ее так называемая «рабочая сторона», было «плавающим» и гуляло как вверх, так и вниз.

Я, конечно, не спец по эстетической медицине во всех ее проявлениях, что бы ни думал по этому поводу уважаемый Анатолий Эммануилович Плевакин. Но даже мне было ясно, что печальные последствия пластической операции должны иметь более стабильный характер. То есть какие-то мелкие погрешности, наверное, могут со временем пройти сами собой, но вместо них не могли появиться новые, ранее никаким образом не проявлявшиеся на лице. А это, мне думается, говорило о том, что опытная мастерица кисти и пудреницы Натка права, наметанный в этих вопросах глаз ее не подвел: Элеонора Константиновна Сушкина всякий раз перед выходом к публике в студии заново рисовала себе «испорченное» лицо. При этом у нее, наверное, имелся некий шаблонный образец, но макияж – работа ручная, а она тем и отличается, что каждое произведение визажиста уникально.

Будь у меня не пленочное видео, а цифровые записи, я бы нащелкала побольше выразительных кадров для анализа…

Кстати, а почему мне дали записи на кассетах? Кто их передал? Прокурор? С какой стати привлекли прокуратуру? Из-за того, что иск будет строиться на статье о причинении вреда здоровью человека? Любопытно, что это за старорежимная личность?

– Дим, а кто представляет прокуратуру на процессе Сушкиной? – покричала я помощнику – смотреть самой было лень.

– Говоров! – вежливо, но громко гаркнул в ответ Дима.

– Да ладно?!

Я удивилась.

Никита Говоров – точно не махровый консерватор, он вполне современный мужчина, понимающий толк во многих радостях жизни. В борще, к примеру, он разбирается так же всеобъемлюще, как Циолковский в современной ему космонавтике! И в настоящих женщинах тоже кое-что понимает, у нас с ним даже едва не случился роман – не отвлеклись бы на борщ, так и случился бы… И с чего бы такой прогрессивный товарищ завалил меня кучей древних кассет?

Не в силах найти ответ на этот вопрос самостоятельно, я набрала знакомый номер и спросила:

– Никита, привет, есть минутка?

– Даже две, привет, Лена, – ответил Говоров несколько напряженным голосом. – На светофоре стою, тут поворот такой хлопотный, надо будет сразу, как позеленеет, рвануть, а то опять на две минуты застряну, пропуская встречных…

– Тогда слушай, я быстро, у меня всего один вопрос, – подхватила я его волну четкой конкретики. – Почему мне видеозаписи ста тысяч шоу с Сушкиной на кассетах дали? И с какого перепугу ты оказался в деле?

– Плевакин специально просил, сказал, тебе так удобнее будет. А нас привлекли в связи с особой злободневностью, учитывая шумиху в прессе, этого дела. Ты же в системе не первый год, знаешь, что, если кто-то наверху так решил, мы – люди подневольные, должны исполнять указания руководства.

Я вспомнила, что видеодвойку мне доставили именно от заботливого Анатолия Эммануиловича. Воистину, бойтесь данайцев, дары приносящих! И червячок любопытства погрузился в мою голову: кто же этот «наверху», что придает такую значимость гражданскому спору, чьей стороны придерживается и какого ожидает вердикта от меня?

– А в зал суда тоже видик с теликом потащим? У нас ведь есть комп! – напомнила я Никите.

– А для компа есть те же записи на флешке, посмотри, она там сзади скотчем приклеена! Все, Лен…

Голос в трубке пропал, сменившись ревом мотора. Похоже, Говоров рванул в свой поворот, как Шумахер.

Я долистала материалы в папке до конца и действительно нашла обещанную флешку – она была намертво прилеплена к плотной картонке обложки широкой липкой лентой, а потому не гремела, не шуршала и вообще никак не давала о себе знать.

Находка меня искренне порадовала: теперь я могла посмотреть многосерийное «кино» про Сушкину с относительным комфортом – дома, за компьютером.

Сашку, конечно, от компа с Интернетом попробуй отгони, дочь у клавиатуры прочно окопалась, но у нас же сейчас гостит Натка, а она сунула в чемодан не только вечернее платье, но и гораздо более полезную и практичную вещь – свой ноутбук. Я у нее его выпрошу, выманю или вытребую шантажом и угрозами, это не суть важно, главное – я утащу полезную машинку в кровать и пересмотрю все шоу с участием Элеоноры Константиновны Сушкиной, как самый ленивый зритель – лежа.

Я сунула флешку в сумку и занялась другими делами. Мне же, кроме героини телешоу, еще кое-что оставили, у нас так не бывает, чтобы судья был занят всего в одном процессе. Мы, российские судьи, многостаночники, последователи и продолжатели дела Дуси Виноградовой и мастера одновременной игры…

Вечером я ехала домой под дождем. Это напрягало: как водитель, я осадки не люблю. И видимость хуже, и под колесами неизвестно что…

Мобильник запел, когда я опасно подрезала маршрутку – не нарочно, просто так вышло.

Мой инструктор по вождению, рассудительный пожилой белорус Иван Петрович Заборонок, постоянно повторял: «Запомни, Ленка, лужа – это яма!» – и настоятельно рекомендовал по возможности объезжать водные преграды. Потому как в нашем отечестве с его двумя вечными бедами даже Нострадамус не угадал бы, в какой мелкой (курица вброд перейдет) луже на проезжей части может таиться Марианская впадина открытого канализационного люка. И я как-то влетела в такой криво посаженный в обечайку люк колесом, слава богу, на учебной машине, но ей, несчастливице, пришлось пройти ремонт, а мне – выслушать много запомнившихся на всю жизнь слов от Ивана Петровича. Собственно, тогда я и узнала, что в белорусском языке тоже есть матерные выражения, которые звучат так мило и забавно, что сердиться и обижаться не получается – смех разбирает.

– Тю, холера! – выругалась я любимым словечком незабвенного инструктора, услышав тревожный звон.

Он звучал со стереоэффектом – с двух сторон. Справа отчаянно сигналил возмущенный моим опасным маневром водитель маршрутки, слева, из кармана курточки, настойчиво требовал обратить на себя внимание телефон. Дождавшись, пока дорожная ситуация приблизится к штатной, я вытащила его и ответила на вызов.

– Елена Владимировна, привет, хотел еще утром тебе звякнуть, да все никак, а ты еще у себя? – забыв поздороваться, протараторил Таганцев.

– На полпути, – ответила я, не уточнив, какая из двух моих базовых локаций имеется в виду.

– Домой едешь? – сам догадался мудрый опер. – Отлично, туда мне даже ближе будет, через четверть часика подскочу. Подождешь меня на детской площадке?

– Почему нет? – Я развеселилась. – Мне так давно не назначали свиданий в песочнице!

Константин Сергеевич то ли смешливо фыркнул, то ли возмущенно хрюкнул и отключился.

Я благополучно доехала до дома. Припарковалась, вышла из машины и, привычно кренясь под тяжестью своей заплечной сумы, пошла к уже ожидающему меня Таганцеву.

Он сидел на лавочке у подъезда и на фоне кустов едва зацветшей черемухи смотрелся очень лирично. Ему бы еще бутылочку дешевого пива, гитару и выражение лица подобрее…

Но Константин Сергеевич был чем-то сильно озабочен. Он нервно притопывал ногой и из-под козырька надвинутой на лоб бейсболки смотрел на тряпки, развешенные на площадке для сушки белья, как на вражеские флаги.

Бабушка Скворцова, чьи просторные рейтузы и майки как раз парусили на веревках, наблюдала за озабоченным Таганцевым с беспокойством.

Она заняла позицию в окне своей квартиры на первом этаже и лежала грудью на подоконнике, опираясь на растопыренные локти, как готовый к стрельбе пулеметчик.

– Добрый вечер, Константин Сергеевич! – приветствовала я Таганцева, исполняя долг вежливости и заодно как бы ручаясь за него перед пенсионеркой Скворцовой.

Уж лучше так, чем дожидаться, пока она забурчит классическое «Ходють тут всякие, а потом у нас белье пропадает!» и оскорбит сотрудника органов правопорядка словом и делом.

С нее станется, Вера Дмитриевна у нас боевитая старушка: не далее как на прошлой неделе она скрутила и повязала пояском от халата агитатора предвыборного штаба какого-то кандидата в депутаты. У того, видите ли, были чернявые кудри и недобрый глаз – типичные, по мнению бабушки Скворцовой, приметы цыгана-конокрада. Тот факт, что из коней у нас во дворе одна деревянная лошадка-качалка на тугой и скрипучей тракторной пружине, Веру Дмитриевну не смутил.

– Здравия желаю, Елена Владимировна! – При моем появлении Таганцев вскочил и сдернул с головы бейсболку.

– Ой, что с тобой, Костя? – охнула я. – Ты стал похож на молодого единорога!

– Ну, спасибо! Это сегодня уже третья версия. – Опер снова нахлобучил бейсболку, спрятав свое налобное украшение – лоснящуюся красную шишку между бровями.

– А какие были две предыдущие? – поинтересовалась я, присаживаясь на лавочку.

– Банальные, – махнул рукой Таганцев. – Бандитская пуля и метка для снайпера. Опера, что с них возьмешь, – никакой фантазии!

– А на самом деле что? Если не хочешь, не говори. – Я сначала спросила, а потом спохватилась, что проявляю бестактность.

– Еще как хочу, для того и приехал! Константин Сергеевич оседлал лавочку, устроившись так, чтобы лучше меня видеть.

– Я, Елена Владимировна, ходил в ту клинику, как ее? «Идеаль Бьюти»!

– Костя, зачем?

– Ну, не за красотой, ясное дело. – Таганцев почесал шишку. – Так, присмотреться, послушать… Для прикрытия, конечно, взял пару-тройку процедур подешевле… Слушай, Елена Владимировна, у них там просто зверские цены! Полный курс вакуумного массажа в таком, знаешь, прикольном костюме стоит столько, что по-настоящему в космос слетать можно! Хотя в моем случае оно того стоило. Я, пока лежал там, уловил кое-что интересное. Тебе знакомо такое имя – Элеонора Константиновна?

– Что, она и там уже отметилась? И в этой клинике? – Я вздохнула. – Наша пострела везде поспела…

– Вижу, ты знаешь Элеонору Константиновну, – кивнул Таганцев. – Ну, и я тоже узнал – забил в строку поиска ее редкое имя-отчество вместе с твоим распространенным ФИО…

– Стоп! Почему вместе с моим?

– Потому, что именно так, вместе, их упомянула пиарщица клиники, – объяснил Константин Сергеевич. – Я случайно услышал, как она чирикала по телефону. Короче, я посмотрел ссылки и теперь тоже в курсе последних новостей. Ты ведь назначена судьей по делу этой Сушкиной, так?

– Причем уже второй раз. Год назад я слушала дело, по которому Элеонора Константиновна была истицей, а теперь она ответчица. Клиника «Эстет Идеаль» предъявила ей иск… Стоп, а ты в какой клинике был, говоришь? В «Идеаль Бьюти»? Хм, что-то не сходится…

– Вот и я тоже подумал: с чего бы это пиарщице «Идеаль Бьюти» созваниваться с ответчицей по иску «Эстет Идеаль»? Да еще успокаивать ее, чтобы не беспокоилась по поводу назначенной судьи? И обещать, что они все уладят?

Тут мы с Константином Сергеевичем крепко сцепились взглядами и несколько секунд таращились друг на друга, как два гипнотизера-дуэлянта. Потом Таганцев многозначительно произнес:

– Следствию все ясно! А суду?

– Это «бьютики» науськали Сушкину на «эстетов»? – смекнула я. – Погнали волну, чтобы потопить преуспевающих конкурентов? Вообще, да, очень на то похоже: телеканалы, если бы их не зарядили деньгами, вряд ли стали бы так раскручивать эту историю, Сушкина не такая уж звезда…

– Вот! – Таганцев поднял палец. Указательный, а не средний, но близорукая бабушка Скворцова все равно забурчала, что «ходють тут всякие, а потом у нас дети малые плохому учатся». – Так что грязное это дельце, Елена Владимировна, и ты крепко подумай, хочешь ли в нем светиться.

– Подумаю, – пообещала я.

– Ну, тогда я пошел. – Таганцев пружинисто спрыгнул со своего деревянного коня.

– Подожди, – остановила его я. – Слушай, Константин Сергеевич, если ты не очень спешишь, может, зайдешь на чай?

– Так я это… – Бравый опер заволновался и покраснел.

– Ты что подумал, развратник? – Я строго погрозила ему пальчиком (а бабушка в окошке с готовностью забубнила: «Ишь, чаво удумал, охальник! Ходють тут всякие, а у нас потом матери-одиночки живут!»). – Я тебя приглашаю не как кавалера на тет-а-тет, а как наглядное пособие на показательный урок! Моя Сашка, дурочка малолетняя, вбила себе в голову, что ей срочно нужно сделать пластическую операцию. Пусть посмотрит, к чему это приводит, если ей тетиного примера недостаточно.

– А-а-а… А чаю-то дашь?

– А как же! Чаю дам, причем с сахаром, – согласилась я, вставая с лавочки. – Идем, только не пугайся, там у нас уже есть одно наглядное пособие, тоже клинический случай, в смысле совсем недавно из клиники…

– Наталья Владимировна, да? – Константин Сергеевич перестал кукситься и приосанился.

Он знаком с моей сестрицей и всегда рад с ней повидаться.

Хотя Натка, наверное, будет огорчена, что симпатичный мужчина увидит ее не в кондиции…

Ну и ладно, не упускать же воспитательный момент!

Но я все-таки проявила деликатность и не стала открывать дверь своим ключом – дала Натке приготовиться к приему гостя. Нажав на кнопочку звонка, еще и покричала:

– Кто дома, открывайте, я гостя привела! За дверью что-то упало, послышался топот – он сначала приблизился, потом удалился и через минуту снова приблизился. Из замочной скважины прилетел запрос на дополнительную информацию:

– Какого еще гостя?

– К нам прибыл лейтенант Таганцев! – доложила я.

– Ох, мать! – донеслось из-за двери.

Топот опять удалился – теперь на повышенной скорости.

– Слышу, Наталья Владимировна в хорошей спортивной форме, – заполняя вынужденную паузу, отметил галантный опер.

– В целом да, но вот в частности… Не удивляйся, если она выйдет к нам в защитной маске фехтовальщика.

– Фехтование – это круто! – одобрил Таганцев. – У меня есть один знакомый саблист – просто незаменимый товарищ, душа компании. Он, если надо, клинком и бутылку откроет, и колбасу порубит…

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Константин Сергеевич! – распахивая дверь, пропела сестрица моя, Наталья Владимировна.

Я почти угадала – сегодня ее лицо было спрятано за мелкой темной сеткой. Только это была не маска фехтовальщика – откуда бы? в нашей-то компании саблисты не водятся, – а подобие вуали.

– Изящно, стильно, благородно, – оценила я, проходя в прихожую мимо сестры, застывшей у дверного проема в выигрышной позе – полубоком. – Мастерица ты наша…

Наткина вуалетка явно была рукодельной, спроворенной наскоро и без затей: полоса темной сетчатой ткани по широкому краю присборена на живую нитку, получившееся подобие дырявого ведерка надето на голову и закреплено там шпильками с жемчужными головками.

Помимо вуалетки, на любезной Наталье Владимировне было слегка помятое, но красивое платье с глубоким вырезом, длиной в пол.

То есть отправляясь ко мне, чтобы тут залечь на дно, вся такая несчастная сестрица не забыла сунуть в чемодан вечернее платье! Вот это, я понимаю, оптимизм!

Таганцев при виде прекрасной Натки в праздничном убранстве замер, опасно балансируя на пороге: он уже поднял ногу, но забыл шагнуть.

Я потянула его за руку и подбодрила:

– Смелее, Константин Сергеевич, ты же видишь, у нас тут все запросто, по-домашнему…

– Позвольте, – Натка приняла у Таганцева его бейсболку, не глядя определила ее на вешалку, бесцеремонно указала на броское налобное украшение гостя и хихикнула: – Что, Костя, ждете открытия третьего глаза?

– Ты записывай, Таганцев, это тебе уже четвертая версия, – посоветовала я, увлекая смущенного гостя на кухню.

– Ой, здрасьте, дядь Костя! – приветствовала его Сашка из-за стола.

В одной руке у нее была чашка, в другой – надкусанный бублик. На меня она даже не смотрела – разобиделась на вчерашний отказ дать ей денег на избавление от ненавистных щек.

– Дядь Костя, а что с лицом?

На сей раз явно имелось в виду не ее собственное лицо. Сашка с хищным интересом уставилась на вспученный лоб Таганцева.

Лейтенант посмотрел на меня.

Я кивнула – мол, пора, начинай.

– Хотел убрать морщинку между бровями, – сказал он и страдальчески вздохнул, откровенно переигрывая. – Пошел в клинику, на эту, как ее? Мазо… Музо… А, мезотерапию!

Сашка недоверчиво хлюпнула чаем. Таганцев и мезотерапия не очень-то сочетались.

– Сделал две процедуры, – задушевно продолжил лейтенант. – После первой морщинка почти разгладилась, а после второй образовалось вот это…

Он потыкал пальцем в свою шишку, опять посмотрел на меня, по выражению моего лица понял, что я не удовлетворена показательным уроком, и закончил пафосно, с большим чувством:

– И так будет с каждым, кто поступит так же глупо, как я!

– Его пример другим наука! – фыркнула ничуть не устрашенная Сашка, дожевывая свой бублик.

Смотри-ка, не зря я ее заставила прочитать «Евгения Онегина», что-то в голове осталось…

– Можем предложить вам чаю, Константин Сергеевич. – Шурша шелками, в малометражную кухню протиснулась Натка.

– И вуаль, – проворчала я, зацепившись взглядом за неровно обрезанный край тюлевой занавески на окне. – Мы вполне можем предложить Константину Сергеевичу вуаль, эта занавеска все еще немного длинновата…

– Не надо мне вуаль! – наигранно испугался Таганцев.

– Не надо, – согласилась с ним Натка. – Мне, конечно, не жалко…

– Еще бы, занавеска-то не твоя, – желчно пробормотала я.

– …но синька вся вышла, а белые вуали носят только невесты, – закончила сестрица.

– Да ладно, дядь Костя, подумаешь – всего одна шишка! – сжалилась над Таганцевым Сашка. – Тем более, когда вы так жутко краснеете, ее почти и не видно…

Милостиво приободрив таким образом равномерно малинового Константина Сергеевича, она встала из-за стола и удалилась к себе.

– Ну, не Макаренко я, – обернувшись и проводив ее взглядом, беспомощно пробормотал Таганцев.

– Да и мы не Песталоцци, – вздохнула я.

– Ага, Кузнецовы наша фамилия, – подытожила Натка и хлопнула в ладоши. – Ну, кому какой чай? Есть мерзкий в пакетиках и чуть лучше в жестянке.

Даже не знаю, что подумал Таганцев о фамильном гостеприимстве Кузнецовых…

– В жестянке, – ответила я и за себя, и за того парня. – Там мой фирменный сбор.

Натка фыркнула, но понижать акции моего «фирменного сбора» не стала. Хотя она-то знает, что в эту жестянку мы с дочерью вдохновенно ссыпаем разный, как выражается Сашка, «растительный мусор»: последние щепотки хорошего чая, сушеную малину, шиповник и липовый цвет из опустевших аптечных коробочек, а еще калину, мяту и цветочки жасмина, походя добытые на клумбе у дома. Как-то на день рождения подруга Машка приволокла мне букет экологически чистых и благоухающих роз со своей дачи, так их лепестки тоже потом, когда цветы завяли, подверглись естественной сушке и пошли в ту жестянку. Между прочим, в итоге получается очень интересный напиток. Не скажу, что божественно вкусный, но неповторимый и колоритный, вне всякого сомнения…

Я гоняла ложечкой в чашке нежные полупрозрачные лепестки, в отличие от чаинок, не желающие опускаться на дно, и думала о том, что рассказал мне Таганцев.

Итак, мы можем предположить, что за спиной Элеоноры Сушкиной стоит «Идеаль Бьюти». О чем это говорит, помимо того, что мои субъективные ощущения верны – этой клиникой руководят глубоко непорядочные люди?

О том, что в деле о красоте будет много грязи. И не какой-нибудь там полезной для кожи косметической глины, а натуральной свинской грязи, которая заляпает и меня. Ох, прилетит мне, я чувствую…

Тут у меня мелькнула маленькая подлая мыслишка: а ведь я могла бы использовать ситуацию в своих, вернее, в Наткиных интересах!

Как только «бьютики» осознают, что приходившая к ним с нижайшей просьбой о возврате денег непрезентабельная тетка и судья по делу Сушкиной – одно и то же лицо… А они это осознают, и очень скоро – Владлен Сергеевич Потапов производит впечатление товарища ушлого, с отличной чуйкой на разного рода хитровывернутые комбинации… Он конечно же смекнет, что опрометчиво настроил меня против клиники, и попытается откатить ситуацию назад, а как такие люди решают подобные вопросы? Правильно, деньгами.

Мне ведь даже ничего делать не придется. Владлен Сергеевич не дурак, он не станет общаться и встречаться со мной, он просто пригласит Натку и, принеся ей извинения, вручит солидную сумму денег как компенсацию физического и морального ущерба. И в этом не будет ничего противозаконного, ведь «бьютики» действительно виноваты перед Наткой, хотя, конечно, это недоказуемо, ведь есть подписанный договор с подпунктами мелким шрифтом…

То есть, по доброй воле вернув Натке деньги, Потапов и компания проявят благородство и гуманизм. Ну, а то, что при этом Владимир Сергеевич с намеком попросит Натку непременно передать большой привет и наилучшие пожелания сестре, милейшей Елене Владимировне, будет просто похвальной вежливостью. А вовсе не завуалированным подкупом судьи Кузнецовой…

– О чем задумалась, Лена Владимировна? – нарушил мои размышления Таганцев.

Он смотрел так понятливо и серьезно, словно прочитал мои подленькие мысли и даже не осудил их, хотя и не одобрил, конечно. Просто уложил в канву своего жизненного опыта, а там уже много разной дряни собрано, опытный опер чего только не повидал…

Я встряхнулась:

– Ты же разберешься с общими делами той пиарщицы и Сушкиной? Да? – Я не хотела произносить вслух название «Идеаль Бьюти» при Натке – по части моральных устоев она у нас всегда была слабым звеном. – У нас ведь на них ничего, кроме обрывков одного разговора, пока нет…

– Будет, – заверил меня Таганцев. Я кивнула: мы друг друга поняли.

– Не знаю, о чем вы, но предлагаю не киснуть и выпить за прекрасных дам! – Натка, которая не выносит, когда мир вращается не вокруг нее, подняла свою чашку. – Хорошо ведь сидим! Надо бы почаще встречаться.

Мы с Таганцевым снова переглянулись.

Я пожала плечами, Константин Сергеевич развел руками.

Мы оба понимали, что до завершения дела Сушкиной нам встречаться не стоит. Даже по телефону лучше не говорить, вообще никак не общаться. Потому что, как судья, я не имею права собирать доказательную базу и принимать сторону одного из участников дела. А Таганцев, как опер, не должен заниматься самодеятельностью. Но как нормальные люди и приличные активные граждане…

Сколько граней, а?!

Я в этом деле – как фигурка в детской развивающей игрушке, знаете, есть такие пирамидки с отверстиями и подходящими к ним детальками. Правда, в пирамидке кубик можно затолкать только в квадратное отверстие, а шарик – в круглое. В жизни сложнее: я вот, например, такая затейливая фигура – с одной стороны, судья, с другой – сестра, с третьей – сознательная личность со своими принципами… Меня, если очень хочется, много куда впихнуть можно…

– Ну, спасибо за чай, – вставая, сказал Таганцев. – Он, кстати, ничего, пивали мы и похуже, что там вообще намешано-то?

– Ой, много всего, – ответила я, не вдаваясь в подробности.

Да, вот такие мы, сложные личности. У нас что в душе, что в чае – чего только не переплетено…

Глава четвертая

Выходные мы провели в деревне. Обернуться, как планировалось вначале, туда-обратно одним днем не получилось: чердак оказался настоящим Клондайком. Наверное, несколько поколений прежних владельцев дома стаскивали туда ненужный хлам, и чего теперь там только не было!

Старинные елочные игрушки в количестве нескольких больших коробок, содержимого которых хватило бы, чтобы нарядить вековую ель во дворе. Может, ее и наряжали, кто теперь знает…

Всего несколько игрушек разбились и печально хрустели стеклянными скорлупками внутри не защитивших их бумажных комков, большая часть украшений оказалась в прекрасном состоянии. Невесомые снеговики и лебеди из ваты, покрытой сверху корочкой лака, были чистенькими, только чуть пожелтели. Их Натка продала тут же, на месте, буквально не сходя с чердака: отщелкала мобильником, выложила фотки в Интернет и сразу же нашла покупателя. Кладоискателей это так воодушевило, что Татьяна Ивановна никак не могла дозваться всех сначала к обеду, а потом и к ужину.

Натка в закрывающем пол-лица респираторе носилась по чердаку кругами, как наскипидаренная кошка: ей хотелось заглянуть во все захоронки сразу, чтобы поскорее оценить свое богатство. Потом сестрица нашла сундуки с аккуратно сложенной одеждой, и с этого момента мы ее окончательно потеряли. Натка отгородила занавеской угол чердака и шуршала в этой импровизированной примерочной все два дня, неохотно прерываясь только на еду и сон.

Фома Горохов, красуясь перед Сашкой, ворочал и таскал тяжелые и габаритные вещи. И чуть не сверзился с крутой чердачной лестницы, спуская вниз здоровенный пузатый самовар.

Сашка обнаружила в дальнем пыльном углу колченогий туалетный столик с зеркалом и множеством ящичков, которые она потрошила с восторженными визгами. Очень скоро у нее на шее образовалась многоярусная гирлянда винтажных бус и ожерелий, ни с одним из которых дочь не хотела расставаться, так что продажа побрякушек обещала стать проблемой. Я предвидела, что без боя Сашка бусики не отдаст.

Даже мы с племянником Сенькой участвовали в раскопках, выбрав своей специализацией детские игрушки. Сенька нашел целую коллекцию деревянных корабликов, а я – семейство заводных кукол. Те, к которым нашлись ключики, даже работали!

– А этого господина я посмотрю, лапу ему выправлю, ключик подберу, у меня в сарае своя слесарная сокровищница есть, – азартно бормотал Василий Петрович, со всех сторон осматривая механического плюшевого мишку.

Анатомически он гораздо больше походил на настоящего медведя, чем современные игрушки. У него была пропорциональная медвежья фигура и шубка нормального цвета – коричневая. На современных головастых пузанов с сыпучим наполнителем под синтетическим мехом цвета ядерной фуксии или бешеного огурца он походил примерно так же, как сказки Бажова на японское анимэ.

Кстати, Бажов на чердаке тоже был. И Пушкин, и Лермонтов, и Чуковский, и чудесно иллюстрированные «Приключения Гулливера» сорок восьмого года издания. И целый штабель специфической литературы в духе правильной политики партии.

– Книжки тоже пойдут на ура, – сказала Натка, сделав и запостив фото обширного труда некоего Г. Глазермана «Ликвидация эксплуататорских классов и преодоление классовых различий в СССР». Книжка была солидная – в переплете из черной кожи с золотыми буквами и вытисненным под эпическим названием значком серпа-молота. – Жаль, что мы все сразу не увезем, маловат у тебя багажник.

Собственно, только ограниченная вместимость багажника моей «Хонды» и остановила масштабные изыскательские работы. Ну, и еще очевидная для меня необходимость выйти в понедельник кому на работу, а кому в школу. Хотя Сашка с Фомкой охотно прогуляли бы занятия, а у нашей главной энтузиастки и вовсе никаких дел в городе не имелось. Я даже предложила ей остаться и потихоньку продолжить разгребать сокровища при поддержке сына, но сестрица отказалась. Ей не терпелось монетизировать уже добытое.

Говорят, охота и собирательство – древнейшие и потому незабываемые навыки человечества. Субботним майским днем мы открыли сезон охоты за сокровищами, и под обаяние процесса попали абсолютно все. Даже образцово спокойная Татьяна Ивановна, увидев гэдээровскую «ходячую» куклу, которую я за ручки привела с чердака к обеду, всплеснула руками и пролила слезу умиления. Оказывается, в детстве она была знакома с этой соседской куклой, которую звали Машенькой, а ее хозяйку – Анечкой, и обе они были маленькой Танечке лучшими подругами. Поэтому на время обеда кукла Машенька была торжественно усажена на стул, а сразу после компота с пирожками – увлечена в рабочий угол со швейной машинкой.

– Где-то у меня тут были кружавчики, и тесемочка, и пуговки красивые, – приговаривала Татьяна Ивановна, хищно примеряясь портновскими ножницами к абсолютно новой, блестящей и хрустящей льняной салфетке, которой предстояло стать новым платьицем Машеньки.

…Все-таки недооценивают современные модные дома роль белой льняной салфетки в гардеробе прекрасных дам.

Допивая второй стакан компота с третьим пирожком, я наблюдала за портновскими трудами милейшей хозяйки и думала…

Вот Татьяна Ивановна, которой прошлой осенью исполнилось шестьдесят – то есть она по любым меркам уже пенсионерка. Она не ходит по косметологам и хирургам-пластикам, но у нее свежее румяное лицо, блестящие глаза и легкая улыбка, которая обязана своим появлением не скальпелю, приподнявшему уголки губ, а просто хорошему настроению. Она ведь красавица, наша Татьяна Ивановна! Да, у нее морщинки у глаз и сухая кожа на руках, но как ловко эти руки лепят пирожки и шьют кукольное платье, как нежно касаются небритой щеки Василия Петровича и гладят вихрастую макушку Сеньки…

А где-то там, в глубоко параллельной мне сейчас реальности, существует Элеонора Константиновна Сушкина. Ей скоро пятьдесят девять лет, и у нее лицо той куклы, с которой возится сейчас Татьяна Ивановна. Гладкое, розовое, неживое лицо человекоподобной игрушки. Красивое? Пожалуй… Но это красота искусственная.

Как у той розы в колбе, которую подарил Натке какой-то из ее ухажеров, обрадовав при этом сообщением, что цветок не увянет пять лет.

«Сэкономить решил, жмот, пять лет цветов мне не дарить!» – бушевала тогда сестрица, хотя презент приняла, поставила на прикроватную тумбочку и даже сделала его фото для меня – похвастаться.

А мне было очень неприятно узнать, что можно вот так обработать живую розу, заменив все соки в ее жилках на глицерин. По-моему, есть в этом что-то жуткое, вроде прижизненной мумификации. Смотришь на пышный цветок – и понимаешь: это законсервированный труп. Даже Натка с ее широкими взглядами на естественную красоту (наклеивать ресницы, ногти, волосы для нее в порядке вещей) это почувствовала и не смогла долго любоваться той розой в колбе, выбросила ее на помойку уже через пару недель… А рачительного «жениха»… прогнала.

В общем, в город мы уехали только в воскресенье вечером, нагрузив старушку «Хонду» до такой степени, что она едва не царапала брюхом асфальт.

В багажник плотно утрамбовали книжки и тряпки. Натке в ноги и всем без исключения пассажирам на колени поставили сумки с игрушками. Бусики Сашка так и везла на шее, а крутобокий самовар я самолично втиснула на заднее сиденье между дочерью и ее кавалером. Если Фоме по дороге захочется пообниматься, пожалуйста – вот самовар под боком, у него роскошные округлые формы, Сашке до таких еще расти и расти!

Фома мне, надо сказать, скорее понравился, чем нет. Он добросовестно трудился, безропотно следовал ценным руководящим указаниям, ел все, что давали, и не увлекал мою дочь в укромные уголки просторного соседского сада. Но я все равно нервничала, наблюдая из окна, как эти двое в сумерках качаются на качелях, то ныряя в пахучие черемуховые кусты, то выныривая из них. И спать я Сашку уложила на раскладном диване рядом с собой, отказавшись от предложения Татьяны Ивановны разойтись по разным комнатам.

А вот Сеньку мы с собой в Москву не забрали.

– Зачем ему в Москву? – прогудела сестрица сквозь респиратор, надетый перед выездом не из-за боязни дорожной пыли, а все по тем же соображениям маскировки. – Скоро лето, у Татьяны Ивановны клубника пойдет, малина, в речке бултыхаться можно будет. Пусть сидит себе в деревне до сентября.

– Да чего я в той Москве-то не видал? – рассудительно согласился сам Сенька, явно копируя солидную манеру Василия Петровича. – У меня тут деда Вася, баба Таня, Мурзила…

Мурзила – это племяшкин кролик. Здоровенный такой бурый кроль, предприимчивый, практичный и отважный – пример для подражания не хуже деда Васи.

Этот самый Мурзила прошлой осенью сумел сбежать из клетки и перезимовал в глубокой норе за околицей. Нору то ли сам вырыл, то ли в паре с бродячей собакой, которая тоже с ним там зимовала, а по весне родила трех щенков и куда-то пропала. Мурзила же щенят вырастил, выучил: водил их на мусорку за деревней кормиться, умывал языком, а в начале мая взял и заявился к прежнему хозяину со всем своим выводком.

Василий Петрович при виде этой первомайской демонстрации растрогался и принял блудного кроля обратно. Щенят деревенские разобрали, а Мурзила остался жить у Сизовых уже не в клетке, а на вольном выгуле.

– Надо же – кролик! Мозгов – чайная ложечка, а повел себя, как образцовый родитель! – услышав эту историю, восхитилась я.

– Не то, что мы с тобой, – совершенно несправедливо, на мой взгляд, обобщила Натка.

Мне казалось, что, как мать, моя сестра несравненно хуже меня, и в те выходные я впервые по-белому позавидовала любимому племяннику. Применительно к нему это было новое для меня чувство: обычно Сенькина непростая жизнь давала мне поводы для острой жалости. Ребенок, растущий без отца, с одной лишь мамашей, с легкостью забывающей о родительском долге ради любовных приключений, это точно не самый благополучный человек на свете.

Но у Сизовых я увидела другого Сеньку – счастливого, свободного от недетских страхов и проблем, обладателя настоящих сокровищ. И речь не о чердачном хламе, разумеется. В деревне у Сеньки были свобода, красота и простор, любящие и заботливые старики, кролик этот толстопопый…

– А у меня никогда не было толстопопого кролика, – вслух пожаловалась я.

Совсем забыла, что кое-кто из присутствующих болезненно воспринимает упоминание упитанных грызунов.

– Мне нравятся толстые кролики! – тут же сказал Фома, похоже, страдающий аналогичным провалом в памяти.

А ведь Сашка, наверняка, прогрызла ему мозг за щекастого хомяка…

– Жирного кролика в сметанке потушить – пальчики оближешь! – заявила Натка.

И тут же снискала порицание общественности в лице моей дочери:

– Ты че, теть Наташ, мы ж о Мурзиле говорим, а он очень умный, таких не едят!

– Умных не едят? – Натка фыркнула. – Да умных поедом жрут! Вот хоть мать свою спроси…

– Ну, если и не жрут… то надкусывают, – вздохнула я.

Интуиция мне подсказывала, что понедельник окажется тяжелым, а последующие дни не будут существенно отличаться от него в лучшую сторону.

Так и вышло.

Неделя выдалась неприятной. Не сказать что трудной – бывали дни, когда мне приходилось слушать до десятка дел, и вот это действительно было невыносимо, – а именно неприятной. Плевакин публично пообещал, что процесс будет максимально ускорен, на этой неделе надо было провести собеседования со сторонами и назначить слушания. Я четко следовала графику, но как же это было утомительно!

Так называемые собеседования со сторонами всякий раз превращались в цирк с клоунами. Причем развлекательную программу обеспечивала ответчица, истца представлял невозмутимый и корректный, как английский джентльмен, начальник юридического отдела клиники «Эстет Идеаль» Андрей Андреевич Макаров. Воспитанный, вежливый, несуетливый, с приятной манерой говорить коротко, ясно и по существу, он разительно контрастировал с Сушкиной и ее компанией.

Эти вваливались ко мне, как цыганский табор, и моментально превращали рабочий кабинет в подобие переполненной кибитки. Казалось, пол ходит ходуном, а стены трясутся. У Сушкиной одних только адвокатов было четверо – точно по числу всадников апокалипсиса, и это совпадение не казалось мне случайным. Плюс группа поддержки в лице пары горластых теток, которых с большим трудом удавалось вытолкать из кабинета, плюс сама Элеонора Константиновна – великая драматическая актриса… Не хватало разве что дрессированного медведя с балалайкой-контрабасом.

Сюжета и логики у представления не было. Это был театр абсурда. Артисты говорили, не слушая и перебивая друг друга, кто-то демонически хохотал, кто-то рыдал, и все без исключения бурно жестикулировали.

Если бы за столом сидела не я, а Станиславский, он во весь голос кричал бы свое знаменитое «Не верю!», но категорически не был бы услышан.

Будь на моем месте Хрущев, он мог бы бесконечно долго стучать по столу ботинком, и на это тоже никто не обратил бы внимания.

Цыганский табор шумел, игнорируя меня, Макарова, и пытающегося напористо и громогласно навести порядок Диму…

Упади в гущу этого бедлама Чебаркульский метеорит, его бы тоже не заметили.

Возникало подозрение, что эти люди вовсе не хотят добиться взаимопонимания или хотя бы полной ясности, за которыми, собственно, и приходят стороны на собеседования. Зачем же они в таком случае являются, сначала было совершенно непонятно.

– Я думаю, это продуманная психическая атака, – высказал свое мнение Дима, когда после очередной такой бурной встречи мы с ним остались отпаиваться чаем от неугомонных визитеров вдвоем.

– Боюсь представить, что будет на процессе, – вздохнула я.

Помощник посмотрел на меня сочувственно. Он так же, как и я, понимал, что в судебном заседании при рассмотрении иска по существу эта гоп-компания попытается развернуться во всю ширь. А благодарная публика и журналисты обеспечат вокально-инструментальному ансамблю «Элеонора и ребята» бэк-вокал и подтанцовку.

Я заранее ужасалась, представляя себе это шоу.

СМИ продолжали очень живо интересоваться свежим «жареным» делом, а заодно и моей скромной персоной.

В газетах и интернет-изданиях меня начали травить, изменив, однако, линию: если раньше «Аргументы» называли меня «престарелой молодящейся судьей», то теперь то же самое издание представляло Елену Владимировну Кузнецову особой, чуждой всяких попыток приукрасить свою безликую внешность.

В подтверждение того, что с жалким обликом у меня беда непоправимая, был дан крупный снимок, сделанный в ходе слушания по другому делу. Ушлый фотокор снял меня снизу и еще подловил момент, когда я моргнула, так что на снимке я вышла громоздкой бабищей с грушевидным лицом и припухшими щелочками вместо глаз. Три подбородка каскадом спускались на мантию, пятно света разлилось по макушке, превратив гладко причесанную голову в отливающую залысиной. Сидя на своем возвышении, я здорово походила на несимпатичного каменного божка какого-то дикого степного племени.

Безжалостно борящиеся за рейтинги СМИ тему подхватили, развили, и у читателей начало складываться твердое убеждение, что судья Елена Кузнецова – озлобившаяся на весь мир некрасивая баба, которая засудит неувядающую прелестницу Элеонору Сушкину из одной лишь женской зависти.

«Столичный комсомолец» притворно-сочувственно писал, что я – простая женщина-труженица, которая очень скромно, если не сказать прямо – бедно, живет на одну небольшую зарплату, перебивается с хлеба на квас, никакой роскоши себе не позволяет и позволить не может… И потому вывод в газете был очевидным: относится к ухоженным состоятельным дамам со всей пролетарской ненавистью.

Журнал «Семейство» информировал читателей, что я никогда не бывала замужем, родила дочь вне брака, ращу ее одна, никакого надежного плеча и прочих крепких мужских органов в постоянном доступе не имею… Следовательно, я воинствующая феминистка, заведомо осуждающая женщин, которые изо всех сил стараются быть красивыми и хотят как можно дольше сводить с ума мужчин.

Я бы предпочла обо всем этом не знать…

Будь у меня свой собственный герб с изображением птицы, ею был бы страус, прячущий голову в песок…

Но уберечься от льющейся на меня грязи не получалось.

Натка каждый вечер обстоятельно докладывала мне, кто и что новенького написал о судье Кузнецовой, и заставить ее молчать было невозможно. Она будто не понимала, что такое внимание прессы мне неприятно. Ей представлялось, что популярность – это в любом случае хорошо. Вполне допускаю, что, будь у Натки все в порядке с лицом, она бы сама уже появилась в СМИ с рассказами обо мне.

Я даже думать боялась о том, какие истории может при случае наплести журналистам сестрица, но на всякий случай строго-настрого запретила ей контактировать с какой-либо прессой. А на следующий день застукала дурочку, когда она фотографировала трюмо, которое вполне успешно заменяет мне гримировальный столик. В тот момент на нем помещались два потертых помадных тюбика, огрызок косметического карандаша, недорогая тушь для ресниц и баночка дешевого крема «для всего». По мнению Натки, фото этого скромного набора, дополненное провокационным вопросом «И что можно сказать об этой женщине?!» и хэштегом #судьякузнецова, очень оживило бы ее Инстаграм. Я согласилась, что так и было бы, и запретила сестре упоминать мое имя в соцсетях. И имя, и должность, и вообще все.

– Ты же маскируешься? – я указала на очередной шарфик, скрывающий личико нашей Гюльчатай. – Считай, что я вообще легла на дно, слилась по цвету с грунтом и стала невидимой. Как камбала.

– Хочу жареной рыбы, – после паузы, которую я ошибочно сочла периодом осмысления сказанного, заявила моя легкомысленная сестра. – Звякни Сашке, пусть купит в круглосуточном на проспекте хотя бы морского окуня.

– Сама звякни, – отговорилась я.

После моего категорического отказа спонсировать избавление дочери от постылых щек, Сашка разговаривала со мной неохотно и холодно. Я терпеливо ждала, пока снегурочка оттает, и в ожидании этого момента не усугубляла ситуацию – то есть не давила на дочь, даже если был повод. В результате она почти каждый вечер подолгу гуляла с Фомой. Мне это казалось жутко незаслуженным: в конце концов, что-то нелестное про ее щеки сказал именно Фома! Тем не менее проводить время с ним Сашке нравилось, тогда как моего общества она старательно избегала.

Вот где справедливость?

Не скучно, но безрадостно прошла одна неделя, началась другая, и, наконец, у табора Сушкиной состоялось премьерное выступление в зале суда.

– Ай-нэнэ, ай-нэнэ, – мысленно простонала я, окинув взглядом присутствующих.

Видит бог, я не отрицаю своеобразной прелести цыганочки с выходом, но полагаю, что ее экспрессия хороша под звездным небом у костра и на сцене театра «Ромэн». Судебное заседание и пляски с бубнами не очень-то сочетаются. А труппе Элеоноры Константиновны только звонкого музыкального инструмента в руках и не хватало. Если, конечно, не трактовать слово «бубен» вульгарно, называя так лицо, по которому руки чешутся настучать. Потому что такое лицо в зале было – среди публики я увидела Владлена Сергеевича из «Идеаль Бьюти». Он тонко и гадко улыбался, откровенно наслаждаясь происходящим.

А происходило у нас вот что: красиво играла тоску по своей загубленной красоте мадам Сушкина в восхитительно элегантном костюме от мадам Коко и изящной шляпке с вуалеткой. Щелкали и сверкали вспышками фотокамеры. Глазели и вытягивали шеи зрители. Тетки, пришедшие с Сушкиной, делали селфи на фоне гудящего зала. А многоголосый квартет адвокатов требовал удаления с поля председательствующего, то есть… меня!

На основании того, что однажды в деле Сушкиной против «Эстет Идеаль» я уже вынесла решение в пользу клиники, меня обвинили в предвзятости и потребовали моего отвода.

И даже эту вполне штатную ситуацию адвокаты Элеоноры Константиновны превратили в яркое шоу.

Не знаю, то ли они долго репетировали, то ли в момент спелись, но эти ребята без вреда для проводимого тезиса рвали фразы на куски и раскладывали их на разные голоса.

– На основании вышеизложенного…

– Защита требует…

– Отвода судьи!

Одно довольно короткое предложение адвокаты честно поделили на троих. Четвертому слов не досталось, и он прибег к жестикуляции. Демонстративно распахнул кожаную папку, похожую на обложку меню солидного ресторана, и захлопнул ее со звуком, похожим на выстрел. Крыловский «квартет» позавидовал бы их сыгранности.

Я расценила это как сигнал немедленно бежать и крепко думать об отводе. И нарочито неспешно удалилась, злорадно подумав, что не стану спешить с решением.

Возьму чашку чая, уединюсь в своей келье и буду думать, отводиться мне или нет.

И пусть весь мир с его цирком и клоунами подождет.

Меня всегда забавляла веская фраза, которой любят акцентировать ключевой момент криминального сюжета киносценаристы: «Суд удаляется на совещание!» Ведь если это суд присяжных, то совещание – нормальное дело. А когда судья всего один? Только я – и никого больше? Видимо, предполагается, что мне следует мастерски расщепить свою цельную личность, чтобы рассмотреть вопрос со всех сторон?

И вот я уединяюсь в своем кабинете, временно получившем статус совещательной комнаты, ставлю на стол перед собой дышащую паром чашку и позволяю высказаться всем своим внутренним голосам. В результате моментального размножения простым делением образуется целая компания: Елена I, Елена II, Елена III и Елена IV.

Елена I – это строгая и неподкупная судья, боготворящая Закон и четко следующая его букве. Как все идеалисты, она бывает жестока. Зато Елена II – гуманистка в высоком смысле этого слова. Ей больше важен дух закона, а это уже дает пространство для морального маневра. Елена III – прагматик, она здраво мыслит, крепко стоит на земле и понимает все резоны. А Елена IV непрактична, но чувствительна, совестлива и добра.

– В принципе ходатайство об отводе обосновано, – невозмутимо говорит Елена Первая. – Я считаю, его вполне можно удовлетворить.

– И в результате выйти из этого гнусного скандала практически без потерь! – подхватывает Третья. – Репутация судьи Кузнецовой не пострадает, она сбережет кучу нервов и сил, а дело благополучно рассмотрит кто-то другой.

– Кто?! – всплескивает руками Елена Четвертая. – Бобриков? Или, может, Латынина?

– Почему бы и нет? Все наши судьи весьма достойные люди, – напоминает Елена I.

– Ага, скажи еще, что наш суд – самый справедливый в мире! – фыркает Елена II. – Только все прекрасно знают, что Бобриков обожает шумиху и ради того, чтобы быть приятным прессе, наизнанку вывернется. А Латынина, наоборот, ненавидит публичность и скандалы, так что ее, бедную, ушлые журналюги в гроб загонят.

– И поэтому судья Кузнецова должна принять удар на себя. – Елена IV вздыхает, но не протестует: она согласна на подвиг.

Я слушаю их, маленькими глотками пью вкусный чай и думаю.

Рассуждая здраво, выйти из процесса мне не только не страшно и не стыдно, но даже выгодно.

Прекратится травля в прессе… Вернее, травить будут уже кого-то другого, а не меня. Вот только остановит ли этот кто-то огульное очернение хорошей клиники? Или же примет сторону стаи «светских шакалов»? Проявит твердость или прогнется под давлением продажных СМИ? «Быть иль не быть?» – вот в чем отвод.

Я чувствую, что итог дела мне небезразличен. А моя мудрая любящая бабушка с детства приучала: «Хочешь сделать что-то хорошо – делай сама».

Елены с Первой по Четвертую замолкают. Наша бабушка – это непререкаемый авторитет.

Я неспешно допиваю свой чай, возвращаюсь в зал и отказываю стороне ответчицы и ее защите в отводе меня любимой, спокойно объясняя, что перед Законом все равны, и любой судья всегда обязан руководствоваться только им и установленными в суде доказательствами. Что я и обещаю делать в этом процессе.

На гладком кукольном лице Элеоноры Сушкиной отражается вся мировая скорбь. Зря она так кривится, у нее появятся новые морщины, и куда она тогда с ними пойдет?

Думаю, вне зависимости от результатов процесса после войны, которую мадам Сушкина ведет сейчас с «Эстет Идеаль», в стране не останется ни одной клиники, готовой рискнуть репутацией, взяв в число пациентов скандальную Элеонору Константиновну… Хотя…

…Мой помощник Дима, как всегда, оказался прав: нарушать трудовое законодательство никто не стал. Дело слушалось не с девяти до девяти, а в тот день мы и вовсе закончили, как порядочные, в шесть.

В пять минут седьмого я, в своей мантии похожая на дохлого ската, чернильной лужей расплылась за столом в кабинете. Собиралась с силами, чтобы переодеться в цивильное и побросать в сумку разбросанное барахло – телефон, кошелек, записную книжку, килограмм-другой ценных бумаг…

Вспомнив про мобильник, я нашла его среди папок и обнаружила восемь пропущенных вызовов. Все они насыпались совсем недавно и кучно, как картошка из мешка. Семь раз подряд с интервалом не больше минуты звонила Натка, а один звонок, последний, был от Таганцева.

Серия Наткиных вызовов меня не сильно встревожила. Сестрице уже случалось в угаре разнузданного шопинга десять раз подряд звонить мне с распродажи. Сначала она упоенно рассказывала, какую классную кофточку вот только что буквально вырвала из рук у какой-то лахудры, а потом еще долго описывала характеристики как кофточки, так и лахудры. Поэтому сначала я набрала Таганцева – он не стал бы звонить без дела. Но Константин Сергеевич мне не ответил – видно, был чем-то очень занят прямо сейчас, и тогда я все-таки перезвонила сестре. Ладно уж, послушаю про кофточку, не худший способ переключиться с рабочих дел на семейные.

Уж переключилась так переключилась!

– Ленка, где тебя носит, я не знаю, что делать, уже Таганцеву позвонила, он все бросил и полетел, чужой мужик, а ты, родная мать, даже трубку не берешь! – истерично заорала сестра.

Я сразу поняла: что-то с Сашкой. Все дела мигом отступили на сто второй план, пальцы похолодели, горло перехватило, я задохнулась и чуть не выронила телефон.

– Чего молчишь? Ленка!

– Что с Сашей? – прохрипела я.

– Инстаграм посмотри!

– Какой еще Инстаграм?!

– Дочкин! Ты когда последний раз на ее страничку заглядывала?

Честно говоря – давно, еще когда Сашка сама то и дело подсовывала мне свой мобильник, чтобы я посмотрела какие-то ее фоточки с подружками и котиками. С тех пор прошло немало времени, ситуация радикально изменилась, дочь перестала делиться со мной даже своими маленькими, не говоря уж о великих секретах… И что там, в этом ее Инстаграме, неужели что-то непристойное? Почему я опять ничего не знаю, Господи, я плохая мать, я просто ужасная мать, да что же там такое?!

Зайти в соцсеть, продолжая телефонный разговор, я не могла, поэтому попыталась безотлагательно выжать информацию из сестрицы:

– Короче, Ната, где Сашка?

– Дома!

– И что с ней?

– Она режет щеки!

– Как – режет щеки?!

Свободной от телефонной трубки рукой я без разбору смела в сумку свое барахло, с треском разодрала липучки застежки и вырвалась из мантии. Заорала в стену:

– Дима, срочно нужна машина, вызови мне такси, быстро!

Моя «Хонда» ждала хозяйку на парковке, но у меня путались мысли и тряслись все поджилки – в таком состоянии я не смогу ехать быстро. Вообще не смогу ехать, моментально попаду в ДТП!

– Машина есть, куда ехать? – заглянул ко мне помощник.

Я пулей вылетела в коридор.

Дима запер за мной кабинет, тоже побежал, обогнал меня, открыл и придержал сначала наружную дверь, а потом и дверцу автомобиля.

Только увидев, как он поворачивает ключ в замке зажигания, я сообразила, что помощник не стал тратить время на вызов и ожидание такси, повез меня сам. Благодарностей и реверансов он явно не ждал, и я просто озвучила свой адрес, на секунду отлепившись от трубки – в ней тарахтела Натка, торопясь объяснить мне ситуацию.

Я ее слушала и зверела. Отчаянно хотелось заорать и с силой врезать, куда дотянусь, кулаком, но не лупить же Димину чудесную машину или самого отзывчивого помощника!

История с дочкиными нежеланными и ненавистными щеками получила непредвиденное продолжение.

Не добившись поддержки у меня, Сашка, как настоящая революционерка, пошла другим путем. Она нашла в Интернете каких-то левых деятелей, оказывающих медицинские услуги пациентам на дому.

– По-моему, это жулики какие-то, я так ей и сказала: сразу видно – это развод! – заявила Натка. – Они тебе и зуб вырвут, и роды примут, и щеки отрежут, только денежки им плати, непременно вперед, наличкой и без всяких там договоров, разумеется. Но зато берут меньше, чем в клинике, за липосакцию щек всего пятнадцать тысяч, и это за две щеки…

– Откуда у Сашки пятнадцать тысяч?!

– Ну, привет! Я же с ней поделилась выручкой от продажи барахла, ты что, не знала? Иначе стала бы она мне помогать!

Конечно же я ничего не знала. Ни про планы оперироваться на дому, ни про долю от выручки! Обе мои красавицы-не-умницы ничего мне не сказали, а сама я даже не сообразила, что Сашка не просто так потащилась с нами за сто верст потрошить деревенский чердак, да еще и кавалера своего в усиление добровольно подтянула.

Идиотка! В смысле, я – идиотка, хотя и Сашка тоже.

И Натка, эта уж совсем безголовая.

Определенно эпидемия идиотизма накрыла всех нас одномоментно и с головой.

Но даже хроническая глупость не исключает редких приступов сообразительности.

Увидев в Инстаграме племянницы свеженькую Сашкину фотку со скальпелем у щеки и подписью: «Наконец-то! Вечером расскажу, как все прошло!» – Натка запаниковала. Она поняла: воспользовавшись тем, что взрослых нет дома, Сашка вызвала тех медицинских жуликов.

И дождалась же момента, поганка! Ладно, я вечно пропадаю на работе, но Натка-то в последнее время сидела в квартире почти безвылазно и лишь со вчерашнего дня начала ездить на какие-то процедуры в «Эстет Идеаль». Что-то там ей профессор Васильев дивно пользительное для морды лица прописал – то ли рассасывающее, то ли размягчающее, то ли разглаживающее, я напрочь забыла. У меня новость о Сашкином фортеле выбила из головы все прочие мысли и соображения.

Одной рукой я судорожно сжимала телефон, а на другой грызла ногти, не смущаясь присутствием Димы и не беспокоясь о том, что он обо мне подумает. Все равно хуже, чем я сама о себе сейчас думала, никто бы обо мне помыслить не мог. Даже Натка, которая продолжала меня накручивать и наругивать по телефону, старательно замалчивая собственную вину.

– И почему ты, Ленка, такая угрюмая бука, за столько месяцев с соседями не подружилась, сейчас даже позвонить некому, чтобы пошли проверить, что там в квартире происходит! – причитала она. – А я сижу тут, в клинике, смотрю ленту, а там Сашка с этим скальпелем, у меня чуть сердце не остановилось, а она, злодейка, трубку не берет, и ты, паршивка, тоже! Один Таганцев, молодец, всегда на связи, золотой мужик, ты, дура, свое счастье упускаешь, а он…

– Он поехал к нам? – перебила я.

– Ну, конечно, он поехал к нам, еще бы он не поехал, это же Таганцев, говорю – золотой мужик…

– Да хоть платиновый! Сашка же, раз такое дело, ему дверь не откроет!

Я всхлипнула.

Дима покосился на меня и крепче придавил педаль газа.

Я представила, что прямо сейчас за закрытой дверью в антисанитарных условиях нашей вечно неприбранной квартиры какие-то мутные типы в несвежих халатах тянут свои грязные руки с зазубренными скальпелями к нежному личику моей дочки, и тоненько завыла.

– Ленка, не реви! Таганцев выломает дверь! – донеслось из трубки.

– А если не вы-ы-ы-ы-ы…

– Вы, вы! Не сомневайся!

Это был тупейший спор в моей жизни.

Натка утверждала, что Таганцеву, золотому бронебойному мужику, наша хлипкая деревянная дверь – тьфу, просто семечки, и он ее запросто вышибет. Я несогласно выла. Законопослушный и обычно до отвращения правильный Дима разгонял и разгонял машину. И все равно, на мой пристрастный взгляд, мы еле-еле тащились, и вся надежда была только на то, что золотой Таганцев, стартовавший несколько раньше, успеет вовремя и таки безжалостно вынесет эту проклятую дверь…

И он ее выломал.

Когда я прыжками через две ступеньки взлетела на наш этаж, разбитое дверное полотно уныло висело на искореженной петле, а сразу за ней, прямо на полу, замусоренном крошевом штукатурки и мелкими щепками, лицом вниз лежал мужик в наручниках. Видеть меня он не мог, но дробный топот услышал и нервно дернулся, пытаясь отодвинуться ближе к стене.

Я мимоходом отметила белый халат (несвежий, как знала!), пнула какую-то чужую коробку вроде кошачьей переноски (в ней что-то жалобно зазвенело), влетела в Сашкину комнату и уже там была перехвачена Таганцевым.

– Спокойно, ситуация под контролем! – заверил он рвущуюся на волю меня, не позволяя толком разглядеть Сашку.

А ведь я видела, что она пластом лежит на кровати, а рядом с ней высится штанга с закрепленной на ней капельницей. Слева торшер, справа капельница – гармонично они стояли, и простыня на кровати была чистая, белая, а Сашкины голые пятки – розовые и гладкие, как у куклы…

– С ней все будет в порядке, они успели только дать наркоз.

– Наркоз?!

Острая стрела ненависти пронзила мой мозг: сейчас я собственноручно засажу этому упырю такой наркоз, от которого его хрен кто откачает. Вот только схвачу что-нибудь потяжелее, и лежащий в прихожей чумадей больше никогда не встанет!

Похоже, Константин прочитал мои мысли, и, плотно прижав к себе, уверенно произнес:

– Лен, спокойно, я уже вызвал скорую, сейчас дочкой займутся доктора, и этих тоже заберут…

– Этих? – Я огляделась и увидела на табуретке в углу насмерть перепуганную тетеньку – тоже в халате и наручниках, только у нее руки в браслетах были не за спиной, а впереди, лежали на коленях. – Вы кто?

– А-а-а…

– Операционная сестра она, – объяснил Таганцев. – А тот хмырь в прихожей – типа хирург. Ну, мы разберемся, какой он хирург и почему оперирует подпольно. Сейчас ребята подъедут, их я тоже вызвал…

В прихожей затопали, кто-то ойкнул, спокойный голос моего помощника произнес:

– Нет, нет, это не ваш пациент, прошу сюда, пожалуйста. – И в комнату вошла хрупкая девушка с пластмассовым чемоданчиком.

У нее было фарфоровое лицо мадонны, тонкая шейка торчала из широкого ворота грубой форменной куртки, как стебелек подснежника из промерзшей земли. Ничего не говоря, врач подошла к Сашке – Таганцев, не отпуская меня, подвинулся в сторону.

– Что? – спросила она и близко сунулась к капельнице. – Ясно… Сколько?

– Да минут пять уже, – ответил лейтенант.

– Значит, еще минут десять, – сказала мадонна. – Хотя я спрашивала, сколько лет.

– Четырнадцать! Ей четырнадцать! – Я наконец вырвалась из медвежьих объятий Таганцева. – Скажите, доктор, с ней все будет хорошо?

– Выпорете – будет, – неэмоционально ответила привыкшая ко всякому, а оттого немного циничная сотрудница скорой помощи. – У нас это уже третья такая дурочка за месяц, куда только родители смотрят. Стульчик можно?

Я молча выдернула табурет из-под тетки в оковах – она чуть не рухнула, едва удержав равновесие, – и переставила его к кровати. Мадонна села, взяла Сашкину руку, подержала запястье, потом потянулась к лицу, подняла веко, пощупала лоб.

– Забираем или как? – равнодушно спросил мужской голос.

Я обернулась и увидела дюжего мужика, тоже в форменной куртке и с обветренным усталым лицом.

– Не вижу необходимости, тут наркоз в хирургической стадии, больше ничего, и меньше половины дозы, до дробного введения не дошли, – непонятно, но в целом обнадеживающе сказала докторша.

– Пол-дозы, значит? – я посмотрела на тетку в углу и мстительно заявила: – Но на полсрока не рассчитывайте, вкатаю по полной, так и знайте!

В прихожей опять загомонили, затопали, болезненно ойкнули и деловито выругались.

– О, это мои лягушонки в коробчонке прискакали! – обрадовался Таганцев и удалился, прихватив с собой закованную помощницу злодея. – Пройдемте, гражданочка…

– Елена Владимировна, может, водички? Чаю? Кофе? – заглянул к нам Дима.

– Доктор, хотите чаю? – передала я вопрос.

– Доктор хочет холодной водки и горячего борща, – что-то строча на бумажке, меланхолично отозвалась фарфоровая мадонна. – Но кто ж нальет врачу, который еще на дежурстве? У пациентов своя солидарность. – Значит, внимательно читаем мои назначения и строго их выполняем. Поехали, Григорий Палыч, тут мы уже не нужны.

Она встала и, не обращая ни на кого внимания, зашагала к выходу.

– Ма-а? – вдруг промямлила Сашка, и я бросилась к ней.

И только много позже, когда уже ушли медики, убыли вместе с задержанными коллеги Таганцева, и сам ангел-спаситель Костя, золотой наш человек, удалился по-английски, а с ними тихо испарился заботливый Дима, успевший вскипятить чайник, заварить мой фирменный настой и перемыть скопившуюся в раковине посуду, я вспомнила, что так и не огрела чем-нибудь тяжелым того хмыря в засаленном халате.

Очень, очень жаль, что мое искреннее возмездие не настигло «героя», другого такого шанса уже не будет, да и кураж ко времени нашей возможной встречи испустит свой дух благородного мщения.

В тот вечер Сашка, одурманенная наркозом, ни скорой помощи, ни оперов не заметила, а присутствие рядом заботливой мамочки восприняла как должное. Она решила, что победила и неуступчивую мать, и ненавистные щеки. Боже, какой был скандал, когда выяснилось, что это не так!

Выслушав все, что прокричала мне в лицо взбешенная дочь, я беззвучно ревела в своей комнате, а Сашка бурно рыдала и расшвыривала вещи в своей. Явившаяся с опозданием, Натка на цыпочках перебегала от одной двери к другой, всюду взывала, увещевала и выслушивала что-нибудь нелестное, и в свой адрес тоже. Короче, снова работала медиатором. Миротворец из нее, скажем честно, не слишком умелый, а вот информатор – полезный. Все же именно она узнала о готовящейся операции, благодаря своему природному любопытству, подняла безотлагательно своевременную тревогу, и Сашку удалось спасти.

Ночью, когда Сашка наконец затихла, я долго елозила ухом по ее запертой двери, прислушиваясь к сопению спящей дочки, и даже в нем, прерывистом и громком, угадывала нотки протеста. Моя девочка спала беспокойно, а я и вовсе не могла уснуть.

Уже после полуночи мы с Наткой пили на кухне мой «фирменный» сбор, в который на сей раз щедро бухнули сушеных корней валерианы, и держали военный совет. Сестрица, конечно, была тот еще мудрый советчик, и в другой ситуации я предпочла бы обойтись одной своей головой, но сейчас мне нужен был кто-то, кому я могла озвучить свое программное заявление раньше, чем Сашке. Обкатать его, так сказать, на практике.

– Никаких ей больше денег! – объявила я и погрозила Натке пальцем. – И ты не смей давать! Проездной у нее есть, школьное питание оплачено, на непредвиденные расходы, так и быть, буду выделять пятьдесят рублей в день. Или нет, тридцать.

Натка с осторожным ехидством заметила, что ей трудно представить себе такой непредвиденный расход, который ограничится аж тридцатью рублями. Но я постучала по столу, судейским голосом напомнила, что защите слова не давали, и продолжила:

– И никакого Интернета!

– Совсем-совсем никакого?! – недоверчиво ужаснулась сестрица. – Это вообще как?

– Как в нашем с тобой пещерном детстве: бумажные книжки, деревянные игрушки, реальные стратегии и квесты «Вымой посуду», «Убери в доме» и «Приготовь ужин», – язвительно ответила я. – Еще, так и быть, пусть телевизор смотрит, тупеть ей все равно, судя по выходке с вызовом на дом «эскулапов-волшебников», дальше некуда…

– Нет, я спрашиваю, как ты собираешься перекрыть Сашке доступ к сети? Она же сейчас везде! – Натка раскинула руки и огляделась, как бы окидывая взором необъятные просторы Интернета.

Я тоже повертела головой.

Задержала взгляд на холодильнике.

Слыхала я, будто есть уже такие умные холодильные агрегаты, которые сами проверяют, что там у них внутри, и по мере необходимости заказывают недостающие продукты в Интернете…

Сестра моей подруги Машки, отличный инженер-гидрогеолог, работала по контракту в Японии и там прямо влюбилась в такой умный холодильник. Рассказывала Машке, что с таким агрегатом чувствуешь себя домовитой хозяюшкой: приходишь с работы домой – а у тебя в холодильнике свежее молочко, сыр, маслице, фарш идеальной температуры, можно сразу на сковородку… Я только не поняла, как эти продукты непосредственно в холодильник попадают, кто-то ведь должен их туда загружать? Не сам же агрегат на ножках к двери бежит и ручками пакеты разбирает? Чай, он не сказочный Мойдодыр… То есть Холододыр, или все же Хойдодыр?..

Тут до меня дошло, что валериановый чаек, похоже, подействовал, извилины мои расслабились, мысли начали путаться, и я поспешила изложить сестре свою воспитательную программу-минимум:

– Модем унесу, роутер отключу, а смартфон заберу и дам вместо него старый кнопочный мобильник, вот и не будет у Сашки Интернета. Сама удивилась, откуда я все это знаю?! Сила рекламы! Спасибо тебе, Дима Нагиев!

– А у меня?! – взвыла Натка. – Без модема-то и роутера!

– А у тебя в телефоне 3G останется, им пока и обойдешься, – ответила я, вставая и тщетно пряча в ладошку зевок. – Все, я спать. Надо набраться сил – утром придется выдержать новую битву с Сашкой. Боюсь, без боя она свой смартфон не отдаст…

– Я заработала еще две тысячи! – горделиво уведомила меня сестра утром, когда мы с ней толкались локтями у зеркала.

Битву за трюмо спровоцировала суровая необходимость: мне нужно было нарисовать себе лицо, а сестрице – спрятать свое под полосой бахромы с бомбошками.

– Гжельский ушел! – сказала Натка.

– Кто такой Гжельский? – не поняла я, в ожидании ответа отводя в сторону руку с помадой. А то нечаянно вздрогну от заставшей врасплох новости – и нарисую себе пламенные уста от уха до уха. – И за что он заплатил тебе две тысячи?

Я бы подумала что-то нехорошее, если бы не знала точно, что последние несколько ночей спальню сестрица делила исключительно со мной.

– Лена… У тебя что с головой? Гжельский – это кукольный сервиз с чердака! А ты подумала, что фамилия? – Натка захихикала, и бахрома, которой она прикрыла личико, затряслась, а бомбошки весело заплясали. Я вспомнила, что бахрома тоже родом с чердака – сестрица бережно отпорола ее с дырявой бархатной скатерти. – Смешная!

– Не вижу ничего смешного. – Я дорисовала губы и поплямкала, распределяя по ним помаду. – Вот у адвокатов Сушкиной фамилии такие, что обхохочешься. Айвай, как тебе?

– Ого! Круто! А может, она дочь или родственница Вайфая? Представляешь: «Вайфай – папа Айвай!»

– Ага и сын их Хайвэй!

– Не! Скорее, это что-то южное, – предположила сестрица. – «Ай-вай, дарагой, захады, адвакатом будэшь!» Кавказский акцент хорошо сочетался с бахромистым подобием паранджи. В ней и в полупрозрачном пеньюаре Натка выглядела как знойная женщина, мечта горского поэта.

– Не знаю, я не в курсе, откуда они родом, – ответила я, поскольку действительно не интересовалась происхождением адвокатов Элеоноры Константиновны.

Может, и зря. Могла бы хоть мысленно посылать их к такой-то матери по относительно конкретному адресу.

Хотя ничегошеньки кавказского в адвокате Ларисе Айвай я не увидела. За исключением, пожалуй, темперамента…

Шумела и суетилась она не меньше, чем ее коллеги, хотя внешность имела самую арийскую: высокая, худая, с прилизанными белыми волосами и очень светлыми глазами – в очках они казались круглыми и красноватыми, как у рыбы. Сизый костюмчик в обтяжку и привычка с открытым ртом дожидаться момента, когда можно будет вставить свои пять пфеннингов, довершали сходство, и про себя я называла адвоката Айвай исключительно Селедкой. А ее коллег – Акелой, Бегемотом и Слизнем.

Наиболее приятное впечатление произвел на меня Максим Трубач – именно его я окрестила Акелой. Этот пожилой лощеный джентльмен если и не являлся по факту вожаком всей стаи, то определенно претендовал на лидерство. Он держался с подчеркнутым достоинством и выглядел так, что даже мне, далекой от бомонда и гламура, стало понятно: в создание своего имиджа адвокат вкладывает большие деньги. У него были роскошная серебряная грива, которая выглядела одновременно и небрежно растрепанной, и тщательно ухоженной, идеальный маникюр, нарочито скромные часы очень солидной швейцарской марки и костюм, в котором я уверенно опознала более богатого родственника моего парижского парадного фрака.

Бегемот звался Егором Вруновым и был сверх меры упитан, самодоволен и толстокож. Кто-то более чувствительный на его месте давно сменил бы или фамилию, или род занятий, но адвокат Врунов явно нравился себе и таким. Он постоянно улыбался – румяные щеки бугрились спелыми яблочками, смотрел умильно и шевелил пухлыми пальцами, как разминающийся маньяк-душитель.

Любую фразу Бегемот начинал с «не могу не…»: не отметить, не сказать, не напомнить, не обратить внимание. В общем, ему явно все «не моглось». А еще он всех без исключения называл «уважаемыми». Но эта манера вести разговор была невероятно заразительна. С первого дня нашего вынужденного общения я боролась с собой, чтобы не сказать Егору Врунову: «Не могу не послать вас куда-нибудь подальше из зала заседаний, уважаемый!»

Слизень откликался на имя Олег и фамилию Хрящев. Он был скользким типом, причем не только в переносном смысле. Его лицо лоснилось от пота, а волосы – от геля, с помощью которого над низким лбом господина Хрящева была создана и зафиксирована крутая волна. Прическа и голливудский оскал напоминали об Элвисе Пресли, только вместо гитары у адвоката была внушительная кожаная папка. Ею он семафорил и хлопал в воздухе и по столу. Ее он крутил в руках, совал под мышку и баюкал, как младенца. Сначала я подумала, что это какой-то нездоровый фетишизм, потом поняла, что завораживающими манипуляциями с папкой скользкий тип Олег Хрящев гипнотизирует и коварно отвлекает публику.

При всем своем внешнем несходстве адвокаты Врунов и Хрящев неуловимо напоминали мне сказочную парочку чудесных помощников «Двое из ларца». Они понимали друг друга без слов и действовали слаженно, как боевая двойка. Но не только поэтому они ассоциировались у меня с мультяшными персонажами: я еще и видела их на экране. Эти двое были завсегдатаями ток-шоу, коих я вдоволь насмотрелась, пока изучала материалы дела.

В группе поддержки Сушкиной присутствовали еще две дамы. Так сказать, подруги по несчастью. Они также свидетельствовали против клиники «Эстет Идеаль», и их обеих я тоже раньше видела по телевизору. Не сказала бы, что они очень украшали собой голубой экран, но яркости шоу определенно придавали, поскольку занятно контрастировали.

Антонина Игоревна Ломакина, наверное, воспитывалась как дочь полка, а юность провела в боях и сражениях. Глядя на нее, я вспоминала Шурочку Азарову из любимого фильма. Прошли годы, гусар-девица превратилась в генерал-бабу в отставке, но от приобретенных привычек хвататься за шашку, пить наравне с мужиками и орать командным голосом не избавилась. В зале суда Антонина Игоревна одна занимала сразу три места, поскольку жестикулировала так активно, что сидеть с ней бок о бок никто не рисковал.

А вот ее и Сушкиной общая подруга Виолетта Павловна Громова, вопреки фамилии, выглядела воплощением изящных манер. Она даже веер с собой принесла! Сидела, царственно расправив плечи, и обмахивалась, словно отметая от себя любопытные взгляды и низменную суету происходящего. А иногда касалась сложенным веером энергично дергающегося локтя Антонины Павловны, безмолвно ее урезонивая.

Я бы подумала, что Виолетта Павловна «из графьев», если бы она не явилась в суд увешанной массивными драгоценностями. Мочки ушей Виолетты Павловны оттягивали серьги с каменьями, чело отягощала диадема, в декольте водопадом стекало бриллиантовое ожерелье… Августейшие особы так богато декорируют себя только на коронацию, о чем их несомненная подражательница не имела ни малейшего представления.

В общем, элегантная и строгая Элеонора Константиновна в компании своих колоритных подруг и адвокатов выглядела как прима-балерина Мариинки, невероятным образом попавшая в ансамбль ложкарей и балалаечников…

– Ну-ну, посмотрю я на эту битву, – хмыкнула Натка, возвращая меня домой – к Сашке и Интернету.

Но битвы, на которую хотела посмотреть сестрица, вовсе не получилось.

Дочь выслушала мой ультиматум с каменным лицом.

Она без возражений и комментариев вытряхнула из своего смартфона сим-карту, затолкала ее в смешной и нелепый, похожий на миниатюрную мыльницу старый кнопочный телефон. Молча подставила ладонь под тридцать рэ звонкой мелочью, демонстративно пересчитала монеты, заботливо ссыпала их в кошелек. Наконец подняла на меня глаза – взгляд был откровенно ненавидящий – и уточнила:

– Это все?

– Не все, – ответила я, тихо закипая. – После школы – сразу домой. И больше никаких прогулок после захода солнца!

– Яволь, майн фюрер.

Сашка закинула на плечо рюкзак и вышла за дверь, показательно печатая шаг.

– Она и немецкий знает? – запоздало удивилась Натка. – Откуда?

– Смотрела «Семнадцать мгновений весны». – Я вздохнула.

Еще не так давно дочь охотно проводила свободное время вместе с мамой, и стылыми осенними вечерами мы с ней пересмотрели золотую классику отечественного кинематографа.

Где те благословенные времена? Вернутся ли они когда-нибудь?

Что-то мне подсказывало, что в краткосрочной перспективе рассчитывать на это не стоит.

Наверное, именно с таким лицом, какое было у Сашки, когда она чеканила шаг прочь от домашнего очага, шел уличать своего отца в преступлениях против Советской власти легендарный Павлик Морозов…

Вечером злая я беспощадно и демонстративно отрубила Интернет на домашнем компе, но Сашка и тут смолчала.

Чуть позже она даже улыбалась, вернее, ухмылялась, показывая мне свой школьный дневник, оценки в котором заметно ухудшились. Понятно: без Интернета трудно быстро клепать рефераты, урожай которых в современной школе считается показателем качественной самоподготовки.

Я сцепила зубы и постановила считать, что тройки – это не самое страшное. Их мы переживем. А вот идиотские закидоны, вроде недавней эскапады с операцией по подпольному урезанию щек, вполне могут увести кое-кого с этого света на тот.

Так что сначала вправим революционерке-либералке мозги, а потом уже будем бороться за лучшую успеваемость.

Глава пятая

Судья должен уметь хранить невозмутимость. Потенциально каждый судья – отличный игрок в покер. Приветствуются те же навыки: спокойствие, выдержка, рассчет и главное – невозмутимость. Однако трудно держать каменное лицо, когда перед тобой разворачивается эффектное представление.

У меня уже не было сомнений, что действия Сушкиной и Компании – это спектакль, у которого есть режиссер. Ничего не смыслящий в юриспруденции спец по массовым шоу с богатой практикой организации уличных представлений в диапазоне от скромного моноспектакля старичка-шарманщика до задорных флешмобов и массовых протестных выступлений.

Я не видела никого такого в зале суда, но очень живо представляла себе сутулого типа с испитым лицом и желтыми от никотина зубами, прячущего плохо выбритый подбородок в витках длинного шарфа. Он складывал руки на груди, по-наполеоновски дергал ножкой, исподлобья оглядывал замерших актеров, страдальчески закатывал глаза, выхватывал из рук помощницы мегафон и хрипло рявкал в него: «Бездари! Не верю!»

Эту реплику мне самой то и дело хотелось повторить.

А еще в творческой группе сценаристов-постановщиков был кто-то мнящий себя тонким психологом. Наверняка это он поработал над имиджем действующих лиц и исполнителей.

Я не сразу обратила внимание на их наряды – они не резали глаз. Более того, Элеонора Константиновна в элегантном сером костюме показалась мне намного более симпатичной, чем в черном… Еще бы! Ее костюм был почти точной копией моей парадной фрачной пары! И белая льняная блузка под пиджаком настолько напоминала мастерски сложенную салфетку, что у меня просто руки чесались потянуть за твердый крахмальный краешек, чтобы проверить, не позаимствовала ли мадам Сушкина наше с Машкой ноу-хау.

Дама-адвокат была одета в одном стиле с подзащитной, а мужчины облачились в очень близкие по цвету и фасону костюмы – несколько старомодные, но при этом явно новенькие, с иголочки. У Бегемота даже белая ниточка наметки из шва на плече еще торчала, я разглядела ее невооруженным глазом.

Сначала я не могла понять, кого мне напоминают костюмированные мужчины-адвокаты Сушкиной, а потом сообразила: нашего Плевакина! В очень похожем темно-синем костюме, белой в полосочку рубашке и при галстуке, кроем напоминающем элегантный кухонный фартук, Анатолий Эммануилович выходил со мной к прессе.

Выходит, Сушкина и ее защитники нарочно оделись так, чтобы я подсознательно воспринимала их как своих! Интересный ход, до сих пор никто еще не пытался подобным образом мимикрировать…

Впрочем, Элеонору Константиновну можно понять. Ее позиция настолько слаба, что имеет смысл хвататься за любую соломинку.

Дело об ущербе деловой репутации – особый случай в судебной практике. В обязанности истца входит только представление доказательств того, что ответчиком распространялась порочащая информация. В случае Сушкиной таким доказательством служат заверенные видеозаписи ток-шоу, на которых Элеонора Константиновна вдохновенно поливала грязью клинику «Эстет Идеаль». Они представлены суду ответчиком вместе с расшифровками и заверением нотариуса, присутствовавшего при записи программ. Ложность заявлений Сушкиной истец не доказывает! Это она должна доказать, что сведения, которые она распространяла, соответствуют действительности. Такое вот любопытное исключение в гражданском праве. Хотя принцип состязательности сторон в судебном процессе никто не отменял, и я решила дать им возможность выявить победителя в честной борьбе.

Вообще-то Сушкина, как оказалось, была не одинока в своих претензиях к клинике «Эстет Идеаль», ее позицию разделяли новые «подруги по несчастью». Они уже дали показания. Виолетта Громова заявила, что очень, очень разочарована результатами рекомендованных и проведенных ей процедур по коррекции фигуры. Антонина Ломакина утверждает, что ей в «Эстет Идеаль» весьма неудачно кололи ботокс, однако документально подтвердить это не может – говорит, что ее принимали нелегально, без оформления и мимо кассы. Представитель клиники уверяет, что такого быть не могло, но Ломакину невозможно смутить. Она только хмыкает: «Кому, мол, вы это рассказываете! В нашей-то стране, да все по закону? Ха!»

Публика и журналисты явно склоняются на сторону Ломакиной, однако суд ни слезам, ни словам не верит. Бездоказательные утверждения Ломакиной не учитываются. Что до самой Элеоноры Константиновны, то неопровержимым доказательством правдивости ее слов могут послужить только конкретные медицинские документы или факт привлечения кого-то из хирургов клиники к уголовной ответственности за причинение кому-либо вреда. Все остальное – лирика и душевные метания, они к делу не относятся.

Я предвижу, что метаться Сушкина и Компания будут энергично и с фантазией.

– Просим приобщить к делу!

Олег Слизень Хрящев открыл папку, вынул из нее бумагу и передал ее по рукам.

Егор Бегемот Врунов – крайний в линии защиты – колобком подскочил и зачитал с листа:

– Большая Энциклопедия Кино, издание две тысячи восьмого года, выдержка из статьи «Кинофильм ”Снежная сказка”»!

Затем последовал упреждающий кивок в мою сторону:

– Нотариально заверена!

– Имеет отношение к делу? – уточнила я машинально – без надежды на отрицательный ответ.

Было понятно, что защита использует все, даже самые фантастические возможности, а суд обязан принять к сведению каждую должным образом оформленную бумажку.

– Разумеется! – Бегемот уверенно кивнул, сминая три подбородка о твердый узел «плевакинского» галстука.

Он делал это так часто и энергично, что на нижнем из его подбородков уже сформировалась ямка. Вот как физическими упражнениями добиться результата: дешево, сердито и никакой пластической операции не надо!

– «Снежная сказка» – классика отечественного кинематографа!» – провозгласил чтец и на секунду поднял глаза на меня, проверяя мою реакцию.

А я и не спорила. Классика так классика.

«Снежная сказка» – очень хороший фильм, трогательный, веселый и добрый. Мы с дочкой недавно пересмотрели его в рамках своих «осенних дней советского кино». И закаленная Сашка, которую никакими боевиками, ужастиками и триллерами давно уже не пронять, местами искренне смеялась, а один раз даже пустила слезу. Это четырнадцатилетняя-то девица, которую топот приближающейся толпы экранных зомби побуждает разве что ускорить темп, в котором забрасывается в рот попкорн!

Эх, доченька…

Я спохватилась, что некстати отвлеклась, и вновь сфокусировалась на румяном лице адвоката. Он продолжил громкую читку:

– «Бедную девушку Машеньку блестяще сыграла юная Элеонора Сироткина, – тут последовал указующий жест на уже немолодую госпожу Сушкину. – Очевидно, образ кроткой и безответной красавицы, которая бесконечно терпеливо сносит все удары судьбы и не желает зла своим обидчикам, удачно совпал с душевным складом самой актрисы. Критики отмечали удивительную органичность Элеоноры в роли Машеньки, а зрители искренне полюбили ее – после «Снежной сказки» к Сироткиной пришла популярность».

Зал одобрительно загудел: вероятно, не все присутствующие знали, что ответчица Сушкина – та самая Машенька.

Под устремленными на нее взглядами Элеонора Константиновна мило смутилась и склонила голову, пряча порозовевшее лицо.

Мизансцена была отыграна мастерски.

Все увидели, как нежная и безропотная прелестница по-прежнему беспримерно стойко несет свой крест мученицы. И все так же не хочет навлекать напасти на головы нанесших ущерб ее ангельской внешности злодеев, в роли которых на сей раз, как все ясно поняли, выступают сторона истца и «Эстет Идеаль». Бесчеловечные, жестокосердные, безжалостные людишки…

– Что-нибудь еще? – я перевела взгляд с вдохновенно лицедействующей Элеоноры Константиновны на ее адвокатов.

Остановилась на Ларисе Айвай – просто потому, что она сидела с открытым ртом, словно в ожидании возможности что-то сказать.

– Просим также приобщить! – госпожа адвокат кивнула коллеге, и тот снова распахнул свою пухлую папку.

Ну, точно Дед Мороз с мешком подарков! Чем не «Снежная сказка»?

Очередной «подарочек» снова пошел по рукам и был явлен миру резвым Бегемотом-Вруновым. Вскочив, он поднял вверх не то измазанные мелом дощечки, не то мутные черно-белые фотографии…

Это вообще что?

– Рентгеновские снимки черепа! – не дожидаясь моего вопроса, с зазывными интонациями аукциониста объявил адвокат.

По рядам присутствующих прошла волна: заскучавшие было журналисты с камерами оживились, засверкали вспышками.

Я даже растерялась: какого еще черепа?! У нас тут чинное-благородное дело об ущербе деловой репутации, и вдруг какие-то останки, как в пошлой уголовке. Похоже, адвокат перепутал материалы и предъявляет доказательства по другому делу.

– Это – череп Элеоноры Сушкиной. – Адвокат потряс сначала левой рукой, а потом правой. – А это – Анджелины Джоли!

Камеры защелкали весенними соловьями, над головами частоколом поднялись руки с диктофонами и мобильниками. Еще бы! Где увидишь череп голливудской звезды первой величины? Да еще и при жизни демонстрируемый…

– Анджелины Джоли? – повторила я, проверяя, не подвел ли меня слух. – Мировой знаменитости?

– Это рентгеновский снимок черепа Анджелины Джоли, – с удовольствием повторил адвокат. – Американской актрисы, кинорежиссера и сценариста, фотомодели, посла доброй воли ООН, обладательницы премии «Оскар», трех премий «Золотой глобус» и двух «Премий Гильдии киноактеров США»!

– А сама-то будет, нет? – глумливо выкрикнули из рядов, и кто-то радостно хохотнул.

Веселый смех – редкое явление в зале суда.

Я посмотрела на прокурора.

Никита Говоров поставил локти на стол и погрузил подбородок в ковшик сложенных ладоней – то ли напоказ заскучал, то ли спрятал улыбку. Его участие в процессе изначально было слишком искусственным, а потому и роль ушла далеко на задний план.

Тогда я машинально перевела взгляд на дверь – зачем, сама не знаю. Наверное, подсознательно ожидала увидеть вышагивающую по проходу Лару Крофт – профессиональную расхитительницу гробниц с мешком черепов за плечами.

– Нет, мы не просим вызвать в качестве свидетеля уважаемую госпожу Джоли! – перекрывая смешки, успокоил меня Бегемот-Врунов. – В этом нет необходимости, поскольку мы просто можем сделать вот так… – Тут он совместил два снимка, положив один на другой. – И вуаля!

– Вуаля – что? – уточнила я.

– Налицо полное совпадение!

– Совпадение чего?

– Снимков! И, следовательно, черепов! – Адвокат победно улыбнулся. – Мы видим, что у Анджелины Джоли и Элеоноры Сушкиной абсолютно одинаковое строение лица!

– Ну, предположим, хотя вряд ли сей опыт заменит экспертизу. И что дальше? – Мне действительно было интересно.

– А дальше – вот! Просим также приобщить. – Дед Мороз выудил из папки новую бумажку.

Штатный чтец Бегемот принял новый текст и откашлялся.

Смешки в зале смолкли, но улыбки не погасли: публика приготовилась внимать и наслаждаться. Говоров, прикрывая нижнюю часть лица ладонью, посемафорил мне бровями. Я бы тоже повеселилась, кабы была не в мантии. Статус судьи и юморина – две вещи несовместные.

Ой, чувствую, сейчас выяснится, что Анджелина и Элеонора – сестры-близнецы, разлученные в детстве волей злой судьбы.

– Это еще не все, тут у нас подборка фотографий. – Адвокат не ограничился передачей мне рентгеновских снимков. – Вот госпожа Джоли и наша доверительница Сушкина в возрасте десяти и тридцати лет, а также в настоящее время.

На этом этапе Бегемоту потребовалась ассистентка, и в ее роли выступила Лариса Селедка Айвай.

Она попарно вручала коллеге большие, с обложку журнала, фотоснимки, отпечатанные на плотной бумаге и заботливо наклеенные на картон. Бегемот поднимал их над головой и поворачивался влево-вправо, показывая цветные картинки то мне, то залу. В этот момент он был очень похож на сигнальщика на палубе авианосца, и нарастающий в зале шум этому образу весьма соответствовал.

Надо сказать, между десятилетними Элеонорой и Анджелиной действительно имелось сходство. Пухлые губы, большие глаза, аккуратный прямой нос… Разница наблюдалась в цвете глаз – у юной Эли они сияли светлой голубизной, – да еще прически у девочек были разные. Зато одеты они оказались почти одинаково – в белые платья с кружевами, и это здорово усилило сходство.

Снимки тридцатилетних актрис тоже были удачно подобраны – два полуфигурных портрета в одном и том же ракурсе. Причем на этот раз дамы на фото предстали не только похоже одетыми в декольтированные платья, но и одинаково элегантно причесанными. Более того: и Джоли, и Сушкину фотографы запечатлели на ступенях знаменитого Дворца фестивалей в Каннах, и узнаваемая ковровая дорожка буквально проходила через фото красной нитью.

– Сестра! Я нашла тебя! – восторженным голосом персонажа индийского кино восклинул какой-то шутник в рядах зрителей.

По болливудскому сценарию, в этот момент Элеонора Константиновна должна была сложить ладошки лодочками и пуститься в пляс, грациозно лавируя между красиво декорированными слонами.

Но третья пара снимков грубо поломала наметившуюся стройную линию: актуальные фотографии Джоли и Сушкиной разнились, как небо и земля. Если Анджелина на фото была зрелой красоткой с точеными чертами лица, то Элеонора выглядела и перезрелой, и помятой, как залежалый плод.

– Очевидная разница, не так ли? – потрясая снимками, риторически вопросил Бегемот-Врунов. – Но почему?

– Потому что Сушкина на двадцать лет старше Джоли? – резонно спросил кто-то из журналистов, охотно включаясь в предложенную залу интерактивную игру.

– Всего на пятнадцать! – моментально возразил адвокат – он явно был готов к такому вопросу. – И Элеонора Константиновна, в отличие от Анджелины, всегда вела здоровый образ жизни!

Требовательный щелчок пухлыми пальцами – и по рукам коллег к Бегемоту приплыли новые бумажки на скрепке.

– Справка о состоянии здоровья по форме 086/У! Справка об отсутствии административных наказаний за употребление наркотических средств! Выписка из журнала посещений фитнес-клуба! Результаты проверки биологического возраста по тестовой методике с функциональным и биохимическими маркерами старения! А также экспертное заключение кандидата психологических наук, члена ассоциации независимых психологов России, директора медицинских программ Института практического омоложения! – затарахтел адвокат. – Из последнего документа я сейчас зачитаю всего одно предложение…

– Вот спасибо, – пробормотала я, не сдержавшись.

– «Биологический возраст может очень существенно – на 10–20 лет – отличаться от календарного»! – продолжил защитник. – Так что известная отечественная актриса Элеонора Сушкина и ее голливудская коллега Анджелина Джоли могли быть сегодня на одно лицо, если бы не роковая ошибка Элеоноры Константиновны, опрометчиво доверившей свою красоту так называемым специалистам клиники «Эстет Идеаль»!

– Ой, Джоли, Джоли-и! Не джоли меня! Не джоли-и меня-а! Моего-о коня… – истерично весело затянул мой внутренний голос, и я поняла, что все, амба: я схожу с ума, ах, какая досада…

Счастье еще, что дело слушалось не круглосуточно, и у меня было время восстановить баланс фантазий и реальности…

Впрочем, моя нынешняя жизнь не способствовала обретению душевного равновесия.

Если на работе у меня полным ходом разыгрывался цыганский цирк с конями, то дома наблюдалось немое кино.

Сашка со мной не разговаривала, в случае крайней необходимости вступить в диалог изъяснялась односложно. Специально, чтобы не встречаться со мной, дочь стала пораньше уходить из дома, напрочь забыла про завтраки и, наконец, приучилась ужинать строго до 18:00, чтобы гарантированно успеть завершить вечернюю трапезу до моего возвращения с работы.

Где-то через неделю такой жизни я заметила, что выражение «не было бы счастья, да несчастье помогло» воплотилось в жизни дочери с потрясающим результатом: ранние подъемы и новый режим питания определенно пошли Сашке на пользу. Во-первых, она перестала опаздывать в школу, во-вторых – начала худеть, и пресловутые бурундучьи щеки стали сдуваться.

Исходя из очевидно положительной динамики, я небезосновательно почувствовала надежду на то, что причина нашей холодной войны постепенно исчезнет сама собой, дочь успокоится, подобреет и снова станет той Сашкой, которую я люблю…

Хотя я-то ее любую люблю. Это она меня в последнее время не очень…

Но я бы потерпела.

Натка так и сказала:

– Терпи, мать. Терпение и труд – они все перетрут!

– Например, нервы, – охотно согласилась я, крутя в пальцах ложку. – Они у меня совсем не стальные канаты…

Был поздний вечер чрезвычайно утомительного трудового дня. Извилины в моем мозгу, как водосточные канавы в сезон дождей, плотно забились разным мусором, щедро насыпанным туда участниками и зрителями процесса.

В бедной моей голове шуршали и ворочались, укладываясь поудобнее, с полдюжины Элеонориных характеристик, включая физиогномическую. По мысли защиты, они должны были утвердить суд во мнении об ответчице как особе кроткой, доброй и терпеливой, обладающей золотым характером высшей пробы, а потому абсолютно неспособной на такой грех, как возведение напраслины.

Бусинами разорванных четок в голове моей катались и сталкивались, раздражающе щелкая, звучные имена голливудских звезд, похожих, словно близкие родичи: Кира Найтли и Натали Портман, Киану Ривз и Крис Клейн, Зоуи Дешанель и Кэти Перри, Милла Йовович и Линда Эванджелиста, Хелена Кристенсен и Камерон Диас… И конечно, главная пара условных «близняшек» – Анджелина Джоли и Элеонора Сушкина.

Адвокаты Элеоноры Константиновны исподволь убеждали суд и публику, что истица по праву стоит в одном ряду с голливудскими звездами. То бишь, вы же понимаете, какая глыба, какой матерый человечище обижен этими иродами из «Эстет Идеаль»!

Заодно защита настойчиво гнула свою линию, продвигая мысль, что Джоли нынче такая красивая только потому, что делала свои пластические операции не там, где Сушкина, – не в «Эстет Идеаль».

Список пластик Анджелины, кстати, тоже был представлен…

Вот к чему мне было знать, что у нее в скулах импланты? Я эти слова – скулы, щеки – уже слышать не могла. Меня тема боковых сторон передней части головы уверенно загоняла в депрессию!

– Ну, чего застыла? Ешь уже, – досадливо вздохнула Натка, тоже присаживаясь за стол. – Посмотри на себя, на кого ты похожа?

– На кого?

Я послушно посмотрела на себя, пытливо заглянув в блестящую стальную ложку.

Ложка недвусмысленно дала понять, что похожа я на февральскую белочку: истощавшую и серую. При этом кривое зеркальце столового прибора не поленилось издевательски пририсовать мне типичные щечки грызуна.

Я раздраженно цокнула и погрузила ложку в супчик, смывая нелестную картинку.

– На студентку ты похожа, вот на кого, – сказала сестрица.

И прежде чем я успела возрадоваться, что все еще молодо выгляжу, припечатала:

– На вечную студентку.

– Век живи, век учись! – парировала я народной мудростью и налегла на супчик.

Он был богатый – с мясом. У Натки с ее интернет-торговлей чердачными древностями завелись деньжата, и мы перестали отчаянно экономить на еде. Поэтому я смело поинтересовалась, что нынче будет на второе, не опасаясь, что предложенное мне первое окажется единственным блюдом.

– На второе котлеты с зеленым горошком, на третье чай с конфетами, а уже потом все остальное, – сказала Натка твердо, но не очень внятно.

Ее лицо толстым слоем покрывала какая-то целебная белая масса, снежная корка которой сильно затрудняла работу мимических мышц.

Формулировочка мне не понравилась.

«Все остальное» – это будило не только фантазию и аппетит, но и тревогу.

К тому же сестрица как-то особенно жалостливо на меня смотрела. Печальный взор в сочетании с физиономией в белоснежной глазури придавал Натке сходство с грустным Пьеро, а этому персонажу я никогда не симпатизировала. Не люблю пассивных нытиков и слюнтяев.

– Вываливай, – потребовала я, отложив ложку и превентивно нахмурясь. – Да не котлеты! Информацию вываливай. Говори, в чем дело, я же вижу, что-то случилось. Колись!

Натка тяжко вздохнула и так скривилась, что едва не раскололась буквально: ее квазифарфоровая маска пошла трещинками.

– Может, все-таки съешь сначала котлету? Боюсь, потом у тебя аппетит пропадет.

– Уже пропал, – я отодвинула тарелку. – Не тяни уже, руби с плеча.

– Ладно. Сашка продала свою историю «Гламурене».

Я озадаченно моргнула. В последнем предложении мне однозначно понятно было всего одно слово – имя дочери.

– Что значит – продала? Какую-такую свою историю? И что такое «Гламурена»?

Воображение предупредительно нарисовало мне уродливую рыбину в профессиональном макияже.

– Как ты живешь вообще, если ничего не знаешь? – подивилась сестрица. – «Гламурена» – это женский интернет-журнал, жутко популярный, между прочим. Такой, знаешь, для юных хищниц и модных стервозин. Мы с твоей дочерью тоже его читаем, чтоб ты знала.

– И не только читаете, как я понимаю? – Я нервно побарабанила пальцами по столу.

– Правильно понимаешь, – Натка кивнула, и с ее физиономии посыпались хлопья целебной побелки. – Короче, долго объяснять, это надо видеть.

Сестрица потянулась к подоконнику, извлекла из-под символического прикрытия неровно обрезанной тюлевой занавески загодя приготовленный смартфон, нажатием пальчика оживила его и вручила мне:

– На, читай.

Я читала и думала, что права была та усталая докторша, которая сказала, что Сашку надо пороть. Разболталась моя доченька, совсем потеряла представление о том, что такое хорошо и что такое плохо.

«Соблазнам темной стороны силы Скайуокер юный поддался!»

Статья, собравшая уже несколько тысяч просмотров, была озаглавлена с ехидной лиричностью: «А мама моя против».

Я сразу вспомнила, что есть популярный старый мультик с созвучным названием, и поняла, что меня фактически обозвали Бабой-ягой. Усомниться в этом не дал подзаголовок: «Судья Кузнецова не позволяет родной дочери стать красивой».

Дальше следовал слезовыжимательный рассказ о том, как моя бедная девочка страдает под гнетом пухлых щек, а злыдня мать не только не стремится облегчить суровую участь деточки, но даже не сочувствует ей. Ни разу и ни капельки.

– И чья это была инициатива? – Дочитав, я подняла глаза на Натку.

– Угадай с трех раз, – предложила она, вонзая вилку в котлетку, от которой отказалась я.

– Не знаю, но печенкой чувствую, что без Анфисы Гривцовой тут не обошлось…

– Бинго! – сестра отсалютовала мне вилкой. – У этой Анфисы есть знакомая бьюти-журналистка, которая сотрудничает с «Гламуреной», вот она и устроила дельце ко всеобщему удовольствию.

Я прикинула: Сашке заплатили за эксклюзивную информацию, журналистке – за написанную статью, «Гламурена» разжилась скандальным материалом, читательницы получили заряд бодрости и хорошего настроения оттого, что не в их жизни все так печально. А мне на голову ляпнулось очередное ведро отнюдь не косметической грязи. И вылила его на меня родная дочь.

– Насчет всеобщего удовольствия – это ты сильно загнула, – мрачно сказала я Натке. – Я лично не в восторге.

– Ну-у-у… И для тебя в этой ситуации есть какие-то плюсы, – неуверенно протянула сестра.

– Какие, например? – заинтересовалась я.

– Например, благодаря мне, ты вовремя узнала об этой статье. – Натка выпятила грудь, словно ожидая, что я влеплю туда медаль. – И теперь точно будешь знать, почему и о чем люди шепчутся за твоей спиной. А еще ты в курсе, что у Сашки снова есть деньги на операцию…

– Ей заплатили так много?! – Я испугалась.

– Я не в курсе, сколько именно, но «Гламурена» – ресурс богатенький, они даже за конкурсы в соцсетях хорошие призы раздают, – затрещала сестрица. – Представь, наборы элитной косметики и фирменные тряпки просто за перепосты, я как-то тоже получила классную такую футболочку со стразиками…

В свете поступившей информации нужно было что-то делать. Я не придумала какого-то нового способа урезонить свою оппозицию и поступила как типичный диктатор: ужесточила законы и ввела репрессии за их нарушение.

Сашке было категорически велено сразу после школы отправляться домой и сидеть там под надзором тети безотлучно. Никаких посиделок с подружками, никаких романтических прогулок под луной до тех пор, пока мы не достигнем взаимопонимания.

– То есть до конца жизни, – злобно подытожила дочь.

Наверное, она имела в виду свою собственную жизнь, но мне подумалось о скором конце моей.

Я понимала, что долго так не выдержу. Было невыносимо тиранить любимую девочку и видеть ненависть в ее глазах, но я умирала от страха при мысли о том, что она может вычудить, оставшись без присмотра.

А Сашка замкнулась и озлобилась. Специально для того, чтобы мне досадить, она приносила домой гадкие бульварные газетенки с публикациями о процессе «”Эстет Идеаль” против Сушкиной», цветными маркерами выделяла в тексте нелестные упоминания о судье Кузнецовой и оставляла пестрящие пометками листы на виду.

Я делала вид, будто меня это не задевает, складывала газетки стопочками и чистила на них картошку.

К сожалению, Натка, весьма недовольная своей новой ролью тюремщицы, не могла отказаться от регулярных процедур в клинике. Это означало, что через день поднадзорная Сашка будет оставаться дома одна. Ну уж нет! Я слишком хорошо помнила, к чему привела эта полная свобода в сочетании с наличием денег в прошлый раз.

Но не нанимать же няньку для здоровой пятнадцатилетней девицы? Или все же нанять?

Я посоветовалась с Машкой. Мудрая подруга сказала:

– Никакая фрекен Бок не помешает поднадзорному Малышу завести себе хулиганистое привидение с моторчиком и вляпаться в историю.

Я поняла, что Машка по вечерам читает своему потомку «Карлсона», педагогически правильно расставляя акценты.

– Поэтому, я считаю, надо поступить по-другому, – продолжила мысль подруга. – Пусть в те дни, когда твоя сестра ездит в клинику, Сашка приходит к тебе на работу.

– В суд? На процесс Сушкиной?! – Я ужаснулась. – Да ты что! Она же окончательно уверится в том, что ее родительница – Баба-яга, которая категорически против естественного стремления женщин к красоте!

– В суд не надо, – согласилась Машка. – Пусть приходит в кабинет и сидит у тебя в приемной. Или у меня, я тоже умею присматривать за детьми.

– Это как-то неловко, – пробормотала я, испытывая неудобство от одной мысли, что коллеги будут нянчиться с моим великовозрастным дитятей, отвлекаясь от работы. – Плевакину это не понравится…

– Плевать на Плевакина, ребенок важнее!

– С этим не поспоришь…

– О, я придумала! Я принесу сюда Павликов старый ноутбук, он все равно им уже не пользуется, и Сашка, сидя у тебя в приемной, будет делать свои уроки! – предложила Машка. – Ты же говорила, что без компа с Интернетом ей трудно готовить рефераты, вот и убьем всех зайцев сразу!

Это была отличная идея, и, в отличие от других полезных новаций, ее моя юная революционерка не приняла в штыки.

А в зале суда снова развернулась импровизированная фотовыставка: сторона истца представила снимки Сушкиной до и после операции в «Эстет Идеаль». Фотографии были сделаны лично хирургом, который оперировал Элеонору Константиновну, в присутствии подтвердившей этот факт медсестры. Молчаливым свидетелем выступил настенный календарь, также присутствующий в кадре. На нем отчетливо читаются даты: первое фото сделано за день до операции, второе – две недели спустя.

Несмотря на остаточные желтушные синяки, Сушкина «после» выглядит заметно свежее, чем «до», хотя, конечно, не на тридцать лет моложе. Максимум на пятнадцать. Зато прекрасно видно, что лицо у нее нисколько не перекошенное, черты его симметричны, глаза одинакового размера.

Как по мне, так это убедительно доказывает необоснованность претензий Элеоноры Константиновны к клинике. Выходит, рассказывая, что в «Эстет Идеаль» ее изуродовали, пациентка Сушкина клевещет. Ровно то же самое попытался объяснить и представитель истца, выдержанный джентльмен Андрей Андреевич Макаров, но его моментально задавил репликами квартет коллег с противоположной стороны. Да так шустро, что я и рта не успела открыть.

Нет-нет, не все так просто, говорит на это непробиваемая защита Сушкиной и с ловкостью опытного фокусника извлекает из папки Олега Хрящева очередной документ.

Я тихо вздыхаю.

Пресловутая папка мне представляется неисчерпаемой и бездонной. Такое ощущение, что она распахивается в иное измерение, прямиком в битком набитый склад макулатуры…

– Вот это!

Получивший очередную бумагу Максим Трубач так энергично потрясает ею в воздухе, словно тщится взлететь.

– Это – по всем правилам оформленное экспертное заключение видного специалиста, из которого следует, что последствия неудачной пластической операции могут проявиться спустя достаточно длительное время. Позвольте, я зачитаю…

Я, разумеется, позволяю и терпеливо слушаю страшилку, изложенную безразлично-строгим, со множеством специальных терминов, медицинским языком. Но голос у Акелы, надо отдать ему должное, роскошный: глубокий, приятного тембра, профессионально поставленный… На радио ему бы цены не было. Заслушаться можно! А уж про погоду и курс рубля он был бы вне конкуренции…

В кратком вольном пересказе экспертное заключение звучит так: осложнение после проведенной пластической операции вполне может быть отсроченным. Например, у кого-то уже после заживления ран образуются грубые рубцы, нарушается чувствительность губ, возникают уплотнения, которые приводят к деформации лица. Иногда возникает некроз участков кожи, прилегающих к швам. Может снизиться чувствительность кожи… А может и линия роста волос со лба на затылок убежать… В общем, не исключено, что «сюрприз» настигнет жертву через месяц-другой после операции, авторитетно утверждает эксперт.

Не в данном случае, парирует сторона истца и развивает эту мысль в лучших традициях наглядной агитации.

У руководителя юридической службы Макарова, оказывается, тоже есть своя пухлая папка с фотографиями. Причем демонстрацию напечатанных снимков продвинутый пользователь Андрей Андреевич дублирует показом цифровых изображений на мониторе компьютера.

В итоге все присутствующие прекрасно видят то, что я уже наблюдала раньше: на снимках, представляющих собой стоп-кадры разных телешоу, у Элеоноры Сушкиной физиономия разной степени ущербности.

Где-то меньше левый глаз, а где-то правый. Скулы то выше, то ниже. Брови то в форме подбитой чайки, то в виде витого шнурка…

За короткое время между датами шоу черты Элеоноры Константиновны меняются так разительно, словно лицо у нее пластилиновое. Объяснить такие метаморфозы проблематично, но защита все же пытается.

– Я уверена, что все присутствующие понимают: мы, женщины, чрезвычайно чувствительны, – задушевно говорит Лариса Айвай и ласково смотрит на меня. – Любая дама по такому важному случаю, как запись на ТВ, попыталась бы прихорошиться, но не каждая смогла бы при этом унять разгулявшиеся нервы. А ведь трясущиеся руки и затуманенный слезами взгляд – плохие помощники в ответственном деле наведения красоты. Стоит ли удивляться тому, что макияж Элеоноры Константиновны не был безупречным?

– Ах! – восклицает сама Сушкина, нервно дергая ожерелье на шее.

Нитка рвется, жемчужины с дробным стуком рассыпаются, энергично пляшут на столе, скатываются на пол. Элеонора Константиновна пытается их собрать, но тщетно: ее холеные пальцы трясутся, зримо подтверждая тезис о гиперчувствительности.

Смотреть на это неприятно и неловко.

Я перевожу взгляд на скопившиеся у меня бумаги и машинально выхватываю из текста пару знакомых слов: «Идеаль Бьюти».

Что-что?!

Интересное дело: представленное адвокатами Сушкиной экспертное заключение о возможности позднего проявления послеоперационных осложнений дал ведущий хирург именно этой известной клиники!

– Ба-а-а! – восклицает мой внутренний голос тоном циркового дрессировщика, неожиданно увидевшего в номере с пудельками матерого бенгальского тигра. – Знакомые все морды…

Кстати, о мордах…

Задумчивым взглядом я нахожу в зале коммерческого директора клиники «Идеаль Бьюти». Владлен Сергеевич Потапов приветствует меня доброжелательной улыбкой и легким кивком.

Я догадываюсь, что он ходит на слушания по делу Сушкиной регулярно, как на работу, вовсе не из бескорыстного профессионального интереса, но подшить к делу мне пока нечего.

Хотя…

Помнится, Таганцев обещал разработать тему связи клиники «Идеаль Бьюти» с делом Элеоноры Константиновны Сушкиной. Думаю, он обязательно что-нибудь раскопает.

Наш Константин Сергеевич – драгоценный человек, и его слово – чистое золото.

Фотограф опергруппы Вася Голиков бессовестно и цинично обманывал любимую жену.

Когда Васин ненормированный день заканчивался пораньше, он не спешил домой, к заждавшейся супруге Марине. Вместо того чтобы расправить крылья и целеустремленно лететь к родному очагу, он с камерой на изготовку бродил по городу, делая высокохудожественные снимки вечерней Москвы.

В душе Василия одновременно жили и трепетали творческая жилка и желание создавать работы гораздо более позитивные, чем те, что ему приходилось делать по долгу службы. Их Вася с полным на то основанием называл натюрмортами и представлять широкой публике не планировал никогда. Он был добрым парнем и никого не хотел огорчать. Особенно любимую супругу.

За обещание прикрывать перед ней Василия в тех нередких случаях, когда вечерние пленэры увлекшегося фотохудожника будут заканчиваться глубокой ночью, ушлый Таганцев выторговал у коллеги встречное обязательство.

Василий согласился помогать Константину в его неофициальных расследованиях.

И, если честно, получал от этого искреннее удовольствие.

– Смотри-ка, на этот раз мы даже не врем! – радовался он, разглядывая спроворенный на принтере бейджик с надписью «Василий Голиков, “Криминальный вестник”».

«Натюрморты» Василия и в самом деле нередко украшали страницы упомянутого издания.

– Мы вообще никогда не врем. Просто не всегда говорим правду, – назидательно ответил Таганцев и запряг покорно склонившего голову коллегу в веревочный хомут фальшивого журналистского бейджа.

– И не всю, – охотно поддакнул Вася.

– И не всем, – добавил Костя. – Все, ты готов. Задачу свою помнишь? Тогда пошел!

– «Ну, мертвая!» – крикнул малюточка басом! – уместно процитировал классика отечественной словесности новоявленный журналист, проявляя похвальную эрудицию.

И с готовностью пустился в резвый галоп, направляясь к крыльцу Таганского суда.

По ступенькам как раз поднималась разномастная и шумная группа новых Васиных коллег, возвращающихся в зал суда после перерыва. Разогнавшийся Голиков врезался в толпу с уверенной непринужденностью шара в кегельбане, вызвав в массах недовольство, разброд и шатания, но, к счастью, никого не обрушив.

– Совсем разучился работать с живыми! – сокрушенно пробормотал Таганцев и окончательно избавился от сомнений в правильности своих действий.

Определенно Василию Голикову стоило чаще знакомиться с новыми людьми – дышащими, шевелящимися и разговаривающими.

Оказавшись в зале суда, Василий без промедления включился в знакомый рабочий процесс и начал съемку.

Конечно, ему было бы гораздо привычнее, если бы объект лежал на полу, раскинувшись морской звездой и отблескивая в объектив торчащей из груди полированной рукояткой ножа. Или скрючился в углу, прижимая к окровавленному животу руки так, слово хотел удержать в себе пойманную пулю. Или свисал с крюка для люстры…

Работать с мертвой натурой фотограф опергруппы не любил, но умел.

Но – нет, герой сегодняшней съемки был жив и по всем внешним признакам здоров.

Владлен Сергеевич Потапов сидел на неудобном казенном стуле в приятной глазу позе человека, у которого нет проблем со спиной и суставами. И румянец на его щеках, как и блеск в глазах, выдавал не скрытую лихорадку, а оживленный интерес к происходящему.

«Он?» – на всякий случай уточнил Голиков у Таганцева, отправив коллеге фото, сделанное встроенной камерой телефона.

– Ты че, для журнала мобильным снимаешь? – профессионально заинтересовался другой коллега Василия – фотограф в разгрузочной жилетке с многочисленными оттопыренными, как балконы пятиэтажки, карманами. – И че, качество норм?

– Да это для соцсетей, – тут же придумал Василий и демонстративно пощелкал окружающую действительность профессиональной камерой.

– «Криминальный вестник» наконец завел странички в соцсетях? – приятно удивился какой-то парнишка с микрофоном. – А где конкретно?

– Да я не в курсе, мое дело – картинки, – отговорился Василий, мысленно ругнув навязчивого собеседника.

С коллегами-операми работать было намного легче, чем с коллегами-журналистами.

Криминалисты тихо занимались каждый своим делом и не лезли к фотографу с вопросами, вообще не обращали на Василия внимания. Они бы, конечно, заметили и возмутились, начни фотограф опергруппы составлять художественные композиции из тел, орудий убийства и выразительных предметов быта… Но Василий давно уже ничего такого не делал, прочно уяснив, что место преступления – не творческая площадка.

Опять же, коллеги-опера никогда не загораживали фотографу вид на объект, не лезли в кадр и не толкали под руку, тогда как коллеги-журналисты все это делали постоянно. И даже не извинялись, считая такую беспардонность нормальной.

Вася хмурился и сердито сопел.

Ему и без дополнительных помех было трудно работать: объект сидел в самом центре зала – не подберешься.

К счастью, Таганцев, заказавший эту съемку, не ждал, что ему будут предоставлены качественные портреты в разных ракурсах. Он не собирался печатать фото объекта в периодике.

За два часа до окончания очередного слушания Василий нащелкал профессиональной камерой полсотни общих и средних планов и еще с десяток «крупняков» сделал телефоном. Эти снимки сразу же отправлялись на мобильный Таганцева, отвлекая его от служебных обязанностей: Костя участвовал в происходящем пассивно и дистанционно, пребывая в Управлении.

Лишь когда Голиков прислал ему три телефонных снимка с текстом «эти последние», он выдвинулся в направлении Таганского суда.

Три заключительных фотографии сказали Таганцеву больше, чем все предыдущие.

Они были сделаны не в зале суда, где Владлен Сергеевич Потапов сидел с неизменно благостным лицом. На снимке, ставшем третьим с конца, коммерческий директор клиники «Идеаль Бьюти» был запечатлен в полный рост и на ходу.

Василий Голиков не успел опередить удаляющегося героя фотосессии и снял его со спины, зато красиво вписал фигуру в узнаваемом костюме ультрамодного в этом сезоне цвета «Спина мурены» в дверной проем. Он образовал массивную раму для сюжетного полотна «Граф Потапов не изволят беспокоиться»: на фото Владлен Сергеевич спускался по ступеням, выразительным жестом останавливая кого-то желающего последовать за ним.

Этот кто-то был представлен фрагментарно – в кадр попала часть протянутой руки, но знакомая серая костюмная ткань рукава и предательски торчащая из свежего шва белая ниточка определенно указывали на одного из защитников Сушкиной.

Сметливый опер однозначно понял мизансцену. Адвокат взывал к уходящему Потапову, а тот, не оборачиваясь, запретительно вскинутой ладонью сигналил в ответ: «Стоп! Не сейчас!»

Следующее фото проигрывало предыдущему по композиции, но в смысле сюжета было даже более интригующим. Поступательное движение Владлена Сергеевича прочь от Таганского районного суда все же было прервано – на улице он остановился и под прикрытием афишной тумбы приватно беседовал с некой дамой.

К сожалению, тумба надежно спрятала от камеры лица собеседников, однако для наблюдательного человека и зримые тылы их были достаточно информативны: по цвету и фактуре обтянувшей их костюмной ткани можно было уверенно опознать Владлена Сергеевича и Ларису Айвай.

На последней фотографии Потапов был один, и Вася снова щелкнул его в спину и с приличного расстояния, как говорят операторы, «на общаке». Зато этот самый общак оказался идеальным адресным планом: на фото было видно, что Владлен Сергеевич направляется в расположенный неподалеку от здания суда бар «Дюжина плюс один». И, словно специально для Таганцева, в кадре отчетливо виднелась табличка с названием улицы и номером дома.

Впрочем, Константин Сергеевич и без подсказки прекрасно знал, где находится «Тринашка», как ласково называли бар клиенты-завсегдатаи. Таганцеву случалось туда захаживать и там посиживать – питейное заведение было удобно расположено, а еще обладало черным ходом, укромными закутками и понятливым персоналом, благодаря чему превосходно подходило для конспиративных встреч.

С привычным нахальством припарковав свою «Ласточку» у здания суда, Костя направился прямиком в «Тринашку».

Бармен Гоша кивнул ему, как старому знакомому, и вопросительно поднял брови – чего, мол, изволите?

– Мне мой обычный индийский виски, – выразительно подмигнув Гоше, соизволил Костя.

Бармен молча кивнул, сходил в подсобку и вернулся с графинчиком, щедро наполненным янтарной жидкостью. Правильная смесь крепкой заварки индийского чая и минералки без газа на глаз была неотличима от виски, чем и пользовался в особых случаях хитроумный опер.

– Потому что за рулем? – отсалютовав коллеге собственным стаканом с виски не индийским (такой вообще бывает?), а шотландским, поинтересовался устроившийся у стойки Вася Голиков.

– Потому что потому, – веско ответил Таганцев, с показательным удовольствием дегустируя свой напиток.

– Держи, здесь все фото, – Вася щелчком пустил по стойке к Косте извлеченную из «Кэнона» карточку памяти, допил свой виски и припечатал пустым стаканом купюру. – Пост сдал.

– Пост принял.

Фотограф ушел.

Проводив его взглядом, Таганцев развернулся на высоком табурете, неторопливо оглядел уютный подвальчик и талантливо изобразил безудержную радость узнавания, остановив свой взор на Владлене Сергеевиче.

Коммерческий директор клиники «Идеаль Бьюти» уютно расположился в укромном уголке и совмещал приятное с полезным – употребление спиртного с телефонным разговором. Судя по выражению лица Владлена Сергеевича, улыбнувшегося Константину тускловато и вымученно, телефонный собеседник его не радовал. Зато Таганцев картинно просиял, всплеснул руками и двинулся в уголок с ленивой грацией сытого кота, узревшего толстую вкусную мышь.

– Какие лю-уу-ди! – мажорно гудел он на ходу. – Владлен Сергеич, вот так встреча!

– Здравствуйте, здравствуйте, э-э-э… – кисло улыбнулся Потапов, торопливо закончив свой телефонный разговор.

– Я Костя, блоггер, недавно к вам в клинику приходил, вы меня разве не узнали?

– Ах, да, Костя…

– Далековато вы забрались от вашей круглосуточной конторы.

– Занесло, – Потапов пошевелил в воздухе пальцами, вероятно, изображая порывы прихотливого ветра, который перенес его через пол-Москвы.

Таганцев мысленно отметил, что хаотичная распальцовка произведена в замедленном темпе и вопросительно посмотрел на бармена.

Тот одной рукой приподнял бутыль «Гленморана», а на другой петушиным гребешком оттопырил три пальца.

– А я тут, можно сказать, по работе – с фотографом встречался, у нас с ним общее редакционное задание, – чистосердечно признался опер и отхлебнул из своего стакана. – Знаете, тут рядом суд…

– Знаю, знаю! – утомленный взор Владлена Сергеевича оживился, заблестел интересом. – А за что же вас в суд-то? Что вы натворили?

– Да пока ничего… Можно? – Таганцев выдвинул стул и сел рядом с собеседником.

Допил свой «виски», помахал бармену – мол, повтори.

Потапов запоздало кивнул оперу и тоже помахал бармену.

Сноровистый Гоша быстро всем повторил, как заказывали.

– Да ничего я еще не натворил, – сменив пустой стакан на полный, досадливо ответил опер-блоггер Таганцев. – А надо будет сотворить колонку про этот самый суд, чтоб его…

Он мотнул головой, весьма приблизительно указав направление к Таганскому райсуду, и продолжил, словно с кем-то полемизируя:

– Они там каждый день с утра до вечера заседают, воду в ступе толкут: Сушкина то, клиника се… Ну, не ходить же мне на все заседания, как на работу? Я все-таки фрилансер, а не офисный планктон. Нет, я, конечно, загляну туда раз-другой, а пока вот фотки посмотрю… Составлю впечатление об участниках… Потом еще поговорю с кем-нибудь… Подумаешь, материал для «Криминального вестника», не для «Форбса» же…

– «Криминальный вестник» – популярное издание, – задумчиво заметил Владлен Сергеевич.

– Конечно, популярное, у нас ведь народ-то что больше всего уважает? Чернуху, желтуху и порнуху! – Таганцев засмеялся и, весело похрюкивая, припал к стакану.

– А знаете, Константин, я ведь могу вам помочь, – тоже хлебнув, вдруг задушевно сказал Потапов. – Я лично пристально наблюдаю за процессом, который интересует редакцию вашего журнала…

– Он не мой, – опер-блоггер решительно открестился от «Криминального вестника». Даже головой помотал, как лошадь. – У меня от этого журнала разовый заказ, и оплачивается он, между нами говоря, не слишком щедро…

– Тогда я абсолютно уверен, что смогу вам помочь, – повторил Владлен Сергеевич. – Сейчас я поделюсь с вами имеющейся у меня информацией, а потом еще дам пару-тройку контактов уважаемых людей, которые охотно расскажут о своих впечатлениях…

– Бескорыстно? – перебил его Таганцев.

– Более чем! – Потапов вскинул руки, как бы отбивая нелепое предположение, и заодно помахал бармену.

За оживленным разговором они «повторили» еще и еще. На стадии, когда явно довольный собой и собеседником Владлен Сергеевич полез, путаясь пальцами в сенсорных кнопках, в свой модный дорогой смартфон в поисках полезных блоггеру контактов, Таганцев извинился и отошел «попудрить носик». Он уже успел сунуть его, этот самый нос, в список недавних контактов Потапова и теперь должен был предпринять некоторые важные шаги. Не в направлении туалета, хотя его он тоже посетил, а в зону ответственности бармена Гоши.

– Еще индийского? – спросил тот.

– Мне – да, а вот ему… – Таганцев нарочито задумался. – Уже шесть по сто, а товарищ еще не слег, даже удивительно… У вас тут виски случайно не разбавляют?

– А надо? – Бармен внимательно посмотрел на Потапова в его укромном уголке. Владлен Сергеевич уже заметно накренился и пожух, но еще хорохорился, как рождественская елочка в китайский новый год. – Если понизить градус, он ляжет.

– И все-то ты, Гоша, понимаешь, – одобрительно сказал Таганцев. – Ну, тебе и стаканы в руки!

Десять минут спустя Владлен Сергеевич, доверчиво получивший от комбинаторов и принявший на грудь роковой седьмой дринк, безмятежно уснул в относительно удобной йоговской позе «сидя, привалившись к стене».

Коварный Таганцев большим пальцем посапывающего Потапова разблокировал запароленный на отпечаток хозяина дорогой айфон, прослушал пару записанных разговоров и удовлетворенно кивнул.

Заботливо подсунув под голову спящего мягкий гречишный веник, изображающий метлу героини русских народных сказок, он сунул в свой карман чужой айфон. Честно расплатившись за себя и за того парня, попросил Гошу:

– Проследи, чтобы его не беспокоили, я скоро вернусь.

И вышел из бара, на ходу выбирая в контактах собственного телефона нужного абонента.

Телефон затрезвонил, когда я воткнула вилку в яичницу. От неожиданности рука моя дрогнула, безжалостно пронзив блестящее выпуклое око глазуньи. Желток растекся, и я сердито посмотрела на Натку: знает ведь, что я предпочитаю омлет, а поленилась его приготовить! Никто-то меня не любит, не жалеет, не заботится… Приползаю вечером с работы, а дочь от меня прячется в своей комнате, и сестра кормит чем попало…

– Да! – недовольно отрезала я в трубку.

– Привет, Елена Владимировна, ты говорить-то можешь? А то что-то голос у тебя недобрый, – произнес Таганцев.

– И мысли ему под стать, и намерения, – дополнила я сказанное. – Ну, чисто Баба-яга! Которая против. Не боишься?

– Знаешь, я бы убоялся Бабы-яги, которая «за», – хмыкнул опер. – Но мои вкусы относительно баб мы с тобой после обсудим, если захочешь. Сейчас мне от тебя срочно нужен телефончик главного из той клиники, которая судится с Сушкиной. Дашь?

– А вот и не дам. – Я остервенело потыкала хлебным мякишем в растекшийся желток, истребляя противную желтую лужу. – Ты же знаешь, мне нельзя. Но я уверена, что телефончик профессора Васильева тебе с удовольствием пришлет Натка.

– Кость, а ты хочешь там свой рог срезать, да? Что, он сам не отвалился? – бесцеремонно сунувшись близко к трубке, поинтересовалась упомянутая гражданка.

– Какой, на хрен, рог?! – от неожиданности с витиеватым полунамеком Таганцев сделался груб, но тут же постарался исправиться: – Ой, не, на хрен, это я ляпнул! Нет уже у меня никакого рога, и профессор мне совсем для другого нужен…

– Не говори мне, зачем, – поспешно предупредила я, закончив слегка нараспев. – Пока, пока, жди эсэмэски от сестрицы Натки.

– Какой загадочный мужчина наш Таганцев, – промурлыкала довольная каламбуром про рог Натали, озираясь в поисках своего мобильного.

Нашла его на разделочной доске рядом с хлебным ножом, схватила, застучала пальцем по сенсорным кнопкам.

– Он не наш, – сказала я, доедая яичницу.

– Не наш? – Сестрица изобразила волнение. Дежурная косметическая маска – на этот раз желтая, как эпицентр глазуньи, пугающе зашевелилась. – В смысле, чужой? Вражеский?!

– Сама ты Чужой! Не гримасничай! – строго сказала я. – А то выглядишь, как китаец, захваченный рвущейся наружу инопланетной сущностью!

– Могла бы просто сказать, что я выгляжу как жуткий монстр. – Натка расстроилась.

Мне стало стыдно. Ни за что ни про что обидела сестру, выплеснула на нее свое раздражение… В самом деле Баба-яга.

– Прости, я не хотела тебя огорчать, сказала глупость… На самом деле ты уже выглядишь гораздо лучше, процедуры явно помогают.

– Правда? Мне тоже так кажется. – Натка перестала кукситься. – Кстати, про процедуры. Зачем Таганцеву телефон Михаландреича, если шишка у него уже прошла?

– Не знаю и знать не хочу, – ответила я.

И соврала.

Знать хотелось, просто здравый смысл уверял, что время для этого знания еще не пришло.

«Хороший доктор, как пионер, всегда готов», – сделал вывод Таганцев. Только голова его не забита лозунгами, а потому даже на закате дня свежа и отменно соображает.

Прославленный хирург, маститый профессор Васильев по тревоге собрался, как обученный солдат, за две минуты. И при этом не ворчал, не задавал ненужных вопросов. Сказал лишь:

– Хорошо, что я был не в операционной. – И четко выполнил инструкции Таганцева.

Труднее было убедить нотариуса открыть кабинет и немного поработать в поздний час. К счастью, среди людей, успевших убедиться в том, что Костя Таганцев – золотой человек, а потому в ответ готовых следовать его инструкциям, был и нотариус.

Так что все сладилось быстро, и посапывающий Владлен Сергеевич отдыхал в тесной компании гречишного веника всего пару часов.

Проснувшись, Потапов похлопал себя по карманам и проверил бумажник. Убедившись, что ничего не пропало, он расплатился с барменом за свой виски и щедро добавил сверху «за беспокойство».

Вообще-то за всю выпивку Владлена Сергеевича уже заплатил Таганцев, но Гоша принял двойную оплату и чаевые с чистой совестью, уверенно определив всю сумму не в кассу, а в свой карман.

Сотрудничество с органами ему отдельно не оплачивали, а виски в «Тринашке» разводили только по особым случаям, так что заработать на этом бармен не мог.

Глава шестая

В тот прекрасный день коллега Машка вытащила меня пообедать в новое кафе, соблазнив обещанием невероятно вкусного, «совсем как у бабушки», пирога с капустой.

Я не смогла устоять.

Пирог с капустой был фирменным блюдом нашей с Наткой бабушки, и с праздничного стола он неизменно исчезал самым первым: вкусный был, зараза, за уши не оттащишь! Но и дико сложный в исполнении, так что повторить его, как у бабушки, никому не удавалось, по крайней мере, я еще таких же вкусных не пробовала.

Впрочем, бабуля не выдавала рецепт кому попало, хранила его, как легендарные шотландские пикты в балладе Роберта Льюиса Стивенсона о вересковом меде. Путем подглядывания, подслушивания, расковыривания и многократных дегустаций бабулины подружки и соседки установили, что для волшебного пирога ничего особенного не нужно – тесто дрожжевое, в начинке тонко-тонко наструганная капуста, лук, яйцо, соль и перец по вкусу. Тем не менее в итоге только у бабушки получался Пирог – с большой красной буквы, украшенной вензелем. У всех остальных выходило заурядное хлебо-булочное изделие.

Хваленому пирогу из новой кафешки, пожалуй, удалось подобраться к идеалу ближе других, и все же бабушкиному он проигрывал. Чтобы окончательно убедиться в этом, я пытливо и вдумчиво слопала половину пирога размером со среднюю сковородку, и это заняло немало времени, так что с обеда я вернулась с опозданием.

К счастью, в этот поистине прекрасный день у меня не было слушания по громкому делу Сушкиной. Мне предстояло пообщаться с фигурантами другого процесса, а им было назначено на пятнадцать часов, и до этого времени было еще минут сорок.

Мы с Машкой уже вывернули из проулка на финишную прямую к месту свершения наших трудовых подвигов, когда впереди мелькнул знакомый красный рюкзачок – из троллейбуса выскочила моя Сашка.

– Притормози, – остановила я Машку, выставив шлагбаумом руку.

– Почему?

– Видишь тот красный пролетарский вещмешок? Это моя революционно настроенная дочь идет.

– Сашка? Так давай ее догоним, мы с ней давненько не виделись…

– Мы этого делать не будем!

Я усиленно затормозила и даже оттащила Машку за ближайший фонарный столб. Уже там объяснила:

– На крыльце стоят тетки из канцелярии, а я не хочу, чтобы они увидели, какой гримасой встретит меня родная дочка. Меня достаточно часто и активно полощут в желтой прессе, если к этому добавятся еще и пересуды на работе – это будет уже перебор.

– У-у-у, как все запущено, – Машка сочувственно вздохнула и вняла моим доводам.

Мы дождались, пока Сашка войдет в здание, и только потом пошли к крыльцу. В холле расстались, и Машка направилась к лестнице – с бойким каблучным цоканьем взбираться на свой третий этаж, а я в невесомых балетках неслышно зашагала по коридору. Свернула за угол – и тут же отпрянула, снова прячась.

Зачем?

Стыдно признаться, но честно скажу: для того чтобы подслушать.

Совсем рядом, за углом, под дверью моего кабинета беседовали две девицы – моя дочь и еще какая-то барышня. Разглядеть я ее не успела, заметила только толстую льняную косу – она эффектно контрастировала с синим джинсовым плащом.

Собеседница сидела на лавке у двери, Сашка стояла перед ней, перекатываясь с пятки на носок и насмешливо вопрошая:

– Что, госпожа судья заставляет себя ждать? Я нахмурилась, а незнакомка добродушно ответила:

– Да нет, это я явилась на час раньше. Еще вчера была в Самаре, забыла часы перевести, а там плюс один к московскому времени.

– Сама-а-ара? – повторила моя дочь таким тоном, словно ей было сказано «Суматра». – Масштабно работает наш самый справедливый в мире суд! Поблизости всех свидетелей уже выбрали?

– Я не свидетель, – все так же добродушно сообщила светловолосая, подвинувшись на лавке. – Да ты садись… Я – истец!

– Ого, – Сашка повела плечами, скинула рюкзак, опустилась на лавку. – И чего же ты истчешь?

– Знамо дело, справедливости! – заокала девица, моментально преобразившись в крестьянку из поволжских степей. – Корысти не ищу, на милость уповаю…

– О, ты тоже смотришь «Сельскую жизнь»? Прикольный сериал, девчонка эта смешная, как ее – Глаша?

– Глафира Пална Онучкина! – девица, не вставая, изобразила земной поклон и смущенно затеребила косу. – Можно просто Глаха…

– Ты даже на нее похожа, – захихикала Сашка. – Хотя у Глаши этой веснушки, думаю, нарисованные…

– Чавой-то нарисованные, мои это веснушки, родненькие-природненькие! – притворно обиделась «Глаша».

И вновь сменила тон, заговорив, как обычно:

– Нет, правда, это натуральные веснушки, меня с первым весенним солнышком всегда обсыпает, как горохом.

– В смысле? – Судя по шорохам, Сашка завозилась – небось, сунулась разглядывать упомянутые веснушки поближе. – Ты что, она и есть? Та актриса, Мария Рогозина?

– Можно просто Маша, – девица хмыкнула. – И да, я – это я.

– Нет, серьезно?! Ух ты! Я, кстати, Саша, Александра Кузнецова… Надо же, мне никто не поверит… Я вот так запросто познакомилась с популярной киноактрисой! И где – в суде!

– Ну, я тут не первая киноактриса, – совершенно справедливо заметила Мария Рогозина.

– Это да, – охотно согласилась моя дочь. – Элеонора Сушкина тут чуть ли не днюет и ночует, но она же старая и давно не снимается, ее уже никто не знает, а ты – ты же звезда! С ума сойти! И тоже по делу о красоте?

– Скорее, по делу о подлости, – вздохнула актриса. – У меня есть бесплатный приют для брошенных животных, ты в курсе?

– Что-то видела в Инсте…

– Приют называется «Меньший брат», попадают туда преимущественно уличные животные, но недавно знакомый врач из ветлечебницы принес песика. Его хозяйка в лечебницу притащила, буквально швырнула в руки ветеринару, велела усыпить и умчалась. На белом «майбахе», с ветерком…

– Тварь, – убежденно сказала Сашка.

– Тварь, – согласилась актриса. – Но думает, что право имеет…

– Что, песик ей надоел? – спросила Сашка, не узнав переиначенную цитату.

Достоевского они в школе еще не проходили.

– Когда-то симпатяга йоркширский терьер…

– Это такой маленький, пушистенький, рыжий?

– Был пушистенький и рыжый, да. – Мария вздохнула. – Но тварь хозяйка за зиму несколько раз подряд перекрашивала его, чтобы он с ее верхней одеждой получше гармонировал. А у нее шуб много, и они всех цветов радуги… Короче, в итоге от едких химических красителей малыш полностью облысел, а голым он разве что под бикини подходит. – Актриса снова вздохнула. – Дожидаться пляжного сезона хозяйка не стала и решила немедленно питомца усыпить. Такая вот история.

– Жуть! И ты подала на нее в суд?

– И я подала. Думаешь, не надо было?

– Конечно, надо! Ее непременно должны наказать, эту живодерку! Подумать только, до каких глупостей и гадостей доходят некоторые в погоне за модой и красотой… – Сашка осеклась. – Гм…

Помолчала, потом спросила осторожно:

– А как ты относишься к пластической хирургии?

– Смотря к какой, – ответила ее собеседница. – Вот у нас на съемках одному неосторожному пиротехнику лицо петардой разворотило, глаза уцелели, слава богу, но скулу снесло. Так ему три операции сделали, и что ты думаешь – восстановили лицо! К такой пластической хирургии я отношусь со всем уважением…

Мне захотелось выскочить и расцеловать эту замечательную девушку. Никогда раньше я не была поклонницей актрисы Марии… Как там ее? Рогозиной! А теперь буду ее самой верной фанаткой!

– А к тем операциям, которые просто для красоты? – чуть упавшим голосом продолжила допытываться Сашка. – Их ты не одобряешь?

– Тебе сколько лет?

– Пятнадцать.

– Ну, так должна быть в тренде. «Куклы Барби» с одинаковыми лицами уже не в моде. Силиконовые губы, высокие скулы, татуированные брови – пережиток прошлого, нынче ценится естественная красота, свое лицо.

– Как у тебя?

– Как у меня, как у тебя…

– Да, тебе легко говорить, ты-то красавица! Восходящая кинозвезда!

– Ха, красавица! А веснушки? А нос курносый? И смотри сюда. Знаешь, почему я косу набок заплетаю?

– Так модно.

– Модно, ага. А еще у меня уши разные. Видишь, это сверху круглое, а это немного вытянутое и заостренное. И что, я, по-твоему, должна лечь под нож, чтобы их выровнять? Я дура, что ли, избавляться от такой особенности? Это же моя изюминка! Да я эльфийку могу без грима играть!

– Полуэльфийку, – хихикнула Сашка, и по голосу было слышно, что слова актрисы не вызывают у нее протеста.

– Меня мой парень так и дразнит – Полуэльф, – Маша тоже засмеялась. – А тебя как?

– Бурундучком, – проворчала Сашка.

– Ой, какая милота! Хороший парень.

– Чем это он хороший?

– Ну, здрасьте! «Чем хороший»… Во-первых, он внимательный: заметил твою изюминку…

– Это щеки-то изюминка?! Ага, фунт изюму! Даже два фунта, и оба в мешочках…

– А ты забавная, с чувством юмора. – Маша хихикнула. – Нет, серьезно, ты на щеки не гони, они у тебя прикольные, такие трогательные, персиковые, полудетские… Ты с ними такая, знаешь… Как бутон. Еще не цветок, но уже вот-вот, очень-очень юная женщина.

Я почувствовала, что сейчас расплачусь от умиления и благодарности. Почему я, неглупая вроде тетка и искренне любящая мать, не нашла таких слов? А молоденькая девчонка, еще студентка, но не педагог, не психолог – нашла? Хотя хорошая актриса, наверное, и должна быть глубоким знатоком человеческих душ…

– Да ладно, бутон, куда там… – Чувствовалось, что Сашка польщена. – И я не думаю, что Фомка рассуждает так же, как ты. Он просто видит щеки – значит Бурундук.

– Он видит, Саша! Значит, смотрит на тебя. И заметь, называет не Котиком или Зайкой, а Бурундучком. Оригинальное прозвище, только для тебя. Не затасканное, как зайки-рыбки.

– Ну, вообще-то Фомка да, внимательный. Не грубит никогда, слушает, сочувствует…

– Вот! Парни, Сашка, они на ласковые слова, такие, чтобы от души, за просто так не расщедриваются. Уж поверь девушке с опытом, это вот твое – «Бурундучок» – дорогого стоит.

– Думаешь? А твой…

Я еще немного послушала, убедилась, что девицы окончательно перешли на обсуждение парней, и тихо-тихо отступила в холл. До назначенной встречи по делу оставалось еще почти полчаса, и я сочла, что в обществе замечательной и восхитительной молодчинки-умницы Марии Рогозиной Сашка проведет их с максимальной пользой.

Улыбаясь и по инерции шествуя на мягких лапах, я поднялась наверх к Машке.

– Ты чего это крадешься? – спросила она.

– Боюсь спугнуть.

– Меня? – удивилась подруга.

– Нет, долгожданное просветление сознания! – Я победно взмахнула руками, как балетный лебедь.

– Моего?

– Нет, с твоим все в лучшем виде, ты сама уже гуру. – Я подавила желание закрутить фуэте и опустилась с носков на пятки. – Сашкино!

– Я что-то пропустила? – заинтересовалась Машка.

– Сейчас проверим. Знаешь такую популярную молодую актрису – Марию Рогозину?

– Хорошенькая конопатая белобрыска из сериала «Сельская жизнь»? – подруга, как всегда, знала все и всех. – Еще бы, это же новый кумир молодежи! Моя племянница Анька от нее фанатеет.

– Та Анька, которая ведрами скупает отбеливающие кремы, чтобы избавиться от своих веснушек?

– Уже не скупает! Носит свои веснушки гордо, как ордена, и заплетает гриву в косу! Правда, заодно и на поволжское оканье постоянно сбивается, как та селянка Глаша.

– На самом деле, у Маши-Глаши чистая речь и очень правильные взгляды на жизнь вообще и красоту в частности, – сказала я. – И этими взглядами она сейчас делится с моей Сашкой. И та, представь, внимает!

– А что тебя удивляет? – подруга пожала плечами. – Маша-Глаша близка твоей Сашке по возрасту, и при этом она – популярная личность, восходящая звезда кино и телевизора. Как к такой не прислушаться?

– Ой, мои слушания, то есть, собеседования! – спохватилась я. – Эта самая Маша – истец по делу и уже почти час меня ждет!

– Ну, ты Сашкиного просветления ждала гораздо дольше, так что не спеши, пусть девчонки получше познакомятся, авось подружатся. А мы пока кофе выпьем, – рассудила моя собственная лучшая подруга.

Я подошла как раз вовремя. Все уже собрались, и моя Сашка, вовсе не являющаяся представителем ни одной из сторон, сидела бок о бок с новой подругой, поглядывая на ответчицу с неприязнью и вызовом.

На собеседовании участников процесса она, конечно, не присутствовала, но потом я слышала, что она в подробностях расспрашивала Диму, как все прошло.

До конца моего рабочего дня дочь тихо сидела за предоставленным коллегой Машкой ноутбуком. Проходя мимо нее, я видела, что она занята вовсе не уроками – на мониторе были то фотографии актрисы Рогозиной, то какие-то тексты, проиллюстрированные портретами самых заурядных, но радостно улыбающихся девиц с веснушками, щеками, бровями, ушами и прочими изюминками. Мне было ясно, что это совершенно точно не персонажи «Капитанской дочки» Пушкина, по которой Сашке надо было написать сочинение, но я решила, что Александр Сергеевич может еще немного подождать.

В машине по дороге домой Сашка была уже привычно молчалива, но за ужином я неожиданно удостоилась ее внимания.

С необычным аппетитом умяв тарелку ленивых вареников с маслом и сметаной, дочь положила вилку, вздохнула и сказала:

– Кажется, я вела себя как дура. Прости, мам. Натка уронила с вилки вареник и заморгала так, что свежий крем на ее лице от поднятого ресницами ветра пошел волнами.

– Мы сейчас говорим о попытке урезать щеки? – уточнила я, старательно сохраняя спокойствие.

– И о ней тоже. – Сашка неловко улыбнулась и потянулась за компотом. – Щеки – больше не проблема, сушу изюм дальше.

Она залпом выпила свой компот и, звучно пристукнув по столу пустым стаканом, встала.

– Какой изюм? – отмерла Натка. – Компот из вишни.

– Отличный компот! – на ходу обернулась Сашка. – И вареники очень даже ничего, спасибо, теть Наташ!

– Что я пропустила? – спросила меня Натка. – Прилетали инопланетяне, подменили девочку?

– Почти так. Приходила кинозвезда, вправила девочке мозги.

– Это был Стивен Сигал или Арнольд Шварценеггер?

– Стала бы Сашка слушать этих старых хрычей! – хихикнула я, распираемая безудержной радостью. – Нет, то была Маша Рогозина, дай Бог ей здоровья и долгой творческой жизни.

– Маша Рогозина, Маша Рогозина… – забормотала сестрица, морща лоб и напрягая память. – А! Та блондинка с косой из сериала про деревенские страсти-мордасти?

– Она самая, точно. – Я кивнула и потянулась своим стаканом с компотом к Наткиному, чтобы звонко чокнуться: – Так выпьем же за эту славную девушку, потому что она за пять минут наставила нашу Сашку на путь истинный! Представь, внушила ей, что щеки-персики – ее изюминка, красота должна быть естественной, а те, кто делает пластические операции не по необходимости, а лишь из желания мгновенно похорошеть, – отсталые личности, которые совершенно не в курсе модных трендов.

– Гм, – задумчиво кашлянула Натка. – Выходит, я тоже отсталая?

Я выразительно промолчала.

– Ма-ам! – в кухню снова заглянула Сашка. – Ты бы уже вернула домой интернет, а? Мне очень нужно. Мы с подругой, она звезда кино, хотим на пару завести блог о моде и красоте.

– Это с Гривцовой, что ли? – прикинулась веником я.

– Да ну, прям, с Гривцовой! Что она в этом понимает? – Сашка пренебрежительно фыркнула и утопала к себе.

Улыбаясь, я зажмурилась и прислушалась: трах-бабах, тарарах! – с грохотом упал и разбился вдребезги авторитет Анфисы Гривцовой. Мысленно я распинала по углам его обломки, открыла глаза и спросила:

– А нет ли у нас чего-нибудь на сладкое? Натка дала мне кусок кекса, и я слопала его с аппетитом и полной уверенностью в том, что естественную красоту и душевное здоровье вкусный десерт не испортит…

Ничто не вечно под луной, но мало что так изменчиво, как линия поведения ответчика на этом публичном судебном процессе.

В начале слушаний на обязательный вопрос, нужна ли сторонам помощь суда для получения каких-либо доказательств, адвокаты Сушкиной ответили отказом и многозначительными улыбками в значении: «Спасибо, не надо, у нас все есть, мы со своим пришли». А сегодня лидер группы Максим Трубач с неподдельным трагизмом в роскошном голосе воззвал ко мне с просьбой немедленно, вот прямо сей же час, затребовать у истца – клиники «Эстет Идеаль» – книгу жалоб и предложений. Срочность запроса прямо не обоснована, но, судя по тону адвоката, это вопрос жизни и смерти, никак иначе.

– Сейчас будет, – пожав плечами, отвечает на мой вопросительный взгляд Андрей Андреевич Макаров.

– Сейчас – это как скоро? – настойчиво уточняет Трубач.

Он так явно обеспокоен, словно у нас тут не судебный, а родильный зал, а книга жалоб и предложений – королева на сносях. И от того, насколько мы все будем оперативны, зависит рождение наследника престола.

– С учетом пробок – минут через сорок пять, – взглянув на часы, отвечает юрист.

И не удерживается от шпильки:

– Хотя, если у адвокатов ответчицы есть возможность использовать для доставки санитарный вертолет…

Видимо, не у меня одной срочный запрос документа проассоциировался с вызовом неотложки.

В зале хихикают, но Максим Акела Трубач по-прежнему показательно озабочен. Виртуозно играя голосом, он обращается ко мне с просьбой принять меры к тому, чтобы суду была предоставлена актуальная книга жалоб и предложений с записями по сегодняшний день включительно.

– Я, разумеется, далек от мысли, что в клинике «Эстет Идеаль» эту книгу могут подменить, – говорит он таким тоном, что всем становится понятно: именно этого он чрезвычайно трагично боится. – Однако я допускаю возможность случайной ошибки, от коей и предупреждаю…

Далее следует напоминание о том, как именно следует произвести изъятие книги жалоб, чтобы она приобрела статус заверенного доказательства, и сообщается, что нотариус и представитель ответчика уже ожидают в холле клиники «Эстет Идеаль». И хорошо бы, представитель районной прокуратуры, который участвует в заседании, помог обеспечить законность и объективность…

Теперь выход прокурора Никиты Говорова! И он величаво переглядывается с присутствующим тут же представителем истца, делает телефонный звонок и кивает.

– Изымайте, – говорит Трубачу Говоров. – Не возражаю.

Тот, видимо, передает команду дальше телепатически, так как никакими средствами связи не пользуется.

Затребованную книгу жалоб, уже в статусе нотариально заверенного документа, привозят через полчаса. Судя по тому, что у курьера под мышкой мотоциклетный шлем, к доставке привлекли гонщика.

– Очень оперативно, – отмечаю я, с интересом ожидая продолжения.

Им становится миниатюра «Пророк и божественные скрижали».

Максим Трубач благоговейно принимает книгу откровений пациентов клиники. Почтительно и бережно открывает ее, вглядывается в написанное на одной странице, потом на другой, на третьей… Поднимает глаза, потрясенно оглядывает зал и улыбается печально и мудро: «Я знал, – читается на его скорбном лике. – Я не ошибся!»

– И что же там? – не выдерживаю я.

– Отзывы прооперированных пациентов клиники, – со вздохом отвечает адвокат. – С вашего разрешения, я зачитаю…

И он читает, но не все подряд, а быстро перелистывая ненужные ему страницы, словно уже знает, где помещаются тексты, достойные того, чтобы их озвучили. Наверное, тот представитель Сушкиной, который дожидался в клинике команды на изъятие документа, заранее ознакомился с текстами и снабдил адвоката подробными инструкциями.

– Ваша книга находится в доступном месте? – спрашиваю я у представителя клиники «Эстет Идеаль».

– Разумеется, как положено по закону, – отвечает Макаров с некоторым недоумением. – Уголок потребителя расположен в холле, книга жалоб и предложений помещается в кармашке на стенде…

– А ручка? – перебиваю я.

– Конечно, там всегда есть и ручка! Вы же не думаете, что мы стали бы препятствовать пациентам делать записи в книге жалоб, пряча от них ручку?!

– Ни в коем случае. – Я прошу передать мне упомянутую книгу и читаю самую свежую запись.

А она ругательная! Так-так-так…

Некая Анна Ивановна Першина крайне недовольна работой косметолога, проводившего сеанс мезотерапии. Крупными буквами, размер которых выражает степень ее негодования, Анна Ивановна написала, что специалист был грубым, уколы болезненными, а препарат сомнительным – початый флакон доктор извлек из кармана. Наверняка это был фальсификат подпольного производства.

Я читаю написанное Першиной вслух.

– Этого просто не может быть! – не выдерживает представитель клиники юрист Макаров. – Мы применяем только качественные сертифицированные препараты и строжайшим образом контролируем их использование!

– Скажите еще, что эта Анна Ивановна Першина не является вашей пациенткой! Может, она просто с улицы зашла и сделала запись в книге жалоб? – Толстяк Егор Врунов недоверчиво фыркает – громко, как кит.

– Этого тоже никак не может быть, – теряется представитель клиники. – У нас в холле охранник и видеонаблюдение, посторонний человек не остался бы без внимания…

– Кажется, вы слишком хорошего мнения о порядках в вашей хваленой клинике, – сочувственно говорит адвокат Трубач и меняет собеседника, обращаясь уже ко мне. – Сторона ответчика просит суд затребовать список пациентов «Эстет Идеаль» и проверить его на соответствие жалобам в книге. Нужно убедиться, что люди, которые сделали записи, действительно обращались в клинику за услугами, качеством которых они остались недовольны.

Это резонно, я соглашаюсь и объявляю перерыв.

Представитель «Эстет Идеаль» заверяет суд, что затребованная информация будет предоставлена незамедлительно, но вряд ли у двери клиники ожидает на низком старте еще один мотогонщик, так что у всех присутствующих есть время отдохнуть.

Я это делаю в своем кабинете. Бесценный Дима в очередной раз безоговорочно победил кофемашину, и я пью американо в прикуску с книгой жалоб.

Если вникнуть, это весьма занятное чтиво.

Негативных отзывов в общей массе записей немного, только четыре, и все они оставлены женщинами.

Пожалуй, тут удивляться нечему, ведь дам среди пациентов клиники намного больше, чем джентльменов. К тому же недовольные мужчины, как правило, не выясняют отношения заочно. И не оставляют письменных следов, то есть жалоб. Они идут к кому надо и адресно высказывают свои претензии в понятных обеим сторонам выражениях. Швыряют перчатку, обнажают шпагу или попросту пускают в ход кулаки… Короче, письменная жалоба – это скорее женский стиль, я думаю. Впрочем, я – не психолог.

А жаль.

Потому что есть ощущение, что всем дамам, оставившим негативные отзывы, не мешало бы посетить другую клинику – психиатрическую.

Возьмем, к примеру, жалобу некой Вероники Павловны Трофимовой. Прежде чем, собственно, пожаловаться, она довольно долго, обстоятельно и благожелательно пишет о сервисе и отношении лично к ней персонала, и вдруг после умилительной фразы: «Такую вкусную творожную запеканку я в последний раз ела в детстве, у бабушки» – вдруг буквально взрывается гневным: «Отвратительное заведение, и доктора хуже некуда!» Почему так внезапно? Я бы поняла, если бы дама на протяжении двух предыдущих абзацев текста повышала градус, накручивая себя, как это делают бойцы перед поединком. Но – нет, все было тихо, мирно, прилично и даже благостно, и вдруг такой откровенно враждебный выпад. Неуместный, как репей вместо бантика на хвосте ухоженной собачки.

Похожая картина с отзывом Александры Игоревны Прониной: эмоций много, логики – ни капли. Сначала Александра Игоревна в классическом канцелярском стиле сухо благодарит всю клинику и лично профессора Васильева «за проделанную работу и успешное выполнение поставленной задачи», а потом вдруг пишет: «На самом деле, все очень плохо, не могу смотреть на себя в зеркало, меня просто изуродовали» – и ставит после этого неожиданного заявления сразу три восклицательных знака.

А есть еще отзыв Сусанны Гариковны Татулян. Та с пылом, свойственным уроженцам Кавказа, пишет: «Профессор Васильев – великий мастер, гений, кудесник, отец родной, я как заново родилась!» И тут же резко меняет плюс на минус, продолжая: «Теперь я просто уродина, лучше бы умерла от вашего жуткого наркоза!»

Может быть, всему виной весна – сезон обострения психических заболеваний? Может, у всех этих дам шизофрения? Классическое раздвоение личности? Одна из двух сущностей начинает «за здравие», вторая заканчивает «за упокой»… Я вот и сама недавно раздваивалась, даже расчетверялась!

Можно было бы предположить, что концовки отзывов писал какой-то другой человек, но я ведь ясно вижу, что своеобразный почерк каждого из авторов на протяжении всего текста не меняется.

Так как же это понимать?

В голову лезут разные фантастические версии вроде воздействия на сознание милых дам инопланетян или хотя бы гипнотизера. Он (или они) могли бы одним повелительным взглядом заставить бедных женщин изменить отношение к клинике с положительного на отрицательное. Но ведь в холле «Эстет Идеаль», как мне сообщили, ведется видеонаблюдение, так что визиты гипнотизера или тем более маленьких зеленых человечков были бы замечены, правильно? Хотя пришельцы могли и видеозапись подчистить… Тьфу, о чем я вообще?! Не надо было на ночь глядя включать мистический канал ТВ-3 и смотреть сюжет про «инопланетян государственного значения»…

После перерыва слушание возобновляется, и к доказательствам приобщаются списки пациентов. Даты, оказанные услуги, ФИО недовольных пациентов – все совпадает. Записи с камер наблюдения, затребованные уже стороной истца, также показывают, что посторонние люди книгу жалоб в руки не брали.

Выходит, не одна Сушкина недовольна работой специалистов клиники «Эстет Идеаль», другие пациенты тоже не в восторге.

Это укрепляет позицию Элеоноры Константиновны…

Я крутила руль и тихонько напевала. Песенка была без слов и, честно говоря, почти без мелодии – так, бессмысленное мурлыканье, ля-ля-ля. Но ля-ля-ля мажорное, радостное.

Вечер выдался теплый, даже на улицах с напряженным автомобильным движением пахло не только выхлопными газами, но и черемухой, и сиренью. И с работы – редкий случай! – мне удалось уйти еще засветло. Без сумы с макулатурой и с ощущением, что жизнь еще не кончилась, а совсем наоборот – она почти вся впереди. Тут и мотивчик настроился: «Вся жизнь впереди, надейся и жди!»

У меня даже появилась дерзкая мысль закатиться в торговый центр и купить себе платьице. Но не платье или костюм, требующий под себя достойной обуви, прически, макияжа и всего такого элегантно-благородного (как минимум салфетки из натурального льна), а именно платьице. Легкомысленное и миленькое, с декольте, летящей юбочкой выше колена и несерьезным намеком на рукава. Нежно-розовое, светло-голубое или вообще в горошек. Я бы надела его под мантию на слушание этого опостылевшего дела об утраченной красоте и улыбалась, как Джоконда. И никто никогда не угадал бы мою тайну. Ну, разве что Никита Говоров, он бы что-то понял и подмигнул мне. А я тогда…

Тут я поймала себя на том, что вчерне набрасываю сценарий необременительной пьески, эдакой лавстори, и мысленно надавала себе по рукам. Ну, не с Говоровым же! Он – отличный мужик, но мы уже как-то пытались продвинуть наши отношения, а они не пошли дальше дружеских. Надо приглядеть кого-то другого… Может, Макарова?… Или не надо?

Сам факт возникновения такого вопроса подтверждал, что нынешнее мое настроение не случайно: я – женщина молодая, с соответствующими интересами и перспективами плюс отчетливое дуновение весны. А это, знаете ли, отягащающее вину обстоятельство.

Я залялякала громче и веселее, и тут не в такт запел телефон.

– Слушаю, – протяжно-кокетливо мурлыкнула я в трубку.

– Здравствуй, прекрасная Елена! – игриво приветствовал меня приятный мужской голос.

Он казался знакомым, где-то я его уже слышала, хотя сейчас не удавалось вспомнить.

Ответно поздороваться и прояснить личность своего собеседника я не успела. Он сам представился, продолжив без паузы, как будто вовсе не ожидал моей реплики:

– Это я, Дима Билан, узнаешь?

– С чего бы? – буркнула я, стремительно скучнея в ожидании дальнейшего развития разговора.

До сих пор популярный певец мне никогда не звонил, да и сейчас я явно слушала запись его голоса. А он оживленно вещал:

– У меня для тебя прекрасная новость! Прямо сегодня в косметических клиниках нашего города проходит акция для прекрасных дам бальзаковского возраста…

– Да чтоб тебя!

Я оборвала односторонний рекламный ролик-разговор и отбросила трубку, едва не промахнувшись мимо раскрытой сумки.

Настроение моментально испортилось. Кто только придумал такие фамильярные трюки?

Дама бальзаковского возраста?! Ну, спасибо тебе, дорогой Дима Билан! Сказал бы уж прямо – старушка дряхлая моя. Баба Лена. Старая перечница. Нежно-розовая, светло-голубая, а хотя бы и в горошек, все равно пыльный антиквариат!

Деликатное вроде бы выражение «дама бальзаковского возраста» определенно пахло нафталином, кошками, сердечными каплями и – о, точно, смесью для бальзамирования. Да меня, можно сказать, назвали без пяти минут мумией! Вот тебе и ля-ля-ля.

Я злобно рявкнула клаксоном на торопыгу-пешехода, выскочившего на переход еще на красный, и нервно забарабанила пальцем по рулю.

В этот момент я была солидарна с Элеонорой Сушкиной, отчаянно сражающейся с наступающей старостью. Пусть наступление превосходящих сил прожитых лет нельзя совсем остановить, но как же хочется хотя бы задержать их продвижение! Да, я хочу стареть красиво, но при этом медленно! Максимально медленно!

И, кажется, по этой самой причине не могу осуждать Элеонору Константиновну…

Опять запел телефон. Опасаясь, что это снова звонит бестактная и неделикатная очередная рекламная поп-звезда, я неохотно взяла трубку. Но это была моя Сашка. Невоспитанная, но любимая.

– Ма! Ну, ты скоро?! – завопила она, забыв поздороваться.

– Уже еду, а что случилось? – встревожилась я. – Какие-то проблемы?

– Да никаких проблем, просто ты нам очень нужна, заждались уже, давай быстрее!

Сашка отключилась, трубка загудела. Я удивленно посмотрела на нее, зачем-то чмокнула в динамик и аккуратно опустила в сумку. В машине вновь отчетливо запахло черемухой, по моему лицу расплылась улыбка.

Нет, вы слышали? Проблем нет, а я им очень нужна. Ничего не случилось, а дома меня заждались! Жизнь удивительна и прекрасна!

Остаток пути я радостно лялялякала про то, как «заботится сердце, сердце волнуется»…

Дверь мне действительно открыли по первому стуку, как будто кто-то дежурил в прихожей с ключом наготове.

– Привет, – сказала я, входя в квартиру.

Встречал меня поросенок с лакированным пятачком, но я обычно вежлива со всеми, даже с братьями нашими меньшими. Мы, судьи, вообще люди культурные, не то что поп-звезды.

– Ну, не телись ты! – прихрюкнула на меня поросятина. Манеры были под стать образу: свинские. – Туфли снимай и иди в спальню, куртку и сумку там оставишь.

– А вешалка где? – огляделась.

– Иди уже!

Натка, опознаваемая по волнам локонов, распавшимся вдоль краев картонной маски хрюшки, поспешила закрыть за мной дверь. Я огляделась и обнаружила, что из прихожей исчезла не только рогатая вешалка, но и обувница.

– А туфли куда?

– В руки взяла и топай дальше!

Верткий свинтус проскочил мимо меня и утопал в кухню.

Оттуда раздавались веселые визги. Кажется, наш дом почтили присутствием Ниф-Ниф, НуфНуф и Наф-Наф в полном составе. Или мои домашние затеяли инсценировку сказки «Три поросенка» в вариации «Жил-был у бабушки розовый хрюндель».

Я нахмурилась, прикидывая, какую роль могли оставить мне. Отнесла, как повелел Ниф-Ниф, сумку и куртку в спальню, пошла в кухню и еще на ходу объявила:

– Я не хочу быть Серым Волком!

– Правильно, будешь помощником костюмера, – деловито распорядилась Сашка.

Дочь не была костюмирована, но явно пребывала в каком-то образе: в левой руке блокнот, в правой карандаш, за ухом еще один. Тем, что в руке, она вдохновенно строчила, кивая собственным мыслям.

– Всем добрый вечер, – сказала я.

Получилось больше похоже на вопрос, чем на утверждение. Это потому, что я не понимала, что происходит.

В маленькой кухне было тесно. Поросят, впрочем, кроме Натки, я не увидела. Волка тоже. На табуретках у стола сидели Сашка и ее новая подруга Маша, на подоконнике, с обрезанной занавеской на плечах – Фома Горохов. Свиновидная Натка нетерпеливо переминалась на своих двоих.

– Здравствуйте, Елена Владимировна, – вежливо поздоровалась со мной вернувшая в наш дом общение с дочерью Маша Рогозина.

– Здравствуйте, Мария.

– Здрасьте, теть Лен! – помахал мне Фома.

– И тебе не хворать. А что вообще…

– Мам, помолчи секундочку.

Я проглотила остаток фразы и вопросительно посмотрела на Натку. Ее глаза в дырочках картонной маски азартно сверкали, каблучки-копытца нетерпеливо постукивали – сестрица явно была исполнена радостного предвкушения.

– Сейчас будем снимать, – поведала она мне заговорщицким шепотом.

– Маску?

– Не-е-е, видео!

– Для нашего с Машей блога, – объяснила Сашка, захлопывая блокнот. – Так, я готова, можем начинать! Маш, мы на позицию, Фомка, ты с нами, теть Наташ, проинструктируй маму, мам, сосредоточься и не накосячь, у нас второго дубля не будет, это не кассационный суд, одним разом все сделать нужно…

– Да что сделать-то?!

– Смотри сюда. – Натка развернула меня лицом к вешалке. – Видишь номера на рогах?

– Вижу, чем писали, оно хоть сотрется потом? – заволновалась я, поцарапав ногтем белую циферку.

– Отскоблим, это обычная канцелярская замазка, – отмахнулась Натка. – Не отвлекайся на ерунду, слушай, что нужно делать. Сейчас я развешу на рогах свои намордники и буду надевать их по очереди. А ты следи за последовательностью и помогай мне быстро переоблачаться, усвоила?

– Да, а зачем?

– Затем, что Сашка с Машкой хотят разместить у себя в паблике бомбовский сюжет «Десять способов скрыть неудачную пластику», я в главной роли, а ты не стой столбом на пути искусства! – Натка передвинула меня ближе к вешалке и шустро набросала на рога разных тряпок. – Стой тут, не высовывайся, иначе тоже попадешь в кадр. Са-а-аш, вы там готовы?!

– Одну минутку! Фомка, не растопыривайся и вперед не лезь, ты у нас запасная камера! – донеслось из прихожей. – Теть Наташ, досчитай до десяти и выходи! Начали!!! Всем привет, с вами мы – Сашерочка с Машерочкой. Сегодня мы покажем вам десять оригинальных способов спрятать лицо, изуродованное неудачной пластической операцией. Модель первая: карнавальная маска!

– Я пошла, – пробормотала Натка и, одернув на себе платьице, выплыла из кухни скользящим шагом манекенщицы на показе.

Я поборола желание высунуться в прихожую и сосредоточилась на порученном мне важном деле: нашла на вешалке наряд номер два – медицинскую маску – и приготовилась помогать топ-модели со сменой образа.

Вечер окончательно перестал быть томным.

Глава седьмая

Утром я встала последней – невиданное дело!

Натка с Сашкой подорвались чуть ли не на рассвете, потому что накануне путем долгих споров и непонятных мне расчетов определили лучшим временем для публикации своего «бомбического» ролика семь часов утра. Саму публикацию сделала Маша, но мои красавицы неотрывно следили за процессом, шумно радуясь тому, как быстро их видео набирает просмотры и лайки.

Я при всем желании не могла проникнуться важностью происходящего, поэтому даже не стала завтракать и тихо ушла, оставив дочь и сестру глубоко погруженными в виртуальный мир комментов, лайков и постов. Они нырнули в него с головой, наружу только пятки торчали.

У меня было свое шоу, в котором сегодня появилось новое лицо.

Адвокаты Сушкиной вызвали свидетелем ту самую гражданку Першину, которая последней оставила в книге жалоб и предложений негативный отзыв о клинике «Эстет Идеаль».

Их выбор был мне понятен: эта Анна Ивановна – единственная, кто не предварил свою письменную жалобу комплиментами. Другие дамы слишком долго разгонялись, прежде чем перейти к претензиям, поэтому у адвокатов не могло быть уверенности в том, что эти гражданочки будут однозначно свидетельствовать против клиники. Першина же четко, ясно, как по-писаному, озвучила свое недовольство работой специалистов «Эстет Идеаль», практически повторив в суде все то, что сама написала.

– Молодец, че! Режь правду-матку! – бурно одобрила гражданку Першину Антонина Ломакина.

– Благодарю вас, Анна Ивановна. – Адвокат Трубач ограничился улыбкой.

Как только та врезала, то есть высказала всю заученную «правду-матку», защитник обратился к остальным участникам процесса:

– Есть еще вопросы? Может быть, прокуратура имеет?

Я полагала, что Никита ответит отрицательно, но ошиблась. Адвокат и публика, похоже, думали так же – и тоже были удивлены.

– Да, если позволите. – Неожиданно для всех Говоров встал. – Анна Ивановна, скажите, пожалуйста, чем вы занимаетесь?

– Этот вопрос не по существу дела! – Акела-Трубач попытался вмешаться, но я остановила его одним выразительным жестом.

– Анна Ивановна? – Говоров напомнил, что ждет ответа.

– Я учитель, – коротко ответила Першина. – Работаю в школе.

– Спасибо, Анна Ивановна! – неугомонный Трубач взмахнул руками, не то отпуская свидетеля, не то подчеркивая важность прозвучавшего: учитель! Человек серьезный, достойный доверия!

– Мы не закончили. – Говоров подошел поближе. – Анна Ивановна, что вы преподаете?

– Рисование.

– Рисование! – повторил Трубач с таким чувством, словно всем нам следовало немедленно устыдиться того, что мы тут терзаем и мучаем как минимум Леонардо да Винчи.

– И еще каллиграфию, не так ли? – продолжил Говоров.

– В частном порядке, – неохотно подтвердила Першина.

– И в этом нет ничего предосудительного, все мы знаем, как мало платят педагогам в школе, так что частные уроки для них, пожалуй, единственный достойный способ прокормить семью! – снова вмешался адвокат.

– Я попросил бы мне не мешать, вы ведь уже закончили допрос свидетеля, – напомнил Говоров.

Я согласно стукнула молотком, Трубач развел руками и сделал скорбное лицо.

– Каллиграфия – ваше особое увлечение, это многим известно, – продолжил Никита, обращаясь к Першиной. – Вы ведь участвовали в телевизионном проекте «Битва талантов», не так ли?

Публика в зале оживилась – журналисты соскучились без сенсаций и явно обрадовались появлению какого-никакого медийного лица.

– Только в отборе, – проявила скромность учительница.

– Да, телезрители вас так и не увидели, жюри сочло ваше выступление недостаточно зрелищным, а жаль, ведь у вас такой интересный талант. – Никита сочувственно улыбнулся и сокрушенно покивал. – Да, Олег Петрович, Егор Иванович?

Врунов и Хрящев переглянулись. Бегемот открыл и закрыл рот. Слизень дернул плечиками.

– Уважаемые коллеги Врунов и Хрящев имели удовольствие насладиться выступлением Анны Ивановны в отборочном туре, они присутствовали на кастинге, – объяснил Говоров мне и залу. – Впрочем, это не суть важно, потому что у нас есть запись этого выступления, и сейчас мы тоже ее можем посмотреть.

– Протестую! – вскочил Врунов. – У нас не так много времени, чтобы отвлекаться на просмотр развлекательных программ, этот процесс и без того уже излишне затянулся…

– Эта запись имеет самое прямое отношение к делу и представлена как должным образом оформленное доказательство стороной истца, – не слушая адвоката, сообщил Говоров непосредственно мне.

– Принимается.

Деловитой скороговоркой сообщив, где, когда, как, с помощью какого устройства была сделана запись представленного материала, какой именно нотариус ее получил и когда заверил, Говоров включил видео.

Это не готовая телепередача, а фрагмент рабочих съемок, но Анна Ивановна Першина в кадре выглядела куда интереснее, чем в зале суда: принаряженная, с красивой прической и улыбкой на лице.

– Анна Першина, – представляет ее голос за кадром. – Виртуозный имитатор-каллиграф. Звучит непонятно, но скоро вам все станет ясно. Уважаемые члены жюри, вам раздали ручки и блокноты, воспользуйтесь ими, пожалуйста, прямо сейчас. Напишите одну-две фразы, смысл их неважен, нам просто нужно получить образцы вашего почерка… Так, прекрасно, Анна, вот работа для вас.

Камера наезжает на улыбающуюся Першину, ныряет в пике, показывает столешницу. На ней кто-то проворно раскладывает листочки с короткими записями. По почерку видно, что они сделаны разными людьми.

– Приступайте, Анна, а я пока поясню присутствующим, что и у вас, и у всех членов жюри ручки совершенно одинаковые, это важно, – произносит голос за кадром.

Камера крупным планом берет руки пишущей Першиной.

– Вы это видите? Изумительно! – восхищается ведущий. – После секундной заминки Анна продолжает запись, сделанную другим человеком, идеально копируя его почерк! У-у-у, Анна, да вы опасный человек! Как хорошо, что вы не работаете, например, нотариусом!

Невидимые люди на экране дружно смеются незатейливой шутке, а у нас, в зале суда, стало тихо.

Ненадолго. После того как мы завороженно отследили создание четырех идеальных подделок, Говоров, не дожидаясь выключения видеозаписи, громко сказал:

– Анна Ивановна, вы так быстро пишете! Не объясните, почему на то, чтобы написать короткий текст в книге жалоб, у вас, судя по записям камеры наблюдения в холле клиники, ушло почти десять минут? За это время вы свободно могли бы написать не одну, а пять жалоб!

– Протестую! – вскричал Максим Трубач. – Это гнусная инсинуация! Анна Ивановна…

– Пустите меня!

Першина, которая на время просмотра видеозаписи сжалась и замерла, как суслик, услышав свое имя из уст адвоката, ожила, оттолкнула Трубача и, опасливо обогнув Говорова, припустила к выходу из зала.

– Какой стыд! – Акела горестно встряхнул благородными сединами.

– Согласен, – ответил Говоров.

В зале издевательски засмеялись, кто-то даже свистнул.

Я стукнула молотком.

– Я говорю – стыдно так обращаться с уважаемым человеком, учителем! – Адвокат продолжал пытаться выправить ситуацию, но это уже было невозможно.

Этот раунд «сушкинцами» оказался позорно проигран.

Я могла бы напомнить, что фальсификация документов и дача ложных показаний наказуемы, но решила, что в этом нет смысла. Тем более этот вопрос, видимо, и стал поводом для вмешательства и предметом исследования прокурора Говорова. Коварных адвокатов к ответственности не привлечь, они вправе использовать для защиты самые разные методы, а несчастную свидетельницу мне, если честно, по-человечески было жаль. Это ведь правда – живет бедолага учительница чуть ли не впроголодь, зарабатывает своим полезным и благородным трудом сущие гроши, а у нее, наверное, семья, дети. Или хотя бы кошки, они тоже есть хотят. А Бегемот со Слизнем наверняка посулили бедной женщине золотые горы, заодно внушив ей, что ничего такого плохого она не делает.

В общем, бросить в Першину камень у меня рука не поднялась.

Журналисты проводили убегающую, как зайчик, Анну Ивановну очередями фотовспышек, но задержать ее никто не попытался. Какой-то добрый человек даже посторонился в дверях, пропуская ретирующуюся свидетельницу на выход. Проводил ее взглядом, плотно прикрыл дверь, огляделся и, слегка пригнувшись, как опоздавший к началу сеанса зритель в кинотеатре, двинулся к свободному месту.

Я тоже не стала преследовать «беглянку» и напоминать об ответственности за неуважение к суду… Тем более в не успевшей закрыться за ней двери нарисовался новый посетитель…

Внушительная фигура вновь прибывшего показалась мне знакомой. Я пригляделась и узнала своего золотого друга-опера.

Интересно девки пляшут – по четыре пары в ряд!

Явление Таганцева народу представлялось мне чем-то вроде знамения. Не иначе, кони апокалипсиса уже бьют копытом…

– Позволите продолжить? – поинтересовался тем временем Говоров, ничуть не расстроенный бегством свидетельницы.

Я отвела взгляд от Таганцева, благополучно опустившегося на стул, и кивнула Никите.

– Также прошу приобщить к делу ряд аудиозаписей, сделанных смартфоном Samsung модели Galaxy Note 9, сохраненных в памяти этого аппарата, переданных нотариусу непосредственно на вышеназванном устройстве и официально заверенных такого-то числа, в таком-то часу, – сказал Говоров. – Первая из записей – телефонный разговор, входящий звонок осуществлен с номера, зарегистрированного на Виолетту Павловну Громову, на аппарат Владлена Сергеевича Потапова, коммерческого директора клиники «Идеаль Бьюти».

– Ах! – тонко вскрикнула Громова, со стуком сложив и до хруста стиснув веер.

Адвокат Максим Трубач вытянул шею, всматриваясь в зал, Врунов и Хрящев синхронно оглянулись. Я отыскала взглядом среди публики Потапова и отследила превращение его самоуверенной улыбки в гримасу недоумения.

– Би-ип! – прозвучало громко, на весь зал.

– Потапов, слушаю. – Владлен Сергеевич в записи был энергичен и деловит.

– Владлен Сергеевич? Добрый день, это Виолетта Громова, я звоню вам по совету Элеоноры Сушкиной, она – моя добрая подруга…

– О, друзья наших друзей – наши друзья! – Голос Потапова стал мягким, бархатным. – Дорогая Виолетта, я очень рад вашему звонку, жаль, что мы еще не имели возможности встретиться, поскольку вы пока не вошли в число наших пациенток. Но вы же не откажетесь поделиться со мной вашими впечатлениями о клинике «Эстет Идеаль»?

– Ну-у-у… – протянула собеседница Владлена Сергеевича. – Вообще-то там неплохо, уютно, чисто, приятный персонал, широкий спектр услуг и цены не самые высокие…

– Ах, Виолетта, Виолетта! – вздохнул Потапов. – Признаюсь, мне хотелось услышать о наших конкурентах совсем другое…

– Ну-у-у… Я справедливости ради отметила отдельные достоинства, но в целом в той клинике мне очень не понравилось.

– Наверное, вы недовольны тем, как изменилась ваша внешность в результате проведенных в той клинике процедур? – предположил Потапов.

– Ну-у-у… Да…

– Я понимаю, что это деликатная тема и не буду выспрашивать у вас шокирующие подробности, но полагаю, вы готовы их поведать журналистам ведущих российских СМИ?

– Ну-у-у… Я должна об этом подумать. Вы же понимаете, это очень личное, мне придется сделать над собой усилие, как-то убедить себя в том, что мои интимные переживания стоит вынести на публику…

– Возможно, мы вместе найдем подходящие аргументы? – задушевно спросил Владлен Сергеевич. – Скажите, что для вас по-настоящему важно?

– Ну-у-у… Красота!

– Не истина?

– Ах, вы же понимаете: перед красотой никакая истина не устоит! – Виолетта Павловна мелодично засмеялась. – Именно поэтому я готова вам помогать, ведь ваша клиника может позаботиться о моей красоте…

– В таком случае вы позволите предложить вам пятилетний абонемент на необходимые вам процедуры профессионального ухода? – Потапов снова стал деловит. – Безвозмездно, как доброму другу нашей клиники, всегда готовому рассказать широкой аудитории о том, как хороши мы и как плохи наши конкуренты…

– Ах, как это мило… Когда мне подъехать за абонементом?

Разговор закончился, я посмотрела на Громову. Она вновь развернула свой веер и прикрыла им лицо до самых глаз. Перья трепетали – видимо, рука Виолетты Павловны дрожала.

– Протест! – высокая и худая, Лариса Айвай распрямилась во весь рост и стала похожа на воздетый меч. В ее голосе красиво зазвенел металл: – Заявляю решительный протест! Во что превращается этот процесс? Какое безобразие! Мало ли, о чем представитель клиники разговаривает с клиентом, это приватное дело, и соответствующая информация должна защищаться законом о персональных данных и тайной переговоров!

– Кстати, о переговорах! – Говоров не смутился, наоборот, оживился. – Следующая запись сделана как раз во время переговоров, участниками которых являются присутствующие здесь адвокаты Егор Врунов и Олег Хрящев – с одной стороны, и все тот же Владлен Потапов – с другой.

– Требую прекратить! – крикнул Слизень.

Бегемот только открыл и закрыл рот, багровея, словно ему не хватало воздуха. Потапов нерешительно привстал и снова опустился на стул. А вот Громова резко поднялась и боком, боком, как краб, заспешила между рядами к проходу. Ломакина было дернула ее за юбку, пытаясь удержать, но схлопотала веером по лбу и громко, басом, выругалась.

– Вия? – жалобно позвала Элеонора Константиновна.

Ее подруга, даже не оглянувшись, исчезла вслед за свидетельницей Першиной.

– Продолжайте, – сказала я Говорову.

Что-то стукнуло, цокнули каблучки, приятный женский голос доложил:

– Владлен Петрович, к вам господа адвокаты.

Зашуршали шаги, скрипнул паркет.

– Егор Врунов, очень приятно.

– Олег Хрящев, рад познакомиться.

– Взаимно, Владлен Потапов, наслышан о вас, господа. Прошу! Чай, кофе? Нет? Тогда сразу к делу. Чем обязан?

– Владлен Петрович, у нас к вам предложение, – сказал Врунов. – Будем говорить прямо, развитию вашего бизнеса серьезно мешают конкуренты. Клиника с похожим названием, не будем его произносить, уводит у вас из-под носа новых клиентов и перетягивает старых. Что вы скажете, если мы свалим этих ваших конкурентов?

– Ничего не скажу, буду молча аплодировать. А вы можете это сделать?

– Мы это уже делаем, – в разговор вступил Хрящев. – Можно сказать, такова наша с коллегой специализация. К ней прилагаются знания, опыт и связи. Мы можем организовать шоу на ТВ, поднять шум в газетах, погнать волну в соцсетях…

– И все это очень профессионально! – подхватил Врунов. – У нас есть свои технологи по черному пиару, есть бойкие журналисты, лидеры мнений, да мы и сами уже вполне медийные личности – и на ток-шоу выступаем, и в суде…

– Наймите нас, – продолжил Хрящев. – Вам это обойдется недорого, мы не гонимся за миллионными гонорарами, можно сказать, берем оптом – у нас таких дел немало.

– Сколько? – деловито спросил Потапов.

– Дел или денег? – так же деловито уточнил Хрящев.

– Назовите сумму.

– О, всего-то двести пятьдесят тысяч рублей!

– Двести.

– Владлен Петрович, помилуйте, мы же и так почти даром… Двести сорок.

– Двести двадцать.

Добрых пять минут стороны оживленно торговались и наконец пришли к согласию:

– Двести тридцать тысяч рублей.

Затем прозвучало предложение обсудить детали, и запись была остановлена.

– Это фальшивка! – выкрикнул Хрящев.

Никита Говоров обернулся на голос и методично озвучил цифры и факты. Кто сделал запись, какой техникой и когда, дату и время.

Он также весомо добавил:

– Уважаемый суд, участники процесса. Хотел бы сделать важное пояснение. Поскольку прокуратурой проводилась плановая проверка деятельности медицинских косметологических клиник и салонов нашего города, в рамках которой был выявлен ряд нарушений и действий сомнительного характера, часть материалов была передана в подразделения органов внутренних дел, которые, получив соответствующие санкции и разрешения, произвели все оглашаемые здесь и сейчас действия. Мы на стороне Закона и строго следим за его неукоснительным соблюдением.

Я с гордостью посмотрела на свою давнюю симпатию Никиту Ясный Свет Говорова и мысленно представила его джедаем из «Звездных войн».

«Мы на стороне света! Да пребудет с нами сила!»

А мой Оби-ван Кеноби продолжал:

– Окончательное решение по данным фактам еще предстоит принять компетентным лицам, продолжающим проведение проверки. Но для правильного и законного разрешения этого судебного спора по письменному запросу представителей истца полученные результаты частично озвучены в нашем судебном заседании.

Прозвучало это весьма убедительно. Малиновый и потный, как из бани, Бегемот, не дослушав, крикнул в зал:

– Потапов, вы подлец! Вам это с рук не сойдет!

Он махнул рукой, будто швырнул невидимую перчатку, и зашагал к выходу, бросая гневные взгляды по сторонам и шаря по бедру, где по закону жанра должна была находиться шпага.

Хрящев немного отстал от коллеги, но после короткой паузы схватил свою папку и, прикрываясь ею, как щитом, поспешил за напарником.

– Стреляться, господа, стреляться сей же час! – картинно грассируя, выкрикнул какой-то шутник из журналистов.

Потапов стиснул зубы и закрыл глаза.

Я не стала останавливать этих дезертиров, но, чтобы угомонить ропот зала, мягко стукнула судейским молотком. Затем обратилась к Никите:

– У вас все?

– Нет, ваша честь! Помилуйте, как можно! Продолжим сей же час! – ответил он, смеясь одними глазами.

В зале, еще не отошедшем от недавних перипетий и оттого излишне возбужденном, шумно взоржали.

Я снова взмахом волшебного инструмента правосудия остановила гам и потребовала тишины и продолжения.

– Би-ип!

Следующая запись тоже представляет собой телефонный разговор.

– Здравствуйте, Владлен Сергеевич.

Этот сильный глубокий голос присутствующим в зале уже хорошо знаком. Телефонный собеседник Владлена Сергеевича – адвокат Максим Трубач.

– Добрый день, Максим Петрович! Как здоровье, как дела?

– Наши с вами? Да надо бы обсудить.

– Затем и звоню. Хочу порадовать: в нашем полку прибыло, у вас будут помощники. Адвокаты Врунов и Хрящев, знаете таких?

– Видел, слышал, не в восторге.

Судя по голосу, Трубач действительно недоволен.

– Владлен Сергеевич, у вас есть основания полагать, будто сам я с вашим делом не справлюсь?

– Ну что вы, Максим Петрович! Мы же с вами уже так много лет, вы постоянно представляете интересы нашей клиники, можно сказать, давний коллега, проверенный боевой товарищ!

– Тогда зачем нам эта пара клоунов? Все, что они могут, – это шуметь…

– Вот именно, Максим Петрович, вот именно! Эти, как вы говорите, клоуны как раз и должны поднять шумиху. Зарядить СМИ, мелькать в телевизоре… Они это умеют, у них есть свои специалисты и все нужные связи, а мы специально для покупки нашей дорогой продажной прессы дадим им немного денег… Кстати, мы ведь по случаю недорого наняли еще одну, так сказать, актрису. Некая Виолетта Громова, приятельница нашей дорогой Элеоноры Константиновны, за пятилетний абонемент на процедуры будет всем и всюду рассказывать о своем печальном опыте лечения в «Эстет Идеаль»!

– А у нее есть такой печальный опыт?

– Опыта нет, зато фантазия богатая! – Потапов смеется. – Чего мадам сама не видела, то с легкостью придумает. И свой бесплатный абонемент будет отрабатывать и на ток-шоу, и в зале суда, вы только проинструктируйте ее предварительно.

– Хорошо, но одного свидетеля будет мало, нужно еще кого-то ангажировать.

– Ангажируем, не вопрос! Так я отправлю вам контакты Врунова с Хрящевым и этой Громовой, да, Максим Петрович? Вы же у нас будете играющий тренер…

Запись закончилась.

Говоров, упреждая протесты защиты, снова скороговоркой озвучил скучную, но важную информацию, касающуюся получения и оформления данного доказательства. Перебить его никто не попытался. Лариса Айвай склонилась над собственным мобильником, спешно разыскивая что-то в его памяти, а Максим Трубач терпеливо дождался, пока Говоров закончит.

Наконец в зале стало тихо. Все взгляды, включая мой, устремились на пожилого адвоката.

Выдержав драматическую паузу, Акела встал. Расправил плечи, гордо поднял голову. Нарочито спокойно, с достоинством произнес:

– Существует такое понятие – профессиональная тайна. Она есть у медиков, есть и у нас. Для того чтобы отстоять интересы клиента, адвокаты применяют самые разные методы. Какие именно – широкой публике знать не только не обязательно, но даже не нужно и вредно. Предположим, прозвучавшая запись телефонного разговора адвоката и его клиента достоверна. Что это меняет?

Максим Петрович оглядел присутствующих – внимательно, словно выискивая того, кто ему возразит. Не нашел, убежденно кивнул своим мыслям, озвучил их:

– Я уверен, что мой клиент «Идеаль Бьюти» – хорошая клиника. Ее специалисты делают благородное дело и помогают тысячам людей. Кто-то скажет, что «Эстет Идеаль» делает то же самое, но проверенная веками народная мудрость гласит: «Нет дыма без огня». Нашлись уважаемые люди, которые подвергли работу клиники «Эстет Идеаль» аргументированной критике, публично высказали свои претензии. Я убежден, что они поступили правильно, поэтому буду выполнять свой долг – отстаивать позицию своего доверителя. Это моя миссия, моя работа, таких дел у меня было, есть и будет немало. Поэтому прямо сейчас я прошу уважаемый суд объявить перерыв, так как у меня есть и другое срочное важное дело. А всем присутствующим, полагаю, не помешает осмыслить происходящее.

Акела отвесил мне изящный полупоклон, получил мой согласный кивок и снискал аплодисменты у публики.

– Максим Петрович, вы лучший! – выкрикнула какая-то экзальтированная дамочка.

– Ловок старый вояка! – восхитился кто-то из бесцеремонных СМИшников.

Поклонившись залу, матерый волк юриспруденции без постыдной поспешности удалился – подбородок поднят, на губах легкая ироничная улыбка.

– Держит марку! – восхищенно пробормотал даже Никита Говоров.

Никита Говоров, надежный и строгий, как вся лучшая часть отечественной Фемиды, все же продолжил. А я и не возражала, так как самой уже было интересно, во что выльется такой поворот событий. Никита же наконец перешел к оглашению результатов самой прокурорской проверки. Интересно, что поводом к началу не только их действий, но масштабного расследования нескольких силовых структур стало инициативное обращение в прокуратуру самой клиники «Эстет Идеаль».

Да, выходило, что они заранее просили провести проверку на соответствие своей деятельности всем требованиям Закона «Об основах охраны здоровья граждан в РФ», СанПиНам и прочим обязательным стандартам. Теперь окончательно стало ясно, почему прокуратура сочла возможным вступить в процесс самостоятельно! Мне же не хочется думать, что Никита сам пользуется их услугами. Он красив от природы… кажется. Тьфу!

Я теперь после этого процесса всех начну подозревать и разглядывать, нет ли следов подтяжек, уколов, липосакций на лице.

– По результатам проведенной проверки деятельности клиники «Эстет Идеаль» нарушений не выявлено, – наконец закончил Говоров и торжественно вернулся на свое место.

Этот удар было сложно пережить оставшимся немногочисленным защитникам Элеоноры Сушкиной…

Мне стало ее жаль, и я объявила перерыв.

Дима притащил мне пирожков из столовой и сделал кофе. Я сижу, хмуря брови и задумчиво разглядывая надкусанный расстегай. Со стороны могло бы показаться, что я пытливо изучаю внутренний мир хлебо-булочного изделия и не вполне довольна количеством начинки в нем. Это не так. Риса в пирожке много, как, впрочем, и яйца. А смотрится при этом не особенно аппетитно… Вот такой странный диссонанс…

Пожалуй, тут можно провести параллель с действиями адвоката Трубача. Да, он хитрит и даже откровенно врет, это выглядит некрасиво. Но можно ли ставить в вину адвокату то, что идет на пользу подзащитному? Ведь это его прямой долг – исхитриться, изловчиться, найти возможность вывернуть ситуацию так, чтобы выиграть дело. Обвинение и защита, истец и ответчик – они как дуэлянты, а ведь поединок довольно долго считался достойным способом выяснить, кто прав, кто виноват.

Старый волк Максим Трубач по-своему честен: он добросовестно делает свое дело. Я не думаю, что еще увижу его на этом процессе, уверена – Максим Петрович к нам не вернется, но надо отдать ему должное – он сумел уйти, сохранив лицо.

Акела промахнулся, но не перестал быть вожаком.

А упало, Б пропало… В смысле, Акела гордо удалился, Бегемот и Слизень позорно драпали. Кто остался на трубе, то есть на нашем процессе? Одна Лариса Айвай.

В перерыве она совещалась с Ломакиной, успокаивала Сушкину и пыталась задержать Потапова, который быстро прошел сквозь строй журналистов с камерами, прикрывая лицо рукой и повторяя, как заведенный:

– Без комментариев! Без комментариев! Отвечать на вопросы, которыми его засыпали репортеры, не было никакого смысла:

– Зачем вы покупали свидетелей?

– Какие еще инструкции вы давали адвокатам?

– Вы сменили хозяев?

– Вас купила конкурирующая клиника?

Потапов мог бы это отрицать, но в сложившейся ситуации ему никто не поверит. Слишком убедительно выглядели представленные доказательства, да еще и заключение прокуратуры по проведенной проверке доказало, что широкомасштабный наезд на «Эстет Идеаль» – проявление нечестной конкурентной борьбы. А раз так, то что мешало симметричному удару? Одна клиника купила команду адвокатов, пиарщиков, журналистов и свидетеля, давшего ложные показания. Другая в ответ могла перекупить вражеского топ-менеджера, почему нет? Наверное, в газетах напишут именно так.

В любом случае, работу в клинике «Идеаль Бьюти» Владлен Сергеевич Потапов наверняка уже потерял.

Остался последний рубеж обороны Сушкиной – Айвай, Ломакина и сама Элеонора Константиновна.

После перерыва слово взяла Лариса Айвай. Она смотрит устало и говорит негромко:

– Долгое разбирательство, шумное дело. Много интриг и непорядочности, скандальности и маленьких гадких сенсаций. – Адвокатесса брезгливо морщится. – Нечестная конкуренция, борьба двух титанов, двух крупных фабрик красоты. И в этих стальных жерновах – судьба маленького человека. Милой хрупкой женщины.

Кто-то мог бы подумать, что адвокатесса говорит о себе, тоже хрупкой, поэтому она просит:

– Элеонора Константиновна, встаньте, пожалуйста.

И Элеонора Сушкина встает рядом с ней.

В зале тихо, все ждут продолжения. Они стоят – тонкие, как тростинки. Две слабые женщины, брошенные товарищами, оставшиеся без поддержки сильных мужчин. Вдвоем против целого мира.

В наступившей тишине отчетливо слышно, как упитанная массивная свидетельница Ломакина тяжело встает со своего места, приговаривая:

– Ох, как же это… Бабоньки… Да надо же вместе… – и перебирается, придерживаясь за спинки стульев, поближе к ответчице и ее последнему адвокату.

– Похоже, уже все сказано, предъявлено, выложено на стол, – с горечью говорит Лариса Айвай. – Нам остается ждать решения суда и надеяться, что в процессе долгих прений не позабылась суть.

Я внимательно слушаю.

– А суть в том…

Адвокат повышает голос, и он звенит благородным негодованием.

– …что красота спасет мир. И право женщины хранить и беречь эту красоту должно быть свято. Нельзя порицать ее за стремление оставаться красивой как можно дольше. И нельзя паразитировать на этом естественном порыве, преследуя свои корыстные цели! Но посмотрите, что происходит!

Лариса Айвай протягивает руку, чтобы поддержать покачнувшуюся Элеонору Константиновну.

– Два гиганта, два монстра сошлись в рукопашной, пустили в ход большие деньги и связи, сразились на глазах толпы, выясняя, кто круче… И дезертировали! Оставив на поле боя маленького слабого человека, которого фактически использовали втемную. И именно этот маленький слабый человек, если суд примет решение не в его пользу, заплатит за все и своей репутацией, и даже деньгами – напомню, речь идет о взыскании с моей подзащитной очень крупной для нее суммы.

– Вот так и будь честной, прямой и искренной! – громко сокрушается Антонина Ломакина. – Ага, высказывай свое мнение, режь правду-матку, с тебя за это шкуру и спустят!

– Элеонора Сушкина была неправа, – продолжает Лариса Айвай, грустно улыбнувшись своей доверительнице. – Искренность этому миру не нужна, а простодушие наказуемо: наивно было думать, что ее не используют. Что ж, если иск клиники «Эстет Идеаль» к Элеоноре Сушкиной будет удовлетворен в полном объеме, это будет значить, что мир ничуть не изменился. Сильные по-прежнему ломают слабых, помощи просить не у кого, судьба одиночки – быть втоптанным в грязь.

Она поворачивается, чтобы обнять тихо всхлипывающую Элеонору Константиновну, и они вместе, не размыкая объятий, садятся.

– И я с вами, я тоже с вами, бабоньки! – танком прет вперед Антонина Ломакина. – Будем с вами, как три мушкетерши!

В зале раздаются смешки, но они незлобливые, и во взглядах присутствующих угадывается сочувствие к неразумной, но милой и безвредной актрисе.

– У вас все? – спрашиваю я у адвоката и перевожу вопросительный взгляд на Говорова и представителя истца – клиники «Эстет Идеаль» Андрея Макарова. Ему пришлось сегодня трудиться меньше всех. Хотя надо отдать должное его профессионализму – вся работа была проделана заранее. Мысленно снимаю шляпку…

– Мне даже неловко, – извиняющеся улыбается он. – Но я должен представить еще одну запись.

Мне так и хочется спросить: может, не надо? Может, хватит уже? Мне жалко глупую Сушкину и эту отважную тетку-адвоката. Мне даже шумная грубиянка Ломакина, бесстрашно вставшая за оставшихся в меньшинстве своих, сейчас гораздо симпатичнее, чем Никита Говоров – сильный мужик, который безжалостно гнет свою линию.

Но я тоже должна, поэтому разрешаю воспроизвести еще одну запись.

…Общаются двое – мужчина и женщина. Это фрагмент разговора, не с самого его начала, поэтому понять, кто беседует, удается не сразу. Но голоса узнаваемые, особенно женский. Мы слышали его буквально только что!

– Итак, давайте финализируем наши договоренности, – твердо говорит Лариса Айвай. – Ваша клиника нанимает меня, адвоката Айвай Ларису Викторовну, для подготовки и сопровождения процесса по иску клиники «Эстет Идеаль» к гражданке Сушкиной Элеоноре Константиновне. Я со своей стороны обеспечиваю необходимую свидетельскую базу, документы, экспертизы – все, что понадобится, а вы платите мне гонорар в сумме один миллион рублей.

Адвокатесса говорит так четко, словно знает о том, что разговор записывается, и специально наговаривает текст на диктофон, не имея возможности зафиксировать договоренности на бумаге. Краем глаза я вижу, что реальная Лариса Айвай недоверчиво смотрит на свой мобильный. Кажется, я угадала: она тоже записывала этот разговор, и теперь не понимает, каким образом запись попала к противной стороне.

– Я должен уточнить, – вступает в разговор… Владлен Сергеевич Потапов! – Поскольку официального договора у нас с вами не будет, перечислить вам названную сумму мы не сможем. Часть ее – скажем, сто тысяч, вы получите по договору с Сушкиной, по документам вашим нанимателем будет именно она. Остальные семьсот тысяч – наличными в конверте. Устраивает?

– Семьсот и сто – это восемьсот тысяч, мы договаривались на миллион, – напоминает Айвай.

– С миллиона вы бы заплатили налоги, – парирует Потапов. – Считайте, что я сделаю это за вас.

Пауза.

– Хорошо, – соглашается адвокатесса. – Сто тысяч официально от Сушкиной и семьсот в конверте от вас. С этим решили. Тогда к делу. С первым свидетелем, которого я вам предложила, с Громовой, вы, я так понимаю, уже договорились?

– Абонемент на пять лет – и она наша с потрохами. Будет говорить то, что нужно.

– Отлично, я подготовлю для нее скрипты. А вас прошу придумать мотивацию для второго свидетеля, это еще одна подружка Сушкиной, некто Ломакина. Я предварительно побеседовала с ней и заручилась ее согласием, но вы лучше знаете, что ей можно пообещать.

– Бесплатное обслуживание? Деньги?

– Возможно, какую-то комбинацию того и другого. Тетка непростая, бывший партийный босс, на мякине ее не проведешь, но, если договоримся, будет гнуть нашу линию упорно, как танк.

– Что-о-о?! – Антонина Ломакина в зале суда выбирается из кресла, как разбуженный медведь из берлоги. За ее криком окончания разговора в записи не слышно, но это уже не важно. – Это что за подстава, подруга?! Ты совсем берега потеряла?! Мы так не договаривались!

Я успеваю испугаться, что сейчас в суде случится некрасивая женская драка, но Ломакина всего лишь сует Айвай под нос свой бугристый кулак, после чего смачно плюет на пол и уходит из зала, сердито бурча и топая.

– Антонина Игоревна, секундочку! – Айвай поправляет перекосившиеся очки и убегает вдогонку за свидетельницей.

Поскольку при этом она прихватывает со стола свою сумку, я подозреваю, что больше мы адвоката Айвай не увидим.

Окончания записи уже никто не слушает.

В зале бардак и дурдом. Журналисты сорвались с мест, взяли в плотное кольцо Сушкину и забрасывают ее вопросами. Элеонора Константиновна затравленно озирается, ее глаза полны слез, губы и руки трясутся. Она осталась одна, ее никто не поддерживает, ей никто не поможет, и нет больше никаких рычагов воздействия на суд.

Когда эта печальная истина доходит до несчастной женщины в полном объеме, она начинает рыдать и каяться. Мне жаль ее и лишь остается позвать судебных приставов, которые раскрыв рты, глаза и уши лицезреют все это представление, и напомнить им про служебные обязанности:

– Приставы! Наведите порядок в зале!

Журналисты, первыми смекнувшие, что происходит, вновь демонстрируют пример самоорганизующейся системы: они расступаются перед приставами, разбиваясь на два крыла, в просвет которых Сушкиной хорошо виден представитель истца – интеллигентнейший начальник юротдела «Эстет Идеаль» Андрей Андреевич Макаров. За все время слушаний он почти не выступал, делегируя все полномочия Говорову, но вот – пришел и его звездный час.

– Простите меня! О, простите! – протягивая к нему дрожащие руки, рыдает Элеонора Константиновна. – Я виновата, я возвела напраслину на вашу прекрасную клинику, погорячилась, обиделась, была неправа и признаю это! Я больше не бу-у-у-уду!

Этот горестный детский рев – что-то вроде трубы, возвещающей победу. Всем понятно, что «Эстет Идеаль» дело выиграла и репутацию свою отстояла. Конечно, еще не сказала свое слово я – судья, но…

Я тоже понимаю, что этот неожиданный финал идеален.

Милейший Макаров подходит к заливающейся слезами Сушкиной и вручает ей свой белоснежный носовой платок. Одновременно он громко – так, что слышат все, – сообщает:

– Уважаемый суд, истец, которого я представляю по доверенности, вовсе не преследует цели уничтожить и обобрать уважаемую актрису. Клиника готова простить Элеонору Константиновну при условии, что она прилюдно опровергнет свои ложные заявления, порочащие репутацию «Эстет Идеаль», и извинится.

Элеонора Константиновна с благодарностью принимает платок. Клиника в лице Макарова принимает ее извинения. Журналисты все это снимают, записывают, щелкают фотоаппаратами и строчат в блокнотах. Мне остается только еще раз напомнить сторонам процесса, что мировое соглашение – это решение, принятое добровольно обеими сторонами и впоследствии оно не может быть пересмотрено. Даю им время для написания «мирового». И Макаров проворно готовит соглашение, которое суду, то есть мне, остается только утвердить. Что я с облегчением и делаю! Сказать, что я очень довольна, – это значит ничего не сказать! Ведь при таком исходе дела никто уже не будет выяснять, кто, как, когда и где раздобыл все эти козыри – разоблачительные записи разговоров. Их признали, потому и спешно разбежались.

Было всего-то восемнадцать часов с минутами, когда я вышла на крыльцо нашего здания – в цивильной одежде и в настроении «душа поет». Пела она что-то вроде «Ка-акой чудесный день, ля-ля! Какой чудесный пень, ля-ля! Какой чудесный я-а-а-а-а… И песенка моя!» – как мышонок в старом мультике.

Тяжелый, мутный, нудный процесс закончился мирно и справедливо. Значит, в очередной раз победило Правосудие, и я стояла у руля этого процесса! Сашка образумилась, и мы с ней помирились. Натка скоро поправит морду лица и съедет к себе. Жизнь наладилась!

Вокруг здания суда не роились журналисты. С ними умело разобралась новая пресс-секретарь нашего суда, не забывшая подчеркнуто ярко похвалить своего и моего начальника – Плевакина. Дескать, как и обещал наш великий и могучий гуру – Председатель суда, так процесс прошел и завершился: быстро, четко, грамотно, справедливо. Не стоял в углу под липой фургончик телекомпании. Не толпились в курилке за углом любители пощекотать себе нервы чужими драмами на бесплатном шоу в зале суда.

Только на самой нижней ступеньке спокойно сидел, неотрывно глядя на улицу с проезжающими по ней машинами, как на реку с лодочками, одинокий созерцатель.

Я подошла к нему и опустилась рядом.

– Что скажешь? – спросил он, перебросив из одного угла рта в другой зеленую травинку.

Не иначе, с газона выдернул. Видел бы Плевакин – отругал бы за порчу зеленых насаждений.

– Сказать, что ты молодец, Константин Сергеевич, это ничего не сказать. – Я подпихнула созерцателя локтем. – Признавайся, как ты это сделал?

– Ну, нет! Мы, оперативники, свои методы и возможности не раскрываем! – усмехнулся Таганцев. – Да и к чему эти подробности? Главное, что все сделано во имя закона и ради восстановления справедливости! Так что пользуйтесь на здоровье, и да здравствует юстиция, как говорили в Древнем Риме.

– Вообще-то это фраза звучала по-другому, – напомнила я. – Вначале ее твои древние коллеги римляне говорили: «Да погибнет весь мир!» Лично мне эта цена кажется слишком высокой…

– Это потому что ты не римлянка, – хмыкнул Таганцев.

– И не древняя, – кивнула я. – Так или иначе, тебе большое спасибо.

– Спасибо не отделаешься! Ты мне должна.

– Да? – Я покосилась на довольнехонького опера. – И чем возьмешь?

– Помнишь, ты обещала мне свидание в песочнице?

– Э-э-э…

– Идем!

– Погоди, я хоть домой позвоню…

– Здравствуйте, здравствуйте, судья Кузнецова! – отозвался на мой звонок веселый голос.

– А это кто? – Я растерялась.

Звонила вроде Сашке… Неужто номером ошиблась?

– А это блоггер Кузнецова! Мам, ты чего, не узнала родную дочь? – Сашка перестала важничать и засмеялась. – Мам, представляешь, у нашего ролика уже сто тыщ просмотров! Сто тыщ, мам! И подписчики прям валят… Машера говорит – это успех!

– Поздравляю вас с Машерой.

– Поздравлением не отделаешься! – заявила дочь-блоггерша точно таким тоном, как минуту назад Таганцев. – Ты должна дать нам интервью! Рассказать про дело Сушкиной…

– Саш, про это дело журналисты все сами расскажут…

– Ну, нет, мамулечка, так не пойдет! Думаешь, утвердила мировое соглашение – и на этом все? Нетушки, придется тебе все-таки высказать свое мнение! – Начинающая блоггерша продемонстрировала отличную профессиональную хватку.

– Со своим мнением еще нужно определиться, – вильнула я.

– Так определяйся поскорее, пока тема горячая! Кстати, ты где?

– Да на работе еще, сидим тут с Константином Сергеевичем. – Я умолчала о том, что сидим мы на ступеньках.

– С Таганцевым? О, привет ему передавай! Скажи, что мы бы и его записали, про рог на лбу – это прикольно…

– Ладно, я ему передам, – пообещала я и положила трубку.

– Никаких заявлений для прессы! – улыбаясь заявил Таганцев. Передавать ему ничего не пришлось – счастливая Сашка в трубке горланила так, что слышно было не только мне. – Ты же понимаешь, я работал под прикрытием!

Он легко поднялся и протянул мне руку:

– Идем!

– А куда?

– А туда!

Крепко держа меня за руку, Константин Сергеевич рванул через дорогу. Целеустремленным паровозиком мы просквозили в подворотню и зарулили в бар «Тринашка».

– Опять индийский виски? – приветствовав наше появление легким кивком, поинтересовался флегматичный бармен.

– Ни в коем случае! Бутылку хорошего вина и пару стаканов.

– Пластика не держим, стаканы только картонные – для кофе… Штопор дать?

– Открой сразу.

Пять минут спустя опер Таганцев и судья Кузнецова сидели на лавочке в незнакомом старом дворике, и Константин Сергеевич, опасливо озираясь, конспиративно разливал по картонным стаканчикам недешевое красное вино.

Вокруг клубились облака едва зацветшей сирени, на соседней лавочке кто-то терзал гитару, ломкий юношеский голос все порывался что-то спеть, но его бесцеремонно прерывал звонкий девичий смех.

Позади нас строго стукнула деревянная рама, и длинный байковый шорох вкупе с невнятным ворчанием слетел с подоконника и напрочь запутался в густом кустарнике.

Я приготовилась услышать сакраментальное «ходють тут всякие» и захихикала, как девчонка:

– Где мои семнадцать лет?

– Здесь и сейчас! – провозгласил Таганцев и поднял свой картонный стаканчик. – Ну, за нас! Таких молодых и красивых!

– За нас, молодых и красивых, – повторила я и с удовольствием хлебнула вкусного вина.

Будь поблизости какой-нибудь специалист-косметолог, он мог бы нам с Таганцевым возразить, напомнив и про паспортный возраст, и про биологический, и про морщинки, дефекты кожи, несовершенный овал лица…

На мое счастье, такого унылого зануды рядом не было. Да и не стала бы я его слушать!

Сама со всем разберусь.