Татьяна Устинова, Павел Астахов

Я — судья. Божий дар

Судья принимает решение по закону на основании личного внутреннего убеждения.

На часах — восемь ноль пять. Значит, кофе пить уже некогда. И так опаздываю. Хотя, если повезет и на Таганке не будет пробки, может, я успею купить стаканчик эспрессо навынос в кафешке рядом с работой.

На ходу надевая плащ, я выскочила из квартиры.

На улице лило — уныло, по-осеннему основательно. В такую погоду сидеть бы под пледом, читать роман. Или камин топить. Или гулять вдвоем под зонтом от одной кофейни к другой. Желательно — в Париже.

Но о прогулках по кофейням с последующим чтением романов у камина и мечтать нечего. Равно как и о завтраке в постель. Завтрак в постель! Какое счастье, господи! Горячие булочки, масло, джем, целый кофейник крепкого кофе… Это могло бы примирить меня с действительностью даже в такую погоду. После булочек и кофе в постель я бы на работу шла, пожалуй, как на праздник. Э-эх…

Я вытащила ключи от машины, нажала кнопку сигнализации. Старенькая «Хонда» пискнула в ответ. Ну что ты будешь делать?! Похоже, кофе навынос мне сегодня не достанется. Выезд со стоянки перегородил здоровенный джип. Водителя в кабине не было.

Да что ж такое! Мало того, что я осталась без кофе, мало того, что погода — дрянь и я стою среди луж в белых замшевых сапогах, потому что черные — кожаные, непромокаемые, на шестидюймовых шпильках — надела Сашка, даже не спросила меня, просто ушла в них — и все. А теперь еще какой-то упырь раскорячился посреди подъездной дорожки ровно в тот момент, когда я опаздываю в первый же день на новую работу.

Вот ведь как хорошо в Париже! Бросил машину в неположенном месте, тебе — бац, штраф в четыреста евро, чтоб в следующий раз неповадно было. И еще там Елисейские Поля, которые меня всегда почему-то раздражают, — почему поля, когда это проспект?! — галантные загорелые мужчины, Эйфелева башня и Люксембургский сад.

Пару минут я разглядывала необитаемый джип. Если просто стоять под дождем и ждать, когда появится владелец машины, то на работу сегодня и вовсе можно не попасть.

Я похлопала джип по капоту. Если сработает сигнализация, владелец тут же объявится. Сигнализация не сработала.

Я хлопнула сильнее. Джип ожил, замигал всеми своими многочисленными фарами и взвыл, как корабельная сирена в тумане.

Из окон начали выглядывать жильцы.

Но спуститься к машине никто не спешил.

Джип повыл и умолк, погасив фары. На часах было двадцать минут девятого.

Сапоги промокли насквозь. Сашке голову оторвать мало.

Когда дочь была маленькой, я мечтала, как она вырастет. Ей будет тринадцать, мне — тридцать пять, я буду помогать ей выбирать платья, она — делиться со мной первыми любовными переживаниями. Почему-то казалось, что тринадцатилетняя дочь — одно сплошное счастье и удовольствие. Теперь выяснилось, что к этому счастью и удовольствию прилагаются школьные проблемы, тонны квадратных уравнений, которые приходится проверять (и как же я это ненавижу, кто бы знал), мои истерики, когда Сашки после одиннадцати нет дома и телефон у нее выключен, ее истерики, когда меня нет дома, а ей срочно нужны деньги на проездной, а также постоянные сражения за ванную, за зеркало, за куртку, свитер, сапоги… Моя тринадцатилетняя дочь не делится со мной любовными переживаниями. Зато мне приходится делиться с ней одежкой. Сказать честно, я была не готова к тому, что Сашка так быстро вырастет и по утрам будет убегать в школу в моих сапогах. Хоть под подушку их на ночь прячь, честное слово!

Ну ладно, черт с ними, с сапогами. Сегодня как-нибудь обойдусь. Приеду на работу — переобуюсь. В багажнике должны лежать черные туфли, помнится, я их забрала из ремонта, кинула в машину, а домой так и не отнесла. Как раз и пригодятся.

Однако до работы сперва надо доехать.

Я еще раз стукнула чужую машину — на сей раз по багажнику. Джип опять взвыл дурным голосом. Люди снова повысовывались из окон. На балконе третьего этажа появился мужик в красном шелковом халате и заорал, чтобы я не мешала людям спать, немедленно прекратила хулиганить и убиралась прочь, иначе он вызовет милицию. Свою прочувствованную речь нервный гражданин в халате обильно сдабривал идиоматическими выражениями.

— Я сама сейчас милицию вызову! — заорала я в ответ. — И присужу вам штраф до семи минимальных окладов или месяц исправительных работ за нанесение словесных оскорблений и поведение, нарушающее общественный покой!

— Ты что, прокурор, что ли? — хохотнул мужик.

На самом деле прокурором, вернее, помощником прокурора я была до вчерашнего дня. А начиная с сегодняшнего работаю судьей в Таганском районном суде. Так что штраф присудить могу преспокойно. Если, конечно, когда-нибудь попаду на работу…

— Прекратите кричать, спуститесь и уберите машину с дороги, — сказала я гражданину в халате.

Дождь падал на лицо, и, наверное, тушь у меня размазалась.

— Кто ее поставил — тот пусть и убирает, — резонно возразил нервный гражданин. — Вы с ним разбирайтесь, а нормальным людям не мешайте спать.

— Так это не ваша машина, что ли? — громко удивилась я.

— Еще чего! — Он фыркнул с таким презрением, будто во дворе стоял не роскошный внедорожник, а какая-нибудь ржавая рухлядь, детище жигулевского автозавода.

Хлопнула оконная рама. Гражданин в халате скрылся в недрах своей квартиры. Я снова осталась наедине с бесхозным джипом.

Часы показывали без двадцати девять. Через двадцать минут начинается мой первый рабочий день на новом месте. Похоже, он начнется без меня…

В итоге мне все же удалось выехать со двора. Правда, для этого пришлось взобраться на высокий бордюр и проехаться по газону. С разгона вскакивая на бордюр, я чувствовала себя немножечко Джеймсом Бондом. В конце концов, чем я хуже? Русская женщина любого Бонда за пояс заткнет. Разве что машина моя не так хорошо приспособлена к подобным трюкам. После того как я по-бондовски лихо с бордюра съехала, под капотом несчастной машинки что-то истерически заколотилось. Там и раньше постукивало — тихо, деликатно и только если резко трогаешься с места. Я собиралась загнать машину на сервис, но все руки не доходили. Похоже, теперь до сервиса все же придется доехать.

Спасибо владельцу джипа, из-за которого мне пришлось скакать по бордюрам.

На Таганке, конечно же, было столпотворение. Кажется, не было случая, чтобы я здесь проехала, не постояв полчасика на светофоре. Интересно, если приехать на Таганскую площадь, скажем, в половине пятого утра? Тоже попадешь в пробку?..

Я глянула в зеркало заднего вида, достала платок, вытерла потеки туши под глазами. За окном лил дождь. По стиснутой серыми мокрыми зданиями улице текла серая толпа людей в мокрых плащах…

Я должна быть на работе в девять. В итоге в девять пятнадцать я только сворачивала из переулка к зданию суда. А еще мечтала купить кофе навынос!

Парковка рядом с судом была, разумеется, вся заставлена машинами. Оставалось или парковаться на газоне (штраф до тысячи рублей, не как в Париже, но приближаемся, приближаемся к цивилизованным странам, елки-палки!), или встать на единственное свободное место аккурат посреди глубокой лужи. Бог бы с ним, со штрафом, но газон от проезжей части отделял бордюр. Еще одной встречи с бордюром моя «Хонда» точно не переживет. Так что я решительно въехала в самый центр лужи. Волны ее разошлись, подобно волнам Красного моря перед евреями, обдав окна мутной жижей. Я открыла дверцу, вышла из машины и оказалась по щиколотку в воде. Белые замшевые сапоги пришлись как нельзя кстати…

В сапогах, которые после купания в луже окончательно перестали быть белыми, хлюпала вода. Господи, как же кофе хочется, кто бы знал… Так, кажется, где-то здесь должен быть мой кабинет. Я подошла к двери с табличкой «Лавренюк Василий Васильевич, судья». С сегодняшнего дня Василь Васильич Лавренюк — это я. Не беда, что зовут меня Елена Владимировна и фамилия моя вовсе не Лавренюк, а, напротив, Кузнецова. Не имя красит человека, или как там? А, не место красит. Да. Но и не имя тоже.

Я вошла в кабинет и осмотрелась. Это место, бесспорно, никого украсить не могло ни при каких обстоятельствах. Судя по всему, Василь Васильич был человеком прижимистым и, покидая старое место работы, действовал по методу выжженной земли. Не кабинет, а сплошное торжество минимализма. У стены — колченогий стол, который Василь Васильич, возможно, просто не смог вынести. Рядом притулился стул. Все остальное судья Лавренюк перевез с собой на новое место работы. А, нет, вру. Еще он оставил мне гвоздь. Очень-очень одинокий большой гвоздь торчал из стены аккурат над столом.

Что ж такого ценного на этом гвозде висело-то? Парадный портрет бабушки-дворянки? Коллекция экзотических бабочек под стеклом? Фото президента с личным автографом «Дорогому Василь Васильичу на добрую память»? Скорее всего, именно президент в рамке и висел. Только, наверное, все же без автографа. Просто постер за сто рублей. Почему надо было сторублевый постер стаскивать со стены, оставляя этот безобразный голый гвоздь, — загадка. Я решила, что, если заведу собственного президента в рамке, ни за что не буду его забирать при переходе на другую работу. Оставлю тому, кто займет кабинет после меня. Просто чтобы человек не чувствовал себя узником Алексеевского равелина.

Даже если вместо постера с президентом я раздобуду коллекцию экзотических бабочек в рамке, парадный потрет адвоката Плевако или большое венецианское зеркало — все равно не стану забирать. Хотя нет, зеркало заберу, ну в смысле если раздобуду!.. Зеркало мне и дома пригодится, а то мы с Сашкой вечно друг друга от единственного трюмо в прихожей гоняем.

Впрочем, пока у меня не было ни зеркала, ни коллекции бабочек в рамке, ни портрета Плевако, ни постера с президентом. Так что я повесила на гвоздь мокрый плащ. Во-первых, потому что больше его все равно некуда вешать. Во-вторых — чтобы не было соблазна использовать гвоздь по прямому назначению. Глядя на него, хотелось немедленно повеситься. Особенно в такой вот славный рабочий день.

В этом кабинете мне теперь придется проводить… Сколько там времени мы проводим на службе? Я помножила в уме восемь часов на двести сорок рабочих дней (множить в уме в последнее время стало моим хобби, у Сашки были нелады с алгеброй). Получилось почти две тысячи часов в год. И это — минимум. Восьмичасовой рабочий день — он ведь у нас только по закону восьмичасовой.

По ту сторону голого зарешеченного окна сыпался дождь. Голый крохотный московский палисадничек с изломанными кустиками и разъезженной, словно трактор тут катался, мокрой землей с остатками жухлой травы ничем не напоминал Люксембургский сад. Вот дался мне этот сад!.. Надо где-нибудь хоть горшком с геранью разжиться, что ли. Герань на подоконнике — мещанство, конечно. Но лучше уж мещанство, чем такой минимализм.

Я стащила мокрые сапоги. Поставлю на батарею, пусть хоть чуть-чуть просохнут.

На парковке, стоя по щиколотку в треклятой луже, я перерыла весь багажник, но туфли, на которые так рассчитывала, не нашла. Наверное, я их все же забрала из машины. Так что, похоже, на слушание дела придется выходить в грязных сапогах. А я-то надеялась в первый рабочий день поразить многоуважаемый суд своей красотой и элегантностью.

Я как раз пристраивала сапог на батарею, когда в дверь коротко стукнули и на пороге нарисовался молодой человек в отутюженном, без единой морщинки, костюме и круглых очках а-ля Гарри Поттер.

— Доброе утро, Елена Владимировна, — сказал он. — Я Дмитрий Косарев, ваш помощник.

Начищенные ботиночки, белоснежный воротничок, аккуратная прическа, вежливая улыбка… Этот молодой человек явно не прыгал сегодня на старенькой «Хонде» по бордюрам, не стоял по щиколотку в мутных водах московской лужи, не ругался вчера с дочерью из-за алгебры. И кофе он, конечно же, с утра пил. И не как-нибудь там на бегу, торопясь и обжигаясь, а чинно-благородно, сидя за столом. Наверняка он пил кофе уже чистенький, выбритый, причесанный. Может, даже салфетку за воротник заложил, чтобы не испачкать случайно рубашку. И наверняка за кофе читал свежий номер «Судебного вестника» или книжку какого-нибудь американского психолога про то, как правильно делать карьеру. И заедал все это горячим бутербродом.

Горячий бутерброд мне сейчас был бы ох как кстати. Впрочем, и холодный сойдет. С сыром. Или с ветчиной — все равно. И кофе. Большая чашка… Хотя сгодится и чай. Только крепкий. И сладкий. Если с лимоном — так и совсем хорошо.

Ни чая, ни кофе, ни бутерброда у меня не было. «Надо будет хоть чайник купить на работу, что ли, — подумала я, разглядывая молодого человека не слишком вежливо. — И чашку. И пачку заварки. А сегодня придется побираться у кого-нибудь из местных знакомых». Когда я работала в прокуратуре — часто заходила в суд по делам и многих тут знаю. В сущности, есть очень славные люди. И чаем всегда поили, и просить не приходилось — сами предлагали. Правда, тогда я была помощником прокурора. Сотрудники судов обожают поболтать за чаем с работниками прокуратуры — это не только приятно, но и полезно. Однако, как говорится, не стоит путать туризм с эмиграцией. Теперь я тоже сотрудник суда. А любят ли судейские распивать чаи друг с другом, я не знаю.

— Здравствуйте, приятно познакомиться, — сказала я, протягивая Гарри Поттеру руку.

О, черт! В руке все еще был мокрый извозюканный сапог. Я сунула сапог к батарее, отряхнула руку о юбку (изящный жест, чего уж там) и босиком прошествовала к столу. Да гори оно все синим пламенем!

— Мне приступать? — поинтересовался Гарри Поттер.

Я кивнула. Отчего не приступить?

— Правда, мне вас даже посадить некуда, — посетовала я. — Похоже, мой предшественник гостей принимал на восточный лад, на полу.

Это была шутка. Просто попытка разрядить атмосферу.

Гарри — то есть Дима — никак не отреагировал. Смотрел на меня все с той же вежливой полуулыбкой, которая вдруг показалась мне иезуитской.

— Ничего страшного, Елена Владимировна. Тем более что сидеть-то, в сущности, некогда. У нас много работы.

Это что? Намек на мое опоздание?

Дима положил на стол распечатку.

— Вот. Список дел, оставшихся от вашего предшественника.

Я просмотрела список. Однако. От предшественника мне в наследство осталось ни много ни мало двадцать одно дело. Милейший Василь Васильич отбыл на новое место работы, прихватив с собой все хозяйство, включая сторублевый постер с президентом, а мне предоставил разгребаться с двумя десятками дел, которые надо было рассмотреть, что называется, еще вчера. И ведь наверняка уходил Лавренюк с чистой совестью, с чувством выполненного долга, небось думал, что ему должны спасибо сказать, что раньше не ушел. У нас ведь мужики в районных судах вообще не задерживаются. Работа тяжелая, неблагодарная, платят мало, а головной боли — немерено. Так что, проработав года три, очередной Василь Васильич (Иван Иваныч или Альберт Эдуардович) отбывает на новое место — потеплее — в областной суд, например. А разгребаться со своими делами предоставляет нам, женщинам. Мне вот, например. И я буду сидеть по ночам, читать эти дела, потому что деваться мне некуда. У меня дочь, которую надо кормить, одевать, учить, возить летом к морю. И съемная квартира — крошечная хрущевка, за которую я отдаю почти всю зарплату. В прокуратуре мне служебной квартиры никто не обещал, а в суде дают. Поэтому, конечно же, я буду сидеть над делами, сколько потребуется. Вообще-то, я люблю свою работу. Я просто по ночам сидеть не люблю.

Я попросила Диму принести дела и раздобыть кофе.

— Кофе сейчас будет, — кивнул Дима. — Дела какие нести?

— Какие есть — те и несите, — сказала я.

— Все? Елена Владимировна, разумеется, я сделаю, как вы скажете, вы судья, вам решать, но они все здесь элементарно не поместятся. Каждое — минимум три тома… Может быть, пока принести часть?

Наверное, не стоит портить отношения с помощником в первый день работы. Да и во второй тоже. С другой стороны, лучше сразу расставить точки над i.

— Тем не менее, — сказала я. — Сделайте, пожалуйста, так, как я попросила. Принесите все дела. Думаю, уместить их в кабинете будет не очень сложно — мебели у меня почти нет.

Через полчаса в руках у меня была чашка кофе (наконец-то!), а на столе — гора папок, из-за которой меня почти не было видно.

— Спасибо за кофе, — сказала я, отодвигая чашку и вытаскивая из стопки первое дело.

— Вы хотите читать сами? — удивился Дима.

— Разумеется, — ответила я, искренне недоумевая, кто же, собственно, будет читать, если не я.

— Я могу предложить вам систему, которую мы практиковали с Василием Васильичем? Собственно, это общепринятый алгоритм работы в суде. Я буду читать материалы и составлять для вас справку об обстоятельствах дела, истце, ответчике… Это облегчит работу.

Ну вот, опять он меня учит родину любить! А я, может, Люксембургский сад хочу любить!

— Дима, — начала я как можно более внушительно. Пусть знает, что при необходимости я вполне могу быть стервой. — Поскольку Василь Васильича с нами больше нет, «система» теперь несколько изменится. Я буду читать дела сама. Работу это, может, и не облегчит, зато я смогу вникнуть во все детали.

— Конечно, Елена Владимировна, как скажете, — кивнул Гарри Поттер и вышел из кабинета все с той же вежливой улыбочкой.

Я подвинула к себе папку под номером 2-118/10. Мое первое дело в суде.

* * *

Сэм выключил воду, отложил бритву в сторону, привычно плеснул одеколоном на ладони, похлопал себя по свежевыбритым щекам… С кухни доносился запах кофе. Джейн уже встала. Или она не спала вообще?

Сэм открыл шкафчик под зеркалом и стал перебирать банки, флаконы и коробки с лекарствами. Антидепрессанты были спрятаны в дальний угол шкафчика. Значит, Джейн снова их принимает.

Сэм вздохнул, запахнул халат и вышел из ванной.

Джейн стояла в гостиной у окна, глядя на купола храма Христа Спасителя — служебная квартира, которую фирма предоставляла Джонсонам, была как раз напротив него.

Увидев Сэма, она быстро спрятала за спину толстого плюшевого медвежонка.

Медвежонка для Люиса они купили в «Детском мире» в тот день, когда впервые увидели на экране аппарата УЗИ, как бьется сердце их ребенка. Такого долгожданного, такого вымученного ребенка.

Сэм вспомнил, как впервые увидел Дженни.

Было шесть утра. Маргарет, его первая жена, готовила себе завтрак — перемешивала в блендере какую-то полезную и исключительно вонючую дрянь из магазина спортивного питания. Немножко дряни, немножко молока, банан, отвратительная серо-буро-малиновая кашица на выходе. Маргарет признавала только здоровое питание. Сэм считал, что банками из магазинов здорового питания вымощена дорога в ад, и ждал, пока жена уедет, чтобы зажарить себе омлет (Маргарет уезжала из дому ни свет ни заря, чтобы до работы заскочить на часок в спортзал). Жарить омлет, пока жена не уехала, — значит подставляться. Мардж снова будет битый час рассказывать ему о вреде холестерина. Сэм ничего про холестерин слушать не желал, в особенности — с утра, так что счел за лучшее молча прихлебывать кофе из большой кружки и ждать, когда супруга уедет.

Ждать просто так было скучно. Сэм сунул ноги в шлепанцы, поплотнее запахнул полосатый домашний халат — старый, уютный, с несмываемым пятном от красного вина на рукаве (Мардж этот халат ненавидела, пару раз Сэм вытаскивал его из пакетов, приготовленных для Армии спасения). Шаркая шлепанцами, с кружкой в руке, он побрел через лужайку к почтовому ящику. Собственно, всерьез надеяться, что в ящике обнаружится хоть что-нибудь мало-мальски интересное, было глупо. Ну что там может быть? Счета? Письмо из банка с предложением открыть пенсионный счет? Рекламные буклеты туристической компании (неповторимый круиз по Атлантике, скидка — тридцать процентов)? Что-нибудь в этом роде. Но Сэм все равно любил ходить по утрам к почтовому ящику. Возможно, где-то в глубине души он все еще по-детски мечтал о Волшебном Сюрпризе. Может, о заросшей водорослями бутылке с картой клада в Карибском море. А может — о надушенном письме на розовой бумаге от Незнакомки, Попавшей в Беду (Сэмюэл Джонсон, я обращаюсь к вам, потому что вы известны своим умом и благородством, к тому же никто другой не в силах мне помочь). Все же Мардж, по всей видимости, права, когда называет его инфантильным и говорит, что без нее он пропадет…

Разумеется, ни бутылки с картой клада, ни письма от незнакомки в ящике не было. Был только буклет туристической компании. Сэму предлагалось немедленно отправиться в путешествие. Правда, не в круиз по Атлантике, а на романтический уик-энд в Париж (скидка — сорок процентов, щедро, ничего не скажешь). Может, уговорить Мардж махнуть в Париж? Может, сорокапроцентная скидка ее соблазнит? Сэм попытался представить себе романтический уикэнд в Париже с Маргарет. Ничего не вышло.

Он захлопнул дверцу почтового ящика, сунул рекламный проспект в карман, хлебнул кофе и потащился обратно к дому, надеясь, что Мардж уже одета и скоро он сможет наконец спокойно позавтракать хорошенькой порцией чистого холестерина с поджаристой корочкой. Пожалуй, это будет омлет с беконом. И сверху немного грибов. И еще — совсем уж для полного счастья — парочка свиных сосисок, если, конечно, Мардж тайком не выкинула их из морозильной камеры. Решено. Свиные сосиски — вот что ему требуется сегодня утром!

На соседском участке возле клумбы незнакомая женщина возилась с цветами. Похоже, соседи таки пригласили флориста заняться их садиком.

Женщина стояла на коленках перед почти законченной клумбой. В руках — садовые ножницы. Огненно-рыжие волосы, россыпь веснушек на носу, садовые перчатки и шорты перемазаны землей. Наверное, она не ожидала, что кто-то увидит ее в такую рань. А может, ей просто было плевать.

В руках женщина держала кустик каких-то мелких розовых цветочков. Бегония? Анютины глазки? Розы? Сэм никогда не разбирался в цветах… Она что-то говорила этим своим цветочкам — негромко и дружелюбно. Она делала это совершенно всерьез и, похоже, верила, что цветочки ее слушают и понимают. С таким же выражением лица двоюродная племянница Сэма, Люсиль, разговаривала со своими плюшевыми медвежатами. Правда, Люсиль было пять с половиной лет.

Вообще-то Сэм привык считать, что люди, склонные беседовать с неодушевленными предметами или растениями, нуждаются в помощи психиатра. Но, увидев в шесть утра, как посреди фешенебельного пригорода Нью-Йорка незнакомая рыжеволосая женщина в перемазанных землей шортах делает внушение кусту бегонии (или как там эти цветочки зовут), он почему-то нашел это страшно трогательным. Наверное, это очень добрая женщина. И веселая, и нежная. И совершенно непохожая на его жену Маргарет.

Женщина, закончив разговор с кустиком, сунула его корнями в приготовленную ямку и присыпала их землей. Она выпрямилась, прикрывая лицо тыльной стороной ладони в грязной перчатке, глянула на солнце, улыбнулась. Она была не только доброй, нежной и веселой. Она была еще и чертовски красивой, когда вот так стояла, улыбаясь солнцу.

Сэм вдруг подумал, что с такой женщиной, наверное, здорово было бы провести пару дней в Париже. Он, правда, немедленно устыдился таких мыслей. В свои двадцать пять лет Сэм знал только одну женщину — свою жену.

Горячий кофе из кружки плеснулся на рукав. Сэм заскакал по траве, тряся обожженной рукой. С левой ноги слетел шлепанец. Господь всемогущий! Он и забыл, что торчит на лужайке в полосатом старом халате и с кружкой в руке. Как неудобно. Скорее всего, рыжая женщина решит, что он полный идиот.

— Сэм, почему ты не одет?! Зачем ты снова вытащил этот дикий халат? Я хотела отдать его в церковь для благотворительной распродажи!

Ну вот, Маргарет его застукала. Теперь уж он окончательно выглядит идиотом, который даже прилично одеться сам не умеет.

— Не забудь, в одиннадцать — совещание. Отец просил тебя не опаздывать! — сказала жена, садясь в машину.

Маргарет была дочерью делового партнера его отца, работала вице-президентом в семейной фирме по производству высокотехнологичного строительного оборудования, где Сэм, инженер-электронщик по профессии, занимал скромную должность заместителя старшего технолога. Так что Мардж приходилась ему не только женой, но и начальством.

Подобрав шлепанец, Сэм водрузил его обратно на ногу и зашаркал в дом. Дико неудобная ситуация. Хочется сквозь землю провалиться. Но до чего же славная женщина! Стоя на крыльце, он все же не выдержал и обернулся. Рыжеволосая женщина засмеялась низким грудным смехом (почему-то совершенно необидно) и помахала ему рукой.

Много лет спустя Дженни призналась, что в тот день, глядя на скачущего по газону Сэма, который пытался отряхнуть кофейное пятно с халата (зрелище нелепое до невозможности), она подумала: хорошо бы этот мужчина был моим мужем. Я родила бы ему ребенка, и мы были бы счастливы во веки веков и умерли в один день глубокими старичками. Подумала — и сама испугалась. Джейн Миллз, о чем это ты? С чего такие мысли? Парень женат! Его жена — красивая, подтянутая, в наглаженном деловом костюме — как раз сейчас усаживается в свой новенький «Порше». Ты же дала себе слово: больше никаких женатых мужчин!

Джейн стояла на лужайке, вся перемазанная землей, и думала, что жизнь устроена как-то уж очень несправедливо.

Сэм не знал, что Джейн давала себе какие-то там обещания насчет женатых мужчин. Он был не в курсе, что за плечами у этой веселой рыжеволосой женщины — глупейший студенческий брак с художником, который оказался алкоголиком, к тому же поколачивал ее (после очередной ссоры Джейн сделала аборт, подала на развод и сбежала в Нью-Йорк, чтобы начать новую жизнь), и почти десять лет мучительных отношений с женатым писателем, замешенных на лжи и пустых обещаниях. Отношения были тяжелые, изматывающие, из-за них не хотелось жить. Однажды Джейн нашла у своего писателя пузырек со снотворным и выпила почти все. Слава богу, она вовремя испугалась и успела позвонить в службу спасения. Проведя трое суток в отделении интенсивной терапии центрального госпиталя, Джейн вышла оттуда с синяками от капельницы под ключицей и твердым решением: больше никакой любви (во всяком случае — к женатым мужчинам). Любовь — мучительна. Любовь чуть не убила ее. Пора остановиться.

Сэм ничего этого не знал и, признаться, знать не хотел. Чего он хотел? Видеть ее. Разговаривать с ней. Слушать, как она смеется. Чувствовать тепло ее кожи, запах волос. Чувствовать себя счастливым. Чувствовать себя живым.

Встреча с Джейн изменила его. С детства тихий и застенчивый, выросший в тени коммерческого гения отца, привыкший быть на вторых и третьих ролях, уверенный, что им не может заинтересоваться ни одна женщина (исключение — Маргарет, сама сделавшая ему предложение, но для нее это был скорее вопрос бизнеса, чем увлечение). Сэм неожиданно сам для себя проявил поразительную активность и настойчивость. Он приглашал Джейн на кофе, убедил Маргарет в необходимости устроить альпийскую горку за домом (разумеется, горкой занималась Джейн), предлагал ей помощь, когда Джейн ехала за покупками, болтал без умолку, даже шутил. И — о чудо! — она смеялась его шуткам.

Однажды вечером они возвращались из супермаркета (Сэм предложил подвезти Дженни, это уже вошло у него в привычку). В кафе на заправке они взяли по хот-догу (Мардж при виде этих хот-догов точно удар бы хватил).

Сэм смотрел, как Джейн ест, как она смеется и вытирает вымазанный кетчупом подбородок тыльной стороной ладони. А потом взял ее за руку и поцеловал. Вот в эту самую ладонь. А потом — в подбородок, вымазанный кетчупом.

Он никогда и никого не решился бы вот так вот первым поцеловать. Стеснительный до заикания, он был уверен, что не стоит и пробовать — все равно получишь отказ. Маргарет сама затащила его в постель, а потом — под венец. (Боже, Сэм, ты совершенный теленок, ни одна другая женщина не стала бы с тобой возиться! Сама не пойму, зачем ты мне нужен…)

С Джейн все было по-другому. Он больше не чувствовал себя теленком, он ничего не боялся, ему было на все наплевать. Он целовал ее, она отвечала, и больше ничего на свете не имело значения. Пусть мир летит в тартарары, оно того стоило.

Наутро Сэм, как обычно, вышел к почтовому ящику. В ящике его ждал в высшей степени Волшебный Сюрприз. Письмо в длинном конверте. Письмо было не надушено, да и бумага, признаться, оказалась вовсе не розовой, а, напротив, белой. В письме Джейн сообщала, что они больше не могут встречаться, она слишком любит и уважает Сэма, чтобы позволить себе адюльтер, что ни к чему не обязывающий роман с женатым мужчиной — не ее амплуа. Она просто не переживет этого романа. Вот так.

Доделывать их альпийскую горку фирма по ландшафтному дизайну прислала другую женщину. Она не разговаривали ни с бегониями, ни с Сэмом.

Вечером Сэм устроил подростковый бунт 69-го года. Купил упаковку пива и выпил все шесть бутылок, пользуясь тем, что Мардж не было дома — она отправилась на деловой ужин.

Потягивая пиво на веранде, он думал о своей жизни. Жизнь его, в сущности, прекрасно налажена, разве нет? У него есть хороший дом, есть банковский счет, год от года растущий, есть стабильная, прилично оплачиваемая работа. У него есть жена — умная, красивая, успешная женщина. От такой жизни Сэму остро захотелось удавиться.

Утром он вышел на кухню с сильнейшей головной болью. Мардж смешивала в блендере свою утреннюю дрянь. Увидев мужа, она поджала губы.

— Сэмюэл, — сказала она. — Нам необходимо поговорить. Я обнаружила в мусоре шесть бутылок из-под пива. Я не желаю иметь мужа-алкоголика.

И тогда Сэм совершенно неожиданно для себя сказал:

— Ты права. Я подам на развод.

Развод дался Сэму большой кровью и стоил кучу денег. Маргарет получила дом и практически все накопления, к тому же следующие восемь лет Сэм должен был выплачивать ей драконовские алименты (поскольку на развод подал именно он).

Прямо из зала суда Сэм поехал к Джейн. Они не виделись с того самого дня, когда он поцеловал ее в машине по дороге из супермаркета. Не виделись, не писали, не звонили друг другу. Сэм не знал, живет ли она по прежнему адресу, не вышла ли замуж, примет ли его и что он станет делать, если нет.

Джейн его приняла.

Поначалу им приходилось тяжело. Съемная квартирка размером с обувную коробку съедала почти все деньги. Впрочем, Сэму эта квартира нравилась куда больше его прежнего холодного дома. У них с Джейн была плитка, чтобы варить кофе, цветок на подоконнике и огромный матрац, на котором они любили друг друга. Большего нельзя было и пожелать.

На Сэма ополчилась вся семья. Отец души не чаял в Маргарет. Узнав, что сын променял ее на какую-то садовницу из Алабамы, к тому же на пять лет старше его, отец пришел в ярость и выдвинул Сэму ультиматум: или вернись к Мардж, или — вон из семейного бизнеса.

Мать, всегда и во всем согласная с отцом, но более дипломатичная, позвонила, чтобы пригласить Сэма на ужин и спокойно все обсудить. Трубку сняла Джейн. Мать передала приглашение и добавила: «Вас, милочка, я не зову — не хочу ставить в неловкое положение. К ужину омары, не думаю, что вы умеете их есть».

На ужин Сэм не пошел. Из отцовской фирмы уволился. Месяц сидел без работы. Джейн в него верила и говорила, что работа будет. И она появилась.

В течение следующих нескольких лет Сэм сделал блестящую карьеру. Благодаря Джейн, ее бесконечному терпению, здравому смыслу, а главное — ее любви к нему, Сэму постепенно удалось наладить отношения с родителями. Когда отец умер, именно Джейн утешала его мать и занималась организацией похорон.

Они наконец смогли осуществить свою давнюю мечту — поехать в Европу и увидеть Париж.

Они купили собственный дом и лучшую комнату сразу же отвели под детскую.

Маргарет никогда не хотела иметь детей. Она находила их шумными, была уверена, что они мешают карьере, к тому же считала, что Сэм сам не хуже ребенка нуждается в опеке. Все годы их брака она принимала противозачаточные таблетки, но все равно панически боялась забеременеть.

Джейн мечтала родить Сэму ребенка. Он знал, что женщина, у которой даже для куста бегонии найдется доброе слово, будет исключительной матерью. Когда врач, отводя глаза, сказал, что шансы Дженни родить малыша ничтожно малы, Сэм не поверил. Но, увы, это было правдой.

* * *

За годы совместной жизни Сэм и Джейн научились быть стойкими. Они любили друг друга, верили, что смогут преодолеть все, что угодно, и никогда не сдавались.

Джейн объездила пять американских и три европейские клиники, лечилась у лучших специалистов. Когда четыре года назад Сэму предложили возглавить отделение компании в России, Джейн обошла и московских врачей.

Какая насмешка судьбы… До встречи с Сэмом Джейн не хотела никаких детей. Она сделала три аборта. Один — в Алабаме, в сельской больнице, после того как ее избил муж-алкоголик (Джейн поняла, что рожать от такого человека категорически нельзя, равно как и жить с ним). Еще два — уже в Нью-Йорке. Она встречалась с женатым мужчиной, ни о каких детях и речи быть не могло, Джейн принимала пилюли, но все равно два раза подряд беременела. Это было очень некстати…

Сейчас она отдала бы все на свете за то, чтобы иметь возможность родить ребенка. Но Бог, по всей видимости, решил, что возможностей у Джейн было предостаточно, а раз она ими не воспользовалась, значит, и детей ей никаких не нужно.

В Москве Джейн снова назначили лечение — очередную новую схему. Каждый раз, когда доктора меняли схему лечения, Джонсоны надеялись, что уж на этот раз все точно получится. Надеялись и теперь.

Дженни колола бесконечные гормоны, от этого отекало лицо и ноги. Впрочем, мешки под глазами — полдела. Беда в том, что изнанкой гормональной терапии были еще и постоянные обмороки, низкое давление, упадок сил… Иногда утром она не могла встать с постели — то есть физически не могла. Потом у спокойной и веселой Джейн начались нервные срывы, слезы, истерики, после которых она сутки или двое сидела в халате в углу гостиной, тупо уставившись в стену — непричесанная, заплаканная, несчастная. Однажды Сэм оставил ее в таком состоянии и уехал на два дня на семинар в Петербург. Джейн заверила, что с ней все будет в полном порядке. Но, вернувшись, он застал ее все там же — в углу дивана. Рядом стояла тарелка с нетронутым ужином, который Сэм оставил на столике перед отъездом.

С тех пор он старался не оставлять Джейн надолго одну. Иногда срывался с работы, наплевав на переговоры, семинары, контракты и другие важные дела. Сидел рядом с женой, заставлял ее есть, одевал, как ребенка, вел на прогулку… Постепенно Джейн приходила в себя. А спустя неделю-другую снова случался срыв.

Когда они только приехали, Джейн устроилась в бюро по ландшафтному дизайну. Уже через полгода она довольно сносно могла объясняться с клиентами и сотрудниками по-русски. Джейн нравилась работа, коллеги ее любили, клиенты были довольны. Но из-за проблем со здоровьем, связанных с последствиями терапии, она все чаще сидела дома.

Впрочем, проблемы с работой — это ерунда. Эти проблемы можно решить. Другое было куда серьезнее.

Попытки завести ребенка сопряжены со строжайшим режимом сексуальной жизни. Каждые два месяца врач составлял для Джонсонов график. Отмеченные в календаре периоды воздержания, отмеченные в календаре благоприятные для зачатия дни, часы, чуть ли не минуты. Секс по звонку таймера.

Они неделями ночевали в разных спальнях, и это было мучительно, во всяком случае — поначалу. Мучительно было заниматься любовью по расписанию. В конце концов любовь для них почти превратилась в тяжелую, неприятную, но необходимую процедуру вроде похода к стоматологу.

Когда органайзер начинал деликатно позванивать, напоминая, что через час Сэм и Дженни должны лежать в постели и пытаться (боже, в проклятый сотый раз пытаться!) сделать ребенка, Сэм срывался с работы и мчался по московским пробкам домой, где его уже ждала Джейн — ждала обреченно, мучаясь чувством стыда и собственной неполноценности из-за того, что не может родить такого желанного, такого необходимого им обоим ребенка.

Нет, слава богу, за годы своих мытарств по клиникам и специалистам, несмотря на расписание, на вечные гормоны и секс по часам, они не утратили влечения друг к другу. Но если раньше их любовь была легкой, радостной, светлой, то теперь к ней примешивалось вечное чувство потери, горечь бесконечных разочарований, неловкость. Нередко, занимаясь любовью с женой, Сэм чувствовал слезы у Джейн на лице, и это были отнюдь не слезы восторга.

Когда в подходящий для зачатия день и час они ложились в постель (поначалу — мучимые неловкостью ситуации, позже — почти равнодушные), Сэм остро ощущал ненормальность происходящего, неуместность этого секса. То, чем они занимались, больше не было актом любви. Это было актом отчаяния. А ребенка все не получалось.

Однажды Сэм поймал себя на мысли: «Я не хочу этого делать. Я не хочу иметь к этому отношения. Я не хочу ехать домой».

Он испугался, прогнал эту мысль, затолкал в дальний угол сознания, сделал вид, что ничего такого не было. Но оно было, вот в чем проблема.

Убедившись, что естественным образом ребенка Джонсонам не зачать, врачи посоветовали искусственное оплодотворение.

Снова гормоны. Почти полгода в разных спальнях. Впрочем, для Сэма это было почти облегчением. Да и для Джейн, пожалуй, тоже. Расходиться вечером по своим комнатам было честнее, чем ложиться в общую постель по звонку. С этим сексом по расписанию оба почти забыли, что такое настоящее желание.

Раз в месяц Дженни с Сэмом приезжали в клинику, чтобы сдать «репродуктивный материал», как это деликатно называли врачи. Для Джейн процедуры были мучительны.

— Увы, голубушка, — сказал профессор, занимавшийся с ней. — Взять у вас яйцеклетку безоперационным путем невозможно. Придется делать прокол в стенке матки.

Джейн делали эти проколы одиннадцать раз.

Операцию проводили под местной анестезией — совершенно безболезненно. Но потом, когда Сэм привозил жену домой, анестезия отходила, и Дженни иногда сутки, а иногда — трое почти не вставала с кровати. По квартире она ходила, закусив от боли губу, согнувшись почти пополам. Ей было больно ходить в туалет, больно сидеть, больно лежать… По ночам она плакала. После третьей процедуры Сэм настоял, чтобы жене выписали снотворное.

Дженни мужественно терпела, но все было бесполезно: эмбрионы никак не хотели выживать в пробирках, месяц за месяцем гибли.

Наверное, правда, что человек привыкает ко всему. Джейн привыкла к ежемесячным поездкам в клинику, к тому, что ей почти все время больно, к тому, что без снотворного не уснуть.

Она заставила себя вернуться к работе, по вечерам сидела над эскизами клумб и альпийских горок для своих русских клиентов, ездила к поставщикам за саженцами, руководила посадками на участках. Работа позволяла ей хоть ненадолго отвлечься.

За год ежемесячных попыток вырастить в пробирке жизнеспособные эмбрионы Джонсоны почти потеряли веру в то, что это возможно. Они продолжали бороться даже не столько по инерции, сколько из страха признать поражение. Оба в глубине души знали, но боялись признаться себе, что все бесполезно, надежды нет и пора остановиться.

Джейн высаживала агаву на участке у своей постоянной клиентки — жены какого-то русского промышленника, которая хотела, чтобы перед ее подмосковным домом непременно росла агава и вообще все было «как в Калифорнии, ну, вы меня понимаете». Джейн пыталась объяснить, что теплолюбивая агава вряд ли приживется в холодном северном климате, но клиентка была настойчива. В итоге агаву таки привезли, и Джейн наблюдала, как рабочие высаживают ее в специально подготовленную яму, наполовину заполненную смесью торфа и опилок — своего рода одеяло, под которым корни растения (Джейн на это очень надеялась) не будут мерзнуть суровой русской зимой.

В кармане завибрировал мобильный. Джейн посмотрела на экран. Звонили из клиники. Она не сразу поняла, о чем речь. А когда поняла — не поверила.

И только когда профессор на том конце провода чуть ли не закричал стал на нее: «Срочно! Приезжайте немедленно, у вас два часа, надо сейчас же делать подсадку! Эмбрионы ждать не могут!» — Джейн стало ясно: у них получилось!

Подсадка прошла удачно. Джейн провела еще сутки в клинике — в кровати, почти без движения. Ей нельзя было вставать, садиться, поворачиваться на бок — это могло повредить эмбрионам, помешать им прижиться.

Сэм примчался, как только узнал, что жена в больнице. Вбежал в палату с огромным букетом. Они сидели обнявшись, и Джейн плакала — громко, навзрыд. Это были счастливые слезы. Слезы Робинзона Крузо, увидевшего на горизонте паруса. У них будет ребенок. Свой, собственный! Они победили. Все было не зря. Все-таки они победили.

А еще через два дня у Джейн началось кровотечение, и оказалось, что эмбрионы не прижились. Когда Сэм приехал с работы, жена сидела в углу дивана, закутанная в халат, бледная, постаревшая на десять лет. Мешки под глазами от слез налились фиолетовым.

— Ну что вы хотите? — сказал профессор Сэму. — Вероятность успеха — не более тридцати процентов. Вы хотите детей, она хочет, а ее организм — нет. А мы, доктора, — не боги, с природой не поспоришь.

И тогда Сэм решил, что надо смириться. Не следует пытаться выломать дверь, которую Господь для тебя закрыл.

Они с Джейн сидели в гостиной, пили вино и разговаривали. За окном сверкал куполами храм Христа Спасителя.

Принять мысль, что у тебя никогда не будет собственного ребенка, было мучительно. Но они сумели это сделать. Однако если Бог закрыл дверь, вполне может быть, что он оставил где-то открытым окошко.

Сэм и Джейн проговорили всю ночь. Это был длинный, честный разговор. Впервые за долгие годы они отбросили свои страхи и решились посмотреть правде в глаза. Они могли бы пытаться и дальше, они могли окончательно загубить свой брак, который и так вот-вот затрещит по швам. Они могли бы стать заложниками своего навязчивого желания иметь детей. Но решили, что этого нельзя допустить.

Под утро они приняли решение обратиться к услугам суррогатной матери.

* * *

Двадцать один пятнадцать. Первый рабочий день закончен. Выруливая со стоянки, я подводила итоги этого длинного, суматошного дня. Что у нас в сухом остатке? Три с половиной прочитанных дела, из которых одно, в полном соответствии с номером, оканчивающимся на «тринадцать», обещает попить крови. Сложное дело, чего уж там. Сложное и объективно, и для меня лично, с человеческой точки зрения. Кажется, это именно тот случай, когда из двух зол надо выбрать меньшее, а они, как назло, оба бо́льшие… Ладно, дело с номером, оканчивающимся на «тринадцать», я, пожалуй, возьму завтра домой и не торопясь, очень внимательно еще раз (а может, два или три) прочту. Благо, заседание по нему не завтра и даже не через неделю. И на том спасибо. Есть время хотя бы для себя определиться, кого в этом деле с двумя встречными исками стоит считать наиболее пострадавшей стороной.

Ну, слава богу, хоть с урной разобрались. Просто анекдот какой-то. Мое первое в жизни судебное слушание — и не про что-нибудь, а про урну… Встать, суд идет, рассматривается гражданское дело по иску Городского управления коммунального хозяйства к гражданину… Как его? А, Пенкину! К гражданину Пенкину Андрею Ивановичу. О возмещении ущерба. Ущерб городскому хозяйству был нанесен вследствие наезда транспортного средства на контейнер для сбора отходов, в скобках — урну бетонную, емкость сорок литров.

Битый час я пыталась выяснить у этого самого Андрея Ивановича, с чего ему вздумалось таранить урну. Приличный ведь вроде гражданин. И не пьян был. И водительский стаж большой. И скорость маленькая. И на дороге — никого, ночь-полночь, тихий двор в центре.

Гражданин Пенкин, казалось, наездом на урну был удивлен не меньше моего. Пожимал плечами, тряс бритой башкой и ничего, кроме «сам не пойму, как все вышло», сообщить по существу дела не мог. За что и поплатился рублем.

Самый гуманный суд в мире в моем лице обязал гражданина Пенкина возместить ущерб в размере семисот девяноста трех рублей. Последними его словами были: «Я не хотел!»

А я вот — хочу. Горячего супа, ванну и спать. И чтобы никаких домашних заданий не проверять, и чтобы завтра — выходной. И Париж, и осень, и шут с ними, пусть будут Елисейские Поля!..

Между тем супа никакого у нас дома нет, в лучшем случае в кухонном шкафу завалялась коробка лапши быстрого приготовления. Горячей воды по вечерам в нашей «хрущобе» отродясь не бывало — все, вернувшись с работы, принимаются мыться-стираться-готовить. Первые три этажа моются теплой водой, а нам, бедолагам, на нашем пятом, хорошо, если напора хватит на холодную. До кровати, теплого одеяла и книжки и вовсе как до луны пешком. Прежде чем забыться здоровым сном, мне надо проверить у Сашки алгебру, после алгебры — позаниматься с ней английским… Алгебра-то ладно, с алгеброй мы разберемся, а вот с английским беда, английский она без меня не сделает…

Были бы деньги — наняла бы репетитора. Но на репетитора у меня сейчас категорически нет средств. Господи, как же я вымоталась сегодня, кто бы знал. Просто никаких сил не осталось. Сейчас я тоже въеду в какую-нибудь урну, и мне тоже придется давать в родном суде объяснения, как я дошла до жизни такой. И ущерб возмещать. Семьсот девяносто три рубля. Которых, напоминаю вам, Елена Владимировна, у вас нет и до зарплаты точно не появится.

— Не ной, Кузнецова, — одернула я сама себя. — Ты отличный водитель, ну, может, не совсем Джеймс Бонд, но две-три урны, которые попадутся тебе на пути, объехать вполне в состоянии. В твоей жизни полным-полно всего хорошего, и вообще, прекрати умываться слезами и подумай лучше, где бы забесплатно раздобыть больших картонных коробок для переезда.

Мысль о переезде грела душу. Уже в эти выходные мы с Сашкой переберемся на новое место, и у нас будет не конура, а приличная, хоть и опять однокомнатная, квартира. Зато кухня там — не пять метров, как сейчас, а все десять. А на десять метров можно и диванчик впихнуть, и работать там, когда Сашка спит или уроки делает, и гостей принимать, если кто заглянет.

Правда, ни диванчика, ни шкафчика, ни даже завалящей книжной полки у меня нет. Собственно, вообще нет никакой мебели. То, что в квартире, — хозяйское, и, уезжая, мы все это оставим. И Василь Васильич Лавренюк, благородно оставивший мне в наследство гвоздь, нам не пример!

Ну, ничего, поживем на коробках. Зато у нас будет много места и не надо за квартиру отдавать две трети зарплаты. К тому же кое-какой мебелишки нам добрые люди подкинут. Моя сестра, Натка, обещала презентовать на новоселье комод красного дерева, оставшийся ей от очередного несостоявшегося мужа и не гармонирующий с прочей мебелью в гостиной. Натка, конечно, может наобещать, а потом снова удариться в устройство личной жизни и забыть обо всем на свете. Но может и не забыть. Тогда будем мы с комодом. Из красного, не побоюсь этого слова, дерева. Заведем семь слоников, поставим на комод, будет как в лучших домах.

Машка, помощник прокурора, до вчерашнего дня — моя коллега и по совместительству — лучшая подруга, отдает мне старую стиральную машинку, почти новый двуспальный диван и три венских стула.

Из самого необходимого остается стол — письменный, обеденный, неважно, хоть какой-нибудь на первое время. Ладно, со столом что-нибудь придумаю. А сразу после зарплаты я поеду и куплю большое трюмо. Трюмо я присмотрела в мебельном на Таганке и ходила вокруг него вторую неделю. Оно было шикарное, в рост, с четырьмя выдвижными ящиками с одной стороны и двумя — с другой. В эти ящики поместятся все наши с Сашкой фены, расчески, помады, заколки и прочее барахло, которое вечно валяется по квартире и имеет удивительное свойство теряться в самый неподходящий момент.

Решено. Трюмо я куплю прямо в день зарплаты. После работы заеду и куплю. Без стола можно прожить. Даже легко. Ну, может, не очень легко, но можно устроиться. А вот жить вдвоем с тринадцатилетней дочерью без трюмо совершенно невозможно.

Я притормозила возле круглосуточного магазина неподалеку от дома и пошла выпрашивать большие картонные коробки для переезда. Не с узлами же переезжать, в самом деле. Между прочим, если на коробку положить кусок фанеры, например, как раз получится стол. Только коробка должна быть действительно большая.

* * *

— Я не очень понимаю, мистер Джонсон, почему вы решили обратиться к услугам суррогатной матери в России, — юрисконсульт Американского посольства, к которому Сэм и Джейн обратились, чтобы обсудить юридические нюансы предстоящей процедуры, посмотрел очень серьезно, даже сурово. — Не проще ли дождаться возвращения на родину?

Юрисконсульт посольства, господин Абрахэм, был немолодой, гладкий, ухоженный господин. На столе у него стояла семейная фотография в серебряной рамке — мистер Абрахэм в окружении детей и внуков.

Как объяснить этому человеку, которого судьба щедро наделила тем, чего лишены Джонсоны, что они не могут ждать еще несколько лет?

Контракт Сэма заканчивается через полтора года. Значит, полтора года — со счетов долой. На сколько растянутся в Америке поиски суррогатной матери? Может, на полгода, может — на год. Итого — два с половиной. Плюс время, необходимое на обследование. Потом — снова забор репродуктивного материала, подсадка эмбрионов — уже суррогатной матери. Не факт, что получится с первого раза. Может быть и две, и три, и пять неудачных попыток. Сколько это займет? Один Бог знает, да и то не наверняка. Добавим девять месяцев на беременность, и получится… Не меньше четырех-пяти лет. Выдержат они столько? Выдержит столько их брак? Выдержит Джейн? Сможет ждать так долго? Сэм думал, что нет.

Но что толку рассказывать мистеру Абрахэму, счастливому обладателю трех взрослых дочерей и кучи румяных белозубых внуков, о том, что такое четыре года ожидания после всего, что им уже пришлось пережить? Вряд ли мистер Абрахэм поймет. Сытый голодного не разумеет, так, кажется, говорят у русских?

— Видите ли, мистер Абрахэм, в России это обойдется значительно дешевле, чем в Штатах, — сказал Сэм. — Я наводил справки. Русские женщины готовы выносить и родить чужого ребенка за пятнадцать-двадцать тысяч долларов. С учетом оплаты клиники общая сумма расходов все равно не превысит тридцати тысяч. А в Штатах это будет стоить минимум в три раза дороже.

Для мистера Абрахэма это, бесспорно, было аргументом. Он знал цену деньгам и уважал это качество в других. Будучи отцом трех дочерей, мистер Абрахэм прекрасно знал, во что обходится содержание и образование ребенка, и хорошо понимал, что, сэкономив на услугах суррогатной матери, Джонсоны смогут положить разницу на счет ребенка, и, когда настанет время поступать в колледж, родителям не придется брать кредит. Умно, очень даже умно.

Но, похоже, Джонсоны не в курсе юридических тонкостей, связанных с суррогатным материнством, которых достаточно и в Америке. Что уж говорить о России…

Абрахэм счел своим долгом ввести супругов в курс дела.

Он почти дословно пересказал им знаменитый меморандум комиссии Американского общества по борьбе с бесплодием 1986 года. Комиссия тогда выразила по поводу суррогатного материнства серьезные сомнения этического характера, которые «не могут быть сняты, пока не будет получено достаточных данных для оценки опасности и возможных преимуществ обсуждаемой процедуры». И, надо заметить, сомнения этического характера не были сняты и сейчас, по прошествии почти тридцати лет. Больше того, мистер Абрахэм подозревал, что они вообще никогда не будут сняты.

— Видите ли, законодательство в данной области настолько не разработано, что правовая путаница возникает везде и всегда. Вспомнить хотя бы процесс Джексон против Кальвертов.

Сэм слышал об этом процессе. Супруги Кальверт, неспособные родить ребенка естественным путем, заключили соглашение об услугах суррогатной матери с некоей Анной Джексон — молодой незамужней медсестрой. За десять тысяч долларов последняя согласилась выносить плод, зачатый при оплодотворении яйцеклетки миссис Кальверт сперматозоидом ее же супруга. Все шло отлично до тех пор, пока мистер Кальверт не понял, что никаких детей иметь не желает. Понял он это аккурат за месяц до родов. Внезапно возникшее отвращение мистера Кальверта к детям было так глубоко, что он подал иск в суд штата Калифорния о признании Анны Джексон настоящей матерью ребенка. Суд, правда, иск не удовлетворил — генетически ребенок был потомком четы Кальверт, а Анна Джексон играла лишь роль няни, которой родители временно доверили своего отпрыска. Это логичное, казалось бы, решение суда вызвало волну возмущения по всей Америке. Миллионы рожавших женщин высказывались в СМИ в том духе, что в данном случае погоду делают вовсе не гены, а как раз беременность и роды, так что настоящей матерью ребенка должна считаться женщина, выносившая его под сердцем и родившая.

— Я не намерен отказываться от своего ребенка, мистер Абрахэм, — сказал Сэм. — Надеюсь, что мы с женой не станем участниками подобного процесса.

— Вы можете надеяться или нет, — ответил Абрахэм, — однако возможен и другой вариант. Скажу больше: он куда вероятнее. Суррогатную мать может психологически травмировать необходимость отдать выношенного ею на протяжении девяти месяцев и рожденного «своего» ребенка генетическим родителям. Это может произойти даже в том случае, если поначалу женщине казалось, что она расстанется с младенцем без особых переживаний. Такие случаи не редкость. Так вот: если суррогатная мать решит оставить ребенка себе, вам придется столкнуться с ней в суде. И вы наверняка проиграете процесс.

— Но ведь существует «случай Беби М.», — возразил Сэм.

Случай этот произошел в 1986-м. Миссис Коттон, первая в мире суррогатная мать, отказалась передать ребенка биологическому отцу. Правда, в конце концов она подчинилась решению суда, и младенец был передан родителям на «усыновление».

— Однако напомню, что миссис Коттон все же разрешили навещать его и принимать участие в воспитании, — сказал Абрахэм. — И это — в Америке. В России же вам просто откажут в усыновлении собственного ребенка. Особенно сейчас, после всех этих скандалов, когда благая, по сути, идея усыновления детей иностранцами оказалась дискредитирована как таковая. Понятно, что суррогатное материнство и усыновление — совсем не одно и то же, но все равно… Русскому суду неважно, чей это ребенок генетически, поймите. Россия относится к числу тех стран, в которых принцип «мать та, которая родила» — никак не подвергается сомнению. Вот, послушайте!

Мистер Абрахэм достал из стола Семейный кодекс РФ на английском, нашел нужную страницу и стал зачитывать хорошо поставленным голосом:

— В соответствии с п. 4 ст. 51 СК РФ «лица, состоящие в браке между собой и давшие свое согласие в письменной форме на имплантацию эмбриона другой женщине в целях его вынашивания, могут быть записаны родителями ребенка только с согласия женщины, родившей ребенка (суррогатной матери)». Только с ее согласия! Без согласия — нет! Понимаете? Вы можете подавать в суд. Но вы проиграете. В Америке шансы выиграть у вас и у суррогатной матери были бы приблизительно равны. Все зависит от штата, где слушается дело, от адвокатов, от того, насколько вы будете убедительны. А здесь шансы выиграть подобный суд — ноль.

Мистер Абрахэм сложил толстые пальцы колечком и показал Сэму.

— Но есть и другой аспект этого дела, — продолжал юрисконсульт. — Вас могут элементарно обмануть. Услуги по усыновлению в России нередко предоставляют так называемые «серые» посредники, полукриминальные фирмы, единственная цель которых — заработать на вашей проблеме. Вы знаете о случаях, когда родителям под видом их собственного «суррогатного» ребенка пытались подсунуть чужого, «отказного»?

Сэм не знал.

— Вы в курсе, что после наступления беременности часто начинается откровенное вымогательство? — продолжал юрист. — Суррогатная мать требует от генетических родителей купить ей жилье, обеспечить ее будущее, грозит в противном случае не отдать ребенка?

Нет, они ни о чем подобном и не слышали. Не знали, что, в отличие от Америки, в России нет единой базы данных женщин, предлагающих услуги суррогатной матери. Зато есть гуляющий по Интернету черный список мошенниц, жертвами которых стали многие бесплодные пары, — очень длинный список.

Официальной статистики не существует, но Абрахэм считал, что из ста женщин, вызвавшихся стать суррогатными матерями, примерно треть составляют мошенницы и разного рода аферистки, желающие нажиться на чужой беде.

— Разумеется, какая-то информация о потенциальных суррогатных матерях имеется в медицинских центрах, — сказал он. — И надежнее всего обращаться именно туда. Впрочем, и у них информация неполная, отрывочная, фрагментарная. К тому же кандидатки, как правило, не обследованы, и по результатам анализов половина из них отсеется. О психологическом тестировании я и вовсе молчу — его просто нет.

И мистер Абрахэм захлопнул Семейный кодекс, который до сих пор держал в руках. Это был эффектный жест, означающий, что тема разговора исчерпана.

* * *

Рядом с дверью зала заседаний вывешен был список дел и назначенное для слушаний время. Первое слушание — в 10.20. Следующее — в 10.30. За ним — в 10.45. И так — до восемнадцати часов. На каждое дело отведено было по десять-пятнадцать минут. Лена посчитала: выходило, за день слушается больше тридцати дел. И это только у одного судьи. Как это вообще возможно? Может, что-то напутали? Лена подошла к другому залу заседаний. То же самое. Тридцать дел по десять минут на каждое.

— Леночка! Доброе утро! — За спиной у Лены появился Анатолий Эммануилович Плевакин — ее непосредственный начальник. С виду ничем не примечательный, седенький, тонкокостный Плевакин был великолепным судьей, очень эрудированным человеком, замечательным собеседником и обладал каким-то просто атомным обаянием. Достаточно его увидеть — и жить становится лучше. Почему? Бог его знает. Но становится, это совершенно точно.

— Что? Любуетесь нашими портянками?

— Чем… любуюсь, Анатолий Эммануилович? Портянками?

— Вот эти вот списки, — Плевакин махнул рукой в сторону вывешенных рядом с дверью распечаток, — между собой мы их портянками называем. Впечатлились?

— Анатолий Эммануилович, — Лена посмотрела жалобно. — Я что-то не совсем понимаю… Как за пятнадцать минут можно разобрать дело?

— Да ну что вы! — Плевакин заулыбался, положил свою сухонькую лапку Лене на плечо. — Голубчик, разумеется, ни один судья по тридцать дел за день не разбирает. Максимум — десять, но и это редко. В основном пять-семь.

— А как же списки?

— А что списки? Списки, видите ли, составляются с учетом рисков, так сказать. Кто-то не явится, у кого-то заседание отложат, потому что нужно предоставить дополнительные документы, часть из них просто заявления об отмене заочных решений, сами понимаете, такое часто бывает, так это на пять-десять минут… Вот и получается, что половина списка — чистой воды фикция.

Плевакин еще шире улыбнулся и засеменил по коридору к лестнице. А Лена отправилась к себе в кабинет.

За окном по-прежнему лил дождь, простирался все тот же московский палисадничек и не было никакого Люксембургского сада.

Лена повздыхала, открыла папку с делом и погрузилась в чтение. Она как раз дошла до двадцать восьмой страницы, когда дверь с грохотом распахнулась. Висевший на гвозде плащ свалился Лене на голову. На пороге во всем блеске своих без малого тридцати лет предстал младший лейтенант.

— Здравия желаю, Василь Васильич! А я к вам с подарком! Свежий труп на коммунальной кухне, прошу любить и жаловать! — гаркнул он, протопал к столу и плюхнулся на стул для посетителей. Стул под ста пятью килограммами его молодецкого тела жалобно скрипнул.

Лена кое-как выпуталась из плаща и воззрилась на посетителя. Собственно, он тоже на нее воззрился. Как только Лена показалась из-под плаща — так и воззрился. В ту же буквально секунду. И немедленно сдулся. Будто бы даже сделался меньше (хотя при его габаритах это было непросто) — сгорбился, стушевался, залихватская улыбочка стекла с лица. Лицо сделалось простецким и недоумевающим.

Лейтенант поднялся, зачем-то похлопал себя по карманам, как бы в поисках чего-то срочно ему необходимого, глянул на Лену, отвел глаза, опять глянул и, сообразив, что дальше молчать совсем уж не комильфо, промямлил:

— Простите… Я, наверное, того, дверью ошибся… А скажите, где Василь Васильич?

— Здесь Василий Васильич, здесь, — как могла, успокоила его Лена. — Вы ничего не напутали.

Лейтенант осмотрелся, но Василь Васильича не обнаружил. В кабинете были только стол, заваленный папками, два стула и гвоздь, торчащий из стены, на который Лена в этот момент вешала плащ. Никакого Василь Васильича, равно как и Петра Петровича, не наблюдалось.

— Простите, — снова промямлил лейтенант. — А он где? Ну, я имею в виду Лавренюк?

— Перед вами, — ответила Лена и уселась на место, косясь на плащ и думая, не свалится ли он снова на голову, — Лавренюк — это я.

В лице лейтенанта отразилась вся мировая скорбь. Потом оно пошло рябью, словно лужа на ветру. Широкий, как у сенбернара лоб, сложился морщинами от напряженных раздумий, у рта залегли горькие складки, — похоже, лейтенант решил, что его жестоко обманывают.

— Нет… — протянул он печально. — Вы точно не Василь Васильич…

— Я имела в виду, что я теперь выполняю обязанности Василь Васильича, — сжалилась Лена над лейтенантом, который окончательно и бесповоротно сделался несчастным. — Сам он уже вторую неделю как перешел на другую работу, в областной суд. А я пришла на его место.

Лена протянула руку:

— Кузнецова. Елена Владимировна.

Потом все же не удержалась и добавила:

— Впрочем, если вам так удобнее, можете первое время называть меня Василием Васильевичем.

Не стоило, конечно. Работа — не место для шуток. Но уж больно смешно этот лейтенант морщил лоб и тряс здоровенной башкой, пытаясь отыскать своего драгоценного Василь Васильича в пустом кабинете. Спасибо еще, под стол не полез…

— Младший лейтенант Таганцев, — отрапортовал он и пожал Ленину руку так, что кости хрустнули, — Константин Сергеевич. Значит, Василь Васильич тут больше не работает? А я думал, чаю попьем…

Таганцев выглядел озадаченным. Кажется, он все еще не смирился с тем, что осиротел и Василь Васильича больше в его жизни не будет.

— Знаете, — сообщил Таганцев, — Василь Васильич очень был хороший мужик. И судья понимающий. А вы?

— Что — я? — удивилась Лена.

— Ну, вы как? Понимающий судья?

— Во всяком случае, очень на это надеюсь, — ответила Лена. Ну и странный же этот Таганцев. — Кстати, у вас красивое имя — Константин Сергеевич. Замечательное имя, театральное.

— Почему это вдруг театральное? — удивился Таганцев.

— Ну, как же! Был такой режиссер, очень знаменитый — Станиславский Константин Сергеевич.

Лоб Таганцева снова пошел складками.

— Станиславский… Станиславский, — забормотал он. — Нет, не знаю такого. Рязанова знаю, Михалкова знаю, Станиславского не знаю.

— Ну, не беда, Константин Сергеевич, — снова успокоила его Лена. — Какие ваши годы? Еще узнаете. Между прочим, у вас не только имя замечательное, но и фамилия. Историческая фамилия!

— Что, тоже такой режиссер? — удивился Таганцев. Похоже, режиссеров на свете было несколько больше, чем он привык считать.

— Лучше! — заявила Лена. — Эту фамилию носил основоположник уголовного права, профессор Санкт-Петербургского университета! Вы должны гордиться!

— Есть гордиться, — ответил Таганцев. Лицо у него при этом было самое что ни на есть серьезное.

Лена покосилась на него. Он и впрямь собирался гордиться, вот молодец какой!.. Решив больше не терзать младшего лейтенанта ни режиссерами, ни профессорами, она положила руки на стол, пальцы сложила замочком и сделала вопросительное лицо. Младший лейтенант моментально уставился на ее руки.

— А что за труп на коммунальной кухне? Вы про какой-то свежий труп говорили?

— А, это… — застеснялся Таганцев. — Это у нас с Василь Васильичем шутка такая была… Нет никакого трупа, я просто так зашел, проведать. Был тут по делу, дай, думаю, заскочу… Вам, наверное, работать надо?

Лена пожала плечами — мол, ничего не попишешь, надо.

— Ну, я пойду тогда? — спросил Таганцев. Он стоял у стола, переминаясь с ноги на ногу, — ни дать ни взять пятиклашка, которому надо отпроситься с урока в уборную.

Лена пожелала лейтенанту всего наилучшего. Таганцев попятился к двери, смешно приложился задом, смешно повернулся, потом сунулся обратно и пробормотал: «До свидания».

Лена выждала несколько минут, дочитала две страницы и решила, что, пожалуй, пора обедать.

В столовой стоял ровный гул голосов и пахло общепитом — сложный коктейль из ароматов квашеной капусты, маргарина и средства для мытья посуды. В меню значилась солянка, рыба красная, котлета домашняя говяжья и пюре картофельное. На прилавке сиротливо стояли две тарелки с серенькими котлетами, притулившимися сбоку голубоватой кучки того, что, по всей видимости, позиционировалось как пюре картофельное.

Лена тоскливо посмотрела на голубые кучки пюре и взяла солянку. Она, по крайней мере, была веселого красного цвета и, в отличие от котлет, горячая. На вкус, правда, солянка оказалась так себе, но это все же лучше, чем сидеть голодной до вечера.

Лена была всецело поглощена едой, когда стол вздрогнул и трубный глас у нее над головой вопросил:

— Хотите компоту?

Лена подняла голову.

Над ней стоял высокий мужик. Подруга Машка его определила бы как «интересного брюнета». Непроницаемое выражение лица в сочетании с черным костюмом делали интересного брюнета похожим на гробовщика.

Мужик кивнул и сообщил:

— Райский.

Лена недоверчиво посмотрела на него. Как-то слабо верилось, что компот у них тут райский.

Мужик глядел на нее пару секунд, склонив голову набок, и уточнил:

— Не компот райский. Я.

Ленины брови поползли вверх. Вот это самомнение.

— Такая фамилия, — объяснил мужик. — Можете звать меня Валерой. А вы наш новый судья?

Лена кивнула.

— Наслышан, наслышан. Вы, говорят, виртуозно разрулили дело о наезде транспортного средства на урну. Так что, компоту хотите?

Лена пожала плечами. Не хотела она никакого компоту. И с мужиком этим райским разговаривать тоже не хотела.

— Я бы кофе выпила.

— Кофе у нас тут дерьмовый. Впрочем, здесь все дерьмовое — и кофе, и суп, и второе… А вот компот — ничего. С клубникой. Ну, признайтесь, вы же любите клубнику? Ну? Любите же?

— Люблю, — призналась Лена. — А вы откуда знаете?

— Элементарно, Ватсон. Все люди любят клубнику. Я тоже люблю.

Рассказав Лене о своих гастрономических пристрастиях, Райский исчез. Через пару минут он появился снова — на сей раз с подносом, на котором стояло четыре стакана компота. В компоте действительно плавала клубника.

— Значит, вы — новый судья, — снова сказал он, обращаясь не столько к Лене, сколько к стакану. Сообщив эту не самую свежую новость, Райский залпом выпил компот и потянулся за вторым стаканом.

— Помощник у вас — Дима, — сообщил он, глядя на второй стакан, и опорожнил его. Лена с интересом смотрела на то, как Райский берет третий стакан. Неужели и этот выпьет?

Райский выпил. С сожалением глянул на пустой стакан и сказал, на сей раз обращаясь непосредственно к Лене:

— Вы с ним поосторожнее. Он парень такой… Очень непростой. Я имею в виду Диму вашего. Я понимаю, помощники — как родители, их не выбирают, они нам достаются в наследство. И тем не менее.

— Меня мой помощник вполне устраивает, — сказала Лена. — Он аккуратный, исполнительный и не дурак.

— В том и дело, что совсем не дурак, — задумчиво протянул Райский. — Да ладно, вы потом сами все поймете.

Лена разозлилась. И что он навязался на ее голову? Сидела она, ела солянку, никого не трогала, думала про предстоящее слушание, и тут ей этот Райский свалился как снег на голову со своим компотом, клубникой и туманными намеками на непростой Димин склад ума и характер. Ему-то что за дело? Что он вообще пристал?

Райский между тем все не унимался:

— А вы Плевакина знаете? Анатолия Эммануиловича?

— Знаю, — кивнула Лена. — Я с ним познакомилась, когда открылась вакансия на должность судьи. По-моему, он прекрасный человек, мировой мужик и классный специалист.

— Прекрасный, — согласился Райский — Просто замечательный человек, не человек даже, а чистое золото. Но знаете что? Ему нельзя доверять.

— Господи! — взорвалась Лена. — А ему-то почему нельзя доверять? Тоже сложный характер?

— Потом все поймете, — пообещал Райский, сделав загадочное лицо. И потянулся за последним стаканом компота. Но Лена его опередила. Подняла стакан в приветственном жесте (Ваше здоровье!) и выпила компот весь до донышка большими глотками. Знай наших!

Райский внимательно смотрел, как она пьет, потом дернул уголком рта, изображая улыбку, и откланялся, оставив Лену в полном недоумении перед четырьмя пустыми стаканами.

* * *

Нельзя сказать, чтобы Сэм и Джейн полностью проигнорировали советы посольского юриста. Мистер Абрахэм сказал, что наиболее разумно искать суррогатную мать через клинику, специализирующуюся на лечении бесплодия. Джонсоны так и поступили. Профессор, занимавшийся Джейн, с удовольствием рекомендовал им фирму, в порядочности и добросовестности которой был уверен.

— Все не так плохо, — сказал он Джейн и Сэму. — Ваш юрист, полагаю, несколько сгустил краски. Насколько мне известно, сейчас в России в области экстракорпорального оплодотворения успешно работают порядка пятидесяти клиник, репродуктивных центров и лабораторий. Несколько — очень хороших, их я рекомендовал бы собственной дочери, столкнись она с подобной проблемой. Да, точной статистики нет. Но только у нас в клинике за десять лет применения этого метода родилось больше двух тысяч детей. Вот телефон агентства, скажете, что вы мои пациенты, и вам подберут суррогатную мамочку, которая вас устроит. Как найдете — приходите, будем работать.

Сэм позвонил, и в назначенное время они с Джейн пришли в офис агентства.

Директором агентства оказалась приятной наружности дама лет сорока — ухоженная, улыбчивая, с приветливым открытым лицом.

Она представилась Анной Сергеевной, предложила Джонсонам кофе, заулыбалась, когда Джейн передала ей большой привет от профессора: «Он дивный человек и очень талантливый врач, поверьте!»

— Не волнуйтесь, — сказала Анна Сергеевна. — У нас большой опыт по части суррогатного материнства. Я не имею права называть имена клиентов, но поверьте, мы оказывали услуги очень и очень известным людям. В России экстракорпоральное оплодотворение приобретает все большую популярность. И не только среди пар, которые физически не способны завести ребенка.

— Простите, но если они могут, то почему обращаются к вам?

— Не хотят рожать сами, — пожала плечами Анна Сергеевна. — Многие женщины — модели, светские красавицы — считают свою красоту главным капиталом. И не хотят портить ее беременностью, родами и кормлением. А некоторые мужья против родов категорически возражают. Но детей при этом хотят. Недавно к нам обратилась супруга очень известного бизнесмена, я не могу называть имен, но, поверьте на слово, это большой человек. Так вот: она чуть не плакала. Муж хочет наследника, но запрещает ей рожать. Говорит, она испортит фигуру. В итоге мы подобрали ей сурмаму — так мы между собой называем суррогатных мамочек. А в прошлом году обратилась знаменитая балерина. Ей тоже никак нельзя рожать — карьеру загубит. А ребенка хочется. В итоге мальчика для нее выносила учительница из Ярославля.

Джейн истории о женщинах, которые могут и не хотят рожать, ввергли в состояние, близкое к шоковому. А Сэм подумал, что одной из этих женщин вполне могла бы быть Маргарет, его первая жена. Для нее покупка готового ребенка за разумную сумму (родите мне мальчика, заверните, получите по чеку) была бы оптимальным решением вопроса. Анна Сергеевна не стала разливать перед Джонсонами сироп.

— Не буду утверждать, что основная задача суррогатных мамочек — подарить нашим клиентам счастье материнства и отцовства, — сказала она. — Это было бы нечестно. Основной их резон — коммерческий. Это рынок, и, как на всяком рынке, у нас есть, скажем так, недобросовестные продавцы услуг. Кандидатки, как правило, провинциалки, сумма в пять-десять тысяч долларов, которую предлагают за услуги сурмамы, кажется им почти астрономической. За десять тысяч где-нибудь во Владимирской области можно купить вполне приличную квартиру. Часто у дамы, которая предлагает свою кандидатуру, дома семеро по лавкам, муж спился или сбежал. И это большая проблема. Я имею в виду психологическую нестабильность женщины, которая решила стать суррогатной матерью. Если у нее не жизнь, а сплошная драма, то сам факт наступления беременности будет для нее дополнительным стрессом. Вдобавок к тем, что уже есть. Такая женщина может психологически сломаться. Она рожает, природа берет свое, она понимает, что любит ребенка, и отказывается его отдать. Поэтому мы первым делом проводим психологическое тестирование кандидаток. Этим занимаются наши психологи по специально разработанной оригинальной методике. По части физического здоровья у нас отсеивается три четверти кандидаток. Иногда диву даешься: девушка в двадцать пять лет насквозь больная, ей не сурмамой быть, а самой впору к нам обращаться, еще год — и она не сможет родить вообще. Многие подделывают результаты анализов… Но таких мы отбраковываем еще в регионах.

Оказалось, что в агентстве, которым руководила Анна Сергеевна, работа была поставлена всерьез и с размахом. Женщины, желающие стать суррогатными матерями, прежде всего проходят собеседование с региональными кураторами. Второй этап — тщательное медицинское обследование (по месту жительства, в какой-либо московской или петербургской клинике и, конечно, в выбранном самими клиентами центре репродукции). Полный семейный анамнез (наследственные заболевания, физическое и психическое здоровье родственников и так далее).

— Я считаю, что мы обязаны предоставить клиентам исчерпывающую информацию о состоянии здоровья детей, братьев и сестер потенциальных суррогатных матерей, их родителей, дедушек и бабушек по отцовской и материнской линиям, — объяснила Анна Сергеевна. — Разумеется, их наследственность напрямую влияния на ребенка не оказывает и оказать не может. Но все же сурмама — это несколько больше, чем просто няня, которой родители доверили малыша. Значит, мы должны исключить даже минимальный риск. Лишь после этого кандидаток включают в программу. Правда, некоторые еще могут не пройти проверку юристов. В итоге из ста кандидаток до финиша доходят хорошо если восемь. Из этих восьми клиенты выбирают подходящую женщину. После чего юрист агентства составляет договор о вынашивании ребенка, в котором прописаны права и обязанности обеих сторон.

Подобный документ относится к договорам возмездного оказания услуг, — сообщила Анна Сергеевна. — По тому же принципу составляются договоры на услуги няни или кормилицы. Если хотите, вы можете оформить на наше агентство доверенность на подбор кандидатки и ведение всех дел, связанных с суррогатным материнством. Многие так поступают. Законодательство в этой области, увы, несовершенно, потенциальным родителям сложно сохранить в тайне информацию, особенно если они работают с суррогатной матерью напрямую. Мы разработали механизм, который позволяет свести к минимуму подобные риски и сохранить анонимность наших клиентов. В принципе, вы можете вообще не встречаться с сурмамочкой. Мы это берем на себя. А вы просто заберете ребенка из роддома, когда придет время.

— Нет, этого мы не хотим, — твердо заявил Сэм.

Он хорошо запомнил слова юрисконсульта в посольстве о том, что иногда родителям вместо собственного, родного ребенка норовят всучить чужого, отказного.

— Мы хотим лично знать эту женщину, мы будем общаться с ней, присутствовать при родах. — Джейн сжала пальцы мужа. Она ни за что не согласилась бы пропустить момент, когда их ребенок появится на свет. Пусть его родит другая женщина, неважно. Это все равно будет их ребенок.

— Что ж, — улыбнулась Анна Сергеевна. — Мне тоже всегда казалось, что так намного лучше. Хотите еще кофе?

Спустя два месяца они снова встретились с Анной Сергеевной. Она разложила на столе три анкеты с фотографиями.

— Прошу любить и жаловать, мы подобрали для вас кандидаток.

Сэм и Джейн выбрали девушку по имени Людмила — курносую, белокурую, статную. Первая встреча состоялась там же, в агентстве.

Людмила понравилась им сразу. Уроженка крошечного городка Сердобска в Пензенской области (такого маленького, что Сэм даже не сразу нашел его на карте), Людмила производила впечатление девушки очень здравомыслящей и целеустремленной.

Джонсоны выплатили Людмиле аванс, который она немедленно отправила матери, сняли ей квартиру в соседнем переулке и оформили договор на обслуживание в клинике, услугами которой пользовалась Джейн.

* * *

Я откинулась на спинку стула. Глаза болели адски. И шея. И голова. И вообще больше всего мне хотелось завалиться спать минимум на двенадцать часов. Но, как говаривала бабушка, на том свете отоспимся. Для меня лечь спать в десять вечера — непозволительная роскошь. Это у нормальных людей в десять — вечер. А у меня — разгар трудового дня.

На столе передо мной лежала Сашкина тетрадь с домашней работой по алгебре. Восемь страниц квадратных уравнений. Три страницы я уже проверила. Осталось пять. Господи, кто бы знал, как я ненавижу алгебру, квадратные уравнения, домашние работы… Ну вот почему после десяти часов в суде я должна сидеть и проверять эти уравнения, а? Смешно. Я сижу с уравнениями, а Сашка, которой, вообще-то, за алгебру следовало бы беспокоиться больше, чем мне, второй час по телефону болтает. И плевать ей, что у меня голова раскалывается, и на работе ворох нечитаных дел, и с каждым днем их все больше, да плюс надо писать статью для «Вестника РГГУ». За статью обещали хороший гонорар. На этот гонорар можно будет Сашке прикупить новую куртку, а то у старой уже рукава коротки. Дочка в ней как сирота какая-то. Новая куртка нужна позарез.

Но чтобы ее купить, сперва статью надо написать. А чтобы сесть за нее с чистой совестью, нужно разобраться с этими квадратными уравнениями, будь они неладны. Просто замкнутый круг какой-то…

Я перевернула страницу.

За окном по-прежнему лило. Злой, холодный осенний дождь. Вот тебе и «очей очарованье»… Как зарядил неделю назад, так и не остановится. Я поплотнее завернулась в свитер. Холодно, неуютно. Серая беспросветная жизнь какая-то. Крошечная кухонька, штукатурка на потолке в углу осыпается, на плите отколота эмаль. Почему-то эта отколотая эмаль окончательно меня расстроила. Чаю выпить, что ли? Когда чаю выпьешь — сразу веселее становится. Заодно и согреюсь.

К чаю у нас ничего не было. Я после работы не успела зайти в магазин возле дома, а в дальний круглосуточный тащиться уже сил не было. В итоге мы с Сашкой поужинали лапшой быстрого приготовления. Хорошо, что бабушка не дожила. Она бы в обморок упала, если бы увидела, что я ем лапшу из пакета. Бабушка была родом с Украины и считала хорошее питание залогом счастливой и долгой жизни. Бог мой, какие она пекла пироги, а котлеты, а борщи…

Я помешала сахар и отщипнула кусок вчерашнего хлеба (свежего в доме не было, не сходили мы за хлебом). Хлеб припахивал плесенью и на вкус напоминал вату. А как бы сейчас хорошо было поесть борща. Что может быть приятнее, когда приходишь с работы — а тебя дома ждет кастрюля борща. Сварить, что ли? Все равно еще минимум четыре часа сидеть — с уравнениями, со статьей, с делом…

За это время борщ три раза свариться успеет.

Я сунулась в ящик с овощами. Кажется, где-то завалялась свекла.

Повезло. И впрямь завалялась. И картошек три штуки нашлось, и даже полкочана капусты в холодильнике.

Минуточку! А кастрюля-то! Я ведь наверняка уже упаковала большую кастрюлю для переезда!

Но кастрюля оказалась на месте, в шкафчике над плитой. Слава богу!

Мяса, правда, не было, ну это ничего. Поедим постного борща. Главное — несколько дней можно будет не морочиться насчет еды. Красота!

Я резала свеклу и думала, когда закончится дождь. Ну до чего же унылая, до чего сиротская в этом году осень, хоть вешайся. А вот год назад все было по-другому. Кажется, тоже шел дождь, но это было совершенно неважно.

На меня вдруг накатило — резко, до ломоты в висках. Я вспомнила, как год назад, примерно в это же самое время, мы с Кириллом возвращались в Москву из Завидова. По стеклам его «Лексуса» барабанил дождь, а внутри было тепло, чуть пахло лимоном — у него в машине всегда чуть-чуть пахло лимоном, мне это нравилось дико. И запах лимона, и дождь за окном, и его руки на руле.

Мы познакомились в Загорянке, на даче, которую снимал для моей беспутной сестры ее тогдашний кавалер. Поначалу я вообще не обратила на Кирилла внимания. Я приехала с работы голодная, как волчица, и думала только о том, скоро ли будет готов шашлык.

Натка тогда, как водится, устраивала личную жизнь. Личная жизнь моей сестры давно стала притчей во языцех, и устраивала она ее перманентно с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать. Устройство личной жизни происходило с переменным успехом. Очередной этап заканчивался очередным замужеством. Результатом одного из них, не самого счастливого, но самого, пожалуй, продолжительного (аж три года) стало рождение Сеньки. За замужествами с завидной регулярностью следовали разводы, после которых сестра снова бралась за обустройство жизни.

Прошлой осенью она пыталась устроить жизнь с неким Борюсей. Борюся был женат, обещал развестись, а покамест снял дачу в Загорянке, где Натка с Сенькой жили все лето, а Борюся наезжал на выходные.

Я не любила Борюсю, не понимала их высоких отношений, но приехала, потому что давно не видела сестру, да и шашлыка хотелось. К тому же Сашка на каникулы уехала с классом в Ригу, и дома сразу сделалось как-то очень уж пусто.

Собственно, я не собиралась особенно энергично общаться с Борюсей, а тем более — с его друзьями. Я хотела шашлыку и отоспаться в шезлонге под пледом.

Шашлыка мне дали, а вот отоспаться не получилось. Мне пришлось играть с племянником Сенькой, разливать чай и вести светскую беседу с Борюсиными друзьями, пока они с Наткой сперва ссорились на кухне, а потом мирились в спальне (просто какие-то итальянские страсти, в самом деле).

В перерыве между руганью и примирением с Борюсей Натка представила меня Кириллу (в своей неповторимой манере, разумеется).

— Кир! — заорала она. — Не стой столбом! Поухаживай за моей сестрой!

И подтащила меня к этому самому Киру. Мужик как мужик — высокий, спортивный, загорелый и, кажется, идиот. Ну кто, кроме полного идиота, притащится на дачные шашлыки в пиджаке от Армани?

— Умница, красавица, мать своему и моему ребенку, к тому же — помощник прокурора, — отрекомендовала меня Натка.

И убежала на кухню доругиваться с Борюсей, который вовсю громыхал там тарелками, требуя, по всей видимости, продолжения банкета.

И что мне прикажете делать с этим пиджачным Кириллом? Впрочем, вроде бы меня как раз ничего делать не просили. Это ему велели за мной ухаживать.

— На всякий случай меня зовут Кирилл, — сообщил он.

Наверное, неплохо было бы и мне представиться.

— Лена, — сказала я.

— Вам шашлыку принести, Лена?

— Несите. Только я бы на вашем месте пиджак сняла, прежде чем к мангалу подходить. Жаль будет, если заляпаете жиром.

Кирилл засмеялся.

— Выгляжу идиотом, да? Приперся в пиджаке на дачу…

Оказалось, что он не идиот. Просто приехал прямо с работы. Не во что было переодеться.

Я отловила сестру и выпросила у нее старый Борюсин свитер для Кирилла. В свитере он помолодел и стал выглядеть намного симпатичнее.

Мы немного поболтали о капризах московской погоды. Кирилл добросовестно подкладывал мне шашлыка и все порывался налить вина, несмотря на то, что я за рулем.

Пару раз он пытался рассказывать бородатые анекдоты, но, во-первых, я эти анекдоты знала, а во-вторых — мне вся эта дача надоела хуже горькой редьки и я хотела поскорее доехать до дому. На том и распрощались. Я думала — навсегда. Но на другой же день Кирилл позвонил мне на работу. Телефон ему, конечно же, дала Натка.

Кирилл сказал, что ему нужна консультация юриста, а сестра рекомендовала меня как очень толкового специалиста в этой области.

Я удивилась — у Кирилла вроде бы своя строительная компания. Что у них там, юриста нет, что ли?

Оказалось, юрист есть, и не один. Но ему нужно мнение независимого специалиста по весьма деликатному вопросу. За консультацию он предлагал триста долларов.

— Мы с вами можем встретиться где-нибудь на нейтральной территории?

— Можем, — сказала я, прикидывая, что на триста долларов, пожалуй, смогу наконец купить стиральную машинку.

— Давайте поужинаем и поговорим заодно, — предложил он.

Ужинать он повез меня в какой-то дико пафосный ресторан. В обтруханном пиджаке с залоснившимися рукавами я чувствовала себя дояркой на придворном балу. Выходя из машины, я к тому же порвала чулок. И весь вечер сидела, как полная дура, в рваном чулке. А вокруг порхали нимфы в вечерних туалетах.

Я так и не поняла, зачем ему понадобилось консультироваться. Вопрос был пустяковый и не стоил выеденного яйца. Взять гонорар за такой пустяк мне не позволяла совесть. Я отказалась от гонорара. Сказала, что не заработала эти деньги, поэтому не возьму.

Он удивился: как это не возьму?

Я сказала, что он накормил меня ужином. Пусть это будет как бы гонорар. И уехала.

Потом, дома, глядя ну кучу грязного белья, которое снова придется стирать вручную, я, разумеется, пожалела, что не взяла деньги. В конце концов, от него не убудет, он мужик богатый. А мы с Сашкой из-за моего глупого чистоплюйства теперь останемся без машинки. Но я не привыкла брать деньги у малознакомых мужчин просто так, за красивые глаза. Да и не было у меня никаких красивых глаз, если честно. У нас в семье разделение труда. Натка — красивая, а я — умная. Умная, выносливая, хороший специалист, порядочный человек, верный товарищ, рабочая лошадь, вот за это меня и цените.

Но, видимо, Кирилл считал иначе. На следующий день мне на работу доставили с курьером пакет. В пакете была коробка, в коробке — шелковый мешочек, в мешочке — черная сумочка из крокодиловой кожи.

Машка, коллега и лучшая моя подруга (мы как раз обсуждали дело, когда приехал курьер), повертела сумочку в руках.

— Однако, «Прада», — сообщила она. — Кажется, подруга, у тебя завелся богатый поклонник.

— Бог с тобой, какой поклонник, — отмахнулась я. — Просто клиент. Я его проконсультировала, а гонорар не взяла. Вот он и шлет борзыми щенками.

— Не думаю, что это борзые щенки. Во-первых, дороговато за консультацию. Такая авоська потянет на тысячу баксов, не меньше. А во-вторых — на, читай.

Машка вытащила из сумки записку и протянула мне. На плотной кремовой бумаге каллиграфическим почерком было выведено: «И золотое содержанье книг нуждается в застежках золотых».

Вильям наш, граждане, Шекспир. Ромео, не побоюсь этого слова, и Джульетта.

Конечно, это была невероятная пошлость — посылать мне сумку с цитатой из Шекспира. Но я растаяла. Оказалось неожиданно приятно почувствовать себя женщиной, особенно если учесть, что никто мне сто лет не дарил подарков, не ухаживал за мной, а никаких таких золотых застежек у меня вообще сроду не было, равно как и сумок за тысячу долларов. Было когда-то золотое кольцо, бабушка подарила на окончание школы. Но кольцо пришлось продать лет десять назад. Сашка тогда, помнится, долго болела, лекарства стоили немерено, и у меня не осталось денег даже на молоко.

— Кузнецова, не будь занудой, — подзуживала Машка. — Расслабься ты хоть раз в жизни. Позвони ему, скажи спасибо, а там — по ситуации. В любом случае, ты ничего не теряешь. Дома тебя никто не ждет, Сашка вернется только в конце недели.

Я позвонила. А потом прогуляла работу, потому что мы поехали в Завидово и остались там ночевать.

Это тоже было что-то новенькое. Похлеще сумки «Прада». Я сроду ничего не прогуливала — ни школу, ни институт, ни работу.

Оказалось, быть прогульщицей — замечательно. Был будний день, и в Завидове почти не было народу. Кирилл снял крайний коттедж. С балкона открывался вид на осенний лес и на берег реки. Такой красивый, что ныло сердце.

Вечером мы до одурения парились в бане, потом пили каберне, сидя в шезлонгах перед коттеджем, и молчали. Кирилл кому-то позвонил, и часа через два приехал молодой человек в офисном костюме. Он вручил Кириллу объемистую сумку, пожелал мне приятного отдыха и уехал.

В сумке оказалась пижама почти моего размера, зубная щетка, шлепанцы и черная водолазка, очень похожая на ту, в которой я приехала.

— Ты специально пригнал человека из города, чтобы мне было во что переодеться? — спросила я Кирилла.

Он кивнул. Он выглядел смущенным. Потом признался: боялся не угадать с размером.

Я никогда в жизни не чувствовала себя королевой. А тут почувствовала.

По дороге обратно в город я все нюхала пальцы. Пальцы пахли эвкалиптом. Это от эвкалиптовых веников в завидовской бане.

Мы ехали, дождь стучал в стекла, Кирилл снял руку с руля и положил мне на ладонь. И мне стало так хорошо, так надежно… Хотелось ехать и ехать без конца, всю жизнь, и чтобы его рука лежала на моей.

На заправке мы купили кофе в бумажных стаканчиках и какие-то плюшки. И они были горячими, и кофе пах замечательно, а потом мы остановились в лесу, и я нашла красный подосиновик, и привезла его домой, и он долго еще лежал на куске мха на подоконнике, и каждый раз, когда я на него смотрела, — чувствовала запах леса и вспоминала, как мы шли по промокшей жухлой листве и как из-под листьев выскочила лягушка, почему-то не впавшая еще в спячку.

Потом было много поездок — мы постоянно куда-то ездили, летали, плавали: в Париж на выходные, в Лапландию на Рождество, в Киев среди недели просто потому, что захотелось зайти в Лавру… Почему я вспоминаю именно эту дурацкую лягушку?

Я одним глотком допила чай и сердито шваркнула чашку в раковину. Не будь дурой, Лена. Все в прошлом. Дело закрыто. Решение окончательное, обжалованию не подлежит.

Я поставила в этой истории точку. Даже ушла со старой работы. Ладно, чего уж там, не ушла я вовсе, а сбежала. Вынуждена была сбежать. И казенная квартира не имеет к этому никакого отношения. Если бы Кирилл не подставил меня, прекрасно по сей день сидела бы в прокуратуре.

Я налила еще чаю. Хватит, Лена. Ты хотела оставить все это в прошлом, начать жизнь с чистого листа? Хотела. Вот и начинай. Благо, у тебя для этого есть все возможности.

Новая работа, новая квартира, в которую мы должны переехать на днях… Как сказала бы бабушка — осталось сменить прическу и мужчину… Насчет прически, между прочим, стоит подумать. Вот возьму и перекрашусь в блондинку. А мужчины… Нет. Никаких больше мужчин. Не хочу. Вот не хочу, и все. У меня и без мужчин есть все, что надо человеку для счастья: два десятка томов нечитаных дел, ненаписанная статья, недоваренный борщ, непроверенные Сашкины уравнения… Господи, да ведь у нас же еще английский!

— Сашка! — крикнула я. — Имей совесть! Хватит болтать! Я не хочу всю ночь сидеть над твоими уравнениями в одиночестве, пока ты там обсуждаешь мальчиков со своей Дашей! Клади трубку и иди сюда!

Недовольная Сашка появилась на пороге через две минуты. Она явно на меня дулась.

— Нечего дуться, — сказала я. — Домашнее задание, в конце концов, твое. Не понимаю, почему я с ним сижу, а тебе плевать.

— Потому что мне все равно, что поставят в четверти по алгебре, — честно сказала Сашка. — А тебе нет.

Честность — это наш конек.

— Ладно, — согласилась я. — Считай, что это мои личные заморочки. Я не стану ничего мотивировать, просто будь любезна пойти и переделать алгебру, и чтобы мы больше к этому разговору не возвращались. Решишь задание — можешь сколько угодно беседовать с Дашей, хотя лично я не думаю, что эти беседы тебя сильно обогатят интеллектуально.

— Господи, чем тебе Даша-то не нравится? — спросила Сашка.

Даша мне не нравилась всем. Не нравилось, что, разговаривая с людьми, она жует свой вечный орбит без сахара, то и дело надувая из него пузыри. Не нравились ее замашки великосветской львицы, дорогие сапоги, кричащий макияж, чудовищный апломб… Не нравилось, что папаша ее — жлоб и хам.

У папаши имелись автосервис и какой-то дальний родственник в префектуре, на основании чего он искренне полагал себя хозяином мира. Как-то раз перед родительским собранием я слышала, как он орал на молоденькую учительницу литературы за то, что та поставила его распрекрасной дочери трояк за сочинение. Учительница пыталась объяснить, что если человек пишет: «Великий писатель Лев Толстой одной ногой стоял в прошлом, а другой приветствовал настоящее», то ему и трояка, в сущности, много. И между прочим, неплохо бы этого самого писателя Толстого, приветствующего одной ногой настоящее, для начала почитать. Ну, как минимум, чтобы не возникал вопрос, почему Наташа Ростова ушла от мужа к Дубровскому. К слову, для общего развития и Пушкина было бы неплохо почитать.

Папаша на это орал, что он сам разберется, читать его дочери Пушкина или, напротив, Хренушкина, а вот учительнице, если она еще раз себе подобное позволит, придется плохо: вылетит из школы, как пробка из бутылки, без выходного пособия и с волчьим билетом. И пойдет работать на панель, где ей самое место.

Учительницу он тогда довел до слез.

— Мам, — сказала Сашка. — Ну это же ее отец — жлоб и хамло. При чем тут Даша? Она-то нормальная… И между прочим, папашу своего терпеть не может. Он и на нее тоже орет знаешь как?

Я не знала, как папаша орет на Дашу, но, честно говоря, не очень верила, что у такого родителя может вырасти нормальный ребенок. Хотя… Даша — со всем своим апломбом, дорогими сапогами, ярким макияжем и вечным орбитом во рту — всего лишь девочка. Наверное, ей и впрямь несладко жить с таким папашей, который к тому же еще и постоянно орет.

— Мам, — Сашка обняла меня. — Можно мне в пятницу после школы к Дашке?

— Можно, — сказала я. — Только сделай уроки на понедельник и возвращайся не поздно. Мы в субботу переезжаем, не забыла?

Сашка энергично затрясла головой — нет, мол, не забыла, забудешь такое! — звонко чмокнула меня в щеку, похватала тетрадки и убежала в комнату. Я придвинула материалы дела с несчастливым номером с окончанием на «тринадцать». Садиться сегодня за статью у меня просто нет сил, все равно ничего путного не напишу. Ну, хоть дело почитаю.

Зазвонил телефон. Опять Даша… Опять на два часа. Сашка снова не выспится и будет ходить как сонная муха.

— Мам, тебя! — заорала дочь из прихожей. — Теть Маша!

— Значит, так, Кузнецова, — забасила трубка Машкиным голосом. — В субботу мы к тебе приедем к трем часам. С тебя кофе и пироженка. Пашка договорился взять на работе «Газель». Мы туда все твое барахло впихнем и за одну ездку тебя перетащим на новое место жительства. Круто?

Круто, еще как. Машка — золотой человек. Дураки те, кто говорит, что женской дружбы не бывает. Женская дружба (если она настоящая, конечно) куда как крепче мужской.

Паша — Машкин муж. Он тоже юрист. Мы все учились в одном институте, только Павлик — на два курса старше нас с Машкой. В институте он никогда не отказывался помочь с курсовой, а когда у меня умерла бабушка — взял на себя организацию похорон, сейчас вот раздобыл «Газель», чтобы помочь с переездом.

Вообще-то сначала я собиралась машину нанять, чтобы не грузить никого своими проблемами. Купила «Из рук в руки», позвонила по нескольким объявлениям и пришла от цен в ужас. Стало совершенно очевидно, что если заказывать машину, то на ближайшие три месяца я останусь не только без вожделенного трюмо, но, пожалуй, и без хлеба.

Можно было бы, наверное, попробовать перевезти вещи на моей «Хонде», но для этого придется сделать минимум пять ездок с одного конца Москвы на другой. А машинка и так на ладан дышит. Каждый раз, садясь за руль, я долго уговариваю ее потерпеть еще разочек и клянусь оттащить на сервис вот прямо завтра. И каждый раз не получается. Пять ездок из Царицына в Митино «Хонду» мою доконают. И тогда, боюсь, никакой сервис не поможет.

В итоге Машка, как водится, обругала меня идиоткой, велела никого не нанимать и не насиловать собственную машину, озадачила Павлика, и вопрос был решен.

— Мань, спасибо тебе, не представляю, как бы я сама все тяжким трудом заработанное перла на новую квартиру…

— Угомонись, — оборвала меня Машка. — Главное — про кофе не забудь. И давай рассказывай, как у тебя там на новом месте. Как работается?

Я рассказала. Двадцать одно дело прочитано, голова пухнет, с работы прихожу в десять вечера, в общем и целом по больнице температура нормальная. Вот сейчас сижу с делом о лишении родительских прав. И, честно говоря, не представляю, с какой стороны за него браться.

— Браться за дело всегда лучше с начала, — сказала Машка. — И постепенно доводить до конца, Кузнецова.

— Я понимаю, — жалобно сказала я. — Но тут же не возмещение ущерба за разбитую урну, тут живой ребенок. Я переживаю.

— Кузнецова, я понимаю разницу между урной и ребенком, вообще-то. Но это твоя работа. А если ты такая трепетная, надо было учиться на флориста. Или на маникюршу. У них в профессии никаких переживаний, знай себе сажай анютины глазки или ногти пили. А ты — не маникюрша. Ты — судья. И нечего трепетать, аки лист на ветру. Что за дело?

— Суррогатная мать не отдает ребенка генетическим родителям. Родители — американцы…

— Ты истцов видела? Ответчицу видела?

— Нет.

— И уже переживаешь!

— Да.

— Ну вот что: давай срочно бери себя в руки. Если тебя все дела будут задевать за живое, тебя свезут в Кащенко уже через две недели! Ты что, вчера родилась?! Ты на этой поганой работе уже десять лет! И до сих пор как гимназистка, чуть что — в обморок упасть норовишь. Тебе кого жалко? Маманьку суррогатную? Ты с ума сошла? Да эта маманька за счет дураков-американцев родила в царских условиях, все девять месяцев каталась, как сыр в масле, ты так сроду не жила, я думаю. Чего ее жалеть?

— Тебе легко говорить. А я вот сижу и думаю: а если бы у меня Сашку кто-то захотел отсудить?

— Если бы у тебя Сашку кто-нибудь захотел отсудить, он бы тебе ее с доплатой потом вернул, и ты бы озолотилась, — отрезала Машка. — Потому что с ней надо английским заниматься и тряпки покупать. А если серьезно — кончай страдать, доваривай свой борщ, дуй в ванную, и в койку. Поняла?

— Поняла. Только ванна отменяется. У нас по вечерам никогда нет горячей воды. А я не последовательница Порфирия Иванова, чтобы устраивать заплывы в ледяной воде. И в койку я тоже не могу, мне еще дело читать.

— Завтра почитаешь. На работе, — строго сказала Машка. — А сейчас почитай на сон грядущий какую-нибудь Донцову, и все у тебя будет хорошо.

Машка повесила трубку. И я как-то сразу успокоилась. Хорошо, что женская дружба все-таки существует.

* * *

Свой первый год в Москве Люда почти не помнила. В памяти отпечаталось только, что ей постоянно хотелось спать. Пару раз она засыпала в метро и уезжала на конечную станцию, откуда потом надо было возвращаться через полгорода обратно. Однажды ей пришлось до пяти утра сидеть на заплеванной скамейке и ждать, пока откроется метро, потому что поезд, в котором она заснула, был последний, и уехать обратно оказалось не на чем. В другой раз, пока Люда спала, привалившись головой к поручню вагона, у нее украли сумку. Сумка была дрянная, клеенчатая, со сломанной молнией. Но внутри лежал проездной на метро и сто пятьдесят рублей, на которые Люда рассчитывала как-нибудь дотянуть до конца месяца. Пришлось потом две недели сидеть на голодном пайке и ездить в метро зайцем (иногда тетки в метрополитене из жалости пропускали Люду бесплатно, иногда — свистели вслед). Слава богу, хоть паспорт не вытащили. Паспорт Люда в сумке не носила, всегда прятала во внутренний карман.

В столицу Люда приехала из села Козицы Сердобского района Пензенской области. Приехала на заработки. Надо было кормить маму и дочку Лиду, а работы ни в Козицах, ни в Сердобске не было.

Когда-то в городе был мясоперерабатывающий комбинат. По всей округе от него шла нечеловеческая вонь, зато комбинат давал работу двум тысячам местных жителей. Был при комбинате детский садик, была поликлиника, летом работникам давали путевки в санаторий «Сосны»… В Козицах имелась животноводческая ферма, там для комбината выращивали коров. И комбинат, и ферма приказали долго жить. Остались полуразрушенные корпуса да вонь, которая за десять лет так и не выветрилась.

Пока комбинат не закрылся, Людина мать работала там в бухгалтерии. Ездила из Козиц на автобусе, всего-то — полчаса. Когда комбинат закрылся — устроилась в Козицах в сельсовет секретаршей (она же — кадровик, она же — бухгалтер). Но через несколько лет поселковое начальство сменилось, и мать из сельсовета попросили. Теперь там всем заправляет жена нового председателя поселкового совета.

Если б не было кур и огорода, Люда с матерью пошли бы, пожалуй, по миру с протянутой рукой.

Впрочем, Люда считала, что живут они совсем неплохо. Она привыкла к сельской жизни, к тому, что в пять утра нужно вставать кормить кур, что для стирки требуется сперва накачать воды, что туалет — на дворе, а десять рублей — большие деньги.

В Козицах была школа, в которой училось восемнадцать человек. Школу уже несколько лет как собирались закрыть, но до сих пор не собрались.

По субботам Люда с подружками бегала на танцы в поселковый клуб, с другой стороны которого располагалась баня.

Раз в две недели в клубе показывали кино.

Иногда удавалось съездить на танцы в Сердобск, в клуб с романтическим названием «Железнодорожник».

Летом, когда в Козицы во множестве приезжали к бабушкам и дедушкам на свежую ягоду городские внуки, они с девчонками кокетничали с этими самыми городскими, сидя на завалинке и лузгая семечки. Летом в Козицах было весело.

Зимой жизнь замирала. Всех развлечений — пойти в гости к соседке телевизор посмотреть. Да и то, прежде чем выйти из дому, надо было раскопать лопатой сугроб у крыльца.

Люда не очень любила зиму. Но потом всегда наступало следующее лето, и жизнь снова делалась веселой и интересной.

Люда окончила девять классов козицкой школы и, поскольку десятого класса в школе не было, поступила в Сердобске в колледж учиться на конструктора одежды. На самом деле это был самый обычный швейный техникум, просто его переименовали в колледж. Конструктором же одежды назывался оператор раскроечной машины. Машина могла из толстой стопки фланелевых кусков разом выкроить толстую стопку рукавов для халатов. Вот и весь конструктор.

Впрочем, альтернативы у Люды не было. В Сердобске, помимо ее колледжа, имелось еще два. В одном учили на слесарей, в другом — на животноводов. Люда животноводом быть не хотела. Хватит с нее их собственных кур, которых вечно надо кормить и следить, чтобы они не расклевали яйца.

Колледж Люда так и не окончила.

На первом же году учебы она познакомилась с Мишкой. Мишка был городской, работал на автосервисе и казался Люде ужасно взрослым — ему было двадцать пять.

Очень скоро они стали встречаться. Когда оказалось, что Люда беременна — поженились. Люда была несовершеннолетняя, но их расписали из-за ребенка.

С Мишкиными родителями вышел скандал, его мать кричала, что Люда все специально подстроила, чтобы поселиться в их городской квартире. Смешно! Можно подумать, большая радость жить в конуре, в которой и без нее пять человек на двадцати пяти метрах.

Людина мать сказала: «Что б ноги твоей там больше не было!»

В итоге Мишка поселился в Козицах. По утрам ездил на работу в город, по вечерам возвращался. А иногда — не возвращался, оставался ночевать у родителей. Так и жил — вроде на два дома.

Где-то месяца через три сервис, в котором Мишка работал, сожгли, и он стал уезжать на заработки в Пензу. У него там был двоюродный дядька, и этот дядька пристроил Мишку в строительную бригаду, которая ремонтировала квартиры новым русским пензюкам.

Поначалу Мишка приезжал почти каждые выходные, потом — раз в месяц, а незадолго до того как Люде пришло время рожать и вовсе пропал. Люда позвонила его дядьке, и тот сказал, что они с Мишкой поругались, и где его племянник, он знать не знает. Может, наладился в соседнюю область шабашить, а может, еще куда… С тех пор от Мишки не было ни слуху, ни духу.

Целый месяц Люда плакала по ночам в подушку. Мама утешала ее, как могла.

Однажды Люда встретила в городе Мишкину сестру. Та сказала, что брат подался на заработки в Москву.

В ноябре Люде исполнилось восемнадцать. А в январе родилась Лидка.

Рожать Люду отвезли в сердобскую больницу. Роддома в городе не было, но в больнице имелось родильное отделение — палата на четыре койки. В палате было холодно, из окон дуло, тощее больничное одеяло совсем не грело. Люда плакала и хотела домой.

После того как Лидка родилась, ее сразу же унесли. На следующий день Люде дали Лидку покормить. Дочка была маленькая, со сморщенным красным личиком, и от нее шел неприятный кислый запах. И еще она орала. Люда совершенно не знала, что с ней делать, и обрадовалась, когда на третий день их отпустили домой, к маме.

Лидку надо было все время кормить, пеленать, качать, когда она орала, а орала она почти постоянно, потому что у нее то живот болел, то зубы резались. Да куры, да огород… Какие уж там танцы. Все, Люда свое отплясала.

Они с матерью крутились как белки в колесе. Денег и раньше всегда не хватало, а теперь и вовсе не стало. В начале зимы подтопило погреб, и картошка, которую они заготовили (на продажу и себе на зиму), померзла. Потом посыпалось одно за другим: сперва мать слегла с воспалением легких, потом обвалился угол крыши, и пришлось платить за рубероид и за работу мужикам, потом пришла весна, и в районе объявили эпидемию какого-то нового, птичьего гриппа. В Козицы приехали из районной санэпидстанции и велели пустить под нож всех кур, хотя куры были живые-здоровые.

Люда пыталась найти работу в Сердобске, но там таких умных и без нее хватало. В конце концов, когда стало ясно, что на детское пособие никак не проживешь, а больше денег взять неоткуда, решено было, что Люда отправится в Москву на заработки.

Если честно, то, уезжая, Люда радовалась. Не то чтобы она не любила Лидку. Любила, наверное. И маму любила. Но когда тебе восемнадцать, хочется много чего. И платье новое, и в кафе с девчонками, и в кино. А какое уж тут кино, когда у тебя постоянно ребенок орет? В общем, Люда не хотела хоронить себя в таком молодом возрасте и рада была вырваться из Козиц, от Лидки, кур и огорода, хоть ненадолго.

Из Сердобска и даже из Людиных родных Козиц в Москву уезжали многие. У Люды была соседка, Кристина. Так вот, Кристинина двоюродная сестра, Тамарка, несколько лет назад подалась в столицу.

Раз в полгода она навещала оставшуюся в Сердобске мать, и к Кристине в Козицы тоже заезжала.

Тамарка одета была всегда по моде, как-то раз приехала в белых сапогах на высоченном каблуке. Люде потом эти сапоги по ночам снились. Такие сапоги были частью совершенно другой, не козицкой и не сердобской жизни. Потому что в Козицах, равно как и в Сердобске, в таких сапогах дальше порога не уйдешь. В таких сапогах надо ездить на автомобиле и пить коктейли из высокого стакана, через трубочку.

Тамарка курила длинные тонкие сигаретки и брызгалась французскими духами. Она работала парикмахершей в столичном салоне красоты. У нее имелись жених-бизнесмен, квартира, пока, правда, арендованная, и твердая уверенность, что в Сердобск она не вернется.

Тамарка говорила, в Москве полно работы — вот прямо идешь, а на улице в каждой витрине висит объявление: требуется, требуется… А у метро стоят бабки и уговаривают всех и каждого бесплатно взять газету, в которой тоже объявления о работе. У Тамарки эта бесплатная газета завалялась в сумке, Люда ее выпросила. Потом они с матерью долго удивлялись московским объявлениям: нужна секретарша, зарплата — двадцать пять тысяч рублей, нужен кассир, зарплата — пятнадцать тысяч, нужна домработница, зарплата — двадцать тысяч рублей… В Козицах таких денег никто отродясь не видал…

Перед поездкой в Москву Люда взяла у Кристины Тамаркин адрес — перекантоваться первые несколько дней, пока не найдет работу и квартиру.

В первый же день в Москве Люда пошла на рынок в Лужники, долго бродила среди рядов и купила себе такие же белые сапоги, как у Тамарки. При этом она спустила чуть ли не половину привезенных с собой денег, но не жалела. Покупка сапог как бы знаменовала начало новой жизни.

Однако новая жизнь оказалась не совсем такой, как Люда предполагала.

Секретаршей на тысячу долларов ее никто брать не торопился. С козицкой пропиской ее вообще никуда не брали. Даже домработницей.

Тамаркина сказочная столичная жизнь при ближайшем рассмотрении тоже была не очень сказочной. Квартира на окраине Москвы, от метро — полчаса на маршрутке. Бизнес ее жениха, тоже, как выяснилось, приезжего, только не из Пензенской, а из Оренбургской области, оказался арендой прилавка на вещевом рынке. Тамарка вкалывала в своей парикмахерской с восьми утра до восьми вечера. Жених ее мотался туда-сюда с товаром на видавшей виды «шестерке», а по вечерам пил пиво перед телевизором и валился спать.

Люда кантовалась у Тамарки, спала в кухне на раскладушке. Спасибо, Тамарка ее не гнала. Наоборот: поговорила с женихом, и тот пристроил Люду к себе на рынок продавцом. Сказал: «Здесь, если ты не дура, можно зашибать хорошие деньги».

Тамаркин жених и московскую регистрацию помог ей выправить — без регистрации Люду постоянно тормозили милиционеры в метро, и приходилось платить по двести рублей, чтобы ее не отправили домой, в Козицы. Тамаркин жених взял с Люды полторы тысячи, и через три дня привез бумажку со смазанным штампиком и фиктивным адресом. В бумажке было написано, что Люда проживает на Нижней Красносельской улице. На самом деле она этой Красносельской в глаза не видела — ни Нижней, ни Верхней — и даже не знала, где она находится.

Следующий год Люда торговала свитерами и кофтами на Выхинском рынке.

Рабочий день начинался в восемь утра и заканчивался в девять вечера. Летом было полегче, зимой, конечно, потяжелее — попробуй простоять на морозе двенадцать часов. С другой стороны, покупателей зимой было раза в три больше, чем летом. Особенно бойко торговля шла перед Новым годом. На Рождество ударили холода, и Люда чуть не обморозилась. После этого соседка по прилавку научила ее поддевать под пальто четыре пары теплого белья и заматывать ноги газетами под сапоги, чтобы не так мерзнуть.

Люда быстро освоила азы искусства продаж. В первые дни она все порывалась помочь покупателям и не продала ни одной вещи.

Соседка по боксу, Арина, приехавшая откуда-то с Западной Украины, научила Люду никогда не навязываться покупателям, не соваться с помощью, пока не попросят.

— Ты не суйся, чем помочь, тут же сбегуть с твоего боксу на соседский, — учила Арина.

Правда, иногда система «не суйся» давала сбои.

Как-то Люда отошла к Арининому боксу. В это время к ее прилавку подплыла необъятная дама, перещупала все свитера. Люда решила ее не трогать — не дай бог, спугнешь. Чего доброго, подумает, что продавец навязывается.

Дама, порывшись в свитерах, начала выкликать продавца. Люда тут же подошла и получила от дамы выговор:

— Где вы ходите? Я могла половину товара вынести, пока вы гуляли!

Люда поблагодарила даму, что та не вынесла половину товара, с заученной улыбкой спросила, чем помочь. Дама ткнула сарделькообразным пальцем в кофту с красными цветами по черному полю:

— Дайте мне примерить вот такую, сорок шестого размера!

Люда покосилась на покупательницу. Мамочки мои, какой сорок шестой? Ей пятьдесят четвертый нужен — минимум! Если эта бегемотиха попытается влезть в сорок шестой — порвет вещь, а стоимость товара Люде придется компенсировать из своего кармана. Кофта с красными цветами стоила восемьсот рублей.

Выручила Арина. Подошла и молчком подсунула толстой даме кофту 52-го размера вместо 46-го. Кофта оказалась маловата, а услышав про цену, дама и вовсе разгневалась: за что такие деньги? Этой кофте красная цена — триста! Грабеж среди бела дня тут у вас на рынке!

Дама повернулась уходить, но решила, видать, сделать напоследок «контрольный выстрел». Из необъятной сумки она вытащила некий кружевной балахон и сунула Люде в лицо:

— Между прочим, я уже приобрела кофточку! Но вы, девушка, должны были сделать все, чтобы я ее возвратила и купила кофточку у вас!

Арина подмигнула Люде и, когда скандальная тетка отвернулась, крутанула пальцем у виска — сумасшедшая, мол, не обращай внимания.

— Я к вам еще зайду! — пообещала дама.

Люда с улыбкой кивнула, заверила, что будет счастлива видеть тетку снова, и перекрестилась, когда ее необъятные телеса скрылись наконец за углом.

Сумасшедших, скандалистов, а иногда и откровенно непорядочных покупателей она навидалась предостаточно.

Некоторые были, так сказать, постоянными клиентами, продавцы знали их в лицо и старались по возможности сразу отогнать от прилавка. Кого-то отогнать удавалось, кого-то — нет. Была одна дама, настоящее стихийное бедствие. Весь рынок от нее стонал, но поделать с покупательницей ничего не могли.

Дама регулярно покупала вещи на один выход, а потом приносила сдавать обратно. Якобы вещь не понравилась. От юбок, платьев и свитеров на километр разило стиральным порошком, видно было, что их надевали и стирали, но скандалить с этой покупательницей было себе дороже, и продавцы покорно принимали вещи обратно. Ничего ведь не докажешь. Бирки на месте, вещь не испорчена, по закону человек имеет право сдать покупку обратно… Попробуй не верни ей деньги. Тем более что дама, чуть что, грозилась нажаловаться в компетентные органы.

Так и говорила: «Напущу на вас компетентные органы». А какие уж тут компетентные органы, с их-то липовыми регистрациями и разрешениями на работу… На рынке половина продавцов, заслышав о приближении милицейского рейда или проверяющих из налоговой, в пожарном порядке запирали боксы, прятали товар и сидели тихо, как мыши, ожидая отбоя тревоги.

Впрочем, Люда была довольна. Тамаркин жених не наврал. Деньги она зарабатывала неплохие. Твердой зарплаты у Люды не было, она получала шесть процентов от выручки, но при хороших продажах деньги выходили и впрямь приличные, особенно — по козицким меркам. А уж когда ей с шести процент подняли до восьми — и вообще пошла не жизнь, а полный шоколад с мармеладом. Восемь процентов был максимум, по рыночным меркам. Продавцы обуви и сумок получали вообще четыре процента. Хотя, конечно, у них и товар дороже. С одной сумки можно заработать сто пятьдесят рублей.

Лучше всех зарабатывали те, кто торговал шубами и кожаными куртками. За каждую проданную вещь продавцу полагалось двадцать долларов. В сезон они зашибали по сотне в день. Правда, была у торговли шубами и оборотная сторона. Если зазеваешься, дорогую шубу или куртку могут спереть прямо с манекена или во время примерки. Тогда придется за украденный товар платить из своего заработка. В итоге следующий месяц, а то и два будешь работать забесплатно. В общем, Люда была даже рада, что торгует не шубами, а свитерами и кофтами.

Торговля шла волнами. Бывали дни, когда Люде не удавалось ни разу присесть, на примерку стояла очередь, и к вечеру она с ног валилась от усталости. Зато и наторговывала рублей на пятьсот. Бывали совсем мертвые дни, а то и недели — когда не удавалось продать вообще ничего, и Люда уходила в жесткий минус.

Торговцы на удачу носили кто китайские монетки фэн-шуй под подкладкой или в кошельке, кто молитву в ладанке на шее. Арина полагала вернейшим средством от кризиса окропить прилавок святой водой. Иногда это и в самом деле помогало.

Люда несколько раз тоже кропила бокс святой водой.

За год работы на рынке она пообтерлась, со всеми перезнакомилась, научилась отличать настоящих покупателей от праздношатающихся зевак, ненавязчиво рекламировать свой товар и загодя отгонять бомжа Кузю, который, как рыба-падальщик за стаей акул, следовал за разносчицей горячих обедов, татаркой Зулейкой. Зулейка ходила между рядами, разносила горячий чай-кофе, пирожки, пюре с сосисками. Кузя шел за ней. Дождавшись, когда кто-то из продавщиц купит тарелку пюре, Кузя пристраивался рядом и, улучив момент, совал свой чернющий, никогда не мытый палец прямо в тарелку: «Доча, а доча! Ты это есть будешь?!»

Само собой после Кузиного пальца никто пюре есть не хотел, и довольный мошенник удалялся с добычей. Несколько раз мужики его поколачивали, но Кузя продолжал промышлять, и в конце концов все поняли, что легче присматривать за своим обедом, чем пытаться выжить бомжа с облюбованного места.

Люда подружилась со старушкой, которую каждое утро сын привозил на машине к рынку просить милостыню. Целый день бабка, стоя в драном ватнике, побиралась, а вечером сын увозил ее домой.

Сосед справа, грузин Жорик, пытался за Людой ухаживать, угощал чурчхелой, которую ему возили из дому, иногда предлагал водки выпить, но Люда отказывалась. Жорик виртуозно врал покупателям, но делал это так убедительно и обаятельно, что ему верили. Он торговал шубами.

— Молодой человек, из какого меха эта шуба? — спрашивала, бывало, покупательница.

— Это, жэнчина, мутон! — отвечал Жорик.

— А что за зверь такой — мутон?

— Вай! — говорил Жорик. — Мутон — такой дикий, как крис, только большой. У нас в горах водится, очень редкий, трудно поймать, он в норе живет. Ловят его с кошками.

Как правило, шубу из загадочного крыса-мутона покупательница брала.

Дела у Люды шли совсем неплохо. Каждый месяц она отправляла матери с Лидкой по семь-восемь тысяч рублей и была вполне довольна жизнью. Только спать все время хотелось, а так — ничего.

Мать писала, что на Людины деньги обустроила парник и купила два десятка цыплят, что Лидка научилась ходить и любит дергать кошку Маньку за хвост, отчего та орет дурным голосом. Что соседка дает им молоко бесплатно, а мама за это дает ей яйца. Однажды мать прислала Лидкину фотокарточку.

Люда иногда скучала по дому, но билеты стоили дорого, и в Козицы она за год не ездила ни разу.

Хорошая жизнь кончилась, когда Арина ушла со своего места и у Люды появилась новая соседка — Элла. Элла была молодая, наглая, регулярно перебивала у Люды покупателей, ругала ее товар и нахваливала свой. Это шло вразрез с рыночным неписаным кодексом чести, но с Эллой предпочитали не связываться. Она была стерва еще та, плюс ко всему говорили, что у нее есть дружок — милиционер.

Однажды Люда все же не удержалась и сказала Элле что-то резкое. На другой день Элла, глядя Люде в глаза и усмехаясь, опрокинула на ее товар полный термос кофе. Люда опять не сдержалась, вышел скандал. Кончилось тем, что Люда сунула тщедушную Эллу головой в лужу. Размазывая потеки грязи по лицу, Элла пообещала, что Люда ее еще попомнит.

Под вечер к Людиному боксу подошли трое парней в милицейской форме — поговорить. Итогом этого разговора, вспоминать который Люда до сих пор не могла без содрогания, стали синяки под ребрами, разбитая губа и предупреждение: никогда больше на рынке не показываться. Напоследок парень, который, судя по всему, был Эллиным другом, плюнул на корчившуюся в углу Люду и пригрозил, что, если она еще раз появится на рынке, ее бокс сожгут, а саму — в асфальт закатают.

Тамаркин жених сказал, что ему проблемы с милицией не нужны, и велел Люде искать другую работу.

Люда согласна была работать кем угодно — хоть дворником, хоть поломойкой. Но оказалось, что должность дворника — престижная и почетная, потому что им дают бесплатное жилье, и за то, чтобы тебя приняли, надо давать взятку — тридцать тысяч рублей, которых у Люды, само собой, не было.

Полгода она перебивалась случайными заработками, торговала в метро, работала в ночную смену кассиром на автозаправке, но после того, как ей разбили монтировкой стекло и саму чуть не убили, уволилась. Если ее убьют — кто станет кормить маму и Лидку?

Потом Люде повезло — она устроилась официанткой в кафе. Жизнь снова наладилась.

Ближе к лету ей удалось съездить домой, в Козицы. У соседки по комнате был друг — дальнобойщик. Он гонял фуры по всей стране, в том числе — и в Пензенскую область. Соседка уговорила его прихватить Люду в рейс.

Люда двое суток тряслась в кабине фуры, зато доехала до дому почти бесплатно — дальнобойщик с нее денег не взял, заплатить пришлось только за автобус до Козиц.

Дома Люда пробыла три дня.

В огороде созрела малина, мама наготовила картошки со свежим укропом, в доме вкусно пахло деревом и немножко — дымом от печки. Люде было так хорошо, что расхотелось уезжать.

Лидка стала совсем большая и хорошенькая. Свою маму она не узнала, но обрадовалась подаркам. Конфетами объелась так, что живот заболел, плюшевого слона, которого Люда ей привезла, весь день не выпускала из рук, а на ночь взяла в кроватку.

Вечером, когда Лидка заснула, Люда долго сидела с ней рядом, гладила по волосенкам и плакала. Потом они с матерью полночи пили чай и разговаривали.

Люда хотела вернуться, но если она перестанет работать в Москве, то денег не будет, на что жить? Вот если бы купить культиватор и распахать под картошку еще кусок земли — благо, в сельсовете всем желающим предлагают арендовать хоть гектар, хоть два, только обрабатывай… Да не сдавать ее закупщикам в Козицах, а возить на продажу в город… Тогда, пожалуй, можно было бы и в Москву на заработки не ездить.

Люда с мамой долго считали на бумажке, сколько денег нужно на культиватор, на аренду земли, на какую-никакую машину с прицепом, чтобы возить товар в город. Выходило, на все про все требуется минимум три тысячи долларов.

Через несколько дней Люда вернулась в Москву на той же фуре. Теперь у нее была цель: заработать три тысячи, вернуться домой и больше никогда не расставаться с мамой и с Лидкой.

Она откладывала каждую копейку, подрабатывала где возможно, по дороге с работы домой не брезговала собирать пустые пивные банки, чтобы потом сдать их и получить дополнительные двадцать рублей. Но до трех тысяч по-прежнему было далеко.

Однажды, когда стало совсем тоскливо, Люда села на бесплатный автобус, поехала в «Икею», ходила там среди красивых, почти игрушечных комнаток, смотрела на веселых, нарядных и счастливых покупателей (многие были с детками — такими же нарядными и веселыми) и воображала, что она пришла сюда не просто поглазеть, а купить Лидке кроватку с розовым покрывалом.

В съемную квартирку за МКАД, где, кроме Люды, проживали еще пять таких же покорительниц столицы, она вернулась в слезах.

Дома — редкий случай — никого не было. Кто-то из девчонок работал в ночную смену, кто-то уехал навестить родителей, кто-то гулял с парнем. Люда сидела перед телевизором, пила чай и плакала. Пока она плакала, закончился сериал про Кармелиту и пошел сюжет о какой-то семейной паре, которая не могла завести ребенка и наняла специальную женщину, вроде инкубатора, чтобы эта женщина им родила.

Все трое сидели в студии — пара, получившая ребенка, и женщина-инкубатор. Она была молоденькая, пожалуй, Людина ровесница. Она хорошо и подробно рассказывала, как они познакомились, почему она решила помочь супругам и все такое. Но больше всего Люду впечатлила сумма, которую женщина получила за то, что родила ребенка, которого ей даже не придется воспитывать. Двадцать тысяч долларов.

На эти деньги можно купить не только культиватор и взять в аренду три гектара земли. На двадцать тысяч долларов можно все. То есть вообще все. Перестроить дом, завести собственную машину, поехать на отдых к морю, которого Люда сроду не видела. Можно будет сидеть с мамой на берегу и смотреть, как Лидка копается в песке и бегает по голубому мелководью.

Двадцать тысяч долларов — почти ни за что! Ничего не надо делать. Не надо сидеть по ночам на заправке, не надо торговать свитерами на рынке, не надо мыть заплеванные полы и бегать с подносом в кафе. Ты просто носишь чужого ребенка девять месяцев, потом рожаешь его, можно даже под обезболиванием — и все! Двадцать тысяч — твои.

По телевизору сказали, что бездетные пары, которые хотят ребенка, могут обращаться в медицинский центр, и им помогут так, как помогли героям передачи. А если кто готов стать суррогатной мамой — тоже обращайтесь. Центру постоянно требуются молодые здоровые женщины в возрасте до тридцати трех лет для участия в программе «Суррогатное материнство». И название центра сказали, и адрес. Люда его записала.

На следующий день она отпросилась с работы и отправилась по этому адресу.

В маленькой приемной на столике стояли цветы в вазе, мимо ходили медсестры в белых халатах — все, как на подбор, хорошенькие и улыбчивые.

Люде предложили присесть на белый кожаный диван, полистать проспекты и подождать.

Ждать пришлось долго. Сначала Люда просто таращилась по сторонам, стараясь придать себе как можно более независимый вид и не бояться. Хотя чего бояться-то? Ну не разрежут же ее тут на органы?.. Потом все же вытащила из стопки проспектов один, открыла.

С первой страницы улыбались рекламного вида супруги. На руках у них был рекламный белокурый ребенок, больше напоминавший ангелочка. Ниже было написано: «Суррогатное материнство — это уникальная возможность, позволяющая бездетным супругам родить собственного ребенка!»

Авторы буклета поведали Люде, что с помощью суррогатного материнства женщина может стать матерью, даже если она физически не способна забеременеть. Дальше все было очень сложно — про эмбрионы, про какое-то экстракорпоральное оплодотворение, про имплантацию… Но Люда все же поняла, что если ее признают достаточно здоровой, то именно благодаря ей, Людмиле Соколовой, какая-нибудь бездетная семья сможет наконец произвести на свет собственного малыша. И Люда должна гордиться своей ролью. Становясь суррогатной матерью, она совершает очень хороший и добрый поступок, она дарит людям радость отцовства и материнства. Вообще-то Люда не собиралась никому дарить радость материнства. Она, собственно, об этом и не думала даже. Но если им так хочется — ладно. Подарит она им радость материнства, жалко, что ли? За двадцать тысяч долларов и не такое можно подарить.

Когда ее пригласили в кабинет и спросили, почему она хочет стать суррогатной матерью, Люда так и заявила: хочу, мол, подарить кому-нибудь радость материнства.

В кабинете, где с ней беседовали, по стенам висели какие-то дипломы, плакаты про детей, фотографии и картины. Особенно Люде понравилась одна.

Женщина, которая с Людой беседовала (на бейджике было написано: «М.А. Сергеева, зав. отделением»), проследив ее взгляд, улыбнулась.

— Это копия фрески из одного индийского храма, — объяснила она. — Здесь изображено зачатие Махавиры. Первый случай суррогатного материнства. Знаете, когда это произошло?

Люда не знала.

— Почти три тысячи лет назад, — с гордостью заявила М.А. Сергеева, как будто зачатие Махавиры было ее личной заслугой. — По легенде, великий герой Махавира случайно был зачат в чреве женщины низкого сословия. Царь богов Индра повелел перенести плод женщине, достойной родить Великого Героя. На фреске изображены две полулежащие женщины: одна из них — Девананда, жена священника, в чреве которой был зачат Махавира, другая — королева Тришала, которой он был пересажен. Перенос эмбриона был осуществлен божеством с оленьей головой, Харинегамешином, вон он, в центре композиции. Как гласит легенда, плод был взят сквозь матку и пересажен в чрево другой женщины с величайшим искусством.

Люда терпеливо выслушала и про Махавиру, и про всех остальных. Потом она долго отвечала на вопросы для анкеты.

Наконец М.А. Сергеева дала Люде кучу направлений и велела отправляться на второй этаж сдавать анализы.

— Результаты будут готовы где-то через неделю. Если вы нам подойдете, вам позвонят, — сказала она на прощание.

Через неделю Люде действительно позвонили. А еще через несколько дней ее познакомили с американцами, которым надо родить ребенка.

* * *

— Что у нас дальше?

— Смирницкий, иск о защите деловой репутации.

— Дим, ты отправь этому Смирницкому повестку, вызови его на предварительное собеседование.

— Елена Владимировна, давайте я ему лучше позвоню.

— Дим, у нас в процессуальном кодексе написано: для вызова в суд вручается повестка.

Гарри Поттер поправил очки:

— Елена Владимировна, кодекс кодексом, только почта нас с повестками часто подводит. Письмо по Москве может неделю гулять. А иногда и вовсе теряется. Я, конечно, повестку Смирницкому отошлю, если хотите, но вообще-то по телефону вызвать — надежнее. Или по факсу, чтобы вам было спокойнее. Отправлю вызов Смирницкому в офис, секретарша ему вручит факс, вот вам и повестка.

— А это можно?

— Абсолютно. Мы все время так делаем. Двадцать первый век на дворе, надо идти в ногу со временем, пользоваться плодами прогресса. Так что факс и телефон — наши лучшие друзья. В Европе вообще через Интернет вызывают. Мы до такого пока не доросли. Но телефонный звонок и сообщение по факсу давно уже приравниваются к вызову повесткой.

— Ну хорошо. Отправь факс.

Сегодня мы с Димой разобрали аж три дела. Просто рекорд скорости. Я чувствовала себя на пределе. Еще немного — и голова откажется усваивать информацию. А мой Гарри Поттер — ничего, свеж, аки утренняя роза. Розан, то бишь. Вообще Димина способность быть всегда в ровном настроении, улыбаться и выглядеть, как если бы он только вышел от парикмахера, меня поражает. И еще больше поражает, что он, у которого поперек лба, по сути дела, стоит штамп «этому мальчику предназначено блестящее будущее», просиживает штаны в суде. Волшебный Дима смотрится здесь немножко… как бы это сказать? Чужеродным элементом. Со всеми этими своими отутюженными костюмами, вечной вежливой улыбкой и прической волосок к волоску.

Что он вообще делает в суде? Понятно, он учится в аспирантуре, ему приходится работать, жить-то на что-то надо. Но выбрать службу именно здесь? Куча мороки, а денег — три копейки. По-моему, если писать на продажу курсовые, значительно больше заработаешь.

— Дим, — спросила я. — Вот скажи, почему ты пошел работать в суд? Денег — кот наплакал, а ты парень молодой, тебе надо и одеться, и девушку в театр сводить, и в отпуск съездить…

— Я, видите ли, хочу стать адвокатом, Елена Владимировна, — сообщил Дима, — а в суде хорошая практика. Потому сюда и пошел. Собственно, деньги меня сейчас мало интересуют, я просто нарабатываю опыт.

— Погоди, что значит — деньги не интересуют? Ты получаешь двести долларов в месяц, и тебе этого хватает?

— Нет, конечно. Деньги мне родители дают. И квартиру оплачивают, и учебу. Может, это неправильно, но папа настоял… Сказал, непозволительно тратить время на заработок, если есть возможность совершенствоваться в профессии. Он рассматривает деньги, которые тратит на мое образование, как долгосрочные инвестиции. Говорит, потом вернет их с процентами.

Вот в чем, значит, дело. Значит, папа. А мне и в голову не пришло, что можно вот так запросто заниматься самосовершенствованием и не задумываться, на что завтра хлеба купить.

Я вспомнила свою учебу. Я просиживала за повышенную стипендию ночи над учебниками. Конечно, мне помогала бабушка. Но потом она заболела. Доучиваться мне пришлось заочно, потому что на ее лечение требовались деньги, и я пошла работать. Когда появилась Сашка, я вышла на работу через три месяца. С Сашкой сперва сидела бабушка, а потом я отдала дочь в ясли. Днем работала в прокуратуре, по ночам набирала на компьютере курсовые и рефераты. Неплохой приработок, между прочим, в месяц выходило что-то около двух тысяч, и на это можно было протянуть до зарплаты.

Мне стало грустно. Я подумала, что через несколько лет Сашка окончит школу, поступит в вуз, и ей тоже придется работать, потому что я в свое время не озаботилась наличием папы, который за все заплатит. Сашкин отец был моим однокурсником и растворился в голубой итальянской дали, едва услышав о том, что я беременна.

— Елена Владимировна, продолжим? — прервал мои размышления Дима.

Но продолжить не получилось. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул младший лейтенант Таганцев.

— Доброго вам денечка! Можно?

Не дожидаясь моего приглашения, Константин Сергеевич бодро вошел и плюхнулся на стул (стул жалобно взвизгнул).

— А я тут у вас по делам был, решил вот зайти, — жизнерадостно сообщил Таганцев. — Здорово, Димон!

Дима, знакомый, по всей видимости, с лейтенантом с тех времен, как в кабинете под портретом президента восседал прижимистый судья Лавренюк, пожал Таганцеву руку. Тот снял фуражку, расстегнул куртку, расположился с удобствами, насколько позволял шаткий стульчик, и принялся с места в карьер рассказывать про то, как вчера пришлось ему, Таганцеву, спускаться с крыши на балкон, чтобы утихомирить некоего Волобуева, известного в районе дебошира и пьяницу.

«Похоже, он теперь так и будет к нам ходить со своими милицейскими байками, — подумала я. — И ничего, граждане, не поделаешь. Тяжкое наследие Василь Васильича. Пригрел Лавренюк лейтенанта на груди. Сам в областной суд перешел, а Таганцева мне оставил».

Таганцев между тем увлеченно рассказывал, как приехал на вызов, как гражданка Бубенцова Анна Николаевна пыталась не допустить смертоубийства, а дебошир Волобуев, напротив, пытался это самое смертоубийство совершить.

— Приезжаем, а Волобуев на балконе заперся. Бубенцова из окна кричит: «Спасите Элечку, доченьку мою!» Волобуев орет: «Я твою Элечку щаз на хрен удавлю!» Элечка со страху описалась, по-моему… Собственно, ее понять можно. Волобуев эту Элечку с балкона скинуть собирался, с девятого этажа.

— Надеюсь, все благополучно закончилось? — спросила я.

— Благополучно, — кивнул Таганцев. — Эльвиру отбили, а на Волобуева дело об административном нарушении завели.

— Об административном нарушении?

— Ну да.

— А почему не уголовное?

— Да какое уголовное-то?! — искренне удивился Таганцев.

— Ну как же? Покушение на жизнь, уголовное дело. Вы же говорите, что Волобуев собирался сбросить дочь Бубенцовой с балкона.

— Какую еще дочь? — Таганцев уставился на меня своими кристально чистыми голубыми глазами.

— Эльвиру Бубенцову, я полагаю?

Таганцев поворочал здоровенной башкой, почесал в затылке, глянул на меня и вдруг совершенно неожиданно расхохотался. Хохотал он долго. Переработался?

— Вам воды налить? — спросила я строго. — Не понимаю, почему вас так развеселило, что человека хотели сбросить с девятого этажа.

— Извините, Лен Владимировна, вы не поняли. Эльвира — не человек. Это кошка Бубенцовой. Бубенцова с ней как с писаной торбой носится. А соседа кошка достала, она к нему на балкон все время забирается. Волобуев на балконе всякий провиант держит за неимением холодильника. А Эльвира провиант того… Поедает. Ну вот Волобуев и решил от кошки, значит, избавиться. Бубенцова подняла крик, соседи вызвали милицию…

Я откинулась на спинку стула. Таганцев смотрел на меня ясными голубыми глазами. В лице его была полная безмятежность.

Заверещал мобильный. Я глянула на экран: сестра.

— Ленка! — заорала она в трубку. — Это катастрофа! Лешка, кажется, мне изменяет! И представь с кем! Со своей женой! Он мне клялся-божился, что не спит с ней вообще, а теперь выясняется, что врал! Она беременна, Лен, прикинь?!

Натка еще минут десять кричала в трубку. Таганцев поскучал на стуле, потом задом-задом попятился к дверям и удалился, одарив меня на прощанье лучезарной улыбкой.

Натка на том конце провода закончила поливать своего очередного мужика и сообщила:

— Ленка! Я поросенок!

Это точно, поросенок еще тот.

— Я же тебе обещала с переездом помочь! Ты когда переезжаешь?

— Собиралась в субботу, — ответила я.

Наконец и мне удалось слово вставить.

Переезд равен пожару плюс наводнению, это факт. Выходные, считай, пропали. И при нынешнем режиме работы еще минимум месяц мы с Сашкой будем жить на коробках, с утра в пожарном порядке искать куртки и чашки, потому что нечего надеть и не из чего пить кофе.

— Я к тебе в субботу часикам к двенадцати подъеду и помогу, ладно? — спросила сестра.

Я обрадовалась. Лишняя пара рук мне ой как пригодится.

— Отлично! — сказала я. — Будешь паковать оставшиеся коробки, а потом их распаковывать на новом месте!

* * *

После подписания контракта Люда переехала в квартиру, которую Джонсоны сняли для нее. Квартира располагалась в тихом центре, в двух шагах от Остоженки, где жили сами американцы. Дом был старый, но со свежим ремонтом — высокие потолки, огромная кухня, отделанная золотистой плиткой ванная…

Раньше такие хоромы Люда видела только в кино и в первые дни даже не верила, что теперь она сама будет здесь жить. Все казалось, что она попала сюда по ошибке и вот-вот вернутся настоящие, законные хозяева и выгонят самозванку на улицу.

Люда ходила по комнатам, включая и выключая свет, открывала зеркальный шкафчик в ванной и любовалась сложенными аккуратной стопкой полотенцами. Она развесила в шкафу свои нехитрые вещички (ношеные свитера и рубашки выглядели здесь залетными сиротами, бомжами на торжественном приеме).

Квартира была чудесная, просто сказочная. Из окон — больших, чистых — виден храм Христа Спасителя, на кухне имелась посудомоечная машина, которая Люде так нравилась, что она иногда включала ее, чтобы вымыть одну-единственную чашку, а потом сидела на табурете рядом, слушала, как шумит вода.

Иногда она подходила к холодильнику, открывала дверцу и подолгу любовалась его содержимым. На полках в идеальном порядке стояли разноцветные баночки с йогуртами и творожками, коробки с салатами, котлетками и рыбой, лежали фрукты и овощи. Джейн самолично следила за тем, чтобы Люда правильно питалась, и привозила ей продукты каждые два дня.

Никогда прежде у Люды не было столько красивой и дорогой еды. Да и холодильника у нее такого сроду не было. У них с мамой стоял старый-престарый «Саратов», от которого, как ты его ни мой, стоило открыть дверцу, все равно шел неприятный запах.

В ее нынешнем холодильнике было специальное окошко, и, стоило нажать кнопку, оттуда сыпался лед: хочешь — кубиками, а хочешь — мелкой крошкой. Люда щедро сыпала лед себе в апельсиновый сок. Укутавшись в белый махровый халат, она забиралась с ногами на диван, пила сок со льдом из высокого стакана и чувствовала себя героиней иностранного фильма… Это было ни с чем не сравнимое ощущение. И плевать, что квартира эта, и холодильник с высыпающимися из окошка кубиками льда, и ванная с зеркальными шкафами, и храм за окном принадлежат ей временно. Она родит этим Джонсонам ребенка, получит за работу двадцать тысяч и сама сможет купить себе такой же холодильник, и посудомоечную машину, и много чего еще.

Переехав и получив от американцев аванс, она тут же отправила деньги матери и пригласила ее в гости.

Мама приехала, поахала и на зеркальные шкафы в ванной, и на холодильник, и на то, что у Люды есть отдельный диванчик для гостей, а не какая-нибудь там раскладушка или матрац на полу.

Потом они с мамой гуляли по центру, пили кофе в небольшой кафешке неподалеку от Пушкинского музея, любовались храмом Христа Спасителя и фонтанами в парке Победы. А вечером пили чай с тортом, сидя в плетеных креслах на балконе Людиной квартиры, где Джейн расставила горшки с цветами, и любовались закатом над Москвой. Это чаепитие тоже больше напоминало кадры из заграничного фильма, чем реальную жизнь, к которой привыкли Люда и ее мама.

Аккуратно собрав ложкой крошки пирога с блюдца, мама вздохнула и сказала: «Какая же ты у меня молодец, дочка!»

Через три дня мама уехала. Люда надавала ей подарков для Лидки, а еще — ананас и две банки красной икры. Она представляла, как Лидка обрадуется никогда не виданному ананасу и как мама с гордостью будет рассказывать соседям про дочь, которая в Москве как сыр в масле катается.

Два месяца Люда пила какие-то таблетки и ездила на уколы в медицинский центр. Это было необходимо, чтобы подготовить ее организм к беременности. «Чего готовить?» — удивлялась Люда. С Лидкой вон она ни к чему не готовилась, даже не думала об этом, просто забеременела, а потом родила — и все.

Когда врачи сказали, что она готова, Люда легла в клинику на два дня, и ей сделали так называемую подсадку эмбриона.

Процедура оказалась практически безболезненной, хотя и немного противной. Конечно, а что ты хотела, милая? Двадцать тысяч долларов за шоколад в мармеладе?

Врач сказал, что это удивительно, но все получилось с первого раза. Эмбрион прижился и стал развиваться. Люде сделали УЗИ. Джонсоны сидели тут же и во все глаза глядели на монитор, по которому шли волны и точки, а больше ничего не было видно. На Джонсонов эти волны в мониторе произвели неожиданное впечатление. Они обнялись, и Джейн расплакалась. Она стала целовать Люду, прижиматься к ней мокрой щекой и все твердила: «Сэнк’ю, оу, сэнк’ю…»

Забеременев, Люда как-то вдруг очень похорошела. Она никогда не была красавицей, но теперь, глядя на себя в зеркало, радовалась, какие у нее румяные щеки, и блестящие волосы, и как ладно сидит полосатое платье, купленное на деньги Джонсонов в магазине для будущих мам на Кутузовском проспекте.

Врач сказал, что беременность украшает женщину. Но с Лидкой такого не было, Лидка Люду не очень украсила. Наоборот, Люда осунулась, и ноги у нее отекали. Сейчас все было совсем иначе.

Может, дело в ее новой — спокойной и сытой — жизни без ночных дежурств, пьяных криков дальнобойщиков, вечного подсчета копеек и мучительных раздумий, где подешевле починить стоптанные до дыр туфли.

Теперь не надо было убиваться на трех работах, с ней носились как с писаной торбой, и все Людины обязанности сводились к тому, чтобы высыпаться, хорошо и правильно кушать, не нервничать и соблюдать рекомендованный доктором из клиники режим дня. Она вставала в девять — небывалая роскошь, дома они с матерью всегда поднимались в пять, в Москве Люда спала урывками, по три-четыре часа, и все эти полтора года ей постоянно хотелось притулиться где-нибудь в уголке и отоспаться, но получалось это крайне редко.

Проснувшись, она принимала душ, завтракала (в хорошую погоду — на балконе, в дождь — на своей неописуемо прекрасной кухне). Яйцо всмятку, овсянка, фрукты, сок… Не жизнь, а курорт из рекламы.

Потом Люда шла «дышать воздухом» — обычно она прогуливалась вокруг храма Христа Спасителя, потом немного по набережной или доходила до Александровского сада и сидела там на скамеечке. Потом — обед и дневной сон. Потом — чтение. Снова прогулка, вечерний сериал (что-нибудь смешное, доктор велел избегать отрицательных эмоций).

Каждый вечер Люда звонила домой. Междугородные звонки тоже оплачивали Джонсоны. У мамы телефона не было, конечно. Но телефон был в сельсовете. К шести вечера мама приходила туда и ждала звонка дочки. Они говорили обо всем на свете — про огород, про погоду, про Людино самочувствие, но больше всего — про Лидку. Конечно, Люда скучала и хотела, чтобы все поскорее закончилось.

При всей ее хорошей жизни ей было немного одиноко, если честно. Она видела только Джонсонов и доктора, а больше никого. Мама приехать не могла, с девчонками, с которыми Люда познакомилась за полтора года жизни в столице, общаться как-то не очень получалось. У них были свои интересы, к тому же почти не было свободного времени. Ездить к ним в гости Люде не хотелось, а приглашать к себе — боязно. Однажды к ней заехала Наташка с заправки, и ничего хорошего из этого не вышло. Наташка жаловалась на жизнь, выпила привезенную бутылку «Арбатского» красного, разревелась и в довершение всего чуть не разбила зеркало в коридоре.

Сегодня Люда, как обычно, отправилась гулять к храму. С собой она захватила книжку. Люда во время беременности стала много читать — врач это очень одобрял, только велел выбирать легкое и приятное. Книжка была неудачная. Несмотря на веселенькое название, история оказалась грустная. На пятнадцатой странице Люда окончательно разочаровалась, пожалела, что не захватила на прогулку какой-нибудь журнал, захлопнула книжку и тоскливо уставилась в пространство.

Почему-то стало себя жалко. Скорее бы уже домой! Люда смотрела на прохожих. Мимо, тяжело ступая, прошла тетка, похожая на Арину, Людину подружку с Выхинского рынка. Батюшки! Да ведь это Арина и есть!

Через минуту они уже обнимались. Люда потащила Арину в кафе неподалеку — очень уютное, они ходили туда с мамой, когда та приезжала.

Люда всего назаказывала и, пока Арина ела, вдохновенно врала.

С чего ее потянуло на вранье, она и сама не понимала. Просто захотелось помечтать вслух, наверное. На вопрос Арины, как дела, Люда немедленно принялась рассказывать, что дела у нее идут прекрасно, замечательно и великолепно. На этом правда закончилась и пошло вранье. Потому что Арина спросила про беременность, и Люда поняла, что не может и не хочет рассказывать всю эту сложную историю про то, как она нанялась работать инкубатором для богатых американцев.

Люда рассказывала, что замужем, что муж — бизнесмен, носит ее на руках, холит и лелеет, покупает все, что она ни пожелает, они живут тут недалеко: видишь балкон, ну вон тот, с цветами, — это наша квартира. А сейчас муж совсем от любви с ума сошел, когда узнал, что Люда ждет ребенка. Малыш должен появиться в августе, мальчик, Люде делали УЗИ, и про пол сказали совершенно точно. Муж уже и имя ему придумал — Андрейка. Правда, Люда хочет малыша назвать Виталиком, так же, как мужа. Виталий Витальевич — красиво ведь, да?

Какой Виталик? Откуда он взялся? У Люды сроду ни одного знакомого Виталика не было. Ну, если не считать рыжего Витальки Петрухина из детского сада, который все время засовывал ей за шиворот жуков на прогулке, а потом смеялся, что Люда громко рыдает. Он был гад, этот Виталька. Любил щипать тех, кто послабее. И не как-нибудь в шутку щипал, а сильно, до синяков. А тут вдруг — на тебе: Виталий Витальевич. Откуда что берется…

Люда и дальше врала бы про свою жизнь, придумывая все новые и новые подробности, но Арина посмотрела на часы и заторопилась.

Они попрощались, Арина обещала звонить, когда будет время, и убежала. А Люда побрела домой. Войдя в квартиру, она, не разуваясь, чего прежде никогда себе не позволяла, прошла прямиком к кровати, упала поверх покрывала и зарыдала в голос. Она вдруг поняла, что ничего этого — ни мужа Витальки, который носит ее на руках, ни собственной хорошей жизни — у нее нет. Все, что у нее есть в жизни хорошего, принадлежит Джонсонам: и полосатое платье из магазина для будущих мам, и апельсиновый сок в холодильнике, и балкон с геранью и плетеными креслами, и ребенок, которого она носит, — тоже. Очень скоро Джонсоны заберут у нее все. И герань, и холодильник с соком. И малыша, которого она про себя называла вовсе не Виталькой, а Лысиком.

— Дура! — обругала себя Люда. — Зачем тебе этот их американский Лысик? У тебя Лидка, и мама, и Джонсоны тебе дадут денег.

Но почему-то все равно было грустно. Ребенок у нее внутри рос, он уже начал толкаться, Люда представляла, какой он маленький и какие у него тонкие пальчики… Она почти не помнила маленькую Лидку, а этого ребенка у нее вообще сразу отберут. Ну что за жизнь!

Прорыдав два часа и оплакав всех и вся — и Лидку, и Лысика, и маму, и себя, — Люда все же вытерла слезы рукавом, умылась и решила впредь держать себя в руках и относиться к Лысику не как к Лысику, а как к работе. Ты им — ребенка, они тебе — деньги. Вот и все. И никаких сантиментов. Мечтать могут себе позволить богатые и благополучные. И нюни распускать тоже. А Люда — не может. У нее мама, которая мечтает, что дочка выбьется в люди, и дочка, которая Люду знает только по фотографиям. Не нужен ей никакой американский Лысик. Ей надо, напротив, успокоиться, не волноваться и смотреть веселый сериал. Потому что, если она станет волноваться и расстраиваться, доктор говорит, что беременность может пойти с осложнениями. И работа будет сделана плохо. И Люда не получит своих денег.

Она выпила валерьянки, которую ей на всякий случай выдали в клинике, и включила телевизор.

* * *

В дверь снова позвонили.

— Сань! — заорала я. — Ты не слышишь? В дверь звонят! Открой, я не могу!

— Мам, я тоже не могу, — придушенно отозвалась Сашка. — Ты меня в комнате забаррикадировала, пока не уберешь коробки, мне не выйти…

Мамочки мои! А ведь и правда! Перед дверью в комнату высились баррикады из коробок с нашим скарбом. Из верхней торчала ручка от пылесоса.

— Санька, я сейчас дверь отопру и тебя освобожу. Это, наверное, Натка приехала!

Как Индиана Джонс по джунглям, я стала пробираться к входной двери через прихожую, заваленную книжными связками, мешками с одеждой, коробками с хламом и разрозненными предметами обихода, которые никуда не уместились. Отпихнув ногой последнюю коробку, преграждавшую мне путь (за что немедленно получила по голове свалившимся сверху зонтом), я добралась до двери.

За порогом Натка метала громы и молнии. На руках у нее истошно вопил Сенька.

— Замолкни, дитя! А то отдам тебя цыганам. И твою жвачку заодно! — пригрозила сестра.

Вряд ли ее пятилетний сын, который мне, соответственно, приходится племянником, знает что-нибудь о цыганах и о тех печальных перспективах, которые открываются перед отданными им детьми. Но жвачки он лишиться явно не хотел, потому, жалобно хрюкнув, надулся, но умолк.

— Вот так. Молодца! — кивнула Натка, поставила Сеньку на пол и сунула ему в руку чупа-чупс.

Ребенок моментально перестал дуться и занялся конфетой.

— Ну что? — сурово вопрошала Натка у сына. — Твоя жизнь прекрасна? Все в порядке теперь?

— Нет, — сообщил Сенька. — Я писать хочу.

— Ну так пойди и пописай, — предложила Натка. — Туалет в известном тебе месте. Йес?

Сенька кивнул и стал протискиваться между коробками, унося за одной щекой чупа-чупс, а за другой — жвачку.

Натка огляделась.

— Содом и Гоморра, — резюмировала она.

Возразить мне было нечего. Я сунула в руки сестре очередную пустую коробку:

— Давай, потрудись на благо общества, в данном случае — на меня. Складывай сюда всю мелочевку из ванной. Вот тебе фломастер, напиши на коробке: «Ванная». А то я потом в жизни не найду, где у меня зубная щетка. И скотчем заклей. Он, кажется, на кухне валяется. Кофе будем пить потом, на новой квартире. Сейчас некогда. Тем более что чайник я уже упаковала. И кофе, кажется, тоже.

Из комнаты заскреблась Сашка.

— Освободите меня кто-нибудь, в конце концов, — жалобно взывала она. — Теть Наташ! Мам!

— Натка, план меняется! — спохватилась я. — Прежде чем собирать щетки и кремы в ванной, освободи Сашку!

Но тут выяснилось, что ни собирать зубные щетки, ни помогать мне освобождать Саньку Натка не может. Она сию секунду должна бежать, потому что Лешкина жена оказалась вовсе не беременна, она это придумала, чтобы расстроить роман мужа с Наткой, и сейчас они с Лешкой должны ехать в яхт-клуб.

Какое отношение яхт-клуб имеет к тому, что жена бойфренда моей сестры не беременна, выяснить мне так и не удалось.

— Леночка, клянусь, я на два часа максимум, а потом тебе быстро помогу. Присмотришь за Сенькой, да?

Ну разумеется. Теперь мы будем заниматься Сенькой, потом до двенадцати ночи ждать, пока Натка соизволит позвонить, и еще не факт, что это случится. И даже если она позвонит, то, очень может быть, лишь для того, чтобы протараторить в трубку, что заночует на даче у Лешки, иначе ее личная жизнь будет разрушена окончательно и бесповоротно.

Наутро она приедет с букетом и извинениями, поцелует меня в щеку, схватит Сеньку и ускачет дальше. А я останусь среди своих коробок и так никогда и не перееду на новую квартиру. Потому что завтра воскресенье. А в понедельник в девять утра я должна быть на работе.

Когда сестра ушла, я кое-как освободила Сашку из комнаты, вручила ей Сеньку и велела заняться чем-нибудь осознанным, пока я попытаюсь засунуть в коробки еще что-нибудь.

Через час я сидела посреди прихожей и чуть не плакала, потому что барахло никак не хотело умещаться в коробки.

Вот почему так, а? Живешь ты, живешь, и кажется, что вещей в доме — всего ничего. Вечно чашек не хватает, если пришли гости, и носить нечего. А потом случается переезд, и изо всех щелей начинают, как поднявшееся тесто из кадушки, лезть вещи. Нужные, ненужные, старые, новые, вовсе неопознанные уродцы вроде старинных войлочных ботинок на меху, бог знает каким образом самозародившихся в платяном шкафу. И оказывается, что вещей-то у тебя — ого-го, целое богатство.

Я посмотрела на войлочный ботинок, который держала в руках, и решительно сунула его в черный пластиковый пакет для мусора. Пакет был здоровенный, матово блестящий, в кино в похожих перевозят трупы.

Я пихнула пакет в угол. И место в прихожей сразу закончилось. Ну что ж, придется, видно, часть коробок вынести на лестницу. Пусть там дожидаются, пока Машка с Павликом приедут, чтобы перевезти нас на новое место.

Я взяла в каждую руку по связке книг, коленом открыла дверь, вышла на лестничную клетку и нос к носу столкнулась с Кириллом.

По всей видимости, он только поднялся, потому что чуть запыхался и дышал тяжело.

Как там Натка сказала про мой переезд? Содом и Гоморра?

Я почувствовала, что превращаюсь, не хуже жены Лота, в соляной столб. Видит бог, я не хотела оглядываться назад на свое прошлое, в котором был Кирилл. Но вот он пришел, и прошлое со всего маху ударило прямо в солнечное сплетение. Я посмотрела на Кирилла и поняла, что сейчас, наверное, просто свалюсь в обморок. Или умру. Или рассыплюсь в прах.

Какого рожна ему здесь надо? Мы расстались, все кончено, я вычеркнула его из жизни. Так по какому праву он ломится назад в мою жизнь?

— Здравствуй, Лена, — сказал Кирилл.

Он чуть-чуть, самыми уголками губ, улыбался.

— Что тебе нужно?

— Я хочу забрать свою камеру.

— Слушай, я даже не знаю, где она!

— Ничего, я найду.

Я и рта открыть не успела, как Кирилл аккуратненько взял меня за локти, отодвинул в сторону и уверенным шагом хозяина жизни прошел в квартиру. Казалось, ему даже не мешали коробочные завалы в прихожей. Коробки будто расступались перед ним.

Я прошлепала за Кириллом.

Он был уже в комнате и рылся в нижнем ящике шкафа. Я этот ящик ненавижу. Он неудобный, тугой, скрипучий, и я им сроду не пользовалась.

Кирилл достал из ящика камеру, показал мне: вот, мол, смотри.

Надо избавиться от него как можно скорее.

— Слушай, я не понимаю. Ты что, разорился?

— С чего ты взяла?

— Ну, по всей видимости, новую камеру купить не можешь, вон за старой приехал.

— Ну почему же, могу.

— А что тогда тебе здесь надо?

— Ничего. Ехал мимо, решил зайти. Думал, кофе выпьем, поболтаем. Дашь кофе?

Я молча стояла, подперев спиной косяк и сложив руки на груди.

— Значит, не дашь, — сообразил Кирилл.

И пошел на кухню. Ну как вам это нравится?

Когда я вошла, он уже орудовал с туркой. Нормальный человек? Мы расстались полгода назад, не виделись, не созванивались, я думала, что мы поставили все точки над i. И тут он является, просто потому, что ехал мимо, и, не успела я и рта раскрыть, уже варит у меня на кухне кофе.

— Ты будешь? — спросил Кирилл, засыпая кофе в турку.

— Нет, — ответила я. — И ты тоже не будешь, договорились? Ты приехал за камерой? Молодец. Камера нашлась. До свидания. Кофе выпьешь дома.

— Ладно, — согласился Кирилл и уселся на табурет, стоящий посреди разгромленной кухни. — Кофе я действительно могу выпить в другом месте. Но мы должны поговорить.

Наверное, должны. Вот только о чем говорить после всего, что было? То есть если бы были только сумки за тысячу долларов, поездки в Лапландию и лягушка, выпрыгнувшая из-под ног, — мог бы получиться вполне себе трогательный ностальгический разговор с намеком на возможное восстановление отношений. Но было-то не только это, вот в чем штука.

Мы встречались уже больше месяца, когда Кириллу понадобилось в Париж — по делу, срочно, а как иначе. Я взяла отгулы на работе, наврала что-то про семейные обстоятельства непреодолимой силы, договорилась, чтобы Санька пожила три дня, пока я буду в отъезде, у Машки, и полетела с ним.

Был ноябрь. В Москве — холод, ледяная каша под ногами, каждая пробежка от подъезда до машины — как переход Красной Армии через Сиваш. А во Франции — вовсю зеленеют газоны и можно гулять в туфлях, чувствуя сквозь тонкую подошву камни Монмартра. Я прилетела в пальто, но за три дня ни разу его не надела. Гуляла по набережным Сены в свитере, обмотав горло белым кашемировым шарфом — не столько для тепла, сколько для шика. В этом шарфе я чувствовала себя немножко Мирей Матье и немножко — Софи Марсо, вот как. Шарф Кирилл купил мне в «Галерее Лафайет». Мне ужасно нравилось, когда он сам заматывал мне этот шарф вокруг шеи, чтобы я не простужалась.

Закончив дела, он повез меня в какой-то загородный ресторан. Ресторан был маленький, с кружевными занавесками на окнах и геранью в горшках. Удивительное дело! Ноябрь на дворе, а у них герань цветет.

Мы сидели на открытой террасе, ели вонголе из огромной миски, запивали белым вином из смешных маленьких бутылочек, и Кирилл объяснял, что во Франции это называется полбутылки.

Может, потому, что день был будний, а может, потому, что заканчивался сезон, но ресторан был практически пуст. Только мы с Кириллом да пожилая пара за угловым столиком террасы. Наверное, им было лет по семьдесят, этим старичкам. А может, и по восемьдесят. Оба загорелые, белозубые, коротко стриженные, в белых брюках и ярких свитерах. Они оживленно болтали по-французски, потягивая сидр. Официант принес блюдо с лангустами и плед, в который пожилой мсье завернул свою подругу.

Глядя на этих старичков, я поняла, что больше всего на свете хочу спустя пятьдесят лет вот так же сидеть с Кириллом где-нибудь на террасе загородного ресторанчика. И чтобы он тайком, когда не видит официант, пожимал мне руку. Наверное, через пятьдесят лет рука у меня будет высохшая, как птичья лапка. Но это неважно. Ведь смеяться-то, и смотреть друг на друга, и любить мы будем как молодые.

Потом в отеле, лежа у Кирилла на плече и глядя на огонек его сигареты, чуть высвечивавший красивую скулу (он всегда курил в постели после того, как мы занимались любовью, и мне это безумно нравилось), я ему все сказала. Что люблю его, что хочу быть с ним, что уже намечтала нам общую старость. Он тогда, помню, отшутился: у меня работа вредная, я не доживу.

По возвращении в Москву выяснилось, что у нас проблемы. То есть Кирилл говорил, что проблемы у него. Но это же полная ерунда, правда? Если у людей общие радости, общая постель, общие интересы, в перспективе — общая жизнь и общая старость, — то и проблемы у них общие.

Строительная компания, в которой Кирилл был замом генерального, отстегнула какому-то чиновнику из мэрии шестизначную сумму в свободно конвертируемой валюте, чтобы выиграть тендер на строительство торгового центра. Чиновник, судя по всему, брал, не зная меры, и не только у Кирилловой компании. В итоге попался на горячем и сдал всех, кто нес ему денежки.

— Если дойдет до суда — полетят головы, — объяснял мне Кирилл. — Будут аннулированы результаты тендера, фирма понесет убытки, а то и вовсе вынуждена будет ликвидироваться.

Меня мало заботило, что там будет с фирмой, ликвидируется она или, напротив, в результате недружественного слияния и поглощения эта строительная компания превратится в акционерное общество по оптовой продаже хлебобулочных изделий. Меня волновала только и исключительно судьба Кирилла. А судьба его, в случае если дело дойдет до суда, могла сложиться самым драматическим образом. Беда в том, что бумаги подписывал непосредственно Кирилл. Если дойдет до суда — на скамье подсудимых окажется именно он.

В детстве бабушка вместо сказок на ночь читала нам с Наткой книги про декабристов из серии «Жизнь замечательных людей». Натку в этих книгах интересовали исключительно выезды, туалеты и адюльтеры. Я же восхищалась женами декабристов. Мне хотелось быть похожей на них.

Бойтесь своих желаний, ибо они исполняются. Кто это сказал? Не помню. Но сказал очень правильно…

Кирилл, разумеется, не жаждал повторить судьбу декабристов и провести остаток жизни во глубине сибирских руд. Напротив, хотел, чтобы я, пользуясь своими связями в прокуратуре, свела его с нужными людьми. Тогда он смог бы договориться, как разрулить эту неприятную ситуацию.

Весь следующий месяц я обивала пороги, просила, заигрывала и унижалась перед разнообразными «нужными людьми». Но это все не имело значения. Значение имела наша общая старость. А это — нет. В общем, я свела Кирилла с нужными людьми, они договорились, и все снова наладилось. То есть у нас с Кириллом. То есть я так думала.

В тот день я испекла свой фирменный яблочный пирог. В сущности, единственное, что я умела печь. Кириллу пирог нравился. И то, что я печь не умею, — тоже нравилось. Во всяком случае, так он говорил. Кирилл должен был приехать после девяти. Сашка умотала на дачу к подруге с ночевкой, и я предвкушала целый вечер вдвоем с Кириллом.

Но он не приехал — ни в девять, ни в одиннадцать, ни в час ночи. Телефон его был выключен. В половине третьего я принялась обзванивать морги и больницы. Меня трясло, и я жалела, что не курю. Если бы в доме были сигареты, я бы, наверное, в ту ночь закурила. Но сигарет не было, и я ела пирог — просто чтобы успокоиться. К шести утра пирог закончился. Я достала из холодильника остатки вчерашней курицы и стала есть курицу. Курица закончилась к семи. Потом меня начало рвать. После рвоты желудок болел, как будто туда засунули моток колючей проволоки, и во рту был омерзительный кислый привкус. Но зато я немного успокоилась.

В девять утра я позвонила Кириллу на работу. Трубку сняла секретарша и сказала, что Кирилл Олегович на совещании. Передать, что вы звонили?

Когда я приехала на работу, видок у меня был, наверное, такой, что краше в гроб кладут.

Машка решила, что я заболела.

— Кузнецова! — заорала она. — С ума сошла? Ты чего больная на работу приперлась? Сама сляжешь и нас всех перезаражаешь!

Узнав, в чем дело, Машка собралась было сама звонить Кириллу. Но я ее отговорила.

Вечером он позвонил как ни в чем не бывало. Прости, замотался, дела, заеду, как освобожусь.

Освободился Кирилл через неделю. Я за эту неделю спала на круг пять часов и потеряла шесть килограммов. Хочешь похудеть? Спроси меня как.

Через неделю он повел меня ужинать. Потом повез к себе. Все как обычно. Даже лучше, потому что я по нему дико соскучилась. Потом, обнимая его в темноте, я попросила: «Никогда больше так не делай». Он не понял — чего не делать? Я держалась всю эту неделю, а тут разревелась самым позорным образом. Ревела, как белуга, и все пыталась объяснить ему, что чуть с ума не сошла от переживаний.

Кирилл включил бра и посмотрел на меня так, будто неожиданно вместо любимой женщины в постели у него оказалось гремучая змея.

— Лен, — сказал он. — Давай договоримся… Просто, чтобы между нами была ясность. Мы с тобой взрослые люди. И никто никому ничего не должен. То есть я, конечно, очень тебе благодарен за помощь. Но это не значит, что мы должны вцепиться друг в друга мертвой хваткой и умереть в один день, так ведь? Я не хочу ограничивать тебя. Ты замечательная женщина, и я никогда не строил иллюзий, что буду твоим единственным мужчиной. Я не считаю возможным ограничивать твою свободу. Но и ты уж, пожалуйста, не ограничивай мою. Договорились?

Давным-давно, еще в студенческие годы, мы с Машкой пошли на институтские соревнования по боксу — поболеть за наших ребят. Я сидела на трибуне и все думала: интересно, что чувствует боксер, когда его бьют в живот?

Прошло почти пятнадцать лет, и я наконец поняла что.

Сегодня, увидев Кирилла у себя на пороге, я снова задохнулась, будто мне со всего маху дали в солнечное сплетение. О чем нам после этого говорить? Ну вот о чем? Рассказать ему, как это бывает, когда всерьез жить не хочется? Объяснить, почему сбежала из прокуратуры? Что служебная квартира, которую дают работникам суда и не дают работникам прокуратуры, — только повод? А на самом деле ты просто не можешь больше работать с людьми, которые тебе доверяли, а ты из-за чувств-с вообще-то их предала.

Наверное, я максималистка, больше того: скорее всего, я совершеннейшая идиотка и никогда не научусь рассуждать, как взрослые разумные люди, к когорте которых принадлежит Кирилл. Но я хочу, чтобы мою свободу ограничивал единственный любимый мужчина. И хочу ограничивать его свободу. Я хотела жить по Ветхому Завету, хотела отдать себя всю, без остатка, и получить взамен его. Жизнь за жизнь, вот как. Наверное, так не бывает. И не о чем тут говорить.

— Я хотел поговорить о нас, — сказал Кирилл.

— Нас нет. И говорить не о чем. Ты меня использовал, я была дурой, больше дурой быть не хочу. Разговор окончен. Уходи и больше не появляйся, договорились? Если хочешь, можешь сразу припомнить, не забыл ли ты у меня что-то, кроме камеры. Потом я тебя не пущу, а вещи твои выброшу.

— Слушай, Лен, мы взрослые люди…

Господи, как же я это ненавижу! Как я ненавижу взрослых людей с их взрослыми отношениями, в которых никто никого не ограничивает и никто никому ничего не должен!

— Зачем ты устраиваешь на пустом месте целую трагедию? И в дом не пущу, и для меня тебя не существует, просто малый театр, вишневый сад, честное слово. Ну в чем драма жизни, а?

— Нет никакой драмы, о чем ты? Ни драмы нет, ни жизни. Было — и прошло.

— Ну, хорошо, ты обиделась. Хорошо, мы расстались. При этом, обрати внимание, не я с тобой расстался — ты ушла. И что? Я же не устраиваю истерик. Ты хотела расстаться, и мы расстались, что теперь, в лицо друг другу плевать, что ли?

Значит, вот как. Значит, это я ушла. Наверное, мне должно быть стыдно, что я его вот так вот бросила на произвол судьбы. Только почему-то мне не стыдно. Больно. Но не стыдно.

— Я не собираюсь никому плевать в лицо, — сказала я. — Меня не так воспитывали. Бабушка говорила, что плевать в людей — невежливо. Но видеть тебя я действительно больше не хочу. Повторяю: ты меня использовал. Это гнусно. Я не набивалась тебе в любовницы. Ты это затеял сам. Ты мне врал все время, тебе нужно было решить свои проблемы, нужно было, чтобы тебя свели с прокурором…

— Слушай, ну что ты все валишь в одну кучу? Любовь, дела… У меня были свои интересы. Но это не значит, что ты мне не нравилась тогда и не нравишься теперь. И у тебя, кстати, тоже был свой интерес. Что? Не так?

Я вдруг жутко устала.

— Весь мой интерес заключался в том, что я хотела найти по-настоящему близкого человека, Кирилл. Я думала, что нашла. Мечтала, что мы счастливо проживем жизнь и умрем в один день. Это смешно, наверное. Но я действительно так думала. Мне не нужны были все эти взрослые отношения, свобода, другие мужики. Мне тебя за глаза хватало. И я думала, тебе тоже достаточно меня одной.

Кирилл покачал головой. Может, собирался снова сказать, что я устраиваю драму на пустом месте. Но тут в кухню влетела Сашка:

— Мам! Теть Маша звонила!

Увидев Кирилла, Сашка поджала губы и буркнула: «Здрассьти».

— Что Машка говорит? Когда они приедут? — спросила я.

— Говорит, через две минуты будут, — ответила Санька и вышла из кухни, глянув на Кирилла из-под бровей.

Если моя сестра сказала: «через две минуты», значит, до вечера можно расслабиться. Но Машкины две минуты — это ровно сто двадцать секунд. Такая теория относительности на практике. Я обрадовалась, что времени на тет-а-тет с Кириллом больше нет. Не хотела я с ним разговаривать. И слушать его не хотела. Потому что я боюсь его слушать. Потому что он всегда мог убедить меня в чем угодно. И сейчас смог бы, будь у него достаточно времени.

— Извини, Кирилл. Мы должны грузить вещи.

Ровно через две минуты в прихожей послышался Машкин голос.

— Кузнецова! — заорала подруга. — Ну ты с ума, что ли, сошла?! У тебя еще половина вещей не собрана?! Сань, давай мы с тобой сейчас будем паковать все из прихожей, а Павлик начнет коробки вниз таскать. Паш! Давай, займись! Начинай с кухни!

На пороге появился Паша, прошествовал мимо меня к куче коробок в углу. Заметив Кирилла, сунул ему руку:

— Привет.

— Привет.

Пашка критически оглядел громоздящиеся во всех коробках вещи, кивнул Кириллу:

— Бери вот эту, а я — вон ту. Машина во дворе.

— Паш, Кирилл уже уходит. Он нам, к сожалению, помочь не может. Дела, — сообщила я.

Взяла со стола камеру, сунула Кириллу в руки.

— Ну все, пока.

— Ладно, — сказал Кирилл. — Пока, Лен. Если что — звони.

Я кивнула. Мы оба знали, что звонить я никогда не стану.

* * *

Через час Пашка выволок на лестницу последние коробки с нашим имуществом. Я прошлась по квартире, проверяя, закрыты ли окна и выключен ли газ. На всякий случай перекрыла воду в туалете. Все? Ну, вроде все.

Я поправила завернувшийся коврик в коридоре, задвинула в угол одиноко стоявшую посреди прихожей табуретку и заперла дверь — навсегда.

Во дворе Машка с Павликом вталкивали в машину узлы с нашим барахлом. Сашка с Сенькой на руках уже сидели в кабине «Газели».

— Присядем на дорожку? — предложила Машка, кивая на стоящие на асфальте коробки.

Мы присели.

— Чего он приперся-то? — спросила она.

— Камеру забрать, — ответила я. В сущности, это была чистая правда.

Мы сели в машину. Павлик газанул, и перегруженная «Газель» медленно вырулила со двора.

Я в последний раз посмотрела на дом, в котором мы с Сашкой прожили последние пять лет. Машина повернула, и дом скрылся из виду. Мне вдруг стало легко. Может, на новом месте у меня начнется совершенно новая, прекрасная и удивительная жизнь? Почему бы и нет.

* * *

Беременность протекала замечательно. Профессор, наблюдавший Люду, каждый раз во время осмотра восхищенно прищелкивал языком: «Великолепно! Ваша беременность просто для учебных пособий». Люда всегда думала, что все профессора — тщедушные старички с пергаментной кожей, длинными седыми бородами, которые обращаются к окружающим не иначе как «сударь мой» и «голубчик». Но этот профессор был вполне себе нестарый, плечистый дядька под два метра ростом. Никакой бороды — ни длинной, ни короткой — у него не было, зато имелись дорогущие очки, сквозь стекла которых он смотрел на Люду внимательными серыми глазами. При осмотре профессор напевал себе под нос что-нибудь из репертуара группы «Ленинград» и называл Люду вовсе не «голубушка», а, напротив, «звезда моя». Профессор был ею чрезвычайно доволен, говорил, что такой талант к материнству нельзя закапывать, и предлагал Люде наладить производство детей в промышленных масштабах. В шутку, конечно.

Несмотря на отсутствие осложнений и течение беременности как для учебника акушерства, за неделю до предполагаемой даты родов Люду положили в клинику.

Клиника отличалась от родильного отделения в сердобской городской больнице примерно так же, как фанерный кукурузник времен Первой мировой от аэробуса последнего поколения.

В сердобском родильном отделении были щелястые окна, из которых вечно дуло, серое постельное бельишко с прорехами и санитарка Раиса Ивановна, которой, вообще-то, не в больнице работать, а в колонии строго режима надзирателем. Порядки тоже были вполне себе тюремные. Не разрешались посещения, цветы, домашняя одежда и еда. Все женщины ходили в страшенных больничных халатах и драных клетчатых тапках (почему-то сплошь сорок второго размера) и питались вонючей баландой с больничной кухни. Иногда баланда была серая, иногда — розовая. Розовая в меню шла под грифом «борщ», серая — «суп».

Посещения, еда и одежда «с воли» запрещались не просто так, а из санитарно-гигиенических соображений. «К вам только пусти! — объясняла Раиса Ивановна непонятливым. — Натащат заразы всякой, а потом сами же первые будете жаловаться, что дети больные! Вот пойдете домой — там своих детей заражайте, чем хотите: хоть чумой, хоть дизентерией, хоть холерой на палочке! Мы за это не отвечаем. А в медицинском учреждении — не положено!»

В коридорах и палатах до тошноты воняло хлоркой. Полы, подоконники, металлические части кроватей и подтекающие унитазы в общем туалете в конце коридора мыли хлоркой против микробов. Считалось, что хлорка убивает стафилококки, гонококки, болезнетворные бактерии и все прочее.

Чтобы все присутствующие дамы хорошенько уяснили себе, от каких напастей их спасает Раиса Ивановна со своим воняющим хлоркой ведром, повсюду на облупленных стенах были развешаны плакаты про стерильность. На плакатах изображались микробы — косматые, зубастые, с капающей из пасти слюной, а также сражающийся с микробами бравый солдат в белом мундире. На мундире было написано: «Хлор».

Впрочем, невзирая на наглядную агитацию, хлорную вонь и казенное белье, стафилококк в родильном отделении чувствовал себя как дома, роженицы и младенцы заражались им с завидной регулярностью. Зимой достойную конкуренцию заболеваниям, вызванным стафилококком, составляли бронхиты и пневмонии. Здание было старое, не ремонтированное со времен царя Гороха. Батареи почти не грели, окна не закрывались, холодно было и в палатах, и в коридорах, как в склепе. Одна женщина принесла в палату обогреватель, но Раиса Ивановна, увидев это, устроила нарушительнице выволочку и пригрозила выгнать ее рожать на улицу. Пожарную безопасность блюли в больнице с неменьшим тщанием, чем стерильность.

Нянечки из детского отделения пытались бороться с холодом и сквозняками своими силами. Щели в оконных рамах закладывали ватой, сверху закрывали целлофановыми пакетами. В кроватки к детям клали пластиковые бутылочки с горячей водой, выполнявшие роль грелок. Но когда на улице минус тридцать, бутылка с горячей водой не очень помогает. Пока Люда с Лидкой лежали в родилке, двух детишек с воспалением легких перевели на первый этаж, в детское отделение. Рассказывали, что одного из них так и не смогли выходить.

В московской клинике были пластиковые окна, чистые коридоры, уставленные пальмами в кадках, белые кожаные диваны, зимний сад, аппарат с кислородными коктейлями и обеденное меню как в ресторане. Женщины ходили в нормальной одежде, посетителей пускали в любое время.

Люда лежала в палате одна. У нее была кровать совершенно космической конструкции, которая управлялась пультом вроде телевизионного. Кровать можно было поворачивать, поднимать и опускать как угодно, целиком или по частям, чтобы было удобно. Хочешь — изголовье поднимай, хочешь — ноги кверху. Как нравится, так и делай. Помимо чудо-кровати, в палате имелся телевизор и лоджия. На лоджии стоял шезлонг, и если Люда хотела — могла сидеть там хоть весь день, завернувшись в плед, и любоваться парком, окружавшим больницу.

В сердобской больнице душевая была в конце коридора, и мыться туда ходило не только родильное отделение, но и туберкулезное, располагавшееся на том же этаже. Утром и вечером перед душевой выстраивалась длинная очередь. Женщины из родилки стояли по стеночкам, согнувшись пополам и придерживая у животов окровавленные пеленки (единственное имевшееся там средство личной гигиены). Такая же очередь стояла по вечерам к телефону-автомату на лестнице. Тут же, на лестнице, была курилка, и, пока стоишь к телефону, до обморока надышишься едким махорочным дымом.

Чтобы позвонить, надо было надевать толстые шерстяные носки и кофту, потому что на лестнице нещадно дуло, и легкомысленные мамаши, бегавшие к телефону в халате и шлепанцах на босу ногу, рисковали застудить придатки.

Теперь у Люды и душ, и биде, и телефон были прямо в палате.

Джонсоны навещали ее каждый день, и никто их не гнал прочь за то, что они нарушают стерильность. Оказалось, что синие лампы, развешанные в палатах и в коридорах, борются с микробами гораздо лучше вонючей хлорки. Достаточно включать их два раза в день на пять минут.

Мало того: когда пришло время Люде рожать, Джонсонов пустили в родильную палату. И стерильность от этого не пострадала.

Люда почти не помнила, как рожала Лидку. В памяти отпечаталось только, что было очень больно и страшно. Люда плакала и звала маму, пока пожилая акушерка не прикрикнула на нее. Акушерка была строгая, и Люда при ней звать маму боялась. Но плакала все равно.

Кроме раздирающей боли, она запомнила ощущение невероятного облегчения после того, как красную, орущую Лидку унесли куда-то, едва показав ей. Люда лежала на столе и наслаждалась тем, что все кончено, уже не будет больно, а акушерка больше не станет ее ругать.

Сейчас Люда была готова к боли. Она твердо решила не орать и вести себя прилично. Но оказалось, что терпеть схватки не обязательно. Люде просто ввели обезболивающее.

Когда родился Лысик, которого американцы упорно называли Люисом, его тут же обтерли, завернули в нарядную голубенькую пеленочку и дали Джейн. Джейн прижимала Лысика к себе, смеялась и плакала одновременно, обнимала Сэма, врача, Люду, показывала ей, какой Лысик красивый…

Когда Джейн сунула Лысика Люде, та тоже обняла его. Совсем рядом с носом оказалась макушка Лысика. У него были очень мяконькие тонкие волосики, смешной сморщенный нос и тоненькие пальчики с крошечными коготками. Люда посмотрела на него и в голос заревела.

* * *

Утро понедельника и всегда-то не самое нежное. Но после переезда это был совершеннейший сумасшедший дом.

Сенька орал, потому что на раскладушке не выспался, хотел «Сникерс», играть на компьютере и не желал идти в детский сад. Сашка металась по дому и тоже орала, потому что ей нечего было надеть, к тому же она отказывалась везти Сеньку в сад и хотела, чтобы он заткнулся.

Я выдала Сашке водолазку, в которой сама собиралась пойти на работу, пообещала Сеньке два сникерса, если он согласится замолчать, и дала себе слово оторвать Натке голову, если Сашка опоздает на контрольную по алгебре из-за того, что ей пришлось везти племянника в садик. Мы с дочкой договорились, что она перейдет в новую школу в этом районе после зимних каникул, а пока ей придется ездить на метро в старую. Слава богу, садик Сеньки был там рядом. В общем, детей я кое-как выпроводила. Теперь надо найти какую-нибудь одежку, чтобы не ехать на работу в пижаме.

Все воскресенье мы с Сашкой распаковывали коробки, но, разумеется, в понедельник с утра оказалось, что самые нужные — с одеждой, шарфами, перчатками и теплой обувью — так и стоят нераспакованные, причем неизвестно, в какой из коробочных пирамид. Наверняка нужная коробка по закону подлости затесалась куда-нибудь в самый низ самой дальней пирамиды Хеопса в качестве краеугольного камня, так сказать. Я кое-как вытащила нижнюю коробку из самой высокой кучи (отчего вся куча поехала на сторону и рассыпалась на отдельные коробки, коробчонки и коробуськи — видать, моя и впрямь была краеугольным камнем). Но закон подлости на сей раз сработал как-то криво. А может, я просто выбрала не самую высокую пирамиду. Короче говоря, в коробке, которую я таки вытащила, вместо необходимых свитеров оказались парадные хрустальные рюмки и еще какая-то совершенно ненужная сейчас хозяйственная дребедень.

Времени на вторую попытку уже не было. В итоге я отправилась на работу в нелюбимом мятом пиджаке, который выглядел к тому же так, будто его корова жевала — утюг, разумеется, тоже куда-то запропастился. Наверное, я найду его ближе к Новому году, когда буду искать елочные игрушки.

Добираться пришлось общественным транспортом — моя «Хонда» окончательно вышла из строя. Счастье, если я на ней доеду до сервиса. Впрочем, за сервис сейчас все равно нечем заплатить. Да и наплевать! Зато мы все же переехали. И кухня у нас такая просторная, что поместились и Машка с Павликом, и Сашка с Сенькой, и я, и еще место осталось. И вечером, перетаскав наконец из машины все барахло, мы пили чай с тортом, усевшись кто на коробки, кто на подоконник. А потом, уже в ночи, мне даже удалось принять душ, потому что в новой квартире горячая вода льется круглосуточно. Красота, да и только! Спать, правда, очень хочется, и пиджак у меня мятый, но это все ерунда.

В коридоре мне навстречу шел Плевакин. Анатолий Эммануилович на ходу листал материалы какого-то очередного дела. Он был насуплен, качал головой и делал на полях пометки карандашом. Я поздоровалась. Оторвавшись от страницы и увидев меня, Плевакин заулыбался, спрятал папку под мышку, взял меня под локоток — деликатно, но крепко.

— Голубушка, душа моя! До чего же хороша!

И с такой убежденностью сказал, что я немедленно почувствовала себя Моникой Беллуччи, невзирая на мятый пиджак и красные от недосыпа глаза.

— Ну, как вы на новом месте? Разобрались? Вошли в курс дел?

Он спрашивал это таким тоном, будто от того, разобралась я или нет на новом месте, зависит его личное счастье.

Я сказала, что разбираюсь.

— Тяжело, наверное, с непривычки? Ну ничего, думаю, вы быстро адаптируетесь. Вы ведь умничка, Елена Владимировна. Да и помощник у вас толковый! А если возникнут вопросы или понадобится помощь — так вы не стесняйтесь, обращайтесь ко мне в любое время. Сделаю все, от меня зависящее. Разумеется, не все в этом бренном мире зависит от меня, грешного, увы. Но чем смогу — помогу. Вам что-нибудь нужно, Леночка? Может, канцтовары? Или чайник? Вы только скажите, мы денежки из бюджета тут же выделим.

— Анатолий Эммануилович, — решилась я. — Мне бы новый монитор для компьютера. Моему в обед сто лет, он мигает все время, у меня глаза страшно устают.

Плевакин приподнял бровь.

— Монитор… Монитор, Леночка, — это не фунт изюма, я уж и не знаю даже… Я, признаться, вообще не поклонник всей этой техники. Знаете, раньше мы безо всяких компьютеров обходились, по старинке — на летучке, на летучке. И неплохо справлялись, скажу я вам. На мой вкус, делопроизводство было значительно лучше теперешнего. Вы только не подумайте, что я какой-нибудь ретроград-радикал и призываю всех в лаптях ходить и палочкой по бересте стенограммы заседаний выцарапывать. Но живые люди — это живые люди, Леночка, а компьютеры — это все-таки компьютеры. Согласны со мной?

Ну как не согласиться? Люди — это определенно люди. Что до компьютеров — то они, конечно же, не утюги и не герань в горшках. Компьютеры и есть. Тут не поспоришь.

— Уверен: компьютер человеку не замена, понимаете? Впрочем, наверное, все же польза от них есть. Не было бы пользы — думаю, никто бы ими не пользовался. И ваше желание компьютеризировать работу я тоже понимаю. Так что вопрос о новом мониторе поставлю. Не волнуйтесь, дорогая моя, монитор мы вам купим. Не сразу, конечно, чуть погодя, но купим. А пока что если нужен чайник — так обращайтесь, я распоряжусь, чтоб вас обеспечили.

Одарив меня на прощание лучезарной улыбкой, Анатолий Эммануилович засеменил дальше по коридору, на ходу снова открывая папку с материалами и извлекая из кармана карандаш для пометок.

Удивительное дело: ничего особенного он мне не сказал. Наоборот, сообщил, что монитора нового в обозримом будущем не обломится. А настроение все равно поднялось. Как он это делает?

* * *

На одиннадцать тридцать была назначена встреча с Джонсонами и суррогатной мамашей, которая решила не отдавать их ребенка. Дело с окончанием на тринадцать было сложным. Лена, читавшая его на ночь, как отче наш, вот уже почти месяц, так и не смогла прийти ни к какому внутреннему решению. Ну не знала она, кто тут прав, а кто виноват. Ну что ж, возможно, после предварительной беседы с обеими сторонами ей будет легче сориентироваться. Не то чтобы Лена ждала, что в процессе разговора всплывут какие-то новые детали. Просто хотела посмотреть этим людям в глаза, поговорить с ними вживую, и тогда уж, бог даст, прийти к тому или иному мнению. Бабушка всегда говорила: прежде чем судить о человеке, посмотри ему в глаза. Заочно объективного мнения не составишь.

Лена уже встречалась с адвокатом Джонсонов. Адвокат был толковый, умный, напористый, агрессивный. В очень дорогом костюме, с очень широкой улыбкой в пятьдесят восемь ослепительно-белых зубов. Такая гламурная акула — поулыбается, походит кругами, а потом перекусит пополам.

Собственно, визит адвоката был эдаким «иду на вы». Со своей акульей улыбкой он сообщил, что Джонсоны настроены серьезно, они намерены во что бы то ни стало вернуть своего (подчеркиваю — своего) ребенка и не остановятся ни перед чем (в рамках действующего законодательства, разумеется).

Адвокат озвучил намерения Джонсонов, о которых Лена и без него знала из текста искового заявления. Они требовали лишить Людмилу родительских прав на основании того факта, что она намеревалась продать ребенка, чему имеются доказательства (договор с агентством, банковские квитанции о денежных переводах и так далее, и так далее).

Лена разложила на столе материалы дела, оправила пиджак, вытащила из сумочки пудреницу и припудрила нос. Едва она успела спрятать пудреницу обратно в карман сумки, как в дверь постучали. Явились Джонсоны со своим адвокатом. На часах было ровно одиннадцать тридцать. Через десять минут появилась Людмила.

Поздоровавшись, Лена предложила посетителям присаживаться. Специально для этого визита Дима с утра ходил по соседям и клянчил стулья (в кабинете имелось только два шатких стульчика). Люди в суде работают не то чтобы жадные, но прижимистые и хозяйственные. Но Дима действительно очень хороший помощник, потому что в итоге таки раздобыл два разнокалиберных стула. Самому ему пришлось примоститься на подоконнике.

Людмила сидела молча, шмыгала распухшим красным носом.

Джонсоны еще раз изложили суть дела. Точнее, изложил мистер Джонсон. Его жена сидела молча, сцепив на коленях руки. Ногти на правой были обкусаны до мяса.

Мистер Джонсон говорил по-русски бегло, лишь иногда перемежая речь английскими словами. Каждый раз, вставляя фразу на английском, он встряхивал головой, говорил «сорри» и продолжал по-русски. Время от времени он, не прерывая разговора, касался пальцами рукава жены. Это неосознанное движение, похоже, придавало ему сил.

Адвокат периодически вставлял в беседу свои пять копеек, направляя словесный поток мистера Джонсона в нужное русло. Время от времени он ловким жестом фокусника извлекал из портфеля тот или иной документ и клал перед Леной на стол. К концу беседы он разложил перед ней пасьянс из чеков, квитанций, договоров.

Лена на чеки и договоры едва глянула. Она смотрела на супругов.

Никакие они не рвачи и не аферисты. Эти двое — просто очень усталые, замученные люди, которые хотят одного: получить своего ребенка. Не отобрать у русской женщины ее дитя, а забрать свое, еще до рождения горячо любимое и желанное чадо. Вот и вся история.

А Людмила? Хочет поторговаться? Из-за этого весь сыр-бор? Ей ребенок сто лет не сдался, но суррогатная мамаша его не отдает, чтобы помотать Джонсонам нервы и выдоить из них как можно больше денег? Провинциальная деваха почуяла вкус денег, хорошей жизни, и сумму в двадцать тысяч долларов, поначалу казавшуюся ей огромной (Лене, она, впрочем, и сейчас такой казалась), сочла теперь недостаточной? Делает ставку на то, что Джонсоны очень (то есть действительно — очень) хотят ребенка, пойдут на все, чтобы его получить, в том числе — и на дополнительные издержки? В то же время они граждане правового государства, привыкли решать вопросы цивилизованно и обрез в ход не пустят, киллеров не наймут и голову Людмиле отрезать не станут…

Но вот беда: Людмила Соколова никак не походила на хитрую и жадную провинциалку, торгующую детьми.

У Людмилы был красный, вспухший от рыданий нос, который она безжалостно терла большим клетчатым платком. И глаза были такие же вспухшие. И разговаривать она категорически была не в состоянии. Только бубнила, что все равно своего Лысика не отдаст, вот что хотите делайте, ну не может она его отдать, и все тут. Потом Люда начала плакать — сперва тихо и как бы между делом, потом — всерьез, шмыгая распухшим носом и поскуливая. Невозмутимый Дима дал ей воды, и Люда плакать вроде как перестала, но принялась икать.

Она была совсем молоденькая, эта девчонка. По документам — двадцать один год, а на вид и того меньше. Выглядела чуть ли не Сашкиной ровесницей. Жалкая, дико несчастная, перепуганная дуреха, которая наворотила дел, а теперь не знает, как из всего этого выпутаться. Она клялась вернуть Джонсонам все деньги, которые они потратили на клинику, и на квартиру, и на продукты, не сразу, у нее сразу столько нету, но она все отдаст, все до копеечки, вот заработает и вернет, она даже расписку может написать… Она не хотела… Не знала, просто так вышло… Ну не может она отдать ребенка.

— Пожалуйста, не отбирайте моего Лысика, ну это же не по-человечески, поймите, у вас ведь, наверное, тоже дети есть, вы бы их отдали? Я как подумаю… Как подумаю, что его у меня могут отобрать, — хлюпая носом, говорила Люда и все комкала свой насквозь промокший клетчатый платок. — Так я жить не хочу, понимаете? Вот не хочу жить — и все, и так тяжело, так тяжело, что вот прямо хоть с моста в реку…

«А ведь ума-то хватит — в реку с моста, — подумала Лена. — С учетом послеродовой депрессии — да запросто. Дуреха сиганет с моста, а ты, Елена Владимировна, потом с этим живи. Э-эх, что ж за дело такое, всю кровь оно из меня выпило…»

Через полтора часа Лена отпустила Джонсонов с адвокатом и икающую Людмилу. Умница Дима сложил документы по стопочкам, спросил, не налить ли кофе (спасибо, Дим, поезжай), и откланялся. А Лена все сидела, уставившись в окно, и думала, как разбираться с этим делом номер что-то там тринадцать, будь оно трижды неладно.

* * *

Дверь кабинета шарахнула в стену. Плащ, висевший на гвозде над столом, свалился мне на голову. Явился младший лейтенант Таганцев — догадался Штирлиц, пардон, судья Кузнецова. Я вспомнила, как читала маленькой Сашке сказку про Василису Премудрую. Или Прекрасную? Сидят гости на пиру, и тут грянул гром, вздрогнула земля, все перепугались, а Иван-царевич и говорит: «Не волнуйтесь, товарищи, это моя лягушонка в коробчонке пожаловала…»

— Добрый вечер, Константин Сергеевич, — приветствовала я Таганцева, выпутываясь из плаща.

— Здрасьте, Елена Владимировна! Вам, может, помочь?

Не надо мне помогать, спасибо большое, сама справлюсь, я привычная. Лучше бы ты научился дверь открывать не со всей дури об стену, а культурно-интеллигентно-тихо-мирно, как нормальный человек.

— Все в порядке, Константин Сергеевич, присаживайтесь.

На сей раз Таганцев явился с пачкой чая «Три слона» и лимоном. Эти дары волхвов младший лейтенант выложил на стол и предложил соорудить кипяточку. Я против кипяточку не возражала. Равно как и против «Трех слонов» с лимоном.

За чаем Таганцев меня рассматривал, после чего со свойственной ему прямотой сообщил:

— Плохо выглядите, Елена Владимировна. Вид у вас того… Уставший.

Ну, спасибо тебе, дорогой. Приятно слышать, что я того… хреново выгляжу.

Впрочем, Таганцев смотрел с сочувствием и подливал мне чаю. И чего я взъелась? Человек ко мне со всей душой, можно сказать. Ну, не соображает наш Константин Сергеевич, что женщине нельзя говорить: «Ты, мать, того… хреново выглядишь». Но не казнить же его за это?

— У меня дело сложное, Константин Сергеевич. Замучилась. Сегодня встречалась с обеими сторонами. Думала, после встречи определюсь, какое решение принять. И не определилась. Все правы, и все не правы. И американцев жаль, и девчонку эту… Не представляю себе, чтобы у меня Сашку, когда она только родилась, кто-нибудь забрал.

— Сашка — это кто? — спросил Таганцев. Возможно, заподозрил, что снова нарисовался неизвестный ему режиссер или юрист, на худой конец.

— Сашка — это моя дочь, — объяснила я. — Ей тринадцать лет.

Вообще-то, по-хорошему, пора мне заканчивать распивать с Таганцевым чаи и размышлять о сложном деле. Надо брать ноги в руки и ехать домой, к своей дочери. Сашка уже три раза звонила, и последний раз почти в истерике. Сенька, по-прежнему обретающийся у нас, поскольку Натка все еще не разобралась со своей личной жизнью, обслюнявил компьютерную мышь, и мышь теперь не фурычит, а Сашке надо срочно что-то там напечатать.

Сашка орала в трубку, Сенька ревел где-то на заднем плане, в общем — война и немцы. Я им велела умолкнуть обоим, успокоиться, съесть по мороженому из морозилки и дожидаться меня. Сказала, что скоро буду и постараюсь решить все проблемы. Это было два часа назад. Хорошо, если Сашка с Сенькой до сих пор друг друга не поубивали.

Я поблагодарила Таганцева за чай, сдернула плащ с гвоздя и судорожно стала пихать в сумку бумаги, которые дома следовало почитать. Про себя я прикидывала, сколько времени уйдет на дорогу. На метро — час, потом еще на маршрутке минут пятнадцать, но это если нет пробки.

Большой плюс метро — что там можно читать и нет пробок. Но ехать все равно выходит дольше, чем на машине. Эх-эх-эх, это во сколько же я приеду?

— Елена Владимировна, вас, может, подвезти? — спросил младший лейтенант. — Если что, я на машине.

Пожалуй, это и впрямь заманчивое предложение. Я устала, издергалась, и толкаться сейчас в транспорте сил моих нет.

Я милостиво согласилась на предложение Таганцева и до дому шикарно доехала на его перхающей черным вонючим дымом ветхозаветной «шестерке» с подбитым крылом, которую Таганцев отчего-то называл «ласточкой».

В «шестерке» были продавленные сиденья, пахло дешевыми сигаретами и одно окно не открывалось. Оно, конечно, слава богу, что не открывалось, потому что на дворе дождь и холодно. Но как-то мне вдруг сделалось грустно. Летящие по шоссе автомобили, пахнущие лимоном и чуть-чуть — дорогой кожей сидений, остались в прошлом, Кузнецова. Теперь у тебя Таганцев на «шестерке».

Дома меня ждали две новости — хорошая и плохая. Хорошая заключалась в том, что полчаса назад примчалась моя беспутная сестра и таки забрала Сеньку. Так что завтра с утра мы с Сашкой не будем ругаться, кому отвозить Сеньку в детский сад. Плохая новость (если не считать обслюнявленной мыши): Натка не сразу забрала Сеньку. Сперва она выпила последний кофе и доела кусок торта, который остался с переезда. Я очень рассчитывала на этот торт в качестве ужина. Торт на ночь — это, конечно, безобразие, но мне сегодня просто необходимо чем-то утешиться. А что утешает женщину на грани нервного срыва лучше, чем кусок торта с ванильным кремом? Только кусок торта с шоколадным кремом…

В итоге утешаться мне пришлось пустым чаем. Санька ушла спать, а я села за компьютер с твердым намерением написать наконец статью для «Вестника РГГУ», потому что иначе я никогда не получу гонорар и не отволоку машину в сервис. И придется мне выйти замуж за младшего лейтенанта Таганцева, если я не хочу пользоваться общественным транспортом. Перспектива ежевечерне приезжать домой на его «ласточке» добавила мне трудового энтузиазма. Я даже решила абстрагироваться от постпереездной разрухи. Уставилась в монитор. Написать удалось ровно два предложения. Потом компьютер завис, и реанимировать его не было никакой возможности.

Ну что ж, значит, вот такой вот сегодня день — все наперекосяк. Я устала мужественно преодолевать трудности, завалилась на диван, а чтобы совесть не мучила, взяла на сон грядущий почитать дело, которое мне на днях предстоит разбирать в суде. С моим везением, само собой, оно оказалось о лишении родительских прав.

Я открыла папку. В глаза бросилась фраза из протокола, записанного со слов соседей: «И в квартире у нее ребенок кричит всегда…»

* * *

Ребенок в квартире кричал всегда. Лето, зима, будний день, выходной — а он все кричит и кричит. Новый год, Первое мая, Седьмое ноября — ребенок плачет.

Раньше в этой квартире жила старуха Филимонова. Год назад Филимонова переехала к дочери, и вместо нее въехали новые жильцы — мамаша с годовалым ребенком. Про мамашу было известно только, что зовут ее Нина.

Крики Нинкиного ребенка были вечной темой разговоров между соседями. Мнения высказывались разные. Кто-то считал, что пора Нинку вместе с чадом выселить на сто первый километр, потому что сил никаких нет слушать денно и нощно его крики. Кто-то вопрошал: куда смотрят органы опеки? Кто-то предлагал вызывать участкового до тех пор, пока вопрос не будет решен. Впрочем, всем, даже самым радикально настроенным жильцам второго подъезда, было ребенка жаль. А Нинку соседи осуждали. Ну что за мать такая, в самом деле? Дитя орет и орет, а ей — хоть бы хны.

Главное — это было непонятно. Если бы Нинка была, к примеру, пьющая, как Машка Иванова с пятого этажа, — тогда все ясно. Алкашка, что с нее взять? И муж такой же. И ничего удивительного, что младшие Ивановы, общим числом пятеро, вечно грязные, сопливые и оборванные, болтаются по району, игнорируют школу и дни свои окончат, по всей видимости, в колонии для малолетних либо в ЛТП. Определенно, если б Нинка пила — все было бы понятно. Если бы она была какая-нибудь особо гулящая — тоже. Был случай в доме номер пять, жила там некая Наталья с Украины, снимала квартиру. Сама Наталья работала проституткой, ребенок обретался по соседям. В конце концов она куда-то пропала, а за девочкой приехала Натальина мать из Харькова и увезла ее. Туда же, в Харьков. Нормальная история, ясная и понятная.

С Нинкой же главная странность заключалась в том, что она вроде как была женщина нормальная. Пить не пила, мужчины к ней приходили, но вполне приличные. Пьяных песен не орали, бутылки не били, и другого беспокойства от них соседям не было. Нинка где-то работала, уезжала утром, возвращалась вечером. Все время, пока она отсутствовала, ребенок надрывался плачем. Когда Нинка была дома — все равно надрывался.

Галина Викентьевна Бутовская, Нинкина соседка дверь в дверь, просто с ума сходила от этой ситуации. Ну зачем, зачем, скажите на милость, такие женщины рожают детей? Чтобы они потом кричали с утра до вечера? Ну не нужен тебе ребенок — ну так и не рожай, сейчас очень прогрессивные средства контрацепции, вполне можно обезопаситься. Галина Викентьевна регулярно обсуждала этот вопрос с приятельницами по подъезду и с мужем, Эдуардом Альбертовичем. Приятельницы кивали и охали, соглашаясь. Эдуард Альбертович пожимал плечами.

Несколько раз Галина Викентьевна пыталась побеседовать с Нинкой. Та в грубой форме велела оставить ее в покое и не соваться в чужие дела.

В конце концов, не выдержав постоянных воплей несчастного ребенка, Галина Викентьевна вызвала участкового.

Собравшиеся соседи снова охали и осуждали Нинку, бросившую малютку в квартире одного. Галина Викентьевна взывала к человеческим чувствам участкового, который не хотел вскрывать дверь, а хотел, напротив, дождаться мамашу, и сетовала на несовершенство отечественного законодательства. Вот если бы, скажем, в Америке мать оставила двухлетнего малыша без присмотра на целый день, ребенка у нее живо отобрали бы. А саму мамашу — посадили или оштрафовали. Про американские законы Галина Викентьевна Бутовская все знала в подробностях, потому что ее старшая дочь Роза проживала в городе Атланта, штат Джорджия.

— Увы, у нас не Америка, — вздыхала Галина Викентьевна.

Пока участковый Толик — молодой румяный парень, всего несколько месяцев на должности — думал, вскрывать квартиру или дождаться мамашу, заявилась с работы Нинка и с места в карьер начала скандал: «В чем, собственно, дело?! По какому праву суетесь в мою частную жизнь?»

Толик объяснил, что поступил сигнал, попросил открыть дверь. Нинка квартиру отперла. Внутри обнаружился чумазый зареванный мальчик в совершенно мокрых колготках. Ребенок лежал посреди комнаты на ковре. Рядом валялся опрокинутый манеж.

Нинка стянула сапоги, прошлепала в одних чулках в комнату, вплеснула руками:

— Вот зараза! Я же тебя в вольер посадила!

Участковый Толик ужаснулся:

— Какой вольер? Вольер у тигров бывает.

— Да не вольер, а этот, как его, манеж!

Галина Викентьевна попыталась объяснить, что ребенок слишком велик для манежа и слишком мал, чтобы оставлять его без присмотра.

— Нина, ну посмотрите, он же манеж перевернул, — пыталась она увещевать Нинку. — А если ваш мальчик в сетке удушится? Или его рамой от манежа по головке ударит?

Нинка уперла руки в боки:

— И почему это все так любят других учить, а?! Вы вон своих детей заведите и воспитывайте их, а ко мне не приставайте!

Галина Викентьевна, изо всех сил сдерживаясь, попыталась объяснить, что ее дети давно выросли, они прекрасно воспитаны, живы, здоровы и чувствуют себя отлично. А все потому, что, когда дети были маленькими, она, Галина Викентьевна, с ними сидела дома, читала на ночь сказки и следила, чтобы они были умыты, одеты и накормлены.

— Ну и что теперь? — отвечала Нинка. — Ваши выросли, мой — еще нет, что дальше?! Я с ним сидеть не могу, работаю. И между прочим, все деньги на него вон трачу!

— Неправда! Ничего ты на ребенка не тратишь! — подала голос Марина с третьего этажа. — У тебя сын вечно голодный, оборванный и описанный. И даже зимой — голый. В конце зимы я лично тебе Вовкин комбинезон отдала, который ему мал стал! И ботинки! Где комбинезон?! Где ботинки?!

— Комбинезон мал стал, а на памперсы денег не хватает, — отрезала Нинка. — Нет, ну какие у нас все добрые! Раз вы такие добрые — чем учить, лучше денег дайте! Президент наш сказал, что теперь матерям капиталы будут давать. Я — мать! Где мои капиталы?!

В общем, конструктивного диалога не вышло.

Соседи решили, что с такой скандалисткой, как Нинка, лучше не связываться — себе дороже выйдет. Ребенка, конечно, жалко, но что уж тут поделаешь? Пусть себе Нинка живет как знает… На том и порешили. Все, кроме Галины Викентьевны.

Несколько дней спустя она снова вызвала участкового. Толик пытался отнекиваться — мол, дело семейное, что я могу сделать. Но Галина Викентьевна была непреклонна.

— Не можешь ничего сделать сам — зови инспектора из отдела по охране детства, — настаивала она. — Пусть составляет протокол и что там еще положено. Я первая дам показания, что над ребенком измываются. Пусть в суд подают, пусть эту нерадивую мамашу пристыдят и оштрафуют. В общем, как хочешь, Анатолий, а я от тебя не отстану!

В итоге Толик прибыл на место в сопровождении инспектора из органов опеки. Это была дородная дама с обтянутым фиолетовым трикотажем необъятным бюстом и халой на голове. Звали инспектрису Тамарой Михайловной. С первого же взгляда становилось тревожно за опекаемых этой женщиной детей.

— Что здесь за семья проживает? — спросила инспектриса у Толика. — У меня по этому адресу проблемных детей не значится. У нас все учтено, но на эту квартиру сведений не поступало.

Толик объяснил, что сюда недавно въехали новые жильцы, следовательно, Тамара Михайловна об их проблемах могла и не знать.

Ребенок в квартире с новой силой заорал, и Тамара Михайловна поморщилась.

— Ладно, давайте вскрывать, — милостливо согласилась она. — Понятые у нас на месте?

Понятые — Галина Викентьевна с супругом — были на месте.

Дверь вскрыли. На сей раз ребенок обнаружился посреди прихожей. Он лежал, сунувшись головой в Нинкин зимний ботинок, и захлебывался плачем.

Тамара Михайловна, вскользь глянув на малыша, прошествовала в комнату.

— Анатолий, я должна посмотреть, соблюдаются ли санитарные нормы. Я буду говорить, а вы фиксируйте.

Галина Викентьевна возмутилась:

— Послушайте, ну вы же инспектор, вы же из опеки, детьми занимаетесь! Прежде чем санитарные нормы фиксировать, вы бы мальчика этого несчастного хоть на руки взяли, его же успокоить надо, он уж посинел весь от крика!

— Вот вы, женщина, и возьмите. А мы сейчас фиксируем, как ребенок живет, — сказала непробиваемая Тамара Михайловна и, посчитав вопрос исчерпанным, пошла по комнатам, диктуя Анатолию:

— По результатам поступившего от соседей сигнала квартиру посетили представители органов опеки и попечительства, а также сотрудник милиции… Сотрудником органов опеки семья… как фамилия мамаши?

— Калмыкова, — откликнулся Толик.

— Семья Калмыковых, — продолжила Тамара Михайловна, — посещена без предупреждения. Проверка показала, что у несовершеннолетнего Калмыкова имеется необходимая мебель…

Тамара Михайловна открыла шкаф, порылась, вытащила драные колготки и стала диктовать дальше:

— Необходимая мебель, одежда, а также игрушки… Идем на кухню, Анатолий.

На кухне инспектриса заглянула в холодильник, открыла крышку стоящей на плите кастрюли, понюхала содержимое. После чего сделала вывод, что необходимые мясные продукты питания в доме присутствуют, однако отсутствуют молочные продукты и фрукты, а первое блюдо (как именовала Тамара Михайловна стоявшие на плите щи) хранится ненадлежащим образом и не может быть рекомендовано несовершеннолетнему Калмыкову в качестве питания.

Пока Тамара Михайловна проверяла, надлежащие условия жизни у несовершеннолетнего Калмыкова или, напротив, ненадлежащие, Галина Викентьевна взяла орущего Диму на руки. Он был багровый от крика и совершенно мокрый.

Галина Викентьевна завернула ребенка в валяющееся посреди комнаты извозюканное одеяльце и, приговаривая: «Пойдем, маленький, пойдем, Димочка, я тебя накормлю сейчас, умоемся, покушаем… У меня ножка куриная есть вкусная, сейчас курочки тебе дам», двинулась в прихожую.

— Эдик! Ну не стой столбом, придержи мне дверь, у меня же ребенок на руках!

Муж Галины Викентьевны придержал дверь.

Продолжая обещать Димочке куриную ножку, Галина Викентьевна вышла на лестничную клетку и направилась к своей квартире.

— Галя, — возмутился Эдуард Альбертович, трудившийся гастроэнтерологом в пятнадцатой клинической больнице. — Ну какая ножка? Или ты обезумела? Если дать такому крошечному ребенку куриную ногу, у него немедленно случится несварение! Ты что, забыла, с какого возраста дети едят жареное мясо?!

— Ой, я с этими садистами скоро забуду, как меня зовут! — откликнулась Галина Викентьевна. — Не плачь, маленький, сейчас покушаем… Эдик, а что он покушает?

— Полагаю, можно дать творог… Или яблоко. У нас как раз есть замечательные яблоки, Алла вчера привезла с рынка.

— Вот и хорошо! Сейчас дам тебе яблочко, ты мой бедный, ты хороший… — Она снова обернулась к мужу, кипя праведным негодованием: — Нет, ты видел? Эта дама перешагнула через ребенка, она на него ни малейшего внимания не обратила, Эдик, согласись, это бесчеловечно! Эдик! Ты отопрешь дверь или мы проведем вечер на лестничной клетке?

Эдик полез в карман за ключом, и в этот момент из Нинкиной квартиры раздался трубный глас Тамары Михайловны.

— Женщина! — басила инспектриса не хуже корабельной сирены. — Что вы себе позволяете! Выносить не разрешается!

— Что выносить? — изумилась Галина Викентьевна. — Мы ничего не выносим, помилуйте!

— А это как понимать? Это вы не выносите? — Тамара Михайловна ткнула пухлым пальцем в ребенка, отчего чуть поуспокоившийся Димка снова зашелся криком и прижался к Галине Викентьевне.

— Верните ребенка по месту жительства! — потребовала Тамара Михайловна. — Выносить разрешается после того, как будет принято решение об отобрании!

— Боже мой, что вы такое говорите! — Галина Викентьевна была возмущена до глубины души. — Это же ребенок, он живой, он кушать хочет и весь мокрый! А вы говорите, выносить не разрешается! Эдик, я прошу тебя вмешаться!

Эдик, во всем послушный своей энергичной супруге, немедленно вмешался.

— Как-то действительно не по-человечески получается, — начал он увещевать Тамару Михайловну. — Я, позвольте вам заметить, видел разное, мы после войны росли. Но и в те времена дети не сидели одни, голодные и холодные! Да, мы жили в коммуналках, набитых народом, как сельди в бочке, но чтоб детей бросать — такого не было.

Анатолий, которому от всего происходящего было неловко, маялся на пороге. Он сочувствовал ребенку, про себя думал, что Галина Викентьевна права, но по долгу службы вынужден был молчать.

Тамара Михайловна строго посмотрела на Галину Викентьевну и Эдуарда Альбертовича из-под выщипанных в ниточку бровей и скомандовала:

— Довольно демагогии! У меня рабочий день не резиновый, я трачу время, а мне еще пять точек инспектировать. Где мамаша?!

Никто не знал, где мамаша. О чем все присутствующие и сообщили Тамаре Михайловне. На лице у нее отразилась напряженная умственная работа. Полминуты инспектор что-то прикидывала, почесывая нос, потом сообщила:

— Мне дожидаться некогда. Кто квартиру вскрывал, тот и должен родительницу дожидаться. Анатолий, ты мамашу предупреди, что в следующий раз мы ребенка изымем. Так и запиши: зарегистрирован факт оставления несовершеннолетнего родителями, дело взято на контроль органами опеки и попечительства, в случае повторения оставления будут приняты меры по дальнейшему жизнеустройству ребенка.

— Повторения чего? — переспросил Толик, не успевавший за Тамарой Михайловной.

— Оставления, Анатолий. Записывай в протокол!

Дав участковому указания, она повернулась к Галине Викентьевне и Эдуарду Альбертовичу:

— Граждане, покиньте помещение! Анатолий! Прими у гражданки ребенка!

Толик с детьми не очень умел обращаться. А ребенок явно не хотел, чтобы его у Галины Викентьевны «принимали». Он вцепился маленькими пальчиками с острыми, давно не стриженными ноготками в ее кофту и снова стал истошно орать.

Тамара Михайловна, досадливо цокнув языком, подошла и, ловко оторвав орущего Димку от Галины Викентьевны, сунула его в кроватку. Она держала малыша чуть на отлете, чтобы не запачкать платье.

— Да будьте же вы человеком! — снова обратилась к ней Галина Викентьевна. — Разрешите нам по крайней мере взять его ненадолго — покормить, помыть, переодеть, он же весь мокрый!

— Нет, — отвечала Тамара Михайловна, — ребенок может находиться или по месту жительства, или в детском учреждении. А поскольку мы его сегодня не изымаем, то он должен остаться на своей жилплощади. Анатолий! Проследи. И протокол гражданам дай подписать!

На этом инспектор покинула Нинкину квартиру, строго-настрого наказав Анатолию посторонних не впускать и ребенка за порог не выносить.

Толик дал Галине Викентьевне с супругом подписать протокол: такого-то числа в такой-то квартире обнаружен мальчик, на вид ему примерно два года, рост 80–85 сантиметров, среднего телосложения, волосы рыжие вьющиеся короткие, глаза карие. Одежда ребенка грязная, наружных повреждений нет, на лице красноватая сыпь, несовершеннолетний находился на время обнаружения на полу прихожей. Точных сведений о местонахождении матери нет, со слов соседей — она на работе.

Галина Викентьевна расписалась и тоскливо глянула на орущего в кроватке Димку.

В отличие от Тамары Михайловны, Анатолий работал недавно, поэтому, стоило инспектрисе уйти, он разрешил-таки Галине Викентьевне взять Нинкиного парня к себе на часок-другой.

Галина Викентьевна, охая и причитая, вымыла и переодела несчастного Димку (попа у него была вся красная, упревшая, интересно, его вообще когда-нибудь моют?), остригла ему ноготки и напоила куриным бульоном (Эдик сказал, что это достаточно легкоусвояемая пища для ребенка в возрасте двух лет).

Разомлевший от ванны, чистой одежды и теплого бульона, Димка уснул у Галины Викентьевны на диване и даже не шелохнулся, когда она перенесла его обратно в Нинкину квартиру и осторожненько уложила в кроватку.

Галина Викентьевна как раз накрывала Димку одеяльцем, когда вернулась Нинка.

— Это что же такое творится! — заорала она с порога. — Это вы, значит, вскрываете дверь, пока меня нет, хватаете моего ребенка! По какому праву, спрашивается! Вас кто уполномочил?

Толик, даром что молодой и работает недавно, на удивление быстро и доходчиво объяснил Нинке, по какому праву вскрыта ее квартира и почему ребенка хватают.

— Вы вот что, Калмыкова, — сказал он на прощание. — Имейте в виду: если подобный эпизод повторится, ребенка у вас изымут, и будем подавать в суд на лишение родительских прав. Вам понятно?

— Да что ж непонятного! — сказала Нинка, уперев руки в боки. — Как помочь одинокой женщине — это у нас некому, а как в суд — так всегда пожалуйста!

— Калмыкова, — сказал Толик. — Хватит сцены устраивать. Вы же нормальная вроде бы женщина. Я с соседями говорил, все показывают, что вы не пьете, не дебоширите, не ведете себя асоциально. Приличный человек, на работу ходите, с друзьями встречаетесь. А сына до такого состояния довели. Вам не стыдно? Вы же мать, Калмыкова! Разве так можно?

— Я-то мать, — ответила Нинка. — Одного не пойму: что вам всем не нравится-то? Ну вот что вас не устраивает? Сам говоришь: не пью, Димку вон не бью, мужиков не вожу, чего еще надо?

— Надо, чтобы ребенок был под присмотром.

— Да? А работать ты за меня будешь? Или, может, соседка моя? Мне, миленький, зарабатывать нужно, и на себя, и на ребенка вот этого, о котором вы все так печетесь. За красивые глаза, знаешь ли, никто мне что-то денег не дает.

— Ну, вы бы отдали его в ясли. И работали спокойно, всем было бы лучше.

— Ясли! — протянула Нинка. — Я бы его в ясли с удовольствием сдала, ты что думаешь, мне большая радость с тобой тут объясняться? Только в ясли очередь на два года вперед. Есть еще коммерческие, но там, извините, пятнадцать тысяч в месяц платить нужно, у меня таких денег нет. Я вообще не пойму, что вас всех не устраивает. Ребенок дома, в тепле, не голый, не голодный. Я вон щей наварила, кушать захочет — похлебает.

На том и распрощались. По дороге домой Толик все пытался представить, как двухлетний Дима будет хлебать щи, но у него не получалось.

Участкового Галина Викентьевна вызывала еще два раза. Он снова приходил с Тамарой Михайловной, добросовестно все фиксировал, инспекторша качала головой, и наконец после третьего визита был составлен акт об отобрании несовершеннолетнего Калмыкова Дмитрия Сергеевича в связи с непосредственной угрозой его жизни и здоровью (статья 77 Семейного кодекса Российской Федерации). Несовершеннолетнего Калмыкова поместили в детскую больницу для осмотра и определения состояния здоровья, откуда (если состояние здоровья признают удовлетворительным) его следовало отправить в приют временного содержания вплоть до решения суда.

В заключении о состоянии здоровья педиатр районной больницы отметил серьезное отставание в физическом развитии мальчика, полное отсутствие каких бы то ни было навыков и развивающийся психоз. Ребенок к двум годам не научился ни есть, ни ходить на горшок, ни говорить хотя бы «мама», а увидев, что взрослый направляется к двери, чтобы выйти из палаты, начинал дико орать. На теле Димки обнаружились многочисленные кровоподтеки, разнообразные ссадины — подживающие и совсем свежие. На левой руке у него был длинный шрам от ожога.

* * *

Впервые в своей недолгой судейской практике Лене предстояло вынести по-настоящему серьезное решение. Лишение родительских прав — это вам не возмещение ущерба за разбитую урну. Речь шла в самом буквальном смысле о человеческой жизни. От Лениного единоличного решения зависит, как эта самая жизнь повернется у Нины Ивановны Калмыковой и, что еще важнее, у ее сына Димы.

Лена физически ощущала свою ответственность за чужую жизнь. Ощущение было, будто что-то давит на плечи. От этого груза и плечи, и шея болели, а руки сводило.

Бабушка говорила, так бывает от нервов. То ли нервные окончания зажимает, то ли молочная кислота в мышечной ткани скапливается — Лена точно не помнила. Бабушка была медиком, все про это знала и очень хорошо объясняла.

Когда по молодости Лена переживала из-за экзамена, сидя до полночи над книжками, бабушка приносила ей чаю, а потом становилась за спиной и своими крепкими, несмотря на преклонный возраст, пальцами начинала разминать Лене одеревеневшие мышцы. И становилось легче. Боль уходила, Лена прекращала трястись и успокаивалась.

Теперь плечи ей размять было некому.

«Надо доехать до кладбища», — подумала Лена. К бабушке на могилу она выбиралась редко, не чаще двух раз в год. А в этом году вообще еще ни разу не была.

Лена натянула судейскую мантию, расправила топорщившиеся складки, вытащила пудреницу и попыталась рассмотреть себя в малюсеньком зеркале. Виден был только нос и кусочек щеки. Складок на мантии не видать было вовсе.

Она глянула на часы. Одиннадцать тридцать. Еще полчаса. Господи, что б уж эти полчаса поскорее прошли! Нет ничего хуже, чем ждать.

В дверь деликатно стукнули. На пороге появился Дима. В руках он нес небольшую красно-золотую жестяную банку.

— Елена Владимировна, это вам, чтобы не волноваться, — сообщил Дима и поставил жестянку на стол перед Леной.

В другое время она, пожалуй, стала бы на дыбы и принялась доказывать, что нервничать ей совершенно не с чего. Но не сегодня. Сегодня доказывать ничего не хотелось. Да и бесполезно. Дима — парень не только умный, но и внимательный. И прекрасно видит, что ее колотит. И печется о ее душевном состоянии. Кто и когда в последний раз о нем пекся? Нет ответа. Так что надо сказать Диме спасибо.

— Спасибо, Дим, — сказала Лена и придвинула к себе жестянку.

Банка была шестигранная, по красному полю летели золотые китайские драконы. Интересно, что он ей такое принес для успокоения и ясности сознания? По Лениным представлениям, в таких жестянках должен храниться опиум. Но чтобы Гарри Поттер притащил начальнице опиума покурить перед процессом… Маловероятно. Хотя Дима, как Лена неоднократно имела случай убедиться, вполне себе человек-сюрприз.

И все же: что в коробке?

Лена подняла крышку. Внутри были какие-то гранулы и травки.

— Успокаивающий сбор, — объяснил Гарри Поттер. — Там мелисса, валериана, шалфей, еще что-то… У меня мама его всегда пьет перед премьерой.

Димина мама была оперной певицей.

Лена ни Кармен, ни Тоску петь не собиралась, но сегодня и у нее в своем роде премьерное выступление. Первое по-настоящему серьезное дело. И, прими она неправильное решение, трагедия почище Кармен разыграется не на подмостках, а в жизни матери и сына Калмыковых.

— Помогает? — спросила Лена, нюхая сбор. Пахло хорошо — сеном, летом и немножко апельсиновыми корками.

— Мама говорит, что да, — сказал Дима. — Иначе я бы вам не предлагал. Сейчас заварю.

Дима сыпанул травок из жестянки в чашку и удалился.

Через пять минут он вернулся с чашкой, над которой плыл ароматный пар.

Неизвестно, подействовали эти травки, или Димина забота, или Ленины упражнения по аутотренингу (успокойся, ты судья, судья должен быть беспристрастным, успокойся, ты судья), но она действительно успокоилась. Просто вот вдруг взяло и отпустило. Откуда-то сверху на Лену снизошла железная уверенность, что она примет правильное решение. Потому что она судья и принимать правильные решения — ее прямая обязанность. А выполнять свои обязанности Лена Кузнецова умела. Через нервы, через не хочу, через не могу, больная, здоровая — не имеет значения.

Без десяти двенадцать Лена заперла кабинет и направилась к залу заседаний.

В дальнем конце коридора на стульчике сидела Калмыкова (Нина Ивановна). Надо отдать Нине Ивановне должное, по случаю судебного заседания она имела вид совершено монашеский: темненькое платьице, волосы в пучок, глаза в пол, горькая складка у губ. Хоть сейчас пиши с нее полотно «Горький труд одинокого материнства». Рядом с Калмыковой переминался с ноги на ногу какой-то неумытый тип с клочковатой бороденкой. Только крошек вчерашнего обеда и проса в этой бороденке не хватало, а так был бы вылитый профессор Выбегалло из романа братьев Стругацких.

Выбегалло был облачен в жеваный вельветовый пиджак и штаны, в которых при ближайшем рассмотрении смутно угадывались джинсы, однако наверняка сказать, были они в лучшие годы синими, черными или, напротив, цвета мокрого асфальта, возможным не представлялось. За долгие годы жизни штаны эти, похоже, ни разу не столкнулись с такими благами цивилизации, как стиральный порошок и горячая вода.

От Выбегаллы волнами расходился сложный аромат немытого тела, табачного дыма и лука, которым оно, Выбегалло, по всей видимости, завтракало. Особый изыск этому букету придавала парфюмерная нота — судя по запаху, Выбегалло пользовался одеколоном «Тройной».

Он что-то втолковывал Калмыковой, тряс бороденкой, притопывал для убедительности обутой в грязный туристский ботинок ногой. С ботинка во все стороны летели комья свежей грязи. В сущности, весь путь Выбегаллы по судейскому коридору можно было проследить по этим самым комьям, которые он щедро рассыпал за собой.

Проходя мимо этой парочки, Лена услышала, как Выбегалло поучает Калмыкову:

— Вы, Нина Ивановна, ничего не говорите, предоставьте все мне. Я на таких делах собаку съел, я от их обвинений камня на камне не оставлю, мы так дело повернем, что у вас еще извинения просить будут и компенсацию выплачивать за причиненный моральный вред. Главное, молчите. В крайнем случае — опровергайте.

Калмыкова закивала, — кажется, она была не против молчать, а если что — то и опровергать.

Завидев Лену, Выбегалло заволновался и вприпрыжку кинулся за ней.

— Вы судья Кузнецова?! Меня зовут Всеволод Аристархович. Я представляю правозащитную организацию «Свободный мир» и буду отстаивать интересы гражданки Калмыковой на судебном разбирательстве, вот доверенность, извольте ознакомиться. Я располагаю железными аргументами в пользу этой героической одинокой матери!

Выбегалло вцепился в рукав ее мантии. Лену окатила новая волна исходящих от него ароматов.

Она аккуратно освободила рукав.

— Я вас поняла. Но до начала разбирательства еще десять минут. Встретимся в зале заседаний. Там вы изложите мне все свои аргументы.

— Бесспорно, встретимся, бесспорно, — затараторил Выбегалло. — Но я хотел бы загодя, так сказать, обозначить нашу позицию.

— Вы непосредственно в коридоре желаете ее обозначить? Или все же отложите до того, как вас вызовут в зал? — поинтересовалась Лена.

— Место не имеет значения! — заявил Выбегалло. И направился за Леной в сторону дамской уборной.

«Интересно, — подумала она. — В туалет он тоже за мной потащится озвучивать свою позицию? Или все же останется снаружи?»

Однако Выбегалло был настроен решительно, и дверь с изображением девочки его не остановила. Он таки вперся в уборную, встал перед умывальником и совсем было собрался двинуть речь. Но тут вошли две дамы. Увидев Выбегалло, они с ним церемониться не стали, сообщили, что мужской туалет за углом, и попросили освободить помещение. Выбегалло стушевался и удалился-таки.

Лена расправила перед зеркалом складки мантии, поправила прическу. Дождавшись, пока дамы выйдут, она перекрестилась и тихонько прошептала: «Ангел мой, иди со мной, ты впереди, я — за тобой».

Когда-то бабушка научила ее этому, и Лена всегда просила ангела-хранителя не оставлять ее, когда предстояло важное дело.

На выходе из уборной она чуть было не налетела на Таганцева.

— Привет!

— Что? Очередной труп на коммунальной кухне? — поинтересовалась Лена.

Таганцев еще шире заулыбался, оценив, что она запомнила его шутку.

— Да нет, просто мимо ехал, дай, думаю, заскочу вас проведать. Вот, это… того… Чайку попить. — Таганцев сунул Лене пакет с конфетами «Коровка». — Сладкое от нервов помогает. У вас сегодня дело серьезное. Ну так, того… Чтобы не волноваться. И удачи.

Лена растрогалась. Уже второй за сегодняшний день мужчина старался ее успокоить.

— Спасибо, Костя.

В этот момент из-за угла показалось Выбегалло. Лена попыталась спрятаться за могучую спину Таганцева.

— Кость, — зашипела она, — прикрой меня. А то сейчас этот правозащитник снова на меня накинется!

— Этот, что ли? — забасил Таганцев во весь голос. — С бородой на одну сторону? Так если он вам мешает, мы его того… Быстро на пятнадцать суток оформим. Вы только скажите.

Лене стало весело.

— Костя, а за что на пятнадцать суток?

— Тоже мне, бином Ньютона, — пожал плечами Таганцев. — Был бы человек, а за что его на пятнадцать суток посадить — всегда найдется. Придумаем!

* * *

Через полчаса Лена горько пожалела, что не разрешила Таганцеву оформить Выбегалло на пятнадцать суток. После того как Всеволод Аристархович взял слово, перекрыть этот фонтан красноречия оказалось очень сложно.

О правозащитниках Лена слышала от судейских коллег, но сама с ними ни разу не сталкивалась. Она знала, что существует несколько действительно серьезных правозащитных организаций — та же Комиссия по правам человека, Союз защиты прав потребителей или Комитет солдатских матерей. Они реально помогают людям, попавшим под асфальтовый каток нашей неповоротливой и несовершенной государственной системы, людям, ущемленным в правах, несправедливо пострадавшим по недомыслию или равнодушию властей предержащих. Такие правозащитники считаются своего рода санитарами леса. Можно их сто раз не любить, чертыхаться сквозь зубы, когда они снова и снова шлют петиции, запросы и заключения независимых экспертов, скрежетать зубами, когда они тащат сор из избы, устраивая пресс-конференции с привлечением западных СМИ. Но нельзя не отдать должное их активности и профессионализму. С этими правозащитными организациями работают серьезные юристы, к их мнению прислушиваются, их не любят, но уважают. Беда в том, что таких зубастых санитаров леса — от силы десяток. Остальные же — многотысячная армия заполошных крикунов. Какой-нибудь комитет по защите фауны лиственных лесов средней полосы, комиссия по правам левшей в Вологодской области, московское общество борьбы за одноразовую тару, российское отделение международной конвенции по вопросам эффективного использования кинетической энергии человека со штаб-квартирой в Минске, что, собственно, и позволило придать организации статус международной…

От коллег Лена знала, что работать в организации по защите левшей Вологодской области (равно как и в комитет по борьбе за одноразовую тару) идут те, кто не нашел себе применения в другом месте. Не взяли корпоративным юристом? Не прошел собеседование в адвокатскую контору? Твое резюме на соискание должности консультанта отправили в мусорную корзину? Добро пожаловать к нам! Вместе мы поборемся за одноразовую тару, покажем кузькину мать всем, кто пользуется стеклянной посудой, а также наглядно продемонстрируем, что кинетическая энергия человека может быть использована не только в мирных целях!

Правозащитные организации-паразиты кормятся за счет западных грантов и жизнь ведут странную, маргинальную. Никто и никогда не слышал, чтобы борцы за одноразовую тару или за права левшей Вологодской области выиграли какой-нибудь, хотя бы самый завалященький, процесс. Зато они здорово умеют скандалить и привлекать внимание средств массовой информации.

Подопечных правозащитники ищут, околачиваясь возле вывешенных в коридоре суда стендов со списками принятых к слушанию дел. Там обозначены суть иска, фамилии истцов и ответчиков… По всей видимости, Всеволод Аристархович нашел Калмыкову именно так — изучив список. Раздобыл координаты, позвонил (а может, и лично заявился), предложил защищать ее интересы. Может, даже представился адвокатом. Людям вроде Калмыковой без разницы — адвокат, правозащитник… Будете интересы защищать? Отлично! Денег за это не возьмете? Вообще замечательно! Вперед, дорогой Всеволод Аристархович, задай им жару в суде!

И Всеволод Аристархович задал, ох и задал! Он стоял, заложив палец за брючный ремень, рубил воздух свободной рукой — вылитый Ленин на броневике. Глаза его горели, борода топорщилась, и каждый раз, когда Выбегалло встряхивал головой, с бороды на пол летели крошки.

— Система сгубила уже не одну детскую жизнь! — вещал пламенный Выбегалло. — Она сгубила тысячи и миллионы детских жизней, не говоря уже о взрослых! Страна, которая не воюет, по беспризорности занимает первое место в мире. После Гражданской войны такого не было. Уважаемый суд! Здесь сидит перед вами женщина! — Выбегалло ткнул пальцем в сторону Калмыковой. — Посмотрите на нее!

Убежденные его красноречием, все послушно посмотрели. Что ж, и впрямь женщина. Возразить нечего…

— Эта женщина — мать своего ребенка! — продолжил развивать мысль Выбегалло. Сей тезис также не вызвал возражений, и Всеволод Аристархович окинул зал торжествующим взглядом.

— А государство собирается отнять у нее ребенка, государство хочет сделать из него уголовника и бандита! Всем известно: от тюрьмы и от сумы не зарекайся, и путь из детского дома лежит прямо туда… — Выбегалло на секунду запнулся, потеряв нить, но быстро нашелся: — Путь из детского дома прямой: колония, зона, тюрьма! Вы знаете, что у нас в стране каждый пятый сидел? Когда заключенный покидает зону, куда он идет? Он идет на новое преступление! И снова попадает в тюрьму! Где его убьет туберкулез либо сокамерники…

Какой туберкулез? Какие сокамерники у двухлетнего ребенка?

Лена ударила судейским молотком по столу:

— Вы уклонились от темы. Прошу высказываться по существу.

Выбегалло снова припустил с места в карьер:

— Нет и не может быть никакого вопроса о лишении гражданки Калмыковой права растить и воспитывать собственную единокровную дочь!

Дочь?! Лена переглянулась с прокурором. Тот слушал Выбегаллу со скучающим видом, но тут встрепенулся.

Лена снова стукнула молоточком:

— Довожу до вашего сведения, что вопрос о лишении Калмыковой права воспитывать дочь никто и не ставит. Более того: у Калмыковой, насколько известно суду, никакой дочери нет. Мы здесь обсуждаем судьбу сына Калмыковой.

— Дочери или сына — не имеет значения, — запальчиво возразил Выбегалло. — Человек остается человеком независимо от пола и возраста, и права его должны соблюдаться!

— Постарайтесь все же выступать по существу дела! — потребовала Лена.

— Я и выступаю, — сообщил правозащитник. — Так вот: имело место незаконное отобрание сына гражданки Калмыковой из семьи должностными лицами! Сейчас на весах Фемиды находятся жизнь и здоровье ребенка, который потерял семью из-за неправомерных действий должностных лиц! Полагаю, прежде чем взвешивать на весах Фемиды ребенка Калмыковой, следует задуматься, что весомее — его интересы или интересы коррумпированных чиновников?

Определенно, если Всеволода Аристарховича не заткнуть, через полчаса он сведет с ума всех присутствующих в зале. Прокурора он уже, кажется, ввел в состояние кататонии.

Лена снова стукнула молотком по столу, прерывая прочувствованное выступление Выбегаллы.

— Обращаю ваше внимание, что законность или незаконность действий должностных лиц определяется судом. А ваши слова о коррумпированности чиновников — это серьезное обвинение. Располагаете ли вы фактами, подтверждающими незаконность, неправомерность действий органов опеки и коррумпированность их сотрудников?

— Да! — решительно заявил Выбегалло. — Да, располагаю! Гражданка Калмыкова и ее малолетняя дочь… Я имею в виду, сын… Ребенок Калмыковой… И его мать пострадали от необъяснимых с точки зрения морали и необоснованных с точки зрения закона действий органов опеки и попечительства Центрального округа Москвы!

— Это эмоции. Теперь потрудитесь изложить факты.

— Факты таковы, — сообщил Выбегалло. Он закатил глаза, и заговорил замогильным голосом диктора закадрового текста из фильма «Кошмар перед Рождеством»: — В поздний пятничный вечер в квартире неожиданно появился представитель органов опеки и попечительства в сопровождении представителей силовых структур…

— Кого конкретно вы имеете в виду под представителями силовых структур?

— Я имею в виду сотрудника районного отделения милиции!

Участкового Анатолия Ивахина, проходившего в качестве свидетеля, Лена видела в коридоре перед заседанием. Он сидел на стуле, дожидаясь вызова. Молоденький, тощий, с хорошим лицом… Ивахин заметно волновался. Наверное, только-только из школы милиции, в суде, скорее всего, впервые.

Выбегалло продолжал. Теперь он замогильным голосом рассказывал, как участковый с Тамарой Михайловной незаконно проникли в квартиру Калмыковой.

— В тот день Нина Калмыкова задержалась на работе в связи с подготовкой к юбилею организации, где она работает. И представители власти усмотрели в этом угрозу жизни и здоровью ее малолетнего сына! Они незамедлительно «спасли» Дмитрия Калмыкова, — сардонически усмехнулся Выбегалло. — Отправили плачущего малыша в Морозовскую больницу. Замечу, что к Дмитрию Калмыкову в больницу родную мать не допускали!

Нет? Не допускали? Да неужели? В материалах дела, кажется, записано по-другому. Лена заглянула в папку с делом. Все верно.

— По сведениям, полученным судом из больницы, Калмыкова не пыталась навещать сына.

— Это не имеет значения. Нина Калмыкова была в состоянии шока. И у нее есть для этого все основания. Ведь опека направила в суд иск с требованием лишить гражданку Калмыкову родительских прав! Как бы чувствовали себя вы, уважаемый судья, на месте этой женщины?!

Выбегалло наклонился в Ленину сторону и сверкнул глазами из-под насупленных бровей. Зажигательный мужчина, ничего не скажешь.

А правозащитник тем временем поливал словесными помоями опеку, милицию, жестокосердных людей, которые отправят Дмитрия Калмыкова в армию, когда он вырастет, и корыстолюбивых зарубежных усыновителей, которые, как коршуны, кружат вокруг отечественных сирот и, возможно, даже предложили взятку опеке, милиции и суду за то, чтобы добропорядочную Калмыкову лишили родительских прав.

Когда Выбегалло дошел до прямых оскорблений суда, которому якобы проплатили решение, Лена вздохнула с облегчением. Слава богу, есть реальный повод лишить его слова и удалить из зала за неуважение к суду.

Пристав выдворил упирающегося правозащитника за дверь. Ну вот. Без этого буйного значительно спокойнее.

Лена оглядела присутствующих на заседании. За столом у стены секретарь — миловидная девочка в очках — склонилась над протоколом. По другую сторону — прокурор, похожий на впавшую в осеннюю спячку жабу. В дверях — пристав. Калмыкова сидит, опустив глаза долу, изображает христианскую мученицу. Свидетелей в зале нет, они ждут вызова в коридоре. Интеллигентная пожилая пара (соседи Калмыковой), румяная деваха с золотыми зубами (коллега) и пышная пергидрольная блондинка в люрексе, макияж а-ля вамп, глаза с поволокой (Анна Валерьевна Судакова, сотрудница ЖЭКа и давняя подруга Калмыковой). Органы опеки представляет грудастая тетка с кислым выражением лица.

Ну что ж, поехали…

Лена вызвала свидетельницу со стороны истца — ту самую грудастую тетку из опеки.

Тамара Михайловна прошествовала к трибуне, подрагивая на ходу обширным бюстом и гордо неся халу на голове. Выражение лица у нее было кислое, будто на завтрак она откушала лимонов, губы поджаты.

— Отобрание несовершеннолетнего Калмыкова Дмитрия Сергеевича, — забубнила она, не поднимая глаз от бумажки, — было произведено второго октября текущего года по адресу: улица Большие Каменщики, дом два, квартира десять в соответствии с протоколом об отобрании несовершеннолетнего Калмыкова Дмитрия Сергеевича в связи с непосредственной угрозой его жизни и здоровью. Отобрание произвел сотрудник органов опеки в присутствии сотрудника правоохранительных органов. Несовершеннолетний направлен в районную больницу для вынесения заключения о состоянии здоровья. В общем-то это все! — Тамара Михайловна величественно качнула халой.

— Гражданка Калмыкова, что вы имеете сказать по существу дела?

— Да что говорить, — горько сказала та. — Вот вы бы сами попробовали в одиночку ребенка растить!

— Обращаю ваше внимание, что к суду обращаются стоя, — заметила Лена.

Калмыкова поднялась с места.

Ей это все было поперек горла. Нине Калмыковой нравилось, когда окружающие жалели ее и сочувствовали, и совершенно не нравилось, когда всякое дерьмо на палке вроде этих ее соседей сует нос не в свое дело. Нина боялась, что эта судьица — мегера мегерой — так все вывернет, что ее перестанут жалеть и начнут осуждать.

Нинка покосилась на судьицу. От такой сочувствия и понимания не жди. На ее начальницу бывшую похожа. Тоже стерва была.

Начальница-стерва заведовала отделом планирования в Моспотребнадзоре, где Нинка трудилась секретаршей. Нинка тогда еще не была матерью-одиночкой. Она тогда бездетная была. И замужем.

Мужа Серегу она никогда особенно не любила. Это он ее любил. С десятого класса. Под окном вечно торчал, песни орал, звал на танцы. Нинку он особенно не интересовал. Парень был простой, жил в коммуналке, после школы пошел работать по слесарной части. Посмотришь на него — и как-то сразу становится понятно, что больших высот он в жизни не достигнет. Нинка же хотела так выйти замуж, чтобы сразу и квартира, и машина, и ужины в ресторанах, и шубка на зиму. И чтобы муж был какой-никакой начальник. Всю жизнь стирать перепачканные машинным маслом рубахи ей не улыбалось.

Но начальник все не попадался. Был, правда, один, ухаживал, пару раз после работы возил к себе на дачу. Но дальше этого дело не пошло. Жениться ухажер, несмотря на все Нинкины ухищрения, отказался. Дескать, рано еще, не нагулялся. Ему, может, и рано, а ей замуж — пора. Годы-то идут. Нинке надоело жить с мамашей и отчимом в комнатушке заводского общежития. Да и перед подружками неудобно: все, вон, уже семейные. А она не хуже других, между прочим!

В итоге Нинка согласилась сыграть свадьбу с Серегой. Поначалу они вроде бы даже неплохо жили. Серега изо всех сил старался зарабатывать и даже шубу Нинке купил — не норку, правда, нутрию, но все-таки. Однако в этой замужней жизни Нинке как-то не хватало романтики. Хотелось и букетов, и отпуск в Сочи, и собственную иномарку, и еще много чего. А у Сереги хватило только на нутрию. Со скуки Нинка сошлась с соседом по подъезду. Тот на своей «Ауди» (не новой, правда, но еще вполне приличной) возил Нинку на рынок за картошкой и в лесопарк за романтикой.

Узнав об этом, тихий в общем-то Серега неожиданно вышел из себя и поколотил Нинку (да так, что пришлось потом три дня на работу ходить в темных очках, чтобы прикрыть фонарь под глазом).

Он и раньше выпивал — с мужиками после работы, по пятницам перед телевизором, — но теперь запил всерьез. Орал пьяный под дверью, что Нинка ему всю душу вынула, получку приносить перестал и поколачивал жену по пьяной лавочке теперь уже регулярно.

Нинка приходила на работу зареванная, жаловалась девчонкам на мужа. Девчонки ее жалели, давали советы, отпаивали чаем. А вот стерва-начальница сочувствия не проявляла. Когда Нинка забыла перепечатать квартальный отчет, она вкатила ей выговор и оставила без премии. Нинка пыталась было объяснить, что у нее с мужем проблемы и все такое. Но начальница сказала, что, если с мужем проблемы, пусть Нинка с ним разводится. И что личные проблемы не имеют никакого отношения к работе. «Ей-то, начальнице, легко говорить, — утешали Нинку девочки. — У самой мужика нет, что она понимает?»

Нинке нравилось, что ее жалеют, но не нравилось, что Серега совсем распоясался. Не нравилось безденежье, скандалы, коммуналка… А развестись — страшно. Кому нужна разведенка? И лет уже не двадцать. И жить негде. Комната в коммуналке — Серегина, разведешься — и что? На улицу идти? Или к мамаше с отчимом в заводскую обшагу, втроем на семи метрах ютиться?

Помогла Аня Судакова, давняя подруга. Аня уже лет десять работала в ЖЭКе, знала все ходы-выходы, соображала, как дела делаются, и дала Нинке хороший совет. Очень скоро Нинка приватизировала комнату на себя — всего-то и надо было, что сунуть пьяному Сереге бумаги подписать (подмахнул не глядя, как миленький) да отнести знакомым девчонкам в регпалате по коробке ассорти. Потом Аня помогла превратить комнату в приличную однушку в том же районе. Правда, для этого Нинке пришлось родить. Она не хотела никаких детей, любила жить для себя, да и замуж во второй раз с ребенком выйти будет трудно. Но отдельная квартира того стоила.

С Серегой Нинка развелась еще до того, как родился Димка. Аня помогла все устроить наилучшим образом. С одной стороны, Нинка получала от Сереги алименты, с другой — квартиру ей выделили как матери-одиночке в обход очередников. Конфетами тут, правда, не обошлось, пришлось кое-кому заплатить, но тут уж ничего не поделаешь: как говорится, не подмажешь — не поедешь.

За год, что Нинка просидела дома с сыном, вечно орущий ребенок надоел ей хуже горькой редьки. Снова выйдя на работу, она была счастлива. Дополнительным поводом для радости служило то, что стерва-начальница перешла в другое ведомство, и теперь у Нинки был начальник-мужчина, немолодой, вежливый и понимающий. Зная, что у нее маленький ребенок, он и с работы ее пораньше отпускал, и за опоздания не ругался, и вообще не придирался. А когда весной Нинка лишилась алиментов (пьяного Серегу насмерть задавило машиной), выписал ей материальную помощь и сказал, что очень Нинке сочувствует и что она — героическая женщина, потому что и работает, и ребенка поднимает, да еще при этом выглядеть привлекательно умудряется.

Нинка очень волновалась, как бы теперь из-за этой истории с судом начальник не изменил своего мнения о ней.

С самого начала заседания она все ломала голову, как бы так все обернуть, чтобы и судьица, и прокурор, и симпатичный пристав в наглаженной рубашке ее, Нинку, не осуждали, а жалели. Но так ничего и не придумала. Она очень рассчитывала на Всеволода Аристарховича. Он хорошо говорил, прямо все как надо. Но когда злобная судьица Всеволода Аристарховича выперла, Нинка сообразила, что придется отдуваться самой.

Умом она понимала, что разжалобить стерву-судьицу вряд ли удастся. Но поскольку давить на жалость — было единственной эффективной стратегией, известной Нинке, оставалось лишь попытаться проделать это в суде. Авось кривая вывезет. Да и Анька Судакова, если что, ее поддержит… И Танька Спицына с работы…

Нинка говорила вежливо и упирала на то, что в одиночку поднимать ребенка — тяжелое испытание, а она сама — женщина трудной судьбы.

— Если бы можно было, — говорила Нинка, — я бы ни дня не работала.

Это была чистая правда. Работать Нинка не любила. Ей нравилось ходить в контору, пить чай с девчонками, нравился завхоз Александр Терентьевич — нестарый и деловой, да и Олег, водитель директорский, тоже нравился. А ломать глаза за компьютером — нет.

— Только если я работать не буду — кто мне денег даст? А у меня сын, его обеспечивать нужно. Ребенка своего я люблю, и ни в чем он не нуждается, и с работы это могут подтвердить.

— Достаточно, Калмыкова, можете сесть. Вызывается свидетель Спицына Татьяна Евгеньевна!

Татьяна вошла в зал, посверкивая золотыми зубами.

— Как долго вы работаете вместе с Калмыковой?

— Пятый год.

— Как вы охарактеризуете отношение ответчицы к своему ребенку?

— Я Нину Калмыкову характеризую с самой положительной стороны, — затараторила Спицына. — Она хороший работник, со всеми в коллективе поддерживает добрые отношения…

Спицына почти дословно пересказала характеристику с места работы Калмыковой, подшитую к делу. Интересно, может, она сама эту характеристику и писала?

— …Нина всегда активно участвует в общественной жизни, в подготовке всевозможных мероприятий…

— Скажите, Спицына, что вы имеете в виду под подготовкой мероприятий?

— Ну вот когда мы начальнику нашему поздравления к юбилею готовили, то надо было остаться после работы, стихи красиво переписать, еще мы кабинет шариками украшали. Некоторые не захотели остаться, а Нина с нами сидела до ночи и, пока мы все не закончили, не ушла.

Понятно. Двухлетний ребенок дома один, а мамаша кабинет шариками украшает и стихи переписывает.

— Свидетель Спицына, по вашему мнению, Калмыкова хорошо заботится о своем сыне?

— О сыне? Думаю, хорошо заботится…

— Вы так думаете или знаете наверняка?

— Знаю…

— Можете конкретизировать? Привести примеры? В чем именно выражается эта забота?

— Ну-у… Вот, например, когда у нас на работе день рождения у кого-нибудь, или юбилей, или там Восьмое марта, мы всегда конфеты или кусок торта Нине домой заворачиваем, для ее мальчика…

— Она вас об этом просит?

— Нет, мы сами…

— Понятно. Еще можете примеры привести?

— Могу. В том месяце Нине Калмыковой материальную помощь выписали на зимнюю одежду ребенку.

— Есть документ о выделении помощи? Передайте через пристава.

Лена просмотрела документы. Заявление Калмыковой (прошу выделить пять тысяч рублей на покупку теплой одежды и обуви моему сыну), расходник… Что-то в протоколе наличие никакой зимней обуви не отмечено…

Спицыну у трибуны сменила Судакова — блондинистая сотрудница ЖЭКа. Эта говорила низким грудным голосом, в отличие от Спицыной чувствовала себя уверенно, не мямлила и не запиналась.

Она предоставила справки из ЖЭКа о том, что Калмыкова с сыном не стеснены в жилищных условиях, а также квитанции, доказывающие, что ответчик аккуратно платит за свет, газ, горячую воду и вывоз мусора.

— У нас многие жильцы имеют задолженность по коммунальным платежам по полгода, — говорила она своим низким голосом. — При этом — вполне обеспеченные люди, просто такое наплевательское отношение. Нина поднимает мальчика одна, ей никто не помогает, после смерти мужа она не получает алиментов, только пособие, но она — ответственный человек, и ни разу за все время у нее не было долгов по квартплате. Так же ответственно она подходит и к воспитанию сына. Конечно, ей тяжело. У Нины пожилая мать, инвалид третьей группы, она не может помогать дочери и внуку. Услуги няни стоят дорого, Нина не в состоянии их оплачивать. А в ясли у нас детей принимают только с двух лет. Так что у нее просто нет другого выхода, кроме как оставлять сына дома одного. Но я хочу заметить вот что: я часто бываю дома у Нины Калмыковой. Ее ребенок всегда опрятно одет, накормлен, у него есть все необходимое… Нина может зимой ходить в осеннем пальто, но у ребенка всегда будут свежие фрукты и чистые колготки.

Опрятно одет? Сыт? В материалах дела написано, что у ребенка дефицит веса, опрелости, что одежда — грязная и рваная, а никаких фруктов не было и в помине. И кто врет? Опека? Или все же Судакова, подруга ответчицы?

— Вызывается свидетель Бутовская Галина Викентьевна!

Соседка Калмыковой пылала праведным гневом.

— Мать, которая любит ребенка, не запирает такую кроху в квартире на весь день! Она может рассказывать, что помогать ей некому, мать у нее инвалид и так далее. Но я лично, и не один раз, предлагала Нине присмотреть за ребенком в ее отсутствие. Разумеется, я не могу проводить с ним целый день, но вполне могла бы два-три раза покормить мальчика, переодеть его, уложить спать…

— Калмыкова, вы подтверждаете, что соседка предлагала вам помощь по уходу за ребенком?

— Не помню…

— Постарайтесь вспомнить!

— Может, и предлагала. Только у меня нет денег ей платить.

Галина Викентьевна даже задохнулась от негодования:

— О каких деньгах вы говорите! Нина! Это отвратительная, бессовестная ложь! Ваша честь, мы с супругом достаточно обеспечены… Моя старшая дочь живет в США, она врач, хорошо зарабатывает, помогает нам, Эдуард Альбертович, это мой супруг, работает, я получаю пенсию… Деньги! Бог мой, мне не нужны деньги! Мне жаль мальчика, он плачет целыми днями, это невыносимо, у меня сердце разрывается!

Да, не похоже, что эта дама бедствует — прическа, маникюр, камея на воротничке блузки… Ухоженная, благополучная и, кажется, говорит вполне искренне.

— Вы объясняли ответчице, что готовы оказывать помощь безвозмездно?

— Ну разумеется! Я сразу сказала, что мне не нужны никакие деньги. Но она мне нагрубила, велела не совать нос в чужую жизнь…

— Калмыкова чем-то мотивировала отказ от помощи?

— Сказала, что ключи от квартиры кому попало не дает. Я так поняла, Нина испугалась, что мы хотим ее обворовать. Хотя, честно сказать, я не представляю, что там можно украсть. Хрустальную вазу? Шубу? Так у меня своя есть…

Шубу? Значит, героическая мамаша Калмыкова все же не ходит зимой в осеннем пальто, как рассказывала Судакова?

— Нинин мальчик никогда не гуляет! — продолжала Галина Викентьевна. — Они в нашем подъезде живут… Сколько? Полгода? Нет, наверное, месяцев восемь. Я ни разу не видела, чтобы Нина с ним гуляла. И никто из соседей не видел. Я пыталась с ней говорить на эту тему. Ребенку нужен свежий воздух, побегать надо, поиграть во дворе, у нас оборудовали чудесную детскую площадку. Но Нина сказала, что у нее нет времени гулять с Димой.

— Калмыкова, вы хотите возразить? Что-то добавить?

— Да, ваша честь.

— Прошу вас!

— Я не могу гулять с ребенком часто, я работаю!

— Вы купили сыну теплые вещи и обувь?

Калмыкова потупилась:

— Еще нет.

— Почему?

— У меня не было времени.

— Материальную помощь вам выделили два месяца назад. За два месяца времени не нашлось?

— Нет. У меня много работы.

Лена придвинула к себе медицинское заключение из больницы. А вот это будет посерьезнее зимних сапог, которые Калмыкова, судя по всему, даже и не собиралась покупать сыну.

— Нина Ивановна, — обратилась Лена к Калмыковой. — В медицинском заключении из больницы, где вашего ребенка осматривали, отмечены множественные травмы и повреждения — свежие и не очень. Так (Лена взяла протокол в руки и стала читать), «имеется след от ожога на левом предплечье, сросшийся перелом правой голени, многочисленные ссадины и ушибы мягких тканей на лице, корпусе, на руках…». Вы как-то можете это объяснить?

Нинка нахмурилась. Какой еще перелом? Не было никакого перелома. Или был? Может, это когда Димка зеркало в прихожей опрокинул? Она в тот вечер была дома, смотрела «Кармелиту» по телику. Димка мешал смотреть: ползал под ногами, тянул за полу халата, выл, орал, стучал об пол пластмассовой кеглей (набор этих кеглей подарили девчонки с работы). Она посадила Диму в кровать, но он стал так истошно вопить, что Нинка его из кровати вытащила. Выставила в коридор и закрыла дверь в комнату. Димка бесновался в прихожей, но через дверь его было почти не слышно. Потом из прихожей раздался страшный грохот. Нина выскочила из комнаты. На полу валялось расколотое надвое тяжелое зеркало (три тысячи за него в том году отдала, хорошее было зеркало, в рост). Димка лежал рядом и орал благим матом. Может, он тогда ногу-то сломал? Нинка припомнила, что после того случая Димка не хотел ни ползать, ни в кровати стоять, а по ночам орал как резаный, не замолкая. Нинка от этих его криков чуть с ума не сошла, несколько дней он ей спать не давал. Даже на работе заметили, что она бледная какая-то. Будешь бледная, если три ночи не спать… Спасибо, Анька научила подмешать Димке в соску пива. Нинка намешала, и Димка стал спать. Но про пиво в суде лучше молчать, а то еще скажут, что она алкоголичка и спаивает ребенка. Одно дело — мать-одиночка, которая мечется между домом и работой, другое — пьяница. Пьянице никто сочувствовать не станет. А уж если на работе узнают…

— Насчет перелома я ничего не знаю, — сказала Нинка. — Может, врач ошибся. Может, и не было никакого перелома.

— Думаю, врач не ошибся, Нина Ивановна, — сказала Лена. — Наверное, сломав ногу, ребенок плакал. Вас это не насторожило?

— Он все время плачет, на то он и ребенок, — отрезала Нинка. Злобная судьица выводила ее из себя. — Он говорить не умеет, сказать, где болит, не может, как я узнаю, что у него там сломано?

Она посмотрела на судьицу победительницей: что, мол, съела?

Судьица кивнула:

— Допустим, о переломе вы ничего не знали. А обо всем остальном? Вы должны были заметить ожог, ссадины…

Ожог Нинка заметила, да. Димка опрокинул себе на руку заварочный чайник с кипятком и так завывал, что трудно было не заметить.

— И что вы предприняли? — не унималась судьица. — Вы обратились к врачу? Оказали ребенку помощь?

— Оказала, — ответила Нинка.

Тут ее упрекнуть было не в чем. Она действительно намазала Димке руку ихтиолкой и завязала марлей, чтобы он не расчесывал. А что врач в детской поликлинике принимает в рабочее время, и, чтобы к нему пойти, ей надо с работы отпрашиваться, — так в этом она не виновата. Да и вообще: ожог — не такая вещь, чтобы из-за этого по врачам ходить. Нинка, вон, в детстве, опрокинула на себя тарелку супа горячего, весь живот облила, потом два месяца бинтовали. И что? Никто ее к врачу не водил. Тоже намазали ихтиолкой. Да еще мать по заднице надавала, чтобы неповадно было. И ничего, жива же?

— Нина Ивановна, скажите, вы наказываете своего ребенка? Бьете его?

— Бью? Нет. Сроду не била. Если вы насчет синяков — так это он сам. Ребенок — он и есть ребенок. Там упал, тут ударился…

Судьица покачала головой. Нинка так и не поняла, убедила она ее или нет. Судьица велела ей сесть, и Нинка прошла на свое место, по дороге стрельнув глазами на пристава. Какой все же симпатичный парень, ну прям очень симпатичный… Жаль, что он на нее ноль внимания…

— Прошу всех встать! Суд удаляется для вынесения решения!

Лена ударила молоточком по столу.

Она поднялась с места, вышла. Пристав прикрыл за ней дверь.

* * *

Дима не присутствовал на заседании. Помощнику не полагается. Но он знал, что дело непростое, и думал, что, наверное, Елене Владимировне будет очень и очень нелегко выносить решение по этому делу.

Необходимость принимать решения, от которых зависит чужая жизнь, всегда пугала Диму. В свое время, именно чтобы избежать этого, он пошел на юридический, а не в медицинский институт, по стопам отца.

Димин отец — известный хирург, причем не просто хирург, а со специализацией «медицина катастроф». Единоличные решения, от которых в самом буквальном смысле зависит жизнь человеческая, он принимает каждый божий день, иногда — несколько раз на дню. Он принимает решение (быстро, часто — мгновенно, в медицине катастроф нет времени на долгие раздумья), действует в соответствии с ним, оперирует больного, и тот либо выживает, либо нет. Решения отца всегда были не просто правильными — единственно возможными. Однажды, один раз за тридцать лет работы, отец принял верное решение слишком поздно. Опоздал на несколько минут. И всю жизнь помнил, как тогда его нерешительность стоила человеку жизни. Не мог себе позволить забыть, должен был помнить. Чтобы не повторить ту ошибку.

Свою единственную ошибку отец носил с собой, как горбун свой горб, и иногда Дима видел, как ему тяжело жить с этим горбом. Но отец — он сильный, рассудочный, трезвый, да иначе в его профессии и нельзя. Ему этот горб хребта не сломал. А Дима пошел в мать-актрису: низкий болевой порог, тонкая кожа. Если из-за него пострадает живой человек, он этого просто не переживет, сломается. Потому и выбрал не медицинский, а юридический.

Дима собирался стать адвокатом, и это его в высшей степени устраивало. Помогать, но не вершить судьбы. Не хирургия — гомеопатия. Ты помогаешь человеку по мере сил, но режет по живому, принимает окончательное решение все равно судья.

Специализацию Дима выбрал самую что ни на есть мирную: семейное право. Ему нравилось зубрить статьи кодекса, нравилось разбирать юридические коллизии на семинарах. Дима вспомнил одно из таких виртуальных дел.

Гражданку Н. вызывают повесткой в суд. Органы опеки подали на нее иск о взыскании алиментов на содержание ребенка в детском учреждении.

У гражданки Н. есть двое детей, но ни один из них ни в каком учреждении не содержится, оба живут дома, с родителями.

Однако в исковом заявлении фигурирует некий третий ребенок, которого, судя по документам, Н. родила три месяца назад в одном из роддомов города. В карте записано, что из роддома она сбежала, бросив ребенка.

Органы опеки требуют, чтобы Н. написала отказ от ребенка и выплачивала алименты на его содержание либо забрала младенца домой.

Ответчица Н., ее муж, родственники и знакомые утверждают, что в указанные сроки гражданка Н. находилась по месту жительства, ходила на работу и не была беременна.

В итоге удалось установить, что оставленный в роддоме ребенок — сын дальней родственницы Н. Родственница не имеет московской прописки, ведет аморальный образ жизни, в роддом попала по «Скорой», без документов, данные записали с ее слов. Не желая сообщать свое имя и фамилию, а также адрес постоянного места жительства (Украина), родственница продиктовала медикам данные Н., на имя которой и записали новорожденного.

Опека подает иск к Н. Та иск не признает, хочет подать в суд на свою родственницу. По какой статье подавать иск? Выиграет ли опека дело или иск будет отклонен? Как решить вопрос со статусом ребенка?

Они тогда все группой обсуждали это дело, предлагали варианты, перекрикивая друг друга. Н. должна подать на родственницу за клевету! Нет, не годится. За «предоставление заведомо ложных сведений»?! Тоже нет. Сделать экспертизу ДНК! У нее нет денег на экспертизу. Это дорогое удовольствие. В итоге, помнится, несчастного виртуального младенца оставили в доме малютки, потому что никто не написал от него отказ, а гражданку Н. обязали выплачивать алименты — 25 процентов от зарплаты ежемесячно, поскольку экспертизу она провести не смогла. А следовательно, не смогла и доказать свою невиновность. Потом они всей группой считали, что было бы для Н. выгоднее — уплатить четыре тысячи долларов за экспертизу или отстегивать часть своей зарплаты в течение восемнадцати лет. Все это было весело и замечательно интересно, не хуже воскресной партии в шахматы с отцом.

А затем началась практика, и оказалось, что в реальной жизни все далеко не так искрометно. Неожиданно выяснилось, что все эти гражданки Н. и младенцы Л. — живые люди. Они врут тебе, плачут, хамят, угрожают, у них несчастные глаза, обгрызенные ногти и руки в синяках. Но главное — ты почти никому из них не можешь помочь. И от этого хочется биться головой в стену. Впрочем, Дима оказался не таким уж и тонкокожим.

Несколько раз он думал все бросить к собакам, дважды писал заявление на отчисление, но не отчислился, защитил диплом, поступил в аспирантуру и пошел работать в суд, в самую что ни на есть гнойную хирургию, туда, где принимают решения.

За два года он сталкивался с делами о лишении родительских прав несколько раз. Однажды ему пришлось помогать приставу унимать буйную мамашу, которая явилась в зал пьяная и устроила настоящий дебош. В другой раз Диме поручили отвезти в дом малютки копию постановления суда, и он впервые увидел, куда они, собственно, отправляют детей.

На Диму, выросшего в благополучной московской семье, посещение приюта произвело глубочайшее впечатление. Через две недели он купил в «Детском мире» сетку мячей, какие-то настольные игры, фломастеры, памперсы и отвез в дом малютки.

С тех пор они поддерживают добрые отношения. Заведующая, Инга Оттовна, зовет Диму не иначе, как «ангел мой». В прошлом году под Рождество Димкина мама даже организовала в приюте благотворительный рождественский спектакль. Они давали «Золушку». Дети смотрели как зачарованные. С открытыми ртами в самом буквальном смысле слова. Дома мама сказала, что такой благодарной публики не видела, пожалуй, ни разу в жизни.

А однажды, после очередного слушания о лишении родительских прав, Дима напился. В первый и единственный раз в жизни. Дело было вроде бы тривиальное. Органы опеки подали иск на лишение родительских прав матери одиннадцатилетнего мальчика, которая полтора года назад сдала его в детдом. По материалам дела выходил вполне себе рядовой случай, так часто бывает. Мальчик — трудный ребенок, постоянно бегает из дома, прогуливает школу, курит, пьет, ворует, его неоднократно забирали в милицию. Мамаша — двадцатисемилетняя разведенка — не справилась с воспитанием и сдала его в интернат.

Дима думал, что на предварительные слушания явится деваха с южнорусским говорком, будет лить слезы и объяснять свое бедственное положение — украли паспорт, сами мы не местные, жить негде, на работу не берут, прокормить парня не могу, воспитать без мужа — тоже. Наверняка это просто очередная глупая баба, отчаянно несчастная и, скорее всего, пьющая.

Но вместо деревенской дурочки на слушание явилась подтянутая, хорошо одетая и ухоженная женщина. Она едва кивнула сидящему в зале сыну, быстро, четко и грамотно ответила на все вопросы суда. Да, разведена. Нет, не справляюсь. Да, отдала в приют. Нет, материальное положение позволяет. У меня свой бизнес, мини-пекарни в нескольких районах Москвы. Нет, нету ни времени, ни сил заниматься воспитанием сына, я устала от его выкрутасов.

Судья попытался объяснять, что мальчик, возможно, болезненно переживает развод родителей. Мать глянула на него холодно, сообщила, что она тоже переживает развод весьма болезненно, что предупреждала сына о последствиях его плохого поведения, и протянула заявление (на запястье сверкнул бриллиантовый браслет): «Прошу суд окончательное решение принять в мое отсутствие, согласна на лишение родительских прав».

— Я очень занята и не хочу приходить во второй раз, — объяснила мамаша.

— А как же сын? Останется сиротой при живой матери?

— У него, между прочим, есть еще и отец, — заметила мамаша. На этом она покинула зал заседаний. Когда она проходила мимо, парень отвернулся. В глазах у него стояли слезы — Диме было отлично видно.

В тот день Дима пришел домой, открыл отцовский шкафчик с бутылками, налил себе рюмку коньяку и залпом опорожнил. Он сразу захмелел, но все равно налил еще. Когда отец вернулся из госпиталя, он обнаружил сына сидящим за обеденным столом и размазывающим по лицу слезы.

Отец сварил кофе, влил его в Диму, и потом они долго разговаривали. В тот день Дима понял, что именно чувствует отец, когда, несмотря на все его усилия, пациент умирает, «и ты ничего не можешь с этим сделать». Сплав злости и беспомощности — вот что. И чувство это раздирает тебе все нутро.

— Можешь попытаться повлиять на исход этого дела, можешь попробовать устроить судьбу мальчика, — объяснял отец. — Но последнее слово все равно не за тобой. Это чужая жизнь, жизнь других, отдельных от тебя людей. И они, эти люди, должны свою жизнь прожить сами. Ты не Бог, ты не можешь мановением руки сделать так, как тебе хочется. Ни ты, ни я, никто.

Вот это была новость так новость! Дима всегда думал, что отец — это некое божество в белой маске и зеленом халате. Мановением скальпеля оно дает людям жить или умирать.

Только сейчас он осознал: отец — не божество, он просто человек (хотя, конечно, очень сильный, умный и хороший). И скальпель его — не жезл Осириса. Отец может сто раз принять правильное решение, провести блестящую операцию, а пациент все равно умрет на столе. И ничего с этим не поделаешь.

В истории с тем парнем Дима сделал все, что мог. Названивал его папаше, разговаривал, убедил забрать сына к себе. Папаша тоже не бедствовал, жил в центре с новой женой, работал топ-менеджером в какой-то торговой компании. Дима радовался как ребенок и думал, что все получилось.

Потом оказалось, что спустя два месяца папаша вернул парня в приют. Тот не ужился с мачехой. Через полгода папашу тоже лишили родительских прав. Процесс проходил в другом суде, по месту жительства отца, и Дима о нем узнал из газет.

* * *

За окном сыпалась мелкая снежная крупка. Ближе к земле она таяла. Тротуары были все сплошь покрыты кашей. В кабинете все как обычно — горы непрочитанных дел на столе, следы давней протечки на потолке, кое-как замазанные свежей штукатуркой. На гвозде сохнет Ленин плащ. Только сейчас кабинет — это никакой не кабинет, а совещательная комната, куда судья удаляется, чтобы вынести решение.

Несколько лет назад Сашка зачитывалась «Гарри Поттером». Одна книга называлась «Гарри Поттер и тайная комната». «Гарри Поттер у меня есть, — думала Лена. — А вот что касается тайной комнаты… Нету никакой тайны, и комнаты нет». Когда суд удаляется для принятия решения — он, суд, в лице Лены Кузнецовой, удаляется сюда, в свой собственный кабинет. И тайной комнатой, местом, где вершится правосудие, этот кабинет делает только судейская мантия у Лены на плечах.

Когда Лена снимает мантию — кабинет существует в обычном своем рабочем режиме. Коллеги могут зайти на чай, младший лейтенант Таганцев — явиться с очередной порцией милицейских баек. Может забежать Машка, если ей по дороге, сунуть Лене пакет яблок с дачи, чмокнуть в щеку и убежать дальше. Сюда приходят на предварительные беседы с истцами и ответчиками, здесь она распечатывает для Сашки списки вопросов для тестов… Но когда Лена надевает мантию, включается режим совещательной комнаты, в которую никто не может войти и которую Лена, по идее, не должна покидать, пока не вынесет решение. С того момента, как она ударила молоточком по столу и сказала: «Суд удаляется в совещательную комнату», она не имеет права ни с встречаться, ни вести беседы, ни разговаривать ни с кем по телефону. Даже электронную почту проверить — и то нельзя. Полная изоляция. До тех пор, пока не будет оглашено судебное постановление.

Сколько времени на это требуется? И какие сроки считать разумными, вот в чем вопрос… Все правосудие держится на принципах разумности и справедливости. Точка. Общо? Еще как. Но за все время существования суда ничего лучше и точнее человечество не придумало. Увы, к пресловутым весам Фемиды гирьки не прилагаются. Суд — не палата мер и весов. Да и нет таких мер и весов, чтобы точно измерить вред здоровью, например, или вред, причиненный чести и достоинству человека. В чем оценивать жизнь, здоровье, достоинство? В литрах? В килограммах? В килоджоулях? На каком калькуляторе подсчитать, сколько стоит доброе имя или деловая репутация? Причинили человеку вред на рубль или на миллион? Каждый человек — уникален, и каждый случай — тоже. И всякий раз судья должен рассмотреть дело как уголовное, так и гражданское, руководствуясь все теми же принципами разумности в установленные законом сроки. Удаляясь в совещательную комнату, судья уже практически всегда знает, какое решение или приговор он вынесет, ведь выслушаны все лица, участвующие в деле, исследованы все письменные и иные доказательства. А в совещательной комнате резолютивную часть решения можно написать и за пять минут. А мотивировочную часть — многостраничные объяснения, почему принято именно такое решение — писать позже. На подготовку мотивировочной части дается пять дней. Если говорить о сложных, многотомных уголовных делах, то в совещательной комнате за написанием приговора можно и сутки просидеть, и двое, и неделю, и месяц. По идее, если четко следовать букве закона, все это время судья должен находиться в своей совещательной комнате. Но нельзя же здесь ночевать, в самом деле?! Слава богу, в законе есть лазейки — всевозможные оговорки, уточнения, допущения… Так что ночевать в кабинете на стульях вовсе не обязательно. Достаточно дождаться вечера и уйти из суда последней. В шесть в суде заканчивается рабочий день. Вот тогда и нужно выходить. А утром — встать пораньше, явиться на работу первой, снова запереться в совещательной комнате и продолжить. Главное при этом — ни по дороге, ни дома ни с кем не обсуждать дело. Хотя… Говорят, некоторые судьи в режиме совещательной комнаты позволяют себе даже беседовать по телефону…

В первый рабочий день Лена решила написать в совещательной комнате решение по делу о наезде на урну со всеми обоснованиями и мотивировками и четыре часа сидела, запершись в кабинете. Днем позже ее встретил Плевакин и очень мягко, в своей неповторимой манере, заметил: «Леночка, я не жду, что вы сразу же станете рассматривать по десять-двенадцать дел за день, как иные наши стахановцы. Но одно дело — это все же маловато, как вы считаете? У нас сроки рассмотрения и так не очень соблюдаются, сами понимаете, судьи перегружены, на все рук не хватает. Если мы станем работать в режиме один день — одно дело, у нас случится коллапс всей судебной системы. Правосудие остановится по всей стране, и граждане побегут жаловаться на нас с вами в Европейский суд по правам человека». Узнав, что Лена писала решение четыре с лишним часа, Плевакин зацокал языком, покачал головой, засокрушался, что не сообразил заранее объяснить. «Вы, Леночка, в совещательной комнате пишите только резолютивную часть. А мотивированное решение — потом, в свободное время, можете даже дома этим заниматься, если вам так удобнее». Заниматься написанием мотивировочной части дома было не так чтобы удобно. Но другого времени у Лены не было. Через несколько дней она вполне освоилась и стала рассматривать в день по пять-шесть дел, не хуже, чем другие.

Лена глянула на часы. Тринадцать двадцать. Разбирательство, от которого зависят две жизни, длилось меньше полутора часов. Секундная стрелка отщелкивала круги по циферблату. Что ж, пора принять решение, пока все «разумные сроки» не вышли.

Впрочем, решение она приняла еще в зале заседаний, в тот момент, когда Калмыкова сказала, что не бьет ребенка, что все ссадины, ожоги, переломы — это все «он сам».

Это ее «он сам» — и есть самое страшное в деле. Бог с ними, с пятью тысячами материальной помощи, которые Калмыкова наверняка потратила на себя. В сущности, даже в том, что она недокармливает сына, не гуляет с ним и не покупает ему новые штанишки вместо износившихся, нет ничего смертельного. Да, новые колготки лучше старых, да, если ребенок не получает нормального питания, у него может развиться рахит, и прогулки необходимы. И мыть мальчика надо не два раза в год, на Пасху и на Рождество, а ежедневно. И спать укладывать его следует на чистое белье. Но от грязи, в конце концов, никто еще не умер. Но маленький ребенок, запертый на весь день один в квартире, может погибнуть, если мамаша, к примеру, случайно (или намеренно?) оставит открытым окно. Он просто выпадет — и все. Или захлебнется, упав в таз с замоченным бельем. Или опрокинет на себя чугунную сковородку, стоящую на плите, и раскроит череп.

Лена вспомнила Сашку, когда той было два года. Оставить ее на весь день? Да упаси бог! Ее на пять минут было страшно оставить!

Разумеется, лишение родительских прав — это крайняя мера. Своим решением Лена сделает Диму Калмыкова, мальчика, которого она даже не видела ни разу в жизни, кроме как на фотографиях в деле, круглым сиротой. Но, наверное, лучше быть живым сиротой, чем случайно выпасть из окна, которое мамаша предусмотрительно оставила открытым.

Что ж, значит, так тому и быть.

* * *

Встать, суд идет!

Грохот отодвигаемых стульев. Невнятный шепоток, Калмыкова отворачивается от подруги Судаковой, снова надевает маску великомученицы.

Лена зачитывает решение:

— В ходе судебного заседания суду были представлены факты, подтверждающие недобросовестное отношение Калмыковой Нины Ивановны к своим родительским обязанностям по воспитанию несовершеннолетнего сына, Калмыкова Дмитрия Сергеевича. В результате неисполнения гражданкой Калмыковой обязанностей по воспитанию сына Калмыкову Дмитрию был нанесен серьезный физический и психологический ущерб. Принимая во внимание, что жизнь ребенка подвергается опасности и руководствуясь статьями 69–71 Семейного кодекса Российской Федерации суд принимает решение лишить Калмыкову Нину Ивановну родительских прав и передать Калмыкова Дмитрия Сергеевича в дом ребенка. Ответчик? Вам понятно решение суда?

— Понятно мне все! Только я с таким решение не согласна! Я его жизнь опасности не подвергала и буду жаловаться! — заявила Калмыкова.

Ее подруга согласно закивала: мол, нужно жаловаться, как без этого.

— В течение десяти дней со дня принятия решения в окончательной форме оно может быть обжаловано в кассационном порядке, — сказала Лена. — По истечении этого срока можете в любое время подать иск на восстановление вас в родительских правах.

«Не будет она восстанавливаться, — подумал Дима. — Не тот человек. На ребенка ей плевать». Такая тетка, как Калмыкова, могла бы подать иск о восстановлении родительских прав только в том случае, если бы, например, неожиданно выяснилось, что папаша Калмыков оставил сыну приличное наследство. Но, судя по имеющейся у них информации о смерти Калмыкова-старшего, рассчитывать на это не приходится. Так что Димочка проведет ближайшие два года в доме малютки, а потом его переведут в детский дом. Если, конечно, ему не повезет и какие-нибудь добрые люди не усыновят его раньше.

* * *

Я посигналила грязному «волгарю», который еле-еле тащился впереди меня. Перед ним было пусто, но он никак не хотел наддать. А может, не мог — старый он был и выл надрывно, как самолет-бомбардировщик времен войны. Во всяком случае, в кино они воют именно так. При этом рухлядь никак не желала покидать крайний левый ряд. И дорогу уступать тоже не желала. Я снова посигналила. Я спешила домой. Домой, домой, смыть с себя этот день, перестать думать про Калмыкову, выбросить ее из головы хоть ненадолго… Хорошо, наверное, что я никогда не видела и не увижу маленького мальчика, которого сегодня оставила сиротой. Так, наверное, легче. Только все равно тяжело. Как же все-таки несправедливо устроена жизнь! Вот есть Джонсоны, которые безумно хотят ребенка, но никак не могут его завести. А есть Калмыкова, которой ребенок только мешает жить. При этом она его запросто рожает. Ребенок Калмыковой — сирота при живой матери и никому на свете не нужен. Ребенка Джонсонов рвут на части биологические родители и суррогатная мать. Где справедливость? Где логика? Почему мудрый Господь Бог не устроит как-нибудь так, чтобы всем было хорошо? Например, пусть бы Людмила забрала себе Лысика-Люиса. А Джонсоны — Димочку Калмыкова. И всем было бы счастье. Но нет, так не бывает. Нечего и мечтать. Хватит. Хватит-хватит, довольно, прекрати! Ты приняла решение, дело закрыто. В конце концов, никто не умер, все живы и относительно здоровы, Калмыкова может подать кассацию, и если она этого не сделает — не моя печаль. Но почему же тогда грустно мне?

Я снова посигналила «волгарю». Реакция — нулевая.

Надо сегодня непременно позаниматься с Сашкой английским. С английским у нее в очередной раз нарисовались проблемы, завтра четвертная контрольная, а дочка не готова. Сама Сашка подготовиться к контрольной не сможет. Во-первых, потому что не сможет, и все тут. Во-вторых — потому что Сенька снова живет у нас, и сейчас, вместо того чтобы сидеть над учебниками, Сашка его развлекает и заваривает ему чай с малиной.

Да-да, уважаемые господа судебные заседатели, вы не ослышались, сестра снова подкинула нам сына. У Натки личная жизнь бьет ключом, и вместо того чтобы ехать с работы домой и заниматься ребенком, она едет со своим Лешиком куда-нибудь в ресторацию или на дачу выяснять отношения. Лешик — Наткин последний кавалер, главред издания, в котором сестра работает верстальщицей. Не первой молодости, с брюшком, на носу у него бородавка, в паспорте — два штампа о разводе и три — о браке, детей суммарно четверо. Зато Лешик небедный и талантный, недавно подарил Натке машину. К тому же он умен, образован, знает массу интересных людей и написал то ли две, то ли три книжки про политиков. Натка искренне считает его гениальным и готова за эту гениальность простить бородавку на носу и четверых детей. Впрочем, галантность Лешика, наверное, тоже играет не последнюю роль. И почему на сестру вечно западают немолодые толстые мужики с большим количеством детей? То Борюся был, теперь вот этот нетленный гений…

Когда Лешик только начал обхаживать сестру, все было прелестно. Подарки-поездки-поцелуи, короче — полный шоколад. Сенька, правда, в основном жил у нас, потому что ну не устраивать же романтику при ребенке?

Теперь Натка с Лешиком вот уже третий месяц нещадно собачатся. И Сенька снова обретается у нас. Ну не ссориться же при ребенке…

Скандал вышел потому, что Лешик, видите ли, по-прежнему не только существует на одной территории с женой, но еще и спит с ней. Хотя клялся Натке в любви и божился, что отношения с супругой у него чисто формальные. Раз в две недели Натка расстается со своим гением навсегда, несколько дней пребывает в депрессии, затем следуют примирение и всплеск страсти, после чего они снова расходятся, побив предварительно некоторое количество посуды. Через неделю Лешик приезжает мириться, покупает очередной сервиз — и все по новой.

В начале недели сестра опять привезла нам Сеньку, сказала, что на сей раз все серьезно и ей нужно несколько дней, чтобы расставить точки над i. Она-де окончательно вознамерилась расстаться с Лешиком.

Я почти поверила, хотя все равно не очень поняла, почему, чтобы расстаться с любовником, требуется несколько дней. Впрочем, Натке начхать, поняла я ее или нет.

На второй день Сенька затемпературил. Наверное, подхватил простуду в саду. Я принялась названивать Натке. Автоматическая женщина в трубке сообщила, что абонент недоступен, и предложила оставить сообщение. Вечером от Натки пришла эсэмэска: «Я жива, говорить не могу, перезвоню, твоя ехидна». Что да — то да. Ехидна и есть.

Сеньку я, разумеется, оставила дома (куда больному ребенку в сад?). Полдня он смотрел телик, потом из школы пришла Сашка, померила ему температуру, накормила его обедом, дала лекарство. Вчера, когда я приехала с работы, он плакал и хотел к маме. Кое-как удалось отвлечь его книжкой про Мумми-троллей. Я читала племяннику, пока он не заснул — несчастный и зареванный, прижимая к щеке кролика, которого Натка купила ему на день рождения. Сашка, пока я читала, сидела на кухне со своей алгеброй. Потому что делать алгебру и при этом слушать про Мумми-троллей — невозможно.

Когда дети заснули, я ушла с телефоном на кухню, поплотнее закрыла дверь, вызвонила-таки Натку и устроила ей жуткий разнос. «Ты с ума сошла? Совсем рехнулась? Ребенок заболел, он скучает! Может, стоит временно забить на Лешика, его жену, детей, бородавку на носу и заняться Сенькой, хотя бы немного?» Натка пообещала забрать сына завтра вечером. Сегодня то есть.

Она сказала, что приедет часам к девяти. Я думала попасть домой пораньше, накормить Сеньку, позаниматься с Сашкой английским. Мне даже удалось в человеческое время выйти с работы, но тут позвонили с сервиса и сказали, что можно забрать машину. И я поехала ее забирать, потому что другое время на неделе не факт, что выкрою. А без машины все же тяжело.

Если бы не Машка — я бы машину на сервис так и не оттащила. Правда, статью для «Вестника», гонорар от которой предполагалось пустить на ремонт «Хонды», я все-таки дописала. Но выяснилось, что в этот номер статья уже не попадает, а попадает в следующий. Гонорары они выплачивают в начале месяца, следующего после публикации. Значит, деньги я получу в январе. Наверное, если бы моя несчастная машинка простояла во дворе до января, то сгнила бы окончательно. Хорошо, Машка одолжила четыреста долларов из семейного стабфонда.

— Отдашь, когда сможешь, — сказала она. — У меня эти деньги лежат на отпуск, до лета все равно не понадобятся.

Машка говорит, что любит давать в долг. Считает, что так деньги будут целее. Нет денег — нет соблазна потратиться на какую-нибудь ненужную, но приятную ерунду.

В общем, машину я отволокла в сервис. Оказалось, что очень вовремя. Ремень генератора почти полностью перетерся, тормозные колодки сточились, масло течет, и в любой момент моя «Хонда» могла помереть на дороге, как загнанная лошадь. Тащить в сервис мертвую машину — дополнительные сто долларов на эвакуатор.

Раньше я пользовалась автосервисом возле дома. Это был маленький бетонный ангарчик с железными воротами, вечной очередью и хмурыми похмельными мастерами. Мастера вытирали вымазанные машинным маслом лапищи о засаленные рабочие комбинезоны, бурчали себе под нос насчет женщин за рулем и цен на запчасти. В сервисе всегда воняло бензином, дешевым табаком и прокисшим пивом, зато это было близко к дому и недорого.

Но теперь я переехала на другой конец Москвы, и таскаться туда нет никакого резона. Павлик посоветовал автомастерскую где-то на «Пражской». У черта на рогах, почти у МКАД, семь дней на оленях, зато делают хорошо и быстро. К тому же Павлик дал мне карту постоянного клиента, по которой можно было получить десять процентов скидки.

Сделали действительно быстро. В понедельник я отвезла машину. Сегодня среда, а мне уже звонят и говорят, что все готово.

От «Пражской» пришлось пилить пять остановок на автобусе, а потом — пешком через промерзший пустырь. Ну и что? Зато в этом сервисе мастера вежливые, в чистых комбинезонах, в углу — кофейный автомат (и кофе варит на удивление приличный), диванчик для посетителей обтянут черной кожей, мягкий, и пружины не торчат.

Машина ждала во дворе — чистенькая, умытая. Мотор работал с сытым урчанием, звук был мягкий, какой-то даже бархатный. В общем и целом машинка помолодела на десять лет, и было приятно ехать на ней по Третьему кольцу, знать, что под капотом все работает как надо, радоваться, что моя «Хонда» — чистенькая, блестящая, почти как новая. Понятно, по нашим дорогам уже завтра она снова покроется коркой грязи. Но сегодня я получала удовольствие. Господи! Какие женщины все же дуры! Чистая машина, стаканчик кофе из автомата — и ты почти счастлива!

Натка позвонила, когда я съезжала с Третьего кольца на Каширку. Там сложная развязка, светофор стоит по-дурацки, и надо все время смотреть по сторонам, чтобы не попасть под колеса какого-нибудь большегруза. Общеизвестно — водители большегрузных фур сами по сторонам не смотрят. Да и с чего бы? Говорят, у носорога очень слабое зрение. Но при его габаритах это не его проблемы…

Я прижала трубку плечом к уху и перестроилась. Сзади обиженно хрюкнула клаксоном малолитражка. Держать телефон плечом было неудобно. Где-то у нас валялись от него наушники, надо бы найти.

— Лен! — Наткин голос в трубке был очень далеким, его почти заглушал фоновый шум. Где она? В магазине? На улице?

— Лен, я в Шереметьеве! — заорала Натка.

Замечательно. Ее больной ребенок ждет не дождется, а она болтается в Шереметьеве. Хотелось бы знать, что она там делает. Провожает Лешика в командировку?

— Лен, ты извини, я должна была предупредить, но я только два часа назад узнала…

Что она узнала? Что в Шереметьеве заложили бомбу? Что Лешик — гомосексуалист, поэтому о дальнейших отношениях не может быть и речи? Что золото партии не вывезли в Аргентину, а закопали под мостом в Химках?

— Мы сейчас улетаем в Вену. Это всего на три дня, — затараторила Натка. — Пойми, я не могу допустить, чтобы он летел один.

Я дернула руль и чуть не въехала в бок длинному черному «Лексусу». Джип истерически засигналил, я притормозила, пропустила его вперед, мигнула туманками — извините, моя вина.

Значит, Натка не может допустить, чтобы гениальный Лешик, этот многодетный отец и обладатель весомых достоинств с бородавкой на носу, летел в Вену один. А чтобы больной ребенок один был — это нормально. Это мы можем.

— Сенька вчера весь вечер плакал, — сказала я. — Я его еле-еле успокоила. Ты не понимаешь, Нат? Он тебя ждет, ты обещала…

— Лен, ну я правда не могу. Ты скажи ему, что я скоро-скоро приеду. Скажи, я ему привезу хорошую игрушку…

Я, значит, привезу, а ты, Лена, скажи. Это у нас с детства, классика жанра. Лен, я бабушке нарисую открытку, а ты ей скажи пока, что ваза разбилась.

— Сама скажи. Вот позвони и скажи!

— Лен, если я сейчас позвоню, он еще больше расстроится.

— Он и так расстроится! Он сидит с температурой, ему мама нужна, он по тебе скучает, как ты не поймешь?!

— Вот только не надо давить мне на чувство вины! Между прочим, Сеньке не нужна несчастная мать. Ему нужна счастливая мать, довольная жизнью!

— Ему просто нужна мать, неважно, счастливая, не очень, главное — чтобы рядом была! — отрезала я и нажала отбой.

Ну вот, поговорили. Натка, конечно, все равно полетит в Вену со своим хмырем. Разумеется, она будет мучиться чувством вины, переживать, что бросила больного ребенка, но бородавчатый гений, отец четверых отпрысков, постарается ее утешить. Может, расскажет, что его дети вообще растут как полынь-трава и не страдают нисколько. Может, купит гермесовский шарфик. В любом случае как-нибудь успокоит. Скажет: «Ты хорошая мать, ты ни в чем не виновата, беби». И Натка с удовольствием ему поверит. А на меня долго еще будет дуться, потому что я черствая и никогда не вхожу в ее положение. В общем, ты, Лен, скажи, что ваза разбилась. А я потом привезу хорошую игрушку.

Меня окончательно разобрало зло. Чем моя сестра лучше той тетки, которую я сегодня лишила родительских прав?! Да ничем! Сеньке сейчас пять, а если посчитать, сколько он времени провел с мамой, хорошо если полгода наберется. Сначала Натка подбрасывала его то мне, то каким-нибудь своим двинутым подружкам, которые все сплошь свободные фотохудожницы, потому что решала проблемы с мужем. После развода оказалось, что ей надо работать. Ребенок снова пошел по рукам. Потом началась эпопея с устройством личной жизни: Эдик, Валерик, Борюся, теперь этот хмырь с бородавкой и большим творческим портфелем, что б ему пусто было!

Я заехала в супермаркет и купила целую коробку киндеров, которые Сенька обожает. Положила их на заднее сиденье, прекрасно понимая, что никакие киндеры не заменят маленькому простуженному мальчику настоящую живую маму. Но я должна была хоть что-то сделать, хоть как-то подсластить пилюлю.

…Дома все было плохо. Сенька ревел в комнате. Сашка — на кухне.

С порога Сашка начала орать:

— Мам! Я больше не могу! Когда его уже заберут?! Ты знаешь, что он сделал?! Ты даже не представляешь!

Я действительно не представляла.

— Сань, — попросила я. — Давай сперва поставим чайник и успокоимся.

Какое там успокоимся!

— Он вывернул на клавиатуру твою «Шанель»! И теперь у нас ни «Шанели», ни клавиатуры! Я ему сто раз говорила — не лезь! А он…

И что мне прикажете делать? Отчитать Сашку? Сказать, что она должна лучше присматривать за Сенькой, и тогда все будет в порядке? Поставить Сеньку в угол и запретить ему приближаться на метр к компьютеру и к моей парфюмерии?

Я вдруг почувствовала себя совершенно беспомощной. Мне было до слез жалко и Сашку, и Сеньку, и мою неразумную сестру, которая гоняется за своими мифическими любовями и в упор не видит собственного ребенка. Еще я жалела ставшего по моей милости сиротой Диму Калмыкова. И себя тоже жалела.

Ну почему, почему не бывает все просто и однозначно? Здесь — черное. Здесь — белое. Это хорошо, а это, напротив, плохо? И что мне делать, ну вот что?! Я не могу заменить Сеньке маму, не могу проводить с Сашкой столько времени, сколько мне хотелось бы, я не могу исправить свои прошлые ошибки, не могу никого сделать счастливым. Наоборот! На работе я делаю людей несчастными. В любом случае от моего решения, каким бы оно ни было взвешенным и правильным, кто-то да пострадает. И дома — то же самое, все одно и то же. Где взять сил? Если бы была жива бабушка — она бы дала мне хороший совет, подсказала, как правильно. Но бабушки нет, я одна. Я должна что-то делать и совершенно не знаю что. Вот Сашка с Сенькой смотрят на меня, думают, я взрослая, все знаю, все умею. Когда им плохо — идут ко мне, ждут, что я сделаю так, чтобы стало хорошо. Они не знают, что я — такая же, только ростом побольше. Не знают (и слава богу, не надо им знать), что в последнее время меня почти не отпускает чувство беспомощности. Я так мало могу… Почти ничего… Но если я ничего не предприму — то кто предпримет?

И я сделала единственное, что могла: поставила чайник. А потом обняла Сашку, утерла нос Сеньке и выставила на стол коробку с киндерами. Следующие полтора часа мы вытаскивали из них сюрпризы, собирали те, что сборные, хохотали, когда Сенька налепил наклейку с глазами медвежонку на попу. Моськи у моих детей были вымазаны шоколадом, время — к полуночи, про английский никто и не вспомнил, но нам было хорошо. Возможно, завтра Сашке влепят пару за контрольную, Сенька разобьет сахарницу, мне притащат очередное дело, над которым я буду ночами ломать голову. Но сейчас нам здорово. Может, вот такой хороший вечер — это и немного. Но все же больше, чем ничего.

Когда дети уснули, я убрала раскиданные по кухне обертки от киндеров, поплотнее закутала в одеяло Сеньку, поцеловала Сашку и подумала, что, наверное, сегодня в зале заседаний я все же приняла правильное решение. Жесткое, но правильное.

* * *

— Лена? Добрый день.

— Здравствуйте, Никита.

— Дело Шипилова вы слушаете?

— Я.

— Ну, тогда увидимся. Я там обвинение представляю.

С Никитой Говоровым Лена была шапочно знакома еще по прокуратуре. Периодически они пересекались по работе, а однажды даже сидели рядом на каком-то спецсеминаре, и в перерыве между лекциями пили вместе кофе в буфете Института повышения квалификации, где этот самый семинар проходил.

Машка, подруга жизни, несколько раз пыталась их свести, при каждом удобном случае рассказывала Лене, какой Говоров замечательный, и советовала к нему присмотреться. Мол, умный, нестарый, свободный, да и вообще — отличный мужик. В наших широтах — редкая птица, нельзя ждать милостей от природы, надо брать, пока не увели.

Лена не спорила (спорить с Машкой — занятие бессмысленное и беспощадное, как русский бунт), но и знакомиться с Говоровым поближе желанием не горела. Очень может быть, что он вполне себе отличный мужик, этот Говоров, почему нет? Вот только никаких романтических чувств этот отличный мужик у Лены не вызывал. К тому же убедиться в том, насколько он отличный, у Лены шанса не было. При встрече они здоровались, могли перекинуться парой фраз о работе. На семинаре Говоров внимательно слушал докладчиков, а за время кофепития в буфете не сказал и двух слов, не говоря уже об ухаживаниях. Наверное, в итоге Машка все же устроила бы Лене с Говоровым тет-а-тет, но тут появился Кирилл (великая любовь Лениной жизни), и эта тема отпала сама собой. В общем, Лена про Никиту и думать забыла.

Справедливости ради надо сказать, что Говоров о Лене Кузнецовой тоже не очень-то думал. С тех пор как вместе с остатками родительского кузнецовского сервиза разбился его брак, он вообще о женщинах думал мало. То есть он иногда встречался с ними, конечно, и какая-никакая личная жизнь у Говорова имелась. Хотя, если честно, скорее все же никакая. Редкие, ни к чему не обязывающие встречи, без продолжения и без лишних разговоров. Просто секс, и никакой близости. Говоров пускал женщин в свою постель, но не в свою жизнь. Бывшая жена надолго отбила у него охоту к серьезным отношениям.

Женился он по великой любви, разумеется. Любимая, после долгих уговоров и многочисленных доказательств преданности таки согласившаяся стать его женой, была соседкой по подъезду. Переехала откуда-то из Подмосковья в квартиру напротив. Никита, тогда еще желторотый идеалист со свеженьким дипломом юрфака и тремя тысячами зарплаты, влюбился без памяти с первого взгляда. Он долго ухаживал, ни на что, в сущности, не рассчитывая, просто старался быть рядом. Носил цветы и сумки из магазина, бегал ей за лекарством, когда она простужалась, отпаивал чаем, если накануне она поссорилась с очередным воздыхателем и перебрала с горя. Утешал, помогал, опекал, раз в полгода делал предложение, и в конце концов она согласилась. Неважно, что выйти замуж за Никиту она решила назло какому-то своему другому кандидату. Главное — согласилась.

Она была человеком тонкой душевной организации, артистическая натура, и сама себя называла женщиной порыва. В семейной жизни порывы выражались самым разнообразным образом. Скажем, среди ночи ему надо было вскакивать и ехать забирать ее на другой конец Москвы, потому что она отправилась любоваться осенним парком, а потом ей сделалось грустно, и она выпила в баре, а там к ней пристали какие-то подонки, и Никита, отдежуривший сутки, должен был немедленно давать рыцаря на белом коне — мчаться в Измайлово, навешивать подонкам, выручать любимую и в награду получать поцелуй на ночь. Каждый такой поцелуй был редким подарком. Не говоря уже о доступе к телу. Жена по большей части пребывала в нервах или в печали, а если Никита пытался проявить настойчивость (впрочем, с годами он пытался все реже и реже), сообщала, что у нее разболелась голова, что Никита — самец, не понимающий тонкостей женской душевной организации, и уходила спать в другую комнату. Впрочем, это не мешало ей страшным образом ревновать Говорова к воображаемым любовницам, раз в неделю закатывать скандалы с битьем посуды, упрекать мужа в невнимательном отношении, в эгоизме и в том, что он испортил ей жизнь и загубил молодость, потому что любить такого человека, как он, — это пытка и наказание хуже танцев на углях.

Никита утешал ее, клялся в любви, вкалывал как проклятый, чтобы его драгоценная красавица-жена ни в чем не нуждалась (а нуждалась красавица во всем, при этом постоянно), просил прощения, ползал на коленях, носил завтраки в постель и даже давал юридические консультации ее другу детства, с которым она время от времени, подчиняясь порыву, изменяла Говорову (он это знал совершенно точно, но терпел).

Семь лет Никита жил странной, изматывающей, выпивающей всю его кровь семейной жизнью. Жил и мучился. Иногда он всерьез подумывал застрелиться. А потом, когда почти дошел до края, все кончилось так же, как и началось, — в одну короткую секунду.

В тот день Говоров устал как собака. Он вел зараз четыре дела, не спал три ночи кряду и мечтал только об одном: завалиться в постель и поспать восемь часов. Добравшись до дому, Говоров застал красавицу-жену в большой печали. Ей хотелось шоколаду и новый роман Вишневского. Ни того ни другого в доме не было. Говоров послушно развернулся, плюхнулся в машину и поехал на Тверскую, в книжный магазин «Москва», работающий до часу ночи, за Вишневским и в «Елисеевский» — за шоколадом. Он боялся заснуть за рулем, изо всех сил тер глаза, смотрел за дорогой, но таки не усмотрел и, уже паркуясь около «Елисеевского», задел бампером стоящий по соседству «Гелендваген». На то, чтобы уладить с проблему с хозяином «Гелендвагена» (нормальным, в сущности, мужиком, который на удивление не полез на рожон и даже хамить особо не стал), ушло полтора часа и восемьсот долларов, которые, слава богу, были на карточке. И слава богу, банкомат карточку не зажевал, напротив — покладисто выдал деньги и распечатку остатка доступных средств. На счету оставалось аж три доллара, но это было неважно. Говоров знал, что заработает еще. Только ему сперва нужно немного поспать. Он поспит, а потом заработает.

Кое-как он дотащился до дому. Чуть не уснул в лифте, прислонившись к стеночке кабины. Вошел в квартиру, прижимая к животу свои трофеи, свои подношения любимой — роман Вишневского и коробку шоколада. Он надеялся порадовать ее (и завалиться спать, наконец). Но оказалось, что Говоров любимую совершенно не порадовал. Напротив, расстроил. Он ее, оказывается, разбудил, приперевшись со своей дурацкой книжкой, он даже не подумал, что жрать по ночам шоколад вредно, он, по всей видимости, намерен закормить жену и превратить ее в чудовище! И вообще: от Вишневского ей делается грустно! К тому же она теперь определенно не уснет до утра. И завтра будет весь день ходить не выспавшаяся. Короче говоря, будь проклят тот день, когда она согласилась загубить свою жизнь, расписавшись с Говоровым.

В сердцах любимая взялась за остатки кузнецовского сервиза, доставшегося Никите от родителей. Для разгона грохнула о стену рыбное блюдо. Собственно, целилась она в Говорова. Когда-то, в начале их семейной жизни (благословенные времена!), любимая просто била посуду, но в последнее время стала бросать тарелки и стаканы прицельно, метя супругу в голову.

Никита привычно уклонился от блюда, и оно со звоном разлетелось, ударившись о косяк. Обычно в такой ситуации он смиренно тащился за веником. Заметал осколки, а потом утешал рыдающую жену и просил прощения за то, что довел ее до слез. Рано или поздно она его прощала, и они жили относительно спокойно день или два, а иногда и целую неделю — до следующей ссоры. Но в тот день, когда блюдо со звоном разбилось о косяк, в голове у Говорова будто что-то взорвалось. Атомный взрыв, его персональная Хиросима. За секунду на том месте, где все эти годы была вынимающая душу любовь, не осталось ничего живого. Всю любовь будто выжгло. Говоров стоял посреди комнаты, тупо уставившись на орущую бабу в шелковом халате. Баба казалась совершенно чужой и некрасивой. На халате видны были жирные пятна — одно на рукаве и еще одно — на животе. Говоров все смотрел на то пятно, которое на животе, а в голове вертелось название параграфа из учебника по судебной психиатрии: неврозы и истероидные проявления. Как его сюда занесло? Как он умудрился семь с половиной лет прожить в сумасшедшем доме, который устроила ему злая, избалованная сука, не замечая, где и как он живет? Говоров помотал головой, будто пытаясь вытряхнуть оттуда все лишние мысли.

— И что?! Что мне теперь прикажешь делать?! — жена продолжала орать, уперев руки в боки.

— Понятия не имею, — устало сказал Говоров. — Делай что хочешь, а я спать пошел.

Дотащился до кровати, лег и накрылся с головой одеялом.

Жена еще не поняла, что это — все, что больше не будет ни битой посуды, ни извинений. Она пыталась содрать с Говорова одеяло и немедленно выяснить отношения.

— Не смей спать, ты сейчас поговоришь со мной, мы должны объясниться!

— Иди в жопу, — пробормотал он, снова натягивая одеяло на голову. — И не ори. Мне надо выспаться.

На другой день Никита собрал вещи и ушел навсегда. Он чувствовал себя как человек, впервые вышедший на улицу после затяжной болезни.

Всего этого Лена Кузнецова, разумеется, не знала и знать не могла.

* * *

— Встать, суд идет! Рассматривается уголовное дело по обвинению Шипилова Олега Николаевича…

Лене дело Шипилова досталось по наследству от предшественника. Судя по материалам, оно обещало быть несложным. В отличие от дела по лишению родительских прав Нины Калмыковой, ночами Лена над ним не сидела и голову особенно не ломала — все выглядело в высшей степени ясным и понятным.

Двадцатилетний Олег Шипилов обвинялся в нанесении тяжких телесных повреждений Осиповой Екатерине Яковлевне восьмидесяти девяти лет от роду. Вечером девятого сентября Шипилов с приятелем пили пиво во дворе дома номер десять по Садовой-Кудринской улице. Видимо, пить пиво просто так им стало скучно, и они принялись плевать на меткость, а затем — швырять пустые банки в установленный неподалеку информационный стенд с объявлениями и местными новостями. Помимо объявлений и новостей под заголовком «Помни героев войны», на стенде вывешены были портреты ветеранов, проживающих в этом районе. Екатерина Яковлевна Осипова (сама ветеран войны и Герой Труда), вышедшая подышать воздухом перед сном, сделала молодым людям замечание и потребовала прекратить безобразие. Шипилов с приятелем послали старуху куда подальше. Произошла ссора, Шипилов толкнул пожилую женщину, в результате Осипова получила перелом шейки бедра, сотрясение мозга, ушибы и все еще лежала в больнице. Несмотря на то что приятель Шипилова, присутствовавший при инциденте, утверждал, что ничего не видел и ссоры никакой не было, свидетели со стороны обвинения в один голос подтверждали виновность Шипилова. Имелись также подробные показания самой потерпевшей. В общем и целом — вполне достаточная доказательная база для того, чтобы вынести обвинительный приговор.

Правда, Дима предупредил Лену, что это дело может оказаться сложнее, чем кажется на первый взгляд. То есть там все ясно, конечно, но не так все просто. Отец Шипилова — человек небедный и чадолюбивый — наверняка сделает все, чтобы отмазать сына. Добиться, чтобы дела вовсе никакого не возбуждали, папаше не удалось. Но он нанял сыну адвоката — одного из самых дорогих и самых по Москве известных, из тех парней, которые всегда выигрывают. Впрочем, Лена не особенно беспокоилась из-за адвоката, хоть бы и сто раз известного. Дело крепкое, закрыть его не получится, приговор будет обвинительным — к бабке не ходи. Все, что может сделать адвокат, — добиться, чтобы его подзащитного осудили условно. Да и пусть. В конце концов, условный приговор — это даже неплохо. Колония может навсегда поломать парню жизнь. Условный же срок заставит задуматься.

Пока Никита Говоров, представляющий обвинение, излагал суть дела и перечислял статьи, по которым Шипилова обвиняют, Лена смотрела на подсудимого.

Гладкий, сытый, ухоженный парень в скромном сереньком свитере, который наверняка стоит три Лениных зарплаты, сидел рядом со своим дорогим адвокатом, вальяжно откинувшись на спинку стула. Фактурный, даже красивый — светлые волосы, темные брови, прямой точеный нос, полные губы… А глаза — нехорошие. Пустые глаза. Шипилов не выглядел ни взволнованным, ни обеспокоенным. Да он и не беспокоился. О чем? Отец нанял адвоката, дальше — его проблемы. Олегу надо только отнекиваться, все отрицать, и дело с концом.

Перед тем как войти в зал заседаний, адвокат созванивался с отцом — Олег слышал. Адвокат отца успокоил, сказал, все под контролем и очень удачно, что судья будет не тот, который был на предварительных слушаниях, а другой. Типа, молодая баба, в суде — меньше месяца, задавить ее авторитетом — не фиг делать, все в этом роде. В общем, Олег в очередной раз убедился, что волноваться не о чем, и дальше все его мысли вертелись вокруг поездки в Прагу, которую они с друзьями запланировали на каникулы. Вообще, с этим судом даже удачно получилось. Отец, конечно, поначалу разорался, но быстро остыл. Зато из-за суда Олегу перенесли экзамены на второе полугодие. У него висело, что ли, три хвоста с первого курса. По идее, три хвоста — это отчисление. Вылетать из престижного института Олегу не хотелось. Отец за поступление отвалил кому следует фигову тучу денег, и, если Олег вылетит, папаша, чего доброго, отберет у него кредитную карту. В прошлом году Олег притащил справку, что болел ангиной, и кое-как уломал учебную часть перенести экзамены на осень. Переэкзаменовку назначили на начало октября. Олег уж было совсем решил, что придется как-то выкручиваться, зубрить, что ли, или денег преподу совать. Но тут нарисовался этот суд, и от экзаменов удалось пока что отбрехаться.

Олег посмотрел на судью. Молодая баба, точно. Адвокат молодец, шпарит как по писаному, судья и слова вставить не может. Попыталась раз, так адвокат ее тут же срезал…

Через полчаса после начала слушаний Лена неожиданно обнаружила, что дело, казавшееся простым и понятным, рассыпается в пыль прямо на глазах.

Обвинение строилось на заявлении потерпевшей Осиповой и показаниях свидетелей.

— Но я бы хотел попросить уважаемый суд рассматривать показания потерпевшей с учетом ее возраста и состояния, — говорил адвокат. — Как совершенно верно отметило обвинение, пострадавшая — ветеран войны, Герой Труда, женщина, которая прожила долгую и непростую жизнь, в частности, на войне она получила контузию. И это нельзя не принять во внимание. Здесь у меня выписка из истории болезни Осиповой и заключение о состоянии здоровья, сделанное ее лечащим врачом. При падении Осипова получила серьезные повреждения, в том числе — сотрясение мозга средней тяжести. Само по себе сотрясение мозга даже у молодого и здорового человека вызывает нарушения кратковременной памяти, спутанность сознания и тому подобное. Помножьте это на контузию, на солидный возраст потерпевшей. Полагаю, что никто не станет возражать: восемьдесят девять лет — это весьма и весьма солидный возраст… Хочу особо отметить, что еще до получения травмы состояние здоровья Осиповой было небезупречным. Районный врач, наблюдающий ее на протяжении нескольких лет, показывает, что Екатерина Яковлевна и до инцидента, который мы здесь рассматриваем, регулярно обращалась в поликлинику с жалобами на забывчивость, снижение умственной активности. Все эти проблемы характерны для пациентов пожилого возраста. У пациентки отмечены когнитивные нарушения, причиной которых, цитирую, «являются атеросклероз церебральных сосудов, артериальная гипертензия, нарушения сердечного ритма с высоким риском тромбоэмболии в головной мозг, нарушение мозгового кровообращения в целом». У пациентов с подобными нарушениями утрачивается быстрота реакции на внешние стимулы, способность к длительной концентрации внимания, способность быстро переключаться с одного вида деятельности на другой, может иметь место спутанность сознания, нарушения памяти. Согласно записям в карте Осипова на протяжении последних семи лет регулярно принимала антидепрессанты, стимуляторы центральной нервной системы, препараты для улучшения кровоснабжения головного мозга. Однако лечащий врач отмечает, что в последнее время со стороны Осиповой участились жалобы на то, что препараты не помогают ей и не дают желаемого эффекта. Я хотел бы передать в распоряжение уважаемого суда выписки из амбулаторной карты Осиповой, полученные мной в районной поликлинике, а также запись моей беседы с потерпевшей. Я был у Осиповой в больнице, разговаривал с ней и просил бы суд ознакомиться с записью этого разговора.

Лена пробежала глазами переданную через пристава запись беседы. Судя по записи, Екатерина Яковлевна и впрямь путалась в датах, порядке событий, на вопросы, какая вчера была погода и что давали на завтрак, заданные адвокатом в процессе беседы несколько раз, давала разные ответы. Даже будучи неспециалистом, Лена понимала: опираться при вынесении приговора на заявление пострадавшей и на ее показания нельзя. Ну, слава богу, есть еще свидетели. Правда, один из них показания изменил, а другой и вовсе не явился, но оставались соседка Осиповой, видевшая ссору, и консьержка, которая тоже все видела и вызвала «Скорую».

— Вызывается свидетель Сенкевич для дачи показаний!

В зал в сопровождении пристава вошла дама лет пятидесяти. Она поправляла съезжающие на кончик носа очки и прижимала к груди сумочку.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Сенкевич Лидия Юрьевна.

— Лидия Юрьевна, — обратилась Лена к свидетельнице. — Расскажите суду о событиях, которые произошли вечером девятого сентября во дворе дома номер десять по Садовой-Кудринской улице.

— В тот вечер я, как обычно, вышла погулять с Жозефиной, это моя собака, — начала Лидия Юрьевна. — Было около девяти вечера. Мы больше часу гуляли, потом пошли домой. Я зашла во двор как раз в тот момент, когда все случилось…

— Не могли бы вы подробно описать, что именно случилось?

— Вот этот юноша, — Лидия Юрьевна кивнула в сторону Шипилова, — еще с одним молодым человеком, я его знаю в лицо, он в первом подъезде живет… Так вот: они стояли рядом с лавочками… У нас во дворе такой, знаете, пятачок с зелеными насаждениями… В прошлом году там разбили клумбы, высадили кусты, ну и поставили вокруг клумбы лавочки. Так вот, рядом с этими лавочками стояли молодые люди и ссорились с Екатериной Яковлевной.

— Вы расслышали, о чем именно шла речь?

— Увы, нет. На Садовом кольце, видите ли, сильное движение. И за шумом автомобилей мне слов было не разобрать.

— Почему же вы решили, что они ссорятся?

— Разговор шел на повышенных тонах. Ну, а уже потом мне сама Екатерина Яковлевна сказала…

— Хорошо. Что произошло дальше?

— Жозефина начала лаять, рваться с поводка в ту сторону, где происходила ссора, она очень остро реагирует на такие вещи… Я взяла ее на руки от греха, боялась, что молодые люди могут напугать или обидеть собаку… Потом смотрю — а вот этот юноша…

— Обвиняемый?

— Да-да, обвиняемый… Он толкает Катерину Яковлевну…

— Обвиняемый сильно ее толкнул?

— Да, очень, можно сказать — со всей силы толкнул. Екатерина Яковлевна упала, закричала, я подбежала к ней…

— Что в это время делал обвиняемый?

— Ой… Я не обратила внимания… Я пыталась помочь Екатерине Яковлевне… Побежала к консьержке, а она уже сама мне навстречу бежит из подъезда… Я кричу: «Настасья Петровна, вызывайте „Скорую“!» А сама вернулась к Екатерине Яковлевне.

— Где был обвиняемый, когда вы вернулись?

— Не знаю. Я не видела.

— У обвинения есть вопросы?

Говоров отрицательно покачал головой:

— Нет, ваша честь.

— Защита? Хотите спросить что-нибудь у свидетеля?

Адвокат встал, чуть поклонился Лене.

— Да. Ваша честь, у меня есть несколько вопросов.

— Начинайте!

— Скажите, Лидия Юрьевна, вы носите очки постоянно?

— Да.

— В тот вечер вы тоже были в очках?

— Ну конечно, у меня сильная близорукость, без очков я ничего не вижу. Так что, разумеется, я была в очках, — свидетельница сверкнула на адвоката глазами. — Если вы намекаете, что я могла забыть очки и не видела, что происходит, и даю ложные показания — то это не так! Я, молодой человек, знаю все ваши судейские уловки, слава богу, телевизор регулярно смотрю! И ответственно заявляю: я была в очках и видела все собственными глазами!

— Вы не волнуйтесь, Лидия Юрьевна, — улыбнулся адвокат. — Я просто уточнил. Ни в коем случае я вас в даче ложных показаний не подозреваю.

Лидия Юрьевна несколько поуспокоилась, поправила очки и выпрямилась в ожидании дальнейших вопросов.

— Скажите, пожалуйста, какая была в тот день погода? — продолжал адвокат.

— Обычная для наших широт в это время года, — пожала плечами Лидия Юрьевна. — Мелкий дождь, такой, знаете, не поймешь, то ли дождик, то ли туман… Мокро, холодно, очень неприятно.

— Вы это хорошо запомнили?

— Очень хорошо, потому что, пока не приехала «Скорая», я находилась рядом с Екатериной Яковлевной. Она лежала на асфальте, и я подумала еще, что «Скорая» едет очень долго. Я боялась, что Екатерина Яковлевна промокнет и вдобавок ко всему прочему получит воспаление легких…

— Спасибо, Лидия Юрьевна, у меня больше нет вопросов, — кивнул адвокат. — Вы знаете, у меня ведь тоже близорукость…

Лена ударила молоточком по столу:

— Это имеет отношение к делу?

— Позвольте я поясню, а вы сами решите, имеет или нет, — адвокат повернулся к Лене. — У меня минус шесть. Для тех, у кого со зрением порядок, объясню: без очков я вижу все будто в тумане и с расстояния в три метра не различаю лиц, не могу даже сказать, мужчина передо мной или женщина.

— Тем не менее я не понимаю, какое отношение ваши проблемы со зрением имеют к делу. Свидетельница несколько раз повторила, что была в очках, следовательно, видела все четко и могла отличить мужчину от женщины.

— Разумеется. Однако, как видите, сейчас я не ношу очков, пользуюсь контактными линзами. Я решил носить линзы после того, как однажды меня чуть не сбила машина. Это случилось примерно в такую же погоду — холодно, мелкий дождь… При таких обстоятельствах очки — сущее наказание. Снаружи стекла мокрые, изнутри — запотевшие. В результате они скорее мешают, чем помогают ориентироваться в пространстве. Полагаю, при вынесении окончательного решения суду следует учесть это обстоятельство.

Лена молча кивнула. Черт бы его побрал с этими очками. Лена покосилась на Говорова, надеясь, что он вмешается. Но ничего не произошло. Она вызвала следующую свидетельницу — консьержку Филиппову, очень рассчитывая, что хотя бы та не носит очков.

Консьержка и впрямь явилась без очков. Рассказала, что вышла на крики и ясно видела, как Шипилов толкнул Осипову, как та упала. После того как консьержка дала показания, адвокат снова встал. На сей раз в руках у него был фотоальбом.

— Свидетель, скажите, пожалуйста, что вы видите на этом фото?

Консьержка уставилась на фотографию. На ней был изображен сгорбившийся на стуле человек. Человек горько рыдал, закрыв ладонями лицо.

— Человек сидит, плачет.

— Прекрасно. Теперь другое фото, если позволите…

На следующем фото человек толкал в грудь перепуганную женщину. Фотограф запечатлел женщину в падении.

— Что вы видите здесь?

— Мужчина толкает женщину. Женщина падает. Она напугана.

— Скажите, пожалуйста, эта фотография не напоминает вам то, что вы видели во дворе девятого сентября?

Свидетельница кивнула:

— Похоже. Только на фотографии женщина стоит к мужчине лицом. А этот, — она указала на Шипилова, — толкнул бабушку в спину.

— Благодарю вас, больше вопросов нет. Хочу пояснить суду: у меня в руках альбом американского фотографа Джорджа Эллисона. Альбом называется «Обман зрения». В сопроводительном тексте к фотографиям, которые я показал свидетельнице, объясняется, что на первом снимке человек не плачет. Напротив, он смеется. Позы, жестикуляция, даже подрагивание спины и плеч, которых, по понятным причинам, не смог запечатлеть фотограф, при смехе и при плаче очень похожи. И нередко посторонний наблюдатель, увидев ситуацию, так сказать, вырванной из контекста, может совершить ошибку, приняв одно за другое. На втором снимке мужчина не толкает женщину. Наоборот, пытается подхватить ее, не допустить падения. Женщина споткнулась, мужчина спешит ей на помощь. Опять же, легко принять одно за другое. Свидетельница видела падающую Осипову, видела, как Шипилов протягивает к ней руки, в этом нет сомнений. Но действительно ли она видела, как мой подзащитный толкает пожилую женщину? Или же, напротив, он хотел всего лишь подхватить ее, не дать ей упасть? Небольшой эксперимент с фотографиями, который я позволил себе провести, доказывает: мы не всегда можем верить своим глазам и не всегда можем правильно истолковать увиденное.

Адвокат умолк и посмотрел на Лену с видом победителя. Она покосилась на Говорова. Ну что он молчит? Он ведь прокурор, он должен во всем поддерживать судью. В конце концов, именно сторона обвинения заинтересована в том, чтобы приговор состоялся. Но Говоров заинтересованной стороной никак не выглядел. Сидел, уставившись в блокнот, и сам с собой играл в крестики-нолики. Очень увлеченно играл.

Тем временем адвокат выложил из портфеля на стол толстенную кипу бумаг и сообщил, что хотел бы сказать несколько слов о своем подзащитном, для чего позволит себе процитировать характеристики, которые собрал на Шипилова.

Характеристик у него было в запасе штук десять, а то и больше — в конце концов Лена сбилась со счета. Из школы (усидчивый, неконфликтный, активно участвовал в жизни класса), из института (поддерживает теплые отношения со студентами и преподавателями), из ЖЭКа (вовремя вносит коммунальные платежи), из домового комитета (поддерживает чистоту около мусоропровода, участвовал в субботнике, вежлив), от старосты институтской группы, в которой учился Шипилов (хороший товарищ, активный студент)… Были характеристики от председателя дачного кооператива, где семейство Шипиловых имело дом, из спортивной секции, в которой Шипилов занимался водным поло, будучи учеником начальной школы, из общества служебного собаководства, куда семь лет назад Шипилов водил на занятия своего пса… Пожалуй, в этом полном собрании характеристик не хватало только восторженных отзывов акушерки, которая принимала младенца Шипилова в роддоме. Но и без отзывов акушерки картина вырисовывалась совершенно идиллическая. В свете этих характеристик подсудимый представал перед судом рыцарем на белом коне, пионером-героем, который, законспектировав лекции, подготовившись к коллоквиуму и поучаствовав (активно и творчески) в жизни института, бегает по ночной Москве и помогает людям — переводит старушек через дорогу. Покупает каждой по буханке хлеба, поит их чаем, читает вслух избранные главы из романа Толстого «Война и мир». После чего спешит домой, чтобы помочь матери вымыть посуду и в одиннадцать ноль-ноль лечь в постель, потому что завтра его ждет новый день, насыщенный добрыми делами. Как-то так…

— «Олег Шипилов отличается уважительным отношением к окружающим людям, всегда готов прийти на помощь, он аккуратен, исполнителен, неоднократно занимал призовые места в конкурсах…» — продолжал зачитывать адвокат. Теперь это, кажется, была характеристика из кружка моделирования, который Шипилов посещал в детстве.

Лена ударила молоточком по столу. Пора было прекращать балаган.

— Это к делу не относится!

Адвокат сыто улыбнулся — точь-в-точь кот, добравшийся до миски со сметаной, только что усов не облизывает.

— Позвольте, ваша честь, напротив, это имеет к делу самое непосредственное отношение!

— Поясните, — потребовала Лена. — Как относится к делу любовь обвиняемого к авиамоделированию?

— Напрямую. Я счел своим долгом предоставить суду сведения, характеризующие личность подсудимого. По закону, характеристика личности должна быть по возможности приобщена к делу.

— Думаю, приобщать к делу характеристику из кружка авиамоделирования не обязательно.

— Напротив, ваша честь, — осклабился адвокат. — Суд обязан собрать максимально полные сведения о подсудимом, это называется «сведения, характеризующие личность обвиняемого» и рассматривается как часть доказательной базы. Ваш отказ приобщить к делу одну из характеристик моего подзащитного — прямое нарушение Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Я настаиваю на приобщении к делу характеристик! В противном случае воспользуюсь своим правом требовать отвода судьи.

Лена почувствовала, как лицо заливает краской. В кодексе действительно написано, что надо собрать сведения, характеризующие личность? Или нет? Она должна была это знать. Более того: знала, совершенно точно знала. И — забыла. Идиотка! Стараясь не выдать паники, Лена посмотрела на Говорова. Но тот продолжал черкать в блокноте. Похоже, крестики-нолики ему наскучили. Теперь Говоров рисовал самолетики и, когда адвокат Шипилова пригрозил Лене отводом, даже головы не поднял. И что ей прикажете делать? На глазах у всех листать кодекс, расписываться в собственной некомпетентности? Позорище… Лена перевела взгляд на Диму. Господи, ну чем ей Дима-то поможет? Но он помог. Покосился на адвоката и уверенно кивнул: мол, прав адвокат, Елена Владимировна, все так.

Лена набрала в грудь воздуха, опустила молоточек на стол:

— Суд определил приобщить характеристики к материалам дела. Можете продолжать.

Адвокат Шипилова продолжал читать характеристики еще минут сорок. Исчерпав запас характеристик, он жестом фокусника извлек из портфеля еще одну увесистую папку — заключение психолого-педагогической экспертизы относительно личности обвиняемого. «Сколько их там у него еще, этих характеристик и заключений? Какой-то бездонный портфель, честное слово, — с тоской подумала Лена. — Закончатся у него когда-нибудь эти папки или нет?» Хотя не исключено, что, если папки когда-нибудь закончатся, адвокат вытащит из портфеля кролика, и ей придется выслушать прочувствованную речь о том, как Олег Шипилов об этом кролике заботился и самолично рвал для него траву на приусадебном участке.

Заключение экспертизы адвокат, само собой, тоже хотел бы процитировать, приобщить к делу, а также пригласить в зал заседаний психолога, проводившего экспертизу, для дачи разъяснений.

— Суд не назначал проведения экспертизы, — попыталась возразить Лена. — Не вижу причин цитировать ее заключение и приобщать к делу.

Адвокат снова сыто улыбнулся:

— Это независимая экспертиза. Она проводится независимо от распоряжения суда и также является частью доказательной базы. А поскольку судебный процесс у нас открытый и гласный, доказательства полагается представлять и оглашать на судебном заседании. Так вы позволите приступить?

Разумеется, Лена позволила. А куда деваться?

К кафедре вышел сухопарый лысый дядечка-психолог. Прокашлявшись, он принялся зачитывать заключение экспертов, тестировавших Шипилова на предмет способности к социальной адаптации, контактности, эмпатии, степени конфликтности, склонности к проявлениям агрессии и так далее, и так далее. Разумеется, проведя всесторонние исследования, группа экспертов в количестве восьми человек (педагоги, психологи и врач-невропатолог) пришла к выводу, что Олег Шипилов ни при каких условиях не способен совершить насильственные действия в отношении кого бы то ни было. И уж тем более он не способен совершить их в отношении слабой пожилой женщины, каковой является потерпевшая.

Что значит ни при каких условиях не способен? Что за бред? Любой человек способен на насилие при определенном стечении обстоятельств! Как такое, с позволения сказать, экспертное заключение можно считать доказательством? А между тем заключение имеется, вот оно, на столе. Неважно, сколько за него заплатил Шипилов-старший этим горе-специалистам. Лена обязана его принять в качестве доказательства, потому что таков закон.

Неспособный к насилию пионер-герой Шипилов по-прежнему сидел развалившись на стуле и выглядел довольным. Адвокат, наклонившись к нему, что-то негромко говорил, кивал: мол, все в порядке, не волнуйся. Шипилов улыбался в ответ. А чего ему не улыбаться? Он вполне себе в шоколаде.

Лена чувствовала себя полной идиоткой. Вот стоит за кафедрой этот психолог, рассказывает ей о том, что Шипилов не способен на проявление агрессии, а она должна сидеть и слушать, потому что это право защиты — вызывать свидетелей, экспертов, предоставлять доказательства невиновности подсудимого, прямые или косвенные… Говорову, похоже, вообще все равно. Может, ему заплатили за такую политику невмешательства? Почему нет? Всем деньги нужны, и Говоров наверняка не исключение. Прокурор — он тоже человек. А может, богатый папаша Шипилова поднял какие-нибудь свои связи, и Говорову пообещали повышение, если он развалит дело? Собственно, ему ведь даже делать для этого ничего не надо: знай себе сиди, молчи, рисуй в блокноте самолетики, а говорить предоставь адвокату…

Лена окончательно разозлилась. В конце концов, ей что, больше всех надо? Раз прокурору плевать — ей и подавно. «Пропадите вы все пропадом, устала я от вас», — подумала Лена. И ударила молоточком по столу:

— Объявляется перерыв!

* * *

Лена заперлась в кабинете, пила чай и злилась. Как этот адвокат все вывернул! Послушать его, так Шипилова надо в отряд космонавтов записать и присвоить звание Герой России, а не приговор ему выносить, до того он весь из себя положительный и замечательный. А старушка между тем до сих пор в больнице.

Лена вздохнула и отпила еще чаю. Вот в законе написано: судья выносит решение по закону, основываясь на своем внутреннем личном убеждении. А если ее внутреннее убеждение идет в разрез с доказательствами? Она уверена в том, что Екатерина Яковлевна Осипова, восьмидесяти девяти лет, попала в больницу по вине Шипилова. Но при этом у адвоката полон портфель характеристик и экспертных заключений, которые она обязана принять во внимание, будь они хоть сорок раз идиотские. На весах Фемиды, как говаривал бородатый правозащитник Калмыковой, мнение дипломированного лицензированного психолога перевесит любое внутреннее убеждение судьи. И даже если Лена вынесет обвинительный приговор, адвокат Шипилова немедленно подаст кассацию и выиграет дело. Потому что без доказательной базы внутренние убеждения ничего не стоят. А с доказательствами у обвинения туго.

В дверь постучали. Кого это принесло?

— Лен! Елена Владимировна!

А, это наш прокурор Говоров проснулся. С чего это у него вдруг такая активность прорезалась? Надоело самолетики в блокноте рисовать? Или что? Карандаш сломался? Точилку одолжить пришел? А может, чаю хочет?

— Лен! Вы там? У вас все в порядке?

— Извините, Никита, у меня перерыв. Увидимся в зале.

В зале бы ты был такой заботливый, интересовался бы, в порядке я или как. А то сидит, рисует, пока меня этот адвокат с ума сводит.

Через дверь слышно было, как Говоров с кем-то поздоровался и протопал прочь от ее кабинета. Лена допила чай, глянула на часы. Перерыв подошел к концу.

В зал она возвращалась с тяжелым сердцем. Ясно было, что дело развалилось, что подонок, из-за которого старушка оказалась на больничной койке, никакого наказания не понесет. И ничего она, судья, с этим поделать не сможет. Мерзко.

Лене хотелось одного: чтобы все поскорее закончилось. Хотелось выбросить это позорное дело из головы, снять мантию, доехать до дому, завалиться на диван, посмотреть вместе с Сашкой какое-нибудь хорошее доброе кино и не думать о Шипилове с его адвокатом и о Говорове, который озабочен исключительно рисованием, а никак не торжеством справедливости.

Адвокат снова распинался насчет того, какой Шипилов замечательный. Лена его почти не слушала. Когда он закончил, ударила молоточком по столу и объявила прения.

— У обвинения есть вопросы? Заявления?

Ни вопросов, ни заявлений от Говорова Лена не ждала никаких. Но порядок есть порядок.

Однако Говоров неожиданно поднялся с места.

— Позволите и мне зачитать цитату из характеристики? — спросил он.

Почему нет? Сегодня такой день — все читают характеристики.

Говоров открыл папку и стал читать:

— «…Мальчик добрый, ласковый. В начальной школе был робким, застенчивым, если у него не было ручки, мог весь урок просидеть без нее. Из-за врожденной близорукости плохо видел написанное на доске, но боялся спросить. Всегда был усидчив, старался учиться хорошо. В старших классах наладил контакт с одноклассниками, выполнял обязанности редактора школьной газеты, проводил уроки политинформации, являлся членом школьного комитета комсомола. Никогда не позволял себе фамильярности с девушками. Мечтал проявить себя в науках, в труде и ждал высокой любви».

Говоров повернулся к психологу:

— Я хотел бы задать вопрос в первую очередь специалисту. Что вы можете сказать о человеке на основании услышанного?

Психолог пожал плечами:

— Там все сказано: неконфликтный, тихий, добрый…

— На ваш взгляд, может ли такой человек представлять социальную опасность?

— Я не могу судить заочно, но, если исходить из услышанного, — скорее нет, чем да.

— Значит, скорее нет, — сказал Говоров, захлопывая папку. — Между тем то, что я сейчас прочел, — отрывок из характеристики одного из самых кровавых и самых знаменитых серийных убийц двадцатого века — Андрея Романовича Чикатило. Я, собственно, к тому, насколько можно верить характеристикам. Но это так, к слову.

Прокурор повернулся к Лене:

— Ваша честь, я хотел бы вызвать для дачи показаний свидетеля.

Шипилов заерзал на стуле, покосился на адвоката. Похоже, что-то пошло не так. Адвокат нервно покусывал кончик карандаша. Что еще за свидетель? Вроде же разобрались со всеми свидетелями? Или этот гаденыш, подзащитный его, что-то скрыл? Может, там был еще кто-нибудь?

«Гаденыш» сидел, словно кол проглотил. Кого они еще притащили? Какого свидетеля? Во дворе никого больше не было! Или был? Там вроде машина была припаркована, с тонированными стеклами. Олег с Пашкой думали, она пустая, но вдруг кто-нибудь сидел внутри? Просто за темными стеклами его видно не было?

— Вызывается свидетель Анохин Павел Иванович!

У Олега отлегло от сердца. Дурак, чего он беспокоился! Это всего-навсего Пашка! Сейчас Пашка встанет за кафедру, в сто десятый раз расскажет, как они с Олегом сидели на лавочке, потом он, Пашка, отвлекся на телефонный разговор, а потом увидел, что бабулька поскользнулась и упала, Олег хотел помочь, но не успел. И что ссоры никакой не было, какая ссора? И Олега наконец отпустят. И слава богу, потому что суд этот ему уже смертельно надоел.

Адвокат, услышав, что свидетель — всего лишь Анохин, тоже заметно расслабился, показал Олегу большой палец — мол, все о'кей. Шипилов снова откинулся на спинку стула.

Пашка вошел в зал, ни на кого не глядя, глаза в пол, в Олегову сторону даже не повернулся. «Чего это он странный такой?» — подумал Олег. Впрочем, какая разница?

— Свидетель, представьтесь, пожалуйста.

— Анохин Павел Иванович.

Никита встал с места.

— Можно начинать опрос свидетеля?

Лена кивнула — начинайте.

— Павел Иванович, — попросил Говоров, — расскажите суду о вечере двадцать девятого сентября. Где вы были, что делали?

Павел Иванович глубоко вздохнул и забубнил:

— Ну, мы сперва после института зашли в паб на Пушке…

— С кем вы были?

— С Олежкой… То есть с Олегом Шипиловым.

— Вы вышли из паба вместе?

— Да.

— И куда вы направились?

— Пошли погулять.

— Что было дальше?

— Ну, взяли пива и зашли ко мне во двор… Сели покурить…

— Куда вы девали пустые банки из-под пива? Выбрасывали в урну?

— Нет.

— Куда же?

— Бросали в щит, у нас во дворе такой шит стоит, гордость нашего района, все такое…

— И тогда к вам подошла Осипова?

— Да.

— Что произошло дальше?

— Бабка эта, ну, Осипова, подошла к нам и давай гнать телеги. Типа, вы над памятью надругались, хулиганы, идите в другое место и все такое. Ну, Олег ей говорит: сама, мол, вали отсюда, пока тебе ноги не переломали.

— Шипилов употреблял нецензурные выражения? Оскорблял Осипову?

— Да.

— Не припомните, что именно он говорил?

— Говорил, что она старая шлюха и коммунистская подстилка. Она услышала — и в крик: я, типа, сейчас милицию вызову, а ну пошли прочь, как не стыдно… Ну, Олег встал и начал ее пихать.

— Как именно?

Пашка снова глубоко вздохнул и принялся теребить рукав куртки. Теребил он его так усердно, что казалось, сейчас оторвет.

— Сначала руками, потом за шиворот взял и дал пенделя… Ну, ногой пнул пониже спины, в общем. Она упала, орать стала… Эта, вторая женщина, вышла из подъезда…

Олег слушал Анохина с открытым ртом. Что он несет?! Что этот придурок несет? Гад ползучий! Когда Анохин сказал про пендель, Олег не выдержал, вскочил и заорал:

— Он врет все! Ничего такого не было! Она сама упала!

Лена ударила молоточком по столу:

— Обвиняемый! Прошу прекратить выкрики с места. Вам будет дано слово позже. Сейчас ведется опрос свидетеля! Продолжайте, Анохин.

— Ваша честь! — спохватился адвокат. — То, что Анохин рассказывает, полностью противоречит его прежним показаниям. Предполагаю, что свидетель изменил показания под давлением! Его нынешние слова — ложь! Нет никаких доказательств, что сейчас свидетель говорит правду!

Никита снова поднялся с места:

— Хотел бы напомнить уважаемому адвокату, что по презумпции невиновности считается, что свидетель говорит правду, пока не доказано обратное. Впрочем, обвинение располагает доказательствами правдивости его слов.

Доказательствами? Какие еще доказательства? Нет и не может быть никаких доказательств! В глазах Олега металась паника.

— Ваша честь, — повернулся Говоров к Лене. — Могу я попросить свидетеля предоставить суду мобильный телефон для демонстрации видеозаписи?

— Да, — Лена кивнула. Краем глаза она заметила, что адвокат снова недоуменно переглядывается с Шипиловым. На лбу у адвоката выступил пот, и он промокал его белоснежным платком.

Анохин передал приставу мобильник, телефон подключили к компьютеру. По экрану прошла рябь, а потом появился Олег Шипилов. Этот пионер-герой, верный товарищ, институтский активист и звезда авиамоделирования держал за шиворот болоньевого пальтишка сгорбленную старушку и поливал ее трехэтажным матом. Лена смотрела на безобразную сцену, разыгрывавшуюся на экране, закусив губу. Шипилов с экрана засмеялся и пнул ногой скорчившуюся на асфальте старую женщину. Ролик длился меньше минуты, но этой минуты было достаточно, чтобы Лена приняла решение: никакого условного срока. Срок будет настоящий.

Грохнул об пол стул. Шипилов в один прыжок подскочил к Анохину, сгреб его за грудки:

— Урод! Ты урод долбаный! Ты что сделал, гад?! Ты зачем снимал, мразь?!

Подоспевшие приставы оттащили Шипилова, который теперь орал адвокату:

— Что вы сидите! Вы мой адвокат! Вам платят! Делайте что-нибудь! Вы что, не видите, что происходит?!

Но защитник Шипилова как раз прекрасно все видел. Только поделать ничего не мог. Этот чертов прокурор вытащил туз из рукава в тот самый момент, когда адвокат считал дело решенным, и спутал ему все карты. Наверное, знай он об этой записи заранее, что-то можно было бы придумать. Всегда что-нибудь можно придумать. Но такого сюрприза он никак не ожидал. И оказался не готов. Настолько, что даже не смог толком опросить этого свидетеля, будь он неладен. И финальное выступление в прениях вышло скомканным, беззубым и жалким, сроду он так плохо не выступал. Хотя, какая, в сущности, разница? Все очевидно. Ясно, как день, что дело проиграно, по крайней мере, в суде первой инстанции. Все, что адвокату удалось, — это выторговать срок поменьше. Прокурор требовал признать Шипилова виновным (и было совершенно понятно, что его таковым признают, к бабке не ходи) и осудить на три года общего режима. Адвокат просил год, при этом условно, принимая во внимание, что это первый случай, что парень студент и так далее, и так далее. Торг за срок — дело в суде обычное и привычное настолько, что торговался адвокат почти на автомате. Правда, в другой ситуации он расписал бы достоинства своего клиента куда красочнее, выбил бы из судьи слезу, и — кто знает, — может, удалось бы скостить срок на год, а то и на все два. А может, если дожимать как следует, и условного добиться. Или с отсрочкой приговора. Но красноречие вернулось наконец к нему, когда момент был упущен окончательно и бесповоротно — суд удалился для вынесения приговора.

Приговором суда Шипилов был признан виновным и осужден на два года колонии.

* * *

Сегодня я встала на час раньше обычного. Быстро приготовила омлет на завтрак, померила температуру Сеньке (слава богу, нормальная), сунула в руку сонной Сашке кружку кофе с молоком, поцеловала ее в помятую со сна щеку и велела перед уходом выдать Сеньке альбом для раскрашивания и фломастеры, чтобы он больше не лил «Шанель» на клавиатуру, а сидел в постели и раскрашивал динозавров.

— А ты куда в такую рань? — удивилась Сашка. Она стояла в прихожей, подперев косяк, — долговязая, розовая со сна, в руках — кружка с кофе. Надо же… Пижаму вроде недавно покупала, а она уже ей коротка… Растет как на дрожжах.

— Сегодня у бабушки день рождения, — сказала я.

Неважно, что бабушки уже девять лет как нет на свете.

Я вышла из дому в начале восьмого и поехала на Тверской бульвар. По бульвару мы с бабушкой любили гулять. Почти каждые выходные она водила нас с Наткой в кинотеатр «Россия» (ныне «Пушкинский») на какой-нибудь фильм, а потом мы шли к памятнику кормить голубей и есть мороженое. Сидели на скамейке, обсуждали кино, болтали обо всем на свете. Летом бабушка покупала у лоточницы около входа в метро букетик васильков или фиалок и непременно клала его у постамента памятника Пушкину. Она была пылкой пушкинисткой, и, когда, лет через десять после смерти деда, завотделением Первой градской, где бабушка работала, сделал ей предложение, отшутилась: «Извините, милый мой, не могу ваше предложение принять. Я, видите ли, другому отдана и буду век ему верна. Мое сердце принадлежит Александру Сергеевичу».

После того как родителей не стало, бабушка всю себя отдавала нам с Наткой (ну, может, самая малость доставалась еще и Александру Сергеевичу). Теперь ее нет, а я даже не могу выкроить полдня для поездки на кладбище. Все, что я могу, — это в ее день рождения заехать перед утренними заседаниями на Тверскую, посидеть на скамейке, вспомнить бабушку и положить к памятнику букетик альпийских фиалок. Не для Пушкина, при всем к нему уважении. Для бабушки. Потому что сегодня ее день рождения.

Хотя бабушке бы это понравилось, наверное. Она любила прогулки и не любила кладбища. Терпеть не могла всю эту суету вокруг умерших, как она это называла.

«Просто какие-то языческие камлания, — говорила она. — Скачут вокруг несчастного покойника, кричат, воют, а потом на поминках напьются, подерутся и орут песни. Жуть! А покойник — он ведь потому так и называется, что ему нужен покой».

У бабушки вообще был очень своеобразный взгляд на вещи. Она, например, в Бога не верила. Бабушка верила в технический прогресс, симпатизировала теориям Вернадского, а про Бога говорила, что Бог — это мы сами, когда радуемся и делаем добро — себе и другим. При этом на Пасху непременно пекла куличи (запах я помню до сих пор) и ходила их святить. А на Троицу ставила в храме свечи за упокой души моих родителей и дедушки. Я как-то спросила, почему заупокойных свечек всегда четыре. Оказалась — четвертая за Пушкина.

У бабушки на книжке лежали похоронные деньги, и за несколько дней до смерти она взяла с меня обещание не тратить их на пышные похороны и поминки.

— Дай слово, что не будет никаких гробов с бахромой, никакого застолья, оркестра и прочих безобразий, — сказала она тихо, но твердо. — Не хочу, чтобы ты эти деньги спустила на ерунду. Лучше возьми Сашку и поезжайте в Ленинград хоть на несколько дней. Покажи ребенку Царское Село, своди в Эрмитаж, а потом пойдите в «Европейскую» и хорошенько поешьте пирожных за упокой моей души. Мне будет приятно. А если мои коллеги захотят выпить водки на поминках — пусть сами этим озаботятся.

Поминки все равно были. И оркестр. И бахрома. И водки мы выпили. Похороны организовали сотрудники больницы, где бабушка проработала почти полвека. На похоронах многие плакали.

Но после поминок, хорошенько наревевшись, я все сделала так, как хотела бабушка: взяла Саньку, села на «Красную стрелу» и поехала в Питер. И там на третий день мне стало легче. Я даже съела в «Европейской» пирожное, хотя думала, что еще долго не смогу ни есть, ни спать, ни улыбаться.

…Народу на Пушкинской ввиду раннего часа было немного. Я выбрала свободную скамейку, положила рядом купленные у метро цветочки, сняла крышку с картонного стаканчика. В воздухе повис аромат кофе. Когда в Москве только-только появился «Макдоналдс», вот этот самый, на Пушке, мы с бабушкой стали покупать там кофе навынос. И пили его в сквере. Кофе все тот же, и сквер, и Пушкин на месте. Только бабушки нет.

У ног топтались жирные центровые голуби. С соседней скамейки на меня косился мужик, явно командированный. Я демонстративно отвернулась, и чуть погодя командированный товарищ ретировался.

На удивление, дождя сегодня не случилось. Солнца, правда, тоже не было. Зато в воздухе — морозная свежесть, запах жухлых листьев и чуть-чуть дыма.

Когда я в последний раз вот так сидела в сквере, пила кофе и никуда не спешила? Год назад? Два? Пожалуй, два.

На плечо упал красный лист. Я улыбнулась. Неожиданно стало легко и радостно. Может, это бабушка откуда-то издали послала мне воздушный поцелуй? «Учись радоваться простым вещам, — говорила она, — ты слишком серьезная, слишком много думаешь. А ты не думай. Просто смотри вокруг и получай удовольствие. В конце концов, главный смысл жизни, дорогая, не в том, чтобы быть достойным членом общества, а в том, чтобы быть счастливой».

У бабушки удивительным образом получалось радоваться, даже будучи полезным членом общества. Она всю жизнь проработала медсестрой в 1-й Градской — сперва обычной, потом — старшей. Пахала, как лошадь, после того как погибли наши родители, поднимала меня и Натку, готовила обеды, таскала нас на теннис и в музыкальную школу, делала уколы всем друзьям и знакомым, и при этом — радовалась. Всему: осеннему солнцу, дождику, новым туфлям, горячим пирогам, воробьям на карнизе, доставшимся по случаю билетам в Большой… Она умела найти тысячу поводов радоваться и радовать нас.

…Я допила кофе, положила букет у постамента памятника. С днем рождения, родная.

Когда я шла к машине, на душе было легко. Бабушка была бы мной довольна.

* * *

Лена уже подходила к зданию суда, когда заверещал мобильный.

— Елена Владимировна, — сказал в трубке Димин голос. — У нас тут Джонсоны с адвокатом, хотят с вами переговорить. Что им сказать? Пусть подождут? Или назначить на другой день?

— Пусть подождут. Я уже подхожу, буду минут через десять. А что они хотят-то?

Оказалось, Джонсоны хотят, чтобы Лена выписала постановление о помещении их ребенка в приют. Пускай до суда поживет в доме малютки. Точнее, этого хотел адвокат Джонсонов. Он настаивал, что ребенок находится в неподобающих условиях и это может плохо сказаться на его здоровье.

Людмила с ребенком уже больше месяца жила в православном приюте «Милосердие». Адвокат Джонсонов потратил две недели, чтобы отыскать ее. Ему даже пришлось летать в Пензу (он ненавидел самолеты, особенно — внутренние рейсы), а потом еще сто километров трястись на допотопном местном таксомоторе по разбитой дороге до Козиц, где Людмила была прописана.

Дом был старый, серый, покосившийся. Кругом воняло навозом. По двору бегали встрепанные грязные куры. Кур загоняла в сарайчик крошечная белобрысая девчонка в огромных резиновых сапогах.

Проходя через двор, адвокат, как ни берегся, вымазал-таки какой-то мерзостной жижей пятисотдолларовые ботинки.

В комнатах пахло старыми пыльными тряпками и щами, на стене красовался ковер с лебедями, по подоконнику разгуливала толстая кошка, на столе — тарелка с сушками и банка молока, накрытая куском марли. Когда мамаша Людмилы — толстая, неухоженная бабища с красными потрескавшимися руками — предложила ему этого жуткого молока из банки к чаю, он отказался, даже не посчитав нужным скрыть отвращение.

«Разве это люди? — думал он. — Это не люди… Животные. Зимой, наверное, спят на соломе, с козами в обнимку. И еще плодятся, детей рожают. Зачем им дети? Чтобы было кому коз пасти, что ли? Или они такие тупые, что просто живут инстинктами, размножаются, не задумываясь зачем?»

Увы, общение с такими, с позволения сказать, людьми было частью его работы. Гонорары надо отрабатывать. Без гонораров не будет костюмов от Кензо, новенького «БМВ», отпуска во Французской Полинезии, лангустинов в сливочном соусе к ужину. А без этого и самому недолго опуститься, превратиться в пародию на человека вроде Людмилиной мамаши. От этой дикой мысли адвоката передернуло. Он поскорее отогнал ее и приступил к работе.

Людмилина мамаша сообщила, что в последний раз беседовала с дочерью по телефону на прошлой неделе. О том, что та сбежала из больницы, она ничего не знает.

Адвокат объяснил мамаше всю серьезность ситуации. Когда до старой курицы дошло, что ее драгоценная дочка совершила уголовное преступление, украла чужого ребенка и скрывается от правосудия, она сперва твердила, что этого не может быть, а потом принялась плакать и бить на жалость. При этом твердила, что не знает, где Людочка. Пришлось объяснить, что лучший выход для них для всех — чтобы Людмила объявилась как можно скорее и не усугубляла свое и без того сложное положение.

— И, уважаемая, если не хотите проблем, сообщите мне сразу же, как только ваша дочь с вами свяжется. Только сообщите непременно. Потому что в противном случае это будет рассматриваться как укрывательство, и вы тоже пойдете под суд. С кем тогда останется эта славная девочка, ваша внучка? Вы же не хотите, чтобы она росла в детдоме?

Старая калоша этого совершенно точно не хотела. Позвонила через три дня и дала адрес «Милосердия».

* * *

В «Милосердие» Люда попала случайно. Ни в какой приют она не собиралась. Более того: она не собиралась ни сбегать из больницы, ни красть Лысика. Все получилось как-то само собой.

После родов Лысик лежал в отдельной палате. Весь день вокруг него суетились Джонсоны. Джейн не отходила от Лысика ни на минуту, качала его на руках, пеленала, щекотала под подбородком, шептала ему что-то по-своему… Сэм в тот же день перевел Люде деньги на счет. Отныне она была обладательницей астрономической суммы. Но это почему-то не радовало. Она тосковала, скучала по своему Лысику, хотела быть на месте Джейн, с ужасом думала, что еще несколько дней — и ее ребенка (Да! Ее, а не каких-то там Джонсонов!) заберут навсегда.

Люда видела Лысика, только когда его приносили кормить. Врач считал грудное вскармливание полезным для ребенка. После одного из кормлений Люда сняла с вешалки пальто и, замотав Лысика в одеяло, вышла в коридор. Она ничего такого не собиралась делать, спроси ее кто-нибудь, зачем пальто, — Люда, пожалуй, не смогла бы ответить. Она просто думала дойти до конца коридора. Может быть, постоять у окна.

Но вместо того чтобы стоять у окна, Люда неожиданно для самой себя спустилась по лестнице, а потом вышла на улицу. Если бы сидевший в холле охранник спросил, куда она собралась, Люда, наверное, испугалась бы и вернулась в палату. Но он не спросил, и Люда спокойно вышла в парк, а там и на улицу.

Когда она поняла, что именно сделала («Ты воровка! Воровка! Украла ребенка!»)? Через час? Через три? Ближе к вечеру? Пожалуй, смутное осознание («Воровка! Воровка! Держите воровку!») пришло в тот момент, когда Люда увидела неторопливо идущих навстречу патрульных милиционеров и резко рванула во двор. Чего она испугалась («Воровка! Держите воровку!»)? В конце концов, это ее ребенок. Она его выносила и родила, кто посмеет сказать, что это не так? Но в голове рвалось и кричало: «Воровка! Поганая воровка!» Люда, подгоняемая этими криками, спешила все дальше и дальше, туда, где никто ее не найдет, никто не поймает.

Она кружила по городу без цели, без всякого плана. Она не знала, что будет делать, как жить, что готовит ей вечер, завтрашний и послезавтрашний день. Она ни о чем не думала, просто шла и шла, прижимая к себе Лысика. Все, что ей надо, — это вот так прижимать его к себе.

Проголодавшись, наскребла завалявшуюся в кармане пальто мелочь, купила у лоточницы пирожок. Лысика тоже надо было кормить. Люда вошла в подъезд (слава богу, там не было кодового замка), поднялась на два этажа, уселась на ступеньки, расстегнула пальто. Хлопнула дверь наверху, зашаркало, какая-то тетка с хозяйственной сумкой-тележкой в руках прошла мимо Люды, буркнула что-то себе под нос («Воровка! Поглядите на воровку!»). Люда испугалась, но тетка ушла и больше не возвращалась.

Замерзнув на улице, Люда спустилась в метро и проехала несколько кругов по Кольцевой. Она периодически задремывала, привалившись к поручню, но тут же просыпалась («Воровка! Хватайте воровку! Отберите у нее ребенка, пока она спит!») и крепче прижимала Лысика к себе.

Потом в вагон вошли милиционеры, и пришлось из метро уходить.

У Люды не было при себе паспорта, она подозревала, что ее наверняка уже ищут, а значит, от милиции надо держаться подальше, не попадаться им на глаза. Потому что, если они найдут Люду, если схватят ее, они отберут Лысика и она никогда его больше не увидит.

На улице темнело. Перед глазами у Люды плыли разноцветные круги, голова кружилась, в висках пульсировала боль — может, от усталости, может, от голода, а может, просто от нервов… Звуки города доносились как будто издалека, словно уши заложили ватой, и тротуар все норовил качнуться под ногами. Лысик оказался тяжелым, кто бы мог подумать! Люда почти не чувствовала рук и боялась, что может случайно выронить Лысика на мостовую, под колеса автомобилей, под ноги прохожим («Воровка, воровка! Поделом тебе!»).

Куда ей податься? Где укрыться? На улице — дождь, на вокзале — милиция, к подругам нельзя, да и нет у нее никаких подруг — так, знакомые… В голове загудело. Или не в голове? Что это? Колокол? Люда поднял глаза. В конце улицы блестел золотом купол небольшой церквушки. А ведь в церкви-то милиции нет. И тепло там, и светло, и не выгонят ее из церкви. Бог ведь, кажется, велит помогать тем, кто в беде, и все такое? Эти мысли придали Люде сил, и она со всех ног припустила к церкви.

Внутри действительно было тепло и почти никого народу. Бледная женщина в белой меховой шапке ставила свечи, сгорбленная бабулька мела пол. Люда села в уголке на скамеечку, привалилась к стене и блаженно прикрыла глаза. Она была в безопасности.

…Люде снилось, что она карабкается по склону вулкана. Вокруг ползли огнедышащие языки раскаленной лавы, дышать было трудно, в горле пересохло, очень хотелось пить. Она несла Лысика, спасала его от притаившегося где-то внизу, у подножия вулкана, невидимого, но вполне осязаемого зла. Она должна была подняться на вершину. Идти было горячо и больно, над головой плыли черные тучи пепла, в небе грохотало, но Люда знала, что должна дойти, потому что иначе с ними случится беда. Земля под ногами вздрогнула, Люду тряхнуло, и она чуть было не выпустила Лысика из рук. Она вскрикнула и открыла глаза. Над ней стояла старушка, трясла за плечо.

— Дочка! Закрываемся мы! Слышишь, дочка!

Люда в панике оглядывалась, не понимая, где находится и что от нее хотят («Воровка! Воровка! Мы поймали тебя!»).

— Дочка, храм закрывается на ночь, — повторила старушка. — Ты завтра приходи, к заутрене. А сейчас иди, иди, дочка.

— Куда? — тупо спросила Люда.

Некуда ей было идти. «Только если на мост да и вниз головой в реку», — подумала она. Может, именно так она и поступила бы. Но бабулька позвала батюшку, а тот, расспросив Люду и выяснив, что у нее нет ни дома, ни денег, ни документов, не стал задавать лишних вопросов и дал адрес «Милосердия».

Люда не очень помнила, как туда добралась. Как садилась в троллейбус — помнила, а дальше — кусками.

Вот открывается железная дверь. Вот кто-то кладет ей на лоб прохладную ладонь. Под темным образом Богоматери — ярко-красным горит лампада, красное пятно расплывается, разбухает до размеров гигантского воздушного шара… Тягучий бас откуда-то сверху говорит: да она вся горит, дай-ка градусник, у нее температура под сорок…

Кто-то обтирает Людины ноги мокрым и холодным. От холода ее так трясет, что зуб на зуб не попадает.

Под ярким светом настольной лампы ломается ампула, темная жидкость в шприце: не бойся, это чтобы сбить температуру…

Люда не чувствует укола, но ощущает, как тело становится легким, она летит, уплывает куда-то. Люда тянется к Лысику, но в руке — лишь пустота. Она плачет, кричит, просит отдать ей Лысика. «Успокойся, — говорит тягучий бас. — Здесь твой ребеночек, не кричи, поспи». Отчего-то Люда верит этому голосу. И засыпает.

Температура не спадала еще двое суток. Федя, доктор из «Милосердия», боялся, что Люде в роддоме занесли инфекцию и у нее развивается сепсис. Но оказалось, что боялся он напрасно, — у девицы обычный мастит.

На четвертые сутки Люда была почти в порядке. Лицо порозовело, синие круги под глазами исчезли. Она смогла покормить ребенка, выпила кружку жидкого чаю с лимоном.

После кормления в комнату заглянул отец Александр и сообщил, что пришло время побеседовать. Говорил он тягучим басом из Людиного горячечного сна.

— Выглядишь лучше, — сказал он, ставя у кровати табуреточку и усаживаясь. — Мы за тебя молились. Знаешь, где находишься?

Люда покачала головой — она помнила только, что адрес ей дали в церкви.

— Это женский православный приют, — объяснил отец Александр. — Называется «Милосердие», находится при храме Иконы Владимирской Божьей Матери. Сюда приходят такие, как ты. Те, кому некуда идти. Девушки и женщины, оказавшиеся в трудной ситуации. У многих, так же как и у тебя, есть дети.

«Милосердие» было детищем отца Александра, его персональным проектом, главной заботой последних десяти лет. Десять лет назад никакого православного приюта и в помине не было. Была молельная комната в одном из московских роддомов, где отец Александр проводил молебны о благополучном разрешении рожениц от бремени и за здравие новорожденных. Там же он беседовал с женщинами, собирающимися подписать отказ от ребенка, и с теми, кто решился на аборт. Многие признавались: и рада бы оставить ребенка, но куда мне с ним? Денег нет, в доме — теснота, муж — пьющий. Одна, почти девочка, плакала в голос и объясняла, что очень хочет забрать ребеночка себе, но отец, если узнает, — убьет. И ее, и ребеночка. Девочка была из какого-то горного села, и отец Александр ей верил.

Теперь в распоряжении отца Александра было двухэтажное здание, четверо сотрудников и десять комнат, в которых жили девушки, девочки и женщины — те, кому некуда больше податься. Держать их в приюте подолгу возможности не было, но отец Александр — энергичный и нарастивший за десять лет массу полезных связей — помогал своим подопечным устроиться на работу, найти место в общежитии или уехать на родину. Некоторых удавалось помирить с родителями, некоторых — убедить развестись с мужем-деспотом…

Узнав, что центр православный, Люда испугалась. Наверное, ей нельзя в православном приюте? Она ж неверующая. И некрещеная. В церковь не ходит, и все такое.

Но отец Александр только усмехнулся. Да здесь половина таких. Господь велел любить всех своих ближних, независимо от того, верующие они или нет, проявлять к ним милосердие и помогать по мере возможности. Вот они и помогают.

— Но мне нужно знать твою ситуацию, — сказал отец Александр. — Иначе я мало чем смогу помочь.

Поначалу Люда молчала. Потом начала врать. Несла какую-то околесицу про мужа, который пьет и бьет, про мать, которая на порог не пустит с ребенком, про украденный паспорт…

Отец Александр слушал, наклонив голову и задумчиво глядя Люде в лицо.

— Ну что ж, — сказал он, когда поток ее красноречия иссяк. — Будем считать, что так оно и есть. Если захочешь рассказать еще что-нибудь — мой кабинет на втором этаже, я там до ночи, заходи в любое время. А сейчас иди в трапезную, обед скоро.

Люда хотела спросить про телефон. Надо же маме позвонить, сказать, что она жива, что все в порядке. Если маме сообщат, что Люда пропала, она с ума там сойдет. Люда уже раскрыла рот, но отец Александр опередил ее.

— Если тебе нужно кому-нибудь позвонить, — сказал он, — у меня в кабинете есть телефон. Пользуйся.

Встал, поставил табуреточку на место, перекрестил спящего Лысика и вышел.

Всю правду Люда рассказала отцу Александру в тот же вечер. Как ни странно, выговорившись, она почувствовала облегчение. Как будто ослабили внутри тугую пружину.

Отец Александр полистал Семейный кодекс, покрутил бороду и сказал, что как человек он не может осуждать Люду, как священник воздержится от комментариев, поскольку отношение церкви к суррогатному материнству неоднозначное. Но если говорить с точки зрения закона человеческого, а не Божия, то Люда является полноправной матерью Лысика, и, если она не напишет отказ от ребенка, никто не имеет права его насильно отобрать.

На другой день он вместе с Людой съездил в роддом за документами и очень коротко, при этом предельно ясно объяснил главврачу, что Людмила не обязана никому сообщать о своем нынешнем месте пребывания. В больнице есть ее данные, адрес, по которому она прописана, и, если Джонсоны пожелают подать в суд, пусть направляют запрос по этому адресу.

Через неделю в приют заявился адвокат Джонсонов.

* * *

— Вы читали мой отчет о посещении приюта, Елена Владимировна? — спросил адвокат, которого Лена вместе с супругами Джонсон принимала у себя в кабинете.

Разумеется, Елена Владимировна отчет читала. Пять страниц мелким шрифтом. В отчете адвокат Джонсонов писал, что в приюте имеет место грубое нарушение санитарных норм, что условия для пребывания грудных детей в «Милосердии» неподобающие, что он лично, своими глазами, видел мышеловку (из чего следует, что в помещении живут мыши), и так далее, и так далее. Адвокат не поленился даже измерить расстояние от душевой до спален и счел его не отвечающим нормам пожарной безопасности.

При чем тут пожарная безопасность? Какое отношение она имеет к душевым?

Копии отчета адвокат отправил в санинспекцию и в органы опеки.

— Опека провела проверку? — спросила у него Лена.

Он скривился и протянул Лене распечатки результатов проверки.

— Ну и чем вы недовольны? — спросила она, пробежав отчет. — Сотрудник опеки считает условия пребывания ребенка удовлетворительными.

— Елена Владимировна, — адвокат придвинулся, заглянул ей в лицо и включил функцию «Ну мы же с вами друг друга понимаем». — Ну какие критерии оценки у опеки? Вы же знаете, что, по большому счету, им плевать…

— Нет, не знаю. Расскажете мне об этом подробнее? Может, приведете примеры?

Лене адвокат категорически не нравился. Он был из тех парней, которым плевать на клиента, плевать на несчастного ребенка, да на все плевать, кроме гонорара.

Адвокат досадливо поморщился.

— Так или иначе, мы намерены еще раз настоятельно требовать определения суда о помещении мальчика в дом малютки. Он должен находиться там до тех пор, пока по делу не будет вынесено судебное решение.

— Я вот хочу спросить — мне просто интересно, — сказала Лена, откидываясь на спинку стула (этот сукин сын ее достал). — Вы знаете, что помещение ребенка в дом малютки — это, вообще-то, крайняя мера?

Адвокат пожал плечами — кто ж не знает.

— До того как прийти сюда, я работала в прокуратуре, — продолжала Лена. — Где-то с год назад мы проводили проверку по фактам жестокого обращения с детьми в одном из домов ребенка. Там нянечки после кормления заклеивали грудным детям рот скотчем. Чтобы они не кричали. В другом доме малютки из-за халатности главврача за три года умерло девять малышей. Младшему было три месяца, старшему — четыре года. Дети болели, а главврач не обращал на это внимания. Если бы их вовремя отправили в больницу — они были бы живы. Там никаких фатальных диагнозов не было — пиелонефрит, грипп, пневмония… Все лечится. Никто просто не заметил, что дети больны. А когда заметили — было поздно. Главврач получил срок за неоказание помощи — три года условно. В другом учреждении детей в холодное время года не выводили на прогулку — не было зимней одежды и обуви, теплых одеял для грудных. Вам не приходилось слышать о подобных случаях?

Джонсоны переглянулись. В лице Джейн читалась паника.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к делу! — адвокат чуть на стуле не подпрыгивал от возмущения.

— Я не говорю, что во всех домах малютки детям заклеивают рты и морят их голодом, — продолжала Лена. — Это исключение, не правило. Но повторяю: любой, даже самый лучший приют — крайняя мера. Чтобы отправить туда ребенка, надо иметь очень веские основания. Да, мы помещаем детей в такого рода учреждения. Но… Как бы это точнее сказать? По витальным показаниям, если угодно. Когда пребывание ребенка с родителями напрямую угрожает его жизни и здоровью.

Теперь Лена обращалась только к Джонсонам. Она старалась говорить как можно медленнее, чтобы супруги лучше поняли ее.

— Вчера я подписала решение суда, по которому двухлетний мальчик будет жить в доме малютки. И поверьте, это решение далось мне ой как нелегко.

Она рассказала про Диму Калмыкова. Про малыша, которого она никогда в жизни не видела, но была уверена: останься мальчик с матерью, рано или поздно он может погибнуть, вывернув на себя кастрюлю с кипятком или выпав из окна.

Адвокат снова запротестовал:

— Этот мальчик не имеет никакого отношения к нашим делам, Елена Владимировна! Это рядовое лишение родительских прав. Тривиальнейший случай. Не было обмана, кражи, неисполнения обязательств по договору оказания услуг! Если вы забыли, я напомню вам суть дела: суррогатная мамаша заключила договор, получила деньги, а затем обманула своих нанимателей, моих клиентов! Намеренно и цинично!

— Не думаю, что она кого-то сознательно обманула, тем более цинично, — покачала головой Лена. Она вспомнила хлюпающую носом, зареванную Люду. Какой там цинизм! Она и слова-то этого не знает… — Вы что, действительно считаете, что все случившееся — осуществление какого-то тщательно разработанного плана? Эдакое дьявольское порождение преступного ума? Спросите любого психолога. Рацио здесь вообще ни при чем. Просто у девочки включился материнский инстинкт. И все доводы рассудка отступили перед ним, понимаете? Ничего тут не поделаешь, природа так устроила, не мы с вами. Этот инстинкт включается в момент родов у каждой женщины… Ну, почти у каждой. У мамаши Калмыковой он за два года так и не включился. Но это — патология. К счастью, подобное редко встречается.

— Елена Владимировна, вы снова уводите разговор в сторону! Мы не обсуждаем дело о лишении Калмыковой, или как там ее, родительских прав!

— Нет, — согласилась Лена. — Не обсуждаем. Я просто хотела привести пример. Вы располагаете свободным временем? — обратилась она к Сэму и Джейн.

— Да, некоторым количеством, — ответил Сэм.

— К чему этот вопрос? — заволновался адвокат.

— Я хотела бы, чтобы вы посетили один из наших домов малютки, — сказала Лена, глядя на Джонсонов и игнорируя адвоката. — Просто съездите туда и посмотрите, как живется детям. Если хотите, я могу дать адрес приюта, куда мы отправили Калмыкова. Это мальчик, о котором я вам рассказывала.

— Зачем моим клиентам ездить в детский дом?! — адвокат разволновался окончательно.

— Чтобы понять, о чем именно вы просите, требуя, чтобы я определила местом содержания вашего ребенка дом малютки, — ответила Лена. — Эта поездка позволит вам несколько по-иному взглянуть на ситуацию. Уверена: вы поймете, отчего я не хочу выполнять вашу просьбу.

* * *

Дома Сэм заставил Дженни выпить какао, дал ей снотворное, уложил в постель, укутал, как маленькую, одеялом. Джейн всегда была сильной, в ней было столько жизни, что с избытком хватало на двоих. Но теперь, казалось, эта бьющая через край жизнь испарилась, вытекла, как вода из треснувшего кувшина…

Однажды, давным-давно, Сэм тогда еще учился в начальной школе, у соседей случился пожар. Как была их фамилия? Филис? Филлипс? Ах нет, Филиас. Да, точно, Эдди и Лиз Филиас, и трое их детей — Томас, Альберт и маленькая Сью, которую мать Сэма всегда угощала яблоками из своего сада… В доме Филиасов случилась утечка газа, потом где-то замкнуло проводку, и деревянный дом вспыхнул в один момент. Когда приехали пожарные машины, на месте аккуратного соседского домика пылал гигантский костер, красные сполохи бежали по почерневшим балкам, взрывались, лопались оконные стекла, потом вдруг крыша сложилась, будто кто-то выдернул нижнюю карту из карточного домика… Пожарным удалось спасти только пятилетнюю Сюзи. Сью повезло. Кошка Филиасов недавно принесла четверых котят. Корзину с котятами поставили у входа в подвал. Когда начался пожар, Сюзи как раз спустилась туда, чтобы дать котятам молока. Все остальные были в спальнях на втором этаже. Никого из них не спасли — ни Эдди, ни Лиз, ни Томаса с Альбертом. Все они превратились в чудовищное барбекю.

Все это: и про утечку газа, и про замыкание, и про то, что Сью так вовремя отправилась покормить котят, и про заживо сгоревших остальных членов семьи — Сэм узнал много позже. Что-то — от родителей, о чем-то говорили в школе, у одного парня двоюродный брат служил в пожарной бригаде, и хотя он не дежурил в тот день, но рассказывал слышанные от других ребят-пожарных жуткие подробности насчет Филиасов. Все это было потом. А в тот день Сэм просто увидел складывающийся внутрь пылающий дом и пожарного, который вытащил Сью через заднюю дверь.

Прошло больше тридцати лет, но Сэм до сих пор помнит, как здоровенный пожарный усадил Сюзан на подножку машины «Скорой помощи», накинул ей на плечи одеяло… Сью прижимала к животу котенка. У нее был странный, отсутствующий взгляд. Она ни слова не говорила, не плакала. Сидела, вцепившись одной рукой в котенка, а другой теребила подол платья. Подошел врач, стал осматривать девочку. Она послушно поворачивала голову, поднимала руки, но все равно была похожа на тряпичную куклу. И лицо ее по-прежнему ничего не выражало, в глазах была пустота, словно пожар, унесший ее семью, выжег ей душу, словно вся жизнь, которая в ней была, выгорела, как выгорает кислород в наглухо закрытой комнате.

Сейчас Дженни напоминала мужу эту пятилетнюю девочку с пустыми глазами. Она смотрела мимо него. Она позволяла себя одевать, когда Сэм ставил перед ней тарелку, не глядя съедала все, что он ей накладывал, но Сэм очень сомневался, что она чувствует вкус еды. Как-то раз он поймал себя на мысли, что, если на тарелку Джейн вместо бифштекса с зеленым горошком положить картофельные очистки или пригоршню целлюлозной крошки, она запросто это съест и не заметит.

Если бы она плакала, кричала, била посуду, было бы лучше. Ну, может быть, не лучше. Но совершенно точно — проще. Если бы Дженни рыдала и била посуду — можно было бы что-нибудь сделать. Можно было бы сграбастать ее в охапку, и держать, крепко держать обеими руками, и не отпускать, даже если бы она стала молотить его кулаками в грудь, и найти какие-то слова, и кричать ей эти слова до тех пор, пока она не затихнет, обессилев, пока не услышит его. Но она не кричала, не плакала, не слышала, не видела… Она была где-то далеко, так далеко, что не дозовешься.

Перед сном Сэм брал Джейн за руку, вел в ванную, ставил под душ, тер мочалкой спину. Он сидел рядом, пока она чистила зубы, а потом брал ее за руку и отводил в спальню. Рука была холодная, немного липкая и совершенно безжизненная.

Иногда, лежа в постели, Джейн принималась яростно обкусывать ногти. Сэм брал ее за руку и держал (мягко, но крепко) до тех пор, пока она не засыпала.

Психолог, который консультировал Джонсонов, сказал Сэму, что Джейн непременно должна говорить о том, что происходит у нее в душе, о том, что она чувствует. Но Джейн не хотела беседовать с психологом, сидела молча, казалось, не слыша, что этот шринк ей рассказывает. Джейн не говорила о том, что сейчас чувствует, ни шринку, ни Сэму. Она вообще почти не говорила. На все вопросы мужа отвечала: все о’кей, я буду в порядке, мне просто нужно время. Когда Сэм пытался ее обнять, она не отстранялась, но и не отвечала на объятие. Наверное, ей действительно нужно время. Наверное, время пройдет — и все наладится.

Что чувствовал сам Сэм? Странно, но он ничего не чувствовал. Абсолютный ноль по шкале Кельвина. Минус 273 градуса Цельсия. Минимальный предел температуры, который может иметь физическое тело, — вспомнил Сэм определение из университетского курса физики. Температура — это показатель и мера энергии, заключенной в физическом теле. Когда температура — абсолютный ноль, это значит, что тело ничего не излучает, нет в нем никакой энергии. То есть и тела как бы не существует. Тебя нет, хотя ты вроде бы есть…

Сэм чувствовал себя не человеком, а конденсатом Бозе-Эйнштейна, облаком неподвижных, замерших в вакууме атомов. Все внутри было выморожено, застыло и, казалось, вот-вот рассыплется в колкую обжигающую льдистую пыль. Нет, он ничего не чувствовал. Он заботился о Дженни, потому что должен. Потому что без него она сейчас пропадет. Но не испытывал ни жалости, ни сочувствия — просто не мог. Что-то у него внутри отказало. Какой-то механизм, отвечающий за чувства. Может быть, он просто не работает при абсолютном нуле. Так же, как автомобиль не заводится в сильный мороз. Может быть, когда-нибудь позже внутри у Сэма оттает и механизм запустится по новой. А может, нет. Сэм не знал. И, если честно, не хотел об этом думать. Все, что он мог, — это делать ежедневные рутинные дела. Побриться с утра, накормить и одеть Дженни, встретиться с адвокатом. Провести совещание, вечером уложить жену в постель, дать снотворное, следить, чтобы она не кусала ногти…

Судья сказала, что они должны съездить в приют, посмотреть, как там живут дети. Что ж, о’кей. Они съездят. Если судья считает, что такая поездка необходима, — разумеется, почему бы и нет? Возможно, она права, и их Люису действительно не нужно там быть. А может, не права. Надо съездить и убедиться. Определенно, Сэм хочет, чтобы Люису было хорошо.

Действительно ли он этого хотел? Любил ли он этого ребенка, которого родила чужая женщина, которого он, Сэм, два раза держал на руках и видел от силы шесть часов? Что он чувствовал к этому малышу, не вполне своему и не вполне чужому? Сэм боялся задавать себе такие вопросы. А если бы задал — не смог бы ответить. На том месте, где раньше в нем жила горячая любовь к еще не появившемуся на свет сыну, страстное желание увидеть, как он появляется на свет, растить его, заботиться о нем, теперь была стылая пустота, все тот же абсолютный ноль. Разумеется, они сделают все, чтобы вернуть Люиса. Разумеется, они пойдут до конца. Но, думая о Люисе, Сэм не представлял себе ребенка, его маленькие пальцы, его запах, его сморщенный нос. Это было только имя, камень преткновения, проблема, которую надо решить, больной зуб, из-за которого не спишь ночами, — нечто причиняющее постоянную боль, нечто, от чего хочется… Избавиться? Пусть так. Вылечить или вырвать с корнем, что угодно, только бы не болело больше…

За тот месяц, что Сэм не видел Люиса, в памяти почти стерлись детали. Он почти не помнил, какого цвета у Люиса глаза, есть у него волосы или нет, какого он размера… Все силы уходили на попытки вернуть сына. На любовь к этому ребенку сил, похоже, не осталось. А может, это просто инстинкт самосохранения? Может, мы прекращаем любить того, из-за кого испытали слишком много боли, просто чтобы не сойти с ума? Что ж, может, и так.

…Джейн застонала во сне, громко всхлипнула, вцепилась в одеяло. Сэм сел рядом, обнял, стал укачивать ее, словно она — маленькая девочка, чудом спасшаяся из горящего дома. Действительно ли она спаслась? Не станет ли она вот такой — тенью самой себя, пустой, выпотрошенной оболочкой — навсегда? Не останется ли бродить по выжженным дотла коридорам навечно? Вернется ли к жизни? Вернется ли к нему?

Внутри защипало, сердце ударило в ребра, где-то там абсолютный ноль перестал быть абсолютным. Сэм почувствовал, что в глазах щиплет и дышать тяжело.

«Господи, — думал он. — Мне не надо ребенка, мне ничего не надо, Господи, только верни мне Дженни. Мне достаточно ее одной. Она мой ребенок, она моя девочка, мне достаточно любить ее одну, мне этого хватит за глаза, верни ее, и я буду вечно благодарить тебя. И никогда ни о чем больше не попрошу!»

Вопрос в том, достаточно ли Дженни его одного. Хватит ли ей для жизни Сэма, или без ребенка она так и останется спящей принцессой с выжженной в сердце дырой… Сэм подозревал: без ребенка так оно и будет…

…Он честно пытался уснуть, но так и не смог. Наверное, нужно было принять снотворное. Но от снотворного терялась четкость мышления, Сэм становился заторможенным и весь день жил с ощущением, будто ходит, двигается, разговаривает под водой. Нет, снотворное он принимать не станет. Ему нужна ясность мыслей. Ему нужно держаться, потому что, если он не будет держаться, — кто позаботится о Джейн? Он должен, должен, должен. Когда-нибудь потом, когда все будет позади, когда Дженни вернется, снова сможет плакать и смеяться, и руки у нее опять станут горячие и живые, он позволит себе… О, он позволит себе все, что угодно! Он, пожалуй, напьется, он, может быть, даже разобьет пару тарелок, он позвонит бывшей жене и скажет наконец, что она — фригидная сука, он выльет чашку кофе на брюки своему русскому заместителю, который записывает на счет фирмы траты на свою любовницу, оформляя это как представительские расходы. Может быть, он даже накричит на Джейн. Да, Сэм накричит на нее, чтобы она поняла, как он испугался и как ему было тяжело, и страшно, и одиноко, когда она смотрела мимо него и твердила: «Все о’кей, просто дай мне немного времени». Но это будет потом. Сейчас — нельзя. Сейчас он должен иметь ясную голову.

Правда, по логике, когда спишь вот уже месяц урывками, по два-три часа, ясную голову вроде бы взять неоткуда. Но, видимо, это адреналин давал себя знать, а может, открылись какие-то внутренние шлюзы с запасом жизненной энергии, но голова была на редкость ясная. Только ломило в висках.

В девять утра, так и не уснув по-настоящему, Сэм выбрался из постели (Дженни спала как убитая и даже не шелохнулась). Накинул халат, пошел на кухню, сварил себе кофе. Потом позвонил судье и попросил адрес приюта, куда им надо было съездить. Ведь они должны осмотреть приют, разве не так?

Судьи на месте не было. Но был ее помощник. Он дал адрес, объяснил, как проехать (Сэм аккуратно записал все в блокнот), пообещал предупредить заведующую, с которой был лично знаком, о визите Джонсонов. Еще помощник сказал, что приют живет небогато, поэтому, если Джонсоны посчитают возможным сделать небольшой благотворительный взнос, это будет очень хорошо.

Собственно, почему нет? Пусть хоть кому-то будет хорошо. Тем более это так легко сделать — всего-то и нужно подписать чек. Если бы все проблемы решались так просто…

Сэм записал: благотворительный взнос. В последнее время ему приходилось записывать абсолютно все, потому что иначе он забывал — что надо сделать, куда пойти, кому позвонить. Иногда он боялся, что забудет буквы и тогда не сможет записывать, что нужно сделать. Но пока до этого не дошло. Хотя однажды он долго пытался вспомнить, как пишется слово «переговоры». А в другой раз записал завтрашние дела на стикере, чтобы ничего не забыть, а наутро обнаружил, что забыл, куда приклеил этот самый стикер.

Записав адрес, он достал из холодильника яйца и ветчину. Пора приготовить Дженни завтрак. Ах да, еще надо вызвать водителя. Он не должен сам садиться за руль. Он слишком мало спит в последнее время.

* * *

Голова слегка кружилась, в затылке чувствовалась неприятная тяжесть.

— Заболеваю я, что ли? — подумала Лена.

Ничего удивительного. Осень на дворе. Погода, располагающая ко всякого рода простудам. Дома — больной племянник, вполне может быть, что Лена от него заразилась.

«Надо будет по дороге домой заскочить в аптеку, что ли», — подумала Лена.

Аптечный киоск был и в здании суда. Но он почему-то почти никогда не работал. Во всяком случае, когда было нужно.

Столовая, напротив, работала. Правда, все более или менее съедобное с прилавка уже смели. Что поделаешь? Кто не успел — тот опоздал и наслаждается холодными котлетами и жиденьким борщом.

Лена поставила на поднос тарелку борща и тоскливо оглядела столовку, выбирая место.

— Лена! Добрый день! — Никита Говоров махал рукой из дальнего угла зала.

Лена улыбнулась и направилась к его столу.

С того дня, как слушалось дело Шипилова, прошла неделя. Всю эту неделю Лена хотела найти время и спросить у Никиты, откуда он вытащил этого свидетеля, как заставил его дать показания, как узнал про запись на мобильном… Но времени все никак не находилось. Перед тем как пойти в столовую, Лена как раз думала про Говорова, про то, как он рисовал-рисовал свои самолетики три часа, а потом всех умыл. И вот — пожалуйста, Говоров легок на помине, сидит над серыми столовскими котлетами.

Они немножко поболтали про погоду, про то, что в прокуратуре вроде бы обещают к новому году сменить компьютеры, про общих знакомых, про текущие дела. Ну и про дело Шипилова, разумеется.

— А все-таки, Никита, как вы про ту запись на мобильном узнали?

— Дружеские связи со смежниками и бутылка коньяку, — улыбнулся Никита.

Оказалось, прижать Анохина Никите помогла Федеральная служба по контролю за наркотиками. Говоров вел это дело с самого начала. Разумеется, он тоже собирал информацию — и о Шипилове, и об Анохине. Выяснилось, что Анохин — завсегдатай ночных клубов, хорошо известных службе наркоконтроля. Ну, Говоров и попросил ребят-федералов за Анохиным повнимательнее присмотреть. В итоге смежники прижали его в клубе при попытке приобрести дозу ЛСД. При обыске, помимо прочего, у Анохина нашли телефончик, а в телефончике — видео.

— Ну. Его и прижали. Своего рода сделка: Анохин дает показания против Шипилова, а смежники забывают об истории с покупкой наркотиков. Вот, собственно, и все.

— Здорово, — протянула Лена. — До сих пор вспоминаю, какое у этого адвоката было лицо, когда включили запись. Никогда бы не подумала, что вы любитель театральных эффектов.

— Я не любитель, с чего вы взяли?

— А почему тогда Анохина вызвали в самом конце? Три часа рисовали самолетики, а потом — опля! Шах и мат!

— Да я на самом деле просто хотел перестраховаться. Ждал, когда адвокат Шипилова все свои карты отыграет. Ведь всяко бывает… Кстати, это были чайки.

— Что?

— Я рисовал не самолеты. Это были чайки.

— С вертикальным взлетом и ракетами класса «земля-земля»?

Говоров расхохотался. Чайки с вертикальным взлетом, груженные ракетами, придет же такое в голову! Давно он так не смеялся…

Он вдруг подумал, что с Леной как-то очень легко. Легко говорить, легко смеяться. Наверное, с такой женщиной вообще легко по жизни.

Говоров посмотрел на нее. Отсмеявшись, Лена с несчастным видом бултыхала ложкой в тарелке с борщом.

Говорову стало стыдно.

— Слушайте, я вас заболтал совсем. Вы не едите, у вас все уже остыло.

— Да и ладно, Не очень-то и хочется.

— Что? Невкусно?

— Невкусно, — призналась Лена. — Кроме того, я борщ уже видеть не могу. Я его и тут ем, и дома готовлю постоянно, просто выть хочется от этого борща.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Ну, зачем вы все время готовите дома борщ, если вам от него хочется выть?

— Из практических соображений. Стоит — долго, варить — просто. Накидал всего, вот тебе и борщ.

— Лена, возможно, я вас расстрою, но я просто обязан это сказать.

— Что? — напряглась Лена.

— Накидал всего — это не борщ. Это мешанина из свеклы с морковкой. Борщ должен быть как у Булгакова: пахучий, огнедышащий и непременно с мозговой косточкой, треснувшей вдоль…

Говоров так хорошо рассказывал, что Лена даже почувствовала запах этой самой мозговой косточки. Доедать столовскую бурду совсем уж расхотелось. А Говоров продолжал распространяться тоном змия-искусителя. О борще малороссийском на белом хлебном квасе, с мелко нарезанной копченой ветчиной. О борще польском с сушеными грибами и пряностями, со сметаной, которую добавляют в кастрюлю и нагревают, но не кипятят, чтобы борщ не потерял цвет. О борще из печеной свеклы с вином (в бульон из говядины и свинины, непременно от ребер, следует добавить белого французского вина, всего лучше — сотерна), о борще из сельдерея, для которого стакан муки жарят на сливочном масле и заправляют бульон…

— Никита, я вас умоляю, прекратите, а то я начну сейчас плакать, — взмолилась Лена.

В самом деле, сидеть над тарелкой с остывшей бесцветной бурдой и слушать о борще по-польски с сотерном было невыносимо. Или с сотерном другой борщ? А, неважно!

— Не плачьте. Лучше в другой раз, когда захотите борща, скажите мне.

— И вы дадите мне книжку Молоховец с рецептами?

— Нет. Просто отведу вас в одно хорошее место.

— Что за место?

— Вы наверняка не знаете. Один ресторанчик, тут, недалеко.

— Почему вы так уверены, что не знаю? Я что, выгляжу как женщина, которая сроду в ресторане не была?

— Да нет, что вы, я совершенно не это имел в виду, — улыбнулся Никита. — Вы как раз производите впечатление женщины, которая из ресторанов просто не вылезает. Но, глядя на вас, приходит в голову что-нибудь шикарное, типа «Галереи» или там «Аиста». А этот ресторанчик — он очень маленький, там зал на шесть столиков, и он во дворах, его мало кто знает. Я туда хожу как раз борщ есть. У них повар — настоящий хохол, Петро, мой друг, мы в армии вместе служили. Вот там борщ так борщ. Подают его в горшочках. А к борщу — деревенскую сметану, Петруха за ней сам на Дорогомиловский рынок ездит. А еще — ушки на отдельной тарелке.

— Ушки? Свиные?

— Нет, такие специальные пирожки, мелкие, как пельмешки, — с мясом, с грибами, с луком, с ливером… И жареную кашу… Собственно, это не совсем каша, а такие толстые оладьи, Петро их делает из гречки, безумно вкусные, уж поверьте…

— Оладьи, из гречки… — Лена, кажется, даже облизнулась.

— Ага, — кивнул Никита. — С чесночным маслом. Так что? Пойдете со мной есть борщ?

— А то! Только я многодетная мать.

— Как многодетная? До недавнего времени у вас вроде бы один ребенок был?

— А теперь второго подбросили.

— Что? Младенца в корзинке? Принесли на порог, позвонили в дверь и убежали?

— Вроде того. Только младенцу пять лет, и в корзинку он уже не вмещается. А подбросила мне его родная сестра. У нее сейчас осеннее обострение личной жизни, не до ребенка. Так что племянник у меня почти все время живет.

— Ну что ж, племянник — это хорошо, — неожиданно заявил Никита. — С племянником можно съездить на стрельбище в ЦСКА.

— Какое стрельбище? Никита! Ему пять лет всего!

— Ну, тогда в зоопарк, на дрессированных пони смотреть.

Лена прыснула.

— Никит, вы о чем? Дрессированные звери — в цирке, а не в зоопарке. И не пони никакие, а тигры и голуби!

— Голуби? Ненавижу голубей. Но если вы настаиваете…

— Я их тоже ненавижу. И цирк не люблю, — призналась Лена.

— Тогда придумаем что-нибудь другое, — пообещал Никита. — Только мне после этой столовской бурды ничего в голову не приходит.

Лена опять засмеялась:

— Ну что с вами делать? Видимо, придется сходить к вашему Петро на борщ в самое ближайшее время.

Удивительно, но факт: Никита ей нравился.

* * *

Сэм никогда не был в приюте. Он знал, что неподалеку от их дома в Бостоне есть детский центр, иногда, проходя мимо, видел играющих во дворе малышей, но и только. О жизни в приюте Сэм имел весьма смутные представления. В основном представления эти он почерпнул из романов Диккенса, которые читал в детстве. Теоретически Сэм, конечно, знал, что с тех пор многое изменилось, но при слове «приют» в мозгу все равно возникал образ закопченной кухни, на очаге — огромный котел с тушеной капустой, двадцать маленьких оборванцев за длинным столом стучат по неструганым доскам ложками… Русский дом малютки, очень похожий на тюрьму для самых маленьких, он как-то видел по телевизору — в передаче «Чрезвычайное происшествие».

Дом малютки, в который они с Джейн приехали сегодня, был не похож ни на диккенсовский работный дом, ни на барак с зарешеченными окнами из телерепортажа.

Просто старое трехэтажное здание в глубине жилого массива. Чистенькое, свежеотремонтированное, с синей вывеской на воротах. Совершенно безликое. Подъездная аллея засажена липами, на заднем дворе — облетевшие кусты боярышника, детская площадка, лесенки и горки, похожие на металлические скелеты ископаемых чудовищ и, наверное, такие же старые. В песочнице — забытое кем-то желтое пластмассовое ведерко. Хмурый дворник в сером то ли пальто, то ли халате, шоркает по асфальту метлой, сгребает в кучу опавшие листья. Слева от стальной двери парадного входа — три кнопки домофона. Под каждой — табличка: «Заведующий», «1-я группа», «2-я группа».

Сэм нажал кнопку, под которой было написано «Заведующий».

Заведующая оказалась ухоженной дамой баскетбольного роста. С такими данными она запросто могла бы играть в НБА. Впрочем, в остальном она походила вовсе не на Скотти Пиппена, а на Маргарет Тэтчер. Серый твидовый костюм, крупный жемчуг в ушах, короткая стрижка, ястребиный нос. Запоминающаяся внешность. Некрасивая, но запоминающаяся. И сразу видно — женщина с характером.

— Вы мистер и миссис Джонсон? Очень приятно, меня зовут Инга Оттовна, я — заведующая этого учреждения. Я вас ждала. Дима предупредил, что вы приедете… Проходите, прошу вас.

Внутри было очень чисто, очень опрятно — не по-домашнему чисто и опрятно. Сэм и Дженни время от времени ездили в гости к Анне. Анна была двоюродной сестрой Сэма (единственной, с кем у него не испортились отношения после развода). Анна с мужем жили в Бостоне, в опрятном голубом домике с галереей. У них было пятеро детей и вечный веселый кавардак. По всему дому валялись мячи, кеды, целые и сломанные куклы, грязные футболки, бейсбольные перчатки. У крыльца — сваленные в кучу велосипеды, роликовые коньки, в гостиной — книжки, краски, фломастеры, баночки и бутылочки с детскими смесями. В доме вечно стоял гам и тарарам, кто-то орал, пел, хохотал или ревел во весь голос. Тут же крутились две юркие таксы и толстый полосатый кот Симон. Анна говорила, что в доме, где живут пятеро детей, нет и не может быть порядка.

В этом доме детей проживало не пять, а гораздо больше. И — ничего. Никакого шума — только негромкий гомон, доносящийся откуда-то сверху. Никаких раскиданных игрушек, вымазанной джемом мебели, разрисованных фломастерами стен — только аккуратно развешанные на стенде детские рисунки. И уж конечно, никакой полосатой кошки, которая норовит взобраться на стол, а ее весело прогоняют прочь. О том, что в доме живут дети, напоминали только ряды резиновых сапог в тамбуре перед задней дверью. Очень аккуратные ряды. Сапоги стояли ровно, по линеечке. Пахло в приюте кухней и немного — больницей.

* * *

— Здесь у нас кухня, медицинский кабинет, зал для занятий физкультурой, игровая комната, — объясняла Инга Оттовна. — Наверху — спальни. В начале года мы переоборудовали физкультурный зал, спасибо спонсорам, помогли купить инвентарь. У нас там теперь есть даже батут. Идемте, я вам покажу.

Инга Оттовна очень гордилась переоборудованным спортзалом. И игровой, в которой (еще раз спасибо спонсорам) полы теперь были с подогревом, и спальнями, и новыми кроватками, и застекленной верандой, которую оборудовали на галерее второго этажа, чтобы в хорошую погоду младшие дети могли спать на свежем воздухе.

Для гордости у Инги Оттовны имелись все законные основания. Когда двенадцать лет назад она стала заведующей этого дома малютки, здесь не было ни игровой, ни веранды, ни шведских стенок, ни теплых полов. И уж конечно, ни о каком батуте она и мечтать не могла. Единственное, о чем она тогда мечтала, — чтобы в коридоре второго этажа из-за вечных протечек окончательно не обвалился потолок.

Половина здания тогда была в аварийном состоянии. Дети размещались только на первом этаже, в трех тесных комнатушках с голыми стенами. В комнатушках впритык друг к другу, так плотно, что едва можно протиснуться, стояли жуткого вида кроватки с погрызенными, как сваи бобровой хатки, прутьями. В кроватках на голой клеенке (пеленок вечно не хватало) лежали и сидели дети. Не было ни занавесок, ни ковриков — только серые стены и зеленый холодный линолеум на полу. По ночам в комнатах шныряли здоровенные наглые крысы. Памперсы? Бог с вами, какие памперсы! Здесь и слова-то такого не слышали!

Старших детей раз в день вынимали из кроваток и пускали на пол — поползать, походить. Дверь на это время перегораживали невысокой деревянной решеткой, в лучшие времена служившей бортиком детской кровати. Потом малышей снова распихивали по кроватям.

Персонала катастрофически не хватало. В старшей группе (дети 3–4 лет) была одна нянечка на сорок человек малышни. Из игрушек имелись пластмассовые медведи с отломанными лапами, несколько сдутых мячей, кегли, погрызенные не хуже, чем кроватки, и мешок кубиков. Все. Больше никаких игрушек не было. А если что появлялось — неважно, игрушки ли, новые пеленки, шерстяные одеяльца из гуманитарной помощи, дефицитная гречка, галеты или детские мясные консервы, которые время от времени присылал Красный Крест, — няньки, воспитатели и поварихи по-быстрому растаскивали все, что мало-мальски может пригодиться в хозяйстве. Тащили все и вся. «А что вы хотите? — удивилась бухгалтерша, когда Инга Оттовна поймала ее на откровенном воровстве — та волокла с кухни пятикилограммовый пакет сухого голландского молока и упаковку соков, предназначенные для детей. — Вы думаете, кто-то станет за такую зарплату работать?»

Бухгалтершу Инга Оттовна уволила через полтора года. Взяла на ее место свою институтскую подругу, сидевшую на тот момент без работы. Года два Инга Оттовна чаще ночевала в кабинете на кушетке, чем дома. Она сама красила стены в коридоре, сама следила, чтобы кашу варили по утвержденной ГОСТами рецептуре, а не по принципу «стакан манки на ведро воды». Постепенно ей удалось сменить практически весь персонал, отремонтировать здание, навести порядок. Год за годом Инга Оттовна обивала пороги, писала письма в управу, сидела в приемных высоких чиновников, знакомилась с нужными людьми, выбивала финансирование, искала и находила дешевые стройматериалы, непьющих рабочих, воспитателей, которые не станут бить детей, поваров, которые не тащат с кухни все, что может пригодиться в хозяйстве…

Нельзя сказать, чтобы Инга Оттовна любила и жалела детей на разрыв сердца. И слава богу, потому что такая любовь на разрыв, навзрыд — опасна. Когда-то, сразу после института, Инга Оттовна, тогда еще рядовая сотрудница опеки, без опыта и мало-мальского представления о реалиях жизни, увидела — близко, глаза в глаза, — что может наделать излишняя истовость. Дело было в одном из московских роддомов. Молоденькая девочка, почти школьница, родила и собиралась писать отказ. Обычная история, каких сотни и тысячи, ничего из ряда вон. Восемнадцать лет, первая любовь, строгие родители, отцовское «с ребенком на порог не пущу», папаша ребенка, студент первого курса истфака МГУ, в панике заявивший, что «это не он», сбежавший куда-то на раскопки, подальше от всей этой неприятной ситуации. И — акушер-гинеколог, девица-ординатор, с пылу с жару из Первого меда. Отличница, перфекционистка, страстная натура, желающая изменить мир, причем немедленно, не сходя с места.

Никто толком не знал, что именно наговорила девица-ординатор этой девочке. Они беседовали с глазу на глаз. Ординаторша пыталась втолковать дурочке, которая была на пять лет ее младше, что она не должна отказываться от ребенка, потому что сломает его судьбу и потом не сможет с этим жить. «Как ты будешь жить, зная, что отказалась от самого близкого своего существа, беспомощного, целиком от тебя зависящего, родного, которому ты сама же дала жизнь, ты сама это сделала, никто не заставлял? Непростительно и непозволительно». Все в этом роде… Речь ординаторши оказалась настолько пламенной и прочувствованной, что прямо из кабинета, в котором происходила беседа, девочка отправилась на балкон (родильное отделение располагалось на восьмом этаже) и прыгнула вниз. Просто она не видела другого выхода.

Инга Оттовна не была натурой страстной или чувствительной. Зато обладала такими ценным качествами, как патологическая порядочность, педантизм, обостренное чувство справедливости и стремление любое начатое дело доводить до конца, причем делать это наилучшим образом и с наилучшими результатами. Любила ли она своих подопечных? Очевидно, да, иначе не работала бы с ними столько лет. Но любила она их ровно, деятельно, без истерик, не так что ножом по сердцу, а так, чтобы было тепло. Эмблемой ее любви, приди кому-нибудь фантазия изобразить таковую, стало бы не кровоточащее сердце, а, пожалуй, батарея центрального отопления — штука прозаическая, лишенная романтического ореола, но чертовски необходимая в холодное время года.

При этом заведующая была умна, обладала решительным характером и, помимо уже имеющегося высшего педагогического образования, получила еще два. Сначала окончила заочно факультет экономики Института управления (без профильного образования было сложно управлять хозяйством, контролировать расходы и составлять финансовые планы). Затем, войдя во вкус, Инга Оттовна получила диплом психолога. Ей всегда нравилось учиться, и до сих пор она время от времени проходила какие-нибудь курсы повышения квалификации по одной из трех своих специальностей.

Инга Оттовна оказалась на редкость талантливым руководителем. Наверное, если бы жизнь повернулась иначе и вместо дома малютки она оказалась на посту директора металлургического комбината, животноводческой фермы, конструкторского бюро или редакции глянцевого журнала, эффект был бы тот же. За несколько лет комбинат, ферма, конструкторское бюро или глянцевый журнал из загибающихся лузеров перешли бы в разряд форвардов отрасли. Но судьба сложилась так, что свои таланты кризисного менеджера Инга Оттовна применяла в одном из московских домов малютки. За двенадцать лет под ее управлением дом малютки превратился в образцово-показательное заведение, которое всякий раз приводили в пример и префект, и руководители гороно, если речь заходила о детских приютах.

Инга Оттовна всячески поддерживала репутацию заведения, дружила с журналистами, время от времени устраивала для них дни открытых дверей, не ленилась давать интервью и комментарии по поводу положения детей-сирот в стране и в городе. Она умела говорить четко, по делу, при этом старалась приводить интересные факты и жизненные примеры, которые любит читатель. Журналисты это ценили и со своей стороны по возможности приглашали Ингу Оттовну на телеэфиры и круглые столы. Эфиры позволяли Инге Оттовне обращаться к зрителям, слушателям и читателям за спонсорской помощью, а также знакомиться с публичными и влиятельными людьми, которые могли бы помочь ее заведению — если не деньгами, то связями (а это иногда важнее любых денег). Так, например, недавно Инга Оттовна договорилась с представителем российского отделения известной американской компании по производству подгузников о проведении совместной благотворительной акции. И теперь надеялась минимум год получать подгузники бесплатно. Это было очень кстати: в бюджете дома малютки нет расходной статьи на памперсы. Предполагается, что в двадцать первом веке сирот следует по-прежнему заворачивать в драные пеленки.

Впрочем, при необходимости Инга Оттовна могла вести себя очень жестко. В префектуре хорошо запомнили ее крестовый поход против утвержденных мэрией поставщиков детского питания. Список поставщиков спустили сверху. То есть — с самого верху. Кто-то там, наверху, дал взятку, выиграл тендер на поставки — обычное дело. Дома малютки обязали закупать детское питание только у включенных в список производителей, у исключительно внесенных в список поставщиков. Питание было низкого качества, цены — ломовые, но все, ругнувшись в кулак, покорно закупали. Инга Оттовна тоже закупала. Ровно полгода. Через полгода она положила на стол префекту бумагу и с цифрами в руках стала доказывать: питание гораздо лучшего качества можно получать у других поставщиков на треть дешевле, тем самым экономя бюджетные деньги. Префект попытался было спрятать письмо Инги Оттовны под сукно, но не тут-то было. Заведующая устроила грандиозный скандал с привлечением СМИ, знакомых представителей общественной палаты и видных адвокатов, с которыми познакомилась во время одного из телеэфиров. Дошло до того, что вопрос о детском питании обсуждали в экстренном порядке на заседании Мосгордумы. В конце концов список поставщиков пересмотрели, и даже дали руководителям домов малютки некоторое право на самоопределение — у кого и где закупаться. Ингу Оттовну с тех пор в префектуре побаивались и старались поддерживать с ней добрые отношения. Чем она по полной программе пользовалась.

Каждого человека, с которым Инга Оттовна сталкивалась, она оценивала по одному-единственному критерию: какую пользу он может принести дому малютки. Она умасливала спонсоров, соловьем разливалась перед журналистами, метала бисер перед потенциальными усыновителями, хотя отлично знала: девять из десяти приходящих сюда пар так никогда никого и не усыновят. Будут долго ходить, присматриваться, выбирать — чтобы у ребенка был цвет глаз, как у приемного папы, а цвет волос — как у мамы, и лучше бы девочка — с ними проще, ну и не негр, конечно, и не кавказец какой-нибудь… Будут читать и перечитывать истории болезни, расспрашивать про родителей: алкоголики? Наркоманы? Сифилитики? Не выяснится потом, что ребенок страдает умственной отсталостью? Не проснутся у него дурные гены, не пойдет он во втором классе с ножом на разбой? Все выяснят, а потом навсегда исчезнут.

Людей можно понять, разве нет? Всем хочется, чтобы ребенок был красивый, здоровый, чтобы плохие гены не проснулись и тяжкое наследие мамаши-алкоголички боком не вышло по прошествии десяти лет. Люди хотят гарантий. А какие могут быть гарантии? Не в магазине же. Хотя каждый раз, водя бездетную пару по дому малютки, заведующая прекрасно отдавала себе отчет, чем именно она занимается. Показывает товар лицом, вот чем. Она привыкла нахваливать, рекламировать этих детишек. Потому что если не нахваливать и не рекламировать — они так здесь и останутся. Потом отправятся по детским домам. А потом половина сопьется, еще треть — сядет… По статистике, только два процента выходцев из детских домов ведут нормальную жизнь. Инга Оттовна знала: в данном случае статистика не врет.

Конечно, среди усыновителей бывали и исключения. Когда Инга Оттовна только-только начала работать в нынешнем своем качестве, она познакомилась с Лилей. Лиля с мужем были молодой, хорошо обеспеченной парой. Их первый и единственный ребенок погиб, когда ему не было двух. Многие считали Лилю с мужем блаженными, потому что они собирали по столичным домам ребенка самых «неликвидных» детей — больных, калечных, инвалидов.

Когда Лиля впервые пришла к Инге Оттовне, у нее уже было трое приемных детей: мальчик с ДЦП, девочка Вика, которой в доме малютки диагностировали аутизм (позже оказалось, что это просто педагогическая запущенность, с девочкой надо было играть, петь песни и гулять в парке — только и всего). Еще у Лили был приемный негритенок Альбертик, которого она почему-то называла Лоуренс Аравийский. У Лоуренса-Альбертика имелся врожденный порок сердца, но Лиля планировала через пару лет сделать ему операцию.

Лиля пришла перед тихим часом. Старшие дети уже укладывались, за столом сидела только Оля. Оля плескала ложкой в столовском супчике и все никак не могла доесть — суп лился по подбородку на прикрывающий кофту клеенчатый слюнявчик. Строго говоря, подбородка-то у Оли никакого как раз и не было. Ни подбородка, ни нижней челюсти — такой вот врожденный дефект. Вообще, такие вещи лечатся, и успешно. Две-три операции, импланты, и Оля могла бы стать вполне нормальной девочкой, грызть яблоки, а не вливать в себя жидкий бульончик. Но кто же станет платить за операции? Через год девочка отправится в детский дом, оттуда — скорее всего, в дом инвалидов. А там — счастье, если доживет до тридцати. Обычно не доживают. Перспектива виделась более чем ясно: Инга Оттовна наверняка знала, что Олю никто и никогда не возьмет.

Но она ошиблась. Лиля с мужем удочерили Олю. А потом — глухонемую Юлю. А потом — Вовку, у которого мамаша порезала вены. Вовка страдал эпилепсией, но Лилю это совершенно не смутило.

В последний раз Инга Оттовна видела Лилю года три назад. Они с мужем и приемными детьми, которых на тот момент было уже двенадцать, собирались переезжать. Лилин муж открыл филиал в Сочи, купил там дом, и они хотели осесть в тепле, потому что устали от Москвы, да и детям у моря лучше.

Но такая вот Лиля — одна на миллион. А остальные повыбирают-повыбирают, да и уйдут ни с чем. То есть — ни с кем.

Приезду американцев Инга Оттовна обрадовалась. Опыт показывал, что американцы — куда перспективнее наших товарищей. Не такие разборчивые, берут и больных, и трудных детей. Почему так? Бог его знает. Возможно, иностранцы просто более трезво смотрят на жизнь и понимают, что тут не шоколадная фабрика и не магазин ах каких красивых девочек с голубыми глазами. Они готовы к тому, что здешние дети — непростые, что у них есть свои особенности, и особенности эти — далеко не самые приятные.

Конечно, Джонсоны не собирались никого усыновлять. Дима предупредил, что они просто осмотрят дом малютки и сделают благотворительный взнос. Но чем черт не шутит…

* * *

День выдался не сказать чтобы тяжелый, но хлопотный и забитый под завязку. Слушания (восемь за день, слава богу, все — предварительные) закончились почти в шесть. Едва Лена успела снять мантию, дверь грохнула о стену, и на пороге возник Таганцев.

— Здравствуйте, Константин Сергеевич, — приветствовала его Лена.

На удивление, ни конфет, ни чая, ни кулька с лимонами у Таганцева не было.

Таганцев сел (стул, как водится, жалобно заскрипел под ста пятью килограммами здорового тренированного тела).

— Я тут мимо ехал. Дай, думаю, зайду, узнаю, как у вас дела.

— Да все как всегда — сумасшедший дом, выездная сессия, — пожала плечами Лена.

— И у нас полный дурдом, — признался Таганцев. — Я тут, Лен Владимировна, узбека одного от линчевания спас, можно сказать. Его жильцы… того… самосуд, короче, хотели устроить. Одна бабуся сердобольная решила милицию вызвать. Насилу их отогнал, жильцов-то…

Лена живо представила себе двухметрового Таганцева, спасающего узбека от толпы разгневанных москвичей. Интересно, чего москвичи на гостя столицы взъелись?

Таганцев принялся рассказывать.

Что нужно, чтобы устроить в отдельно взятом доме техногенную катастрофу и полный апокалипсис? Оказывается, достаточно одного узбека и одного экскаватора.

В два часа дня в доме номер пять по улице Нижние Каменщики случился конец света в самом что ни на есть прямом смысле слова. Свет вырубился разом во всех квартирах. Без света остались расположенные в цокольном этаже дома продуктовый магазин «Калинка трейдинг» и находящееся по соседству с ним отделение Сбербанка. Когда жильцы дома (а также сотрудники магазина и банка) схватились за телефонные трубки, чтобы звонить в ЖЭК, ДЭЗ, аварийную службу и мэрию, жаловаться и требовать устранить аварию в течение получаса, выяснилось, что телефонные трубки молчат. Вскоре обнаружилось, что, помимо света и телефона, не работает водопровод. Вода из кранов не текла категорически, зато обильно фонтанировала из выкопанной посреди двора траншеи. На краю траншеи стоял экскаватор и, невзирая на бьющую из-под земли воду, продолжал черпать ковшом грунт. В кабине экскаватора обнаружился узбек, категорически не понимавший по-русски и твердивший: «Начальника казала, тута капай».

Узбек, которому «Начальника казала, капай», настроен был решительно и копать собирался, по всей видимости, ровно до того момента, пока начальник свое распоряжение не отменит. Жильцам и сочувствующим им охранникам «Калинки трейдинг» и Сбербанка не оставалось ничего, кроме как выволочь узбека из кабины экскаватора. Дальнейшая судьба незадачливого гостя столицы оптимизма не внушала. Жильцы всерьез собирались узбека бить. И побили бы, если бы не подоспел Таганцев.

— А он что, один там со своим экскаватором был? — спросила Лена.

— В том-то и дело, что один. Ни других рабочих, ни прораба, никого…

— А что он в итоге пораскопал?

— Ремонтники сказали — все. Он там как-то так удачно под дом подкопался, что порасфигачил к бесам и телефонный кабель, и электрический, и водопровод.

— А начальник? Так и не нашелся?

— Да какой там начальник… — Таганцев с досадой махнул лапищей. — Я его спрашиваю: «Кто тебе копать велел?» Он глазами хлопает: «Начальника казала…» Какой начальник, где он есть?! «Тута была…» А сейчас где? Снова глазами хлопает. Так концов и не нашли, кто ему копать велел. Экскаватор приписан к соседней стройке. Они там дом высотный строят, знаете, эта… Точечная застройка… Ну, втыкают, короче, между домами, как этот… — Таганцев замялся и покраснел. — В общем, как шиш в масло…

— А вы на стройку эту сходили? Поговорили с ними?

— Да и сходил, и поговорил. А толку? Все в один голос твердят, что узбека этого впервые видят и никаких распоряжений перерубать кабель ему никто не давал. А экскаватор он, дескать, взял самовольно…

— Понятно, — протянула Лена. — Документы у него хоть есть?

— Документы есть. Регистрации, разрешения на работу — этого нет, конечно.

Еще некоторое время Таганцев, балансируя на чересчур маленьком для такого атлета стуле, травил милицейские байки. Потом заерзал, наморщил лоб и стал спрашивать, не подвезти ли Лену до дому.

— Я, Лен Владимировна, на служебке, до дому вас честь по чести доставлю, в лучшем виде. Только сперва в отделение заскочим, мне там документы отдать надо.

— Я, Константин Сергеевич, устала как собака, — призналась Лена. — А у меня еще дома дел непочатый край. Так что мне надо не в лучшем виде, мне надо по возможности быстро.

— Ну на машине так и так быстрее, чем на метро получится.

— А я уже за рулем. Не говорила? Мне машину сделали, летает, как новенькая.

Услышав это пренеприятнейшее известие, Таганцев заметно сник.

— Ну ладно тогда… Тогда я, что ли, поеду…

Он долго прощался, косился на Лену, видимо рассчитывая, что она все же передумает и согласится шикарно прокатиться с ним на служебном «газике», пыхтел, засовывая ручищи в рукава форменной куртки. В конце концов Таганцев таки ушел.

«Хороший ты парень, Константин Сергеевич, — подумала Лена. — Даже жаль, что я старый солдат и не знаю слов любви».

Она искренне пожелала Таганцеву встретить добрую и милую девушку, которая оценит его по достоинству, сунула в сумку две папки с делами почитать на сон грядущий, заперла кабинет и отправилась домой.

На улице было холодно, Лена поленилась открыть зонтик, и, пока шла двадцать метров до стоянки, за шиворот ей натекло. Машина весело подмигнула фарами, приветствуя хозяйку.

Слева Лене засигналили. Она обернулась.

— Вечер добрый! — помахал ей Говоров из своего «Сааба».

Лена опустила ветровое стекло:

— И вам добрый вечер!

— Что? Закончили на сегодня?

— Не закончила. Закончу дома.

— Как день прошел?

— Хорошо прошел. Восемь слушаний, пять опросов, два решения, и на закуску — душераздирающий рассказ про узбека, который оставил весь квартал без света, телефона и горячей воды. Сейчас поеду домой, проверю у Сашки уроки, помогу придумать заметку в стенгазету, прочитаю два дела, отредактирую статью для «Вестника РГГУ», переберу чечевицу, посажу под окном розы и познаю самое себя.

— Лена, держите себя в руках. Если жить в таком режиме, вы скоро из хорошенькой женщины превратитесь в терминатора.

— Это вряд ли. Ах да, забыла: еще мне надо заехать в магазин за яблоками и маргарином. В субботу испеку яблочный пирог.

— Ну?! Вы еще и печете!

— Пеку.

— Это потрясающе. Я думал, сейчас все работающие женщины пироги в булочной покупают.

— Я — нет. Мне нравится, когда пахнет тестом. И Сашка мой пирог любит. Так что я по выходным всегда стараюсь сама печь. Правда, кроме яблочного пирога и коврижки из полуфабриката, я ничего печь не умею. Но пирог получается вкусный. И коврижка тоже.

Лена попрощалась с Никитой и вырулила со стоянки.

Настроение у нее от разговора с Говоровым неожиданно поднялось. А еще Лена вспомнила, что завтра пятница, а потом — аж два выходных. Закончится неделя, и можно будет спать до десяти утра, а потом долго пить кофе и болтать с Сашкой про ее мальчиков, и про стенгазету, и про фильм по Би-би-си о жизни сусликов. А потом — печь пирог, а вечером даже, может, поваляться с книжкой…

* * *

Лифт с грохотом захлопнулся и потащился вверх. Господи, какое же счастье, что не надо волочь сумки на пятый этаж пешком. На старой квартире у нас лифта не было, и ежевечерние десять лестничных маршей с полной выкладкой для меня были настоящей пыткой. Казалось бы, шагай да радуйся — бесплатный фитнес, антикризисное предложение от ЖЭКа. Но радоваться не получалось. Наоборот. Хотелось лечь и умереть где-нибудь между третьим и четвертым этажом. «Берегите лифт, лифт сохраняет ваше здоровье!» — написано на приклеенной к стенке лифта инструкции по пользованию. Под этой идиотской фразой я готова подписаться обеими руками. Лифт заботится о моем здоровье, как никто другой на свете, это точно.

На старой квартире не было и домофона. Зато был небольшой оптовый рынок — рядом, за углом. Рынок возле дома — это в высшей степени здорово, когда большая часть зарплаты уходит на съемную квартиру, а на меньшую часть надо как-то жить. На оптовом рынке можно недорого закупаться стиральным порошком, колготками, маслом на развес, сахаром на три рубля дешевле, чем в магазине, замороженной рыбой и мясом. Но все имеет свою оборотную сторону. Была, как говорится, и темная сторона рынка. Свалка из ящиков, коробок, гниющих овощей, мимо которой я каждый день шла на работу и с работы (летом, в жару, приходилось зажимать нос платком, чтобы не чувствовать вони). Бродячие кошки и собаки, во множестве пасущиеся вокруг этой импровизированной свалки. Торговцы, устроившие туалет у нас под окнами. Прикормленные бомжи, которых по зиме то и дело обнаруживаешь в подъезде.

С учетом того, что у нас не было лифта, а лампочки на лестнице то и дела перегорали (или просто кто-то их тырил, не знаю), отдельное удовольствие — это возвращение зимой с работы. Шуба отсырела и весит сто пудов, сумки оттягивают руки, от усталости с ног валишься. Идешь и натыкаешься впотьмах где-нибудь между третьим и четвертым этажом на вонючего пьяного бомжа, который притомился на улице и пошел в подъезд поспать в тепле. Споткнешься об него, так он тебя же еще и обматерит. Поначалу я сама пыталась растолкать и выпроводить бомжей из подъезда, потом стала просто вызывать милицию. Звонила и говорила: у нас в подъезде мертвый человек. Скажешь, что пьяный, — до завтра их не дождешься. А на труп приезжают как миленькие в течение десяти минут.

Еще одна прелестная особенность жизни без домофона по соседству с рынком — ходоки и коробейники. Они регулярно бродили по подъезду, звонили во все двери. То цыгане явятся — налей ребенку водички попить, то оптовики под конец рабочего дня пытаются реализовать нераспроданный товар. Нам предлагали картошку мешками, мед, сахар, яблоки… Я боялась, что коробейники напугают или обидят Сашку, и строго-настрого запретила ей отпирать дверь кому бы то ни было. У меня есть ключ, ее гости пусть от двери звонят на мобильный. С Сашкой в итоге все было в порядке, но однажды здорово напугали меня.

Была зима, вечер. Почему-то я вернулась с работы довольно рано и принялась готовить ужин. Сашка поехала в бассейн и должна была вот-вот вернуться. В дверь позвонили. Я, в полной уверенности, что это ребенок из бассейна вернулся, открыла дверь, даже не посмотрев в «глазок». Да так и замерла на пороге.

В дверях стоял здоровенный мужик с топором в руке. Рядом притулилась тележка вроде тех, с которыми старушки ходят на базар. А на тележке лежал мешок, перепачканный кровью. Я охнула и попятилась, на ходу соображая, как бы половчее добраться до телефона. Господи! Какая идиотка! Я сама, собственными руками открыла дверь маньяку! В голове проносились кадры из голливудских триллеров, которые мы с Сашкой любили смотреть по телику: глупая беспечная американка открывает дверь сумасшедшему серийному убийце. Еще почему-то вспомнилась старушка-процентщица (хотя на Раскольникова этот уркаган никак не тянул). Убил старушку-соседку и теперь пришел по мою душу… Я попыталась нащупать телефон — и не смогла. Мужик ухмыльнулся, сверкнув фиксами на передних зубах.

— Хозяйка, свининки не нужно? — спросил мужик. — Свежая, третьего дня закололи.

Я дико глянула на перепачканную кровью сумку. Свининки? Свининки?!!! Господи, Лена, какая же ты дура! Он просто продает мясо! Это не отрубленные головы бывших жен, не расчлененные соседи у него в мешке. Это свининка, которой он торговал на оптовке и не смог распродать!

Я отказалась от свининки, заперла дверь и, привалившись к косяку, расхохоталась. Смеялась я долго, пока на глазах не выступили слезы. Свининки!!! Ну надо же!

Под ногами лязгнуло, лифт вздрогнул, остановился. Прибыли. Мой этаж.

Дома было непривычно тихо. Днем Натка, прилетевшая наконец из своей Вены, забрала Сеньку. Сашка сидела на кухне, пила какао и читала.

— Что, свежего Пратчетта подогнали? — поинтересовалась я.

— Если бы! Тургенев… — с ненавистью сообщила Сашка.

Тургенев? Интересно. Я глянула в мойку. Посуда вся вымыта. Чай заварен. В прихожей обувь расставлена в рядок и сумки аккуратно висят на вешалке, а не валяются в углу, как обычно. Что бы это значило? Сашке после школы нечем было заняться? Ах да, конечно! У нас же клавиатура померла! Это же как удачно Сенька вылил мою «Шанель» на клавиатуру, а! Правда, без «Шанели» жить хуже, чем с ней, факт. Но если бы жива была клавиатура, до Ивана нашего Сергеевича Тургенева Сашка бы сроду не добралась. Если свежего Пратчетта друзья-товарищи не подогнали, мы лучше посидим «В контакте» или поиграем в «Дьябло». Взять в руки программную классику моя дочь может только от полной безысходности.

Я вспомнила, как пару лет назад, вернувшись домой, я обнаружила дочь с томиком Тургенева в руках.

— Что читаешь?

— «Муму». Убила бы!

Но, насколько я помню, как раз этим все и закончилось…

— Да не собаку, Иван Сергеича твоего!

Я бы, если честно, за собаку Иван Сергеича тоже… Убить не убила бы, но все равно не пойму, что за удовольствие писать про несчастного инвалида, который утопил не менее несчастную собаку. Какая в этом красота? Может, я тупая и примитивная, но я — за радость от литературы. Я — против чернухи. Такая моя декларация прав читателя. Я люблю Пушкина и ненавижу Достоевского (бейте меня камнями, ешьте меня с кашей, но вот ненавижу — и все тут).

— Мам, ну ведь гад же Тургенев! — возмутилась Сашка.

Гад, не спорю.

— Вот зачем он написал, что собаку утопили? Он же автор! Он мог написать любой финал, любой! Мог поджечь дом этой старой гадины, мог революцию устроить, да что угодно!

Мог. И революцию, и пожар, и нашествие марсиан, возмущенных издевательствами над псинкой. И челобитную царю-батюшке, и ответ: «Приказываю оставить собачку. Ваш царь». Мог, но не стал. И я, убей бог, не знаю почему. И не понимаю, зачем «Муму» включили в школьную программу. Наверное, составители программы — как раз поклонники Достоевского. И им чем хуже — тем лучше.

Кто составляет программу по литературе? Где откапывают этих мизантропов? Ладно бы, «Мумой» дело ограничилось. Но ведь одной утопленной собаки составителям программы мало! У них если Чехов — то непременно «Смерть чиновника». Без того, чтобы кто-нибудь умер, нам никак не обойтись. Нам хеппи-эндов не нужно, у нас почему-то считается, что загадочной русской душе нет ничего слаще, чем хорошенько пострадать. В том числе — и детской душе. Зачем вся эта мерзость подросткам? Чтобы знали: жизнь — не фунт изюма? Так они, если что, и так это узнают. Все же подозреваю, составители программы хотели, чтобы дети чисто помучились.

В глазах у Сашки стояли слезы. Вот ведь странное дело: когда она играет в свои стрелялки и мочит пачками и собачек, и гоблинов, и волков-оборотней — не плачет и не рыдает. А на «Муму» — слезы. Волшебная сила искусства, будь она неладна. Написал нам Иван Сергеич собачку, как живую, до сих пор слезами умываемся. И почему такой талант надо на такие печальные вещи расходовать?

— Хватит! — сказала я тогда и забрала у Сашки Тургенева. — Потом еще три дня переживать будешь!

— Ты чего? — удивилась Санька.

А ничего. Не могла я смотреть, как Иван Сергеич моего ребенка из-за чужой несуществующей собаки расстраивает.

— Мам, мне же по ней сочинение писать, — сказала Сашка. — Придется дочитывать, а то не напишу.

— И не пиши. Или напиши как есть: не стала дочитывать, расстроилась, считаю, что следовало бы утопить Герасима для всеобщего блага, автор, выпей яду, и все прочее, как вы там в своих ЖЖ пишете?

— Так и писать?

— Почему нет?

— Так пару же вкатают!

— Да и пусть. Подумаешь!

— Так в четверти трояк выйдет?!

Сашка смотрела на меня, как на умственно отсталую.

— Сань, бог с ним, с трояком в четверти. Мне твое душевное здоровье дороже. Так что оставь в покое этого несчастного пса, иди в душ и спать. И вон почитай лучше Донцову на сон грядущий, «Муму с аквалангом». Конечно, это не классика, зато смешно и все остались живы. О’кей?

— Ну, мать, ты даешь, — протянула Сашка. — Не ожидала от тебя…

— А чего ты ожидала? Что я буду смотреть, как ты рыдаешь, и думать про четвертные оценки?

— Ты вроде как сама говорила, что классику надо читать, Тургенев — наше все, и в таком роде.

— Наше все — Пушкин, — ответила я. — Тургенев тоже, конечно, но у него, слава богу, кроме «Муму», есть что почитать. Вон, возьми в выходные прочти «Вешние воды», что ли. Про любовь, и животных не мучают. Правда, насколько я помню, тоже хеппи-энда нет, но она не рыдательная. А что кончилась плохо — так герои сами виноваты, вели себя как дураки. Так что жалеть их особенно нечего.

* * *

Сэм лежал в постели рядом с женой и вспоминал их сегодняшнюю поездку в приют. Когда они пришли, младшая группа — младенцы от нуля до года — спали. Погода была ясная, не холодно, и кровати вывезли на веранду. Джонсоны посмотрели на длинный ряд кроваток с сопящими младенцами, и Инга Оттовна повела их дальше, в среднюю группу.

Там были дети постарше. Их сейчас как раз готовили к тихому часу. Инга Оттовна поздоровалась с воспитательницей и повела Джонсонов по спальне, кивая то на одну, то на другую кроватку:

— Это у нас Тихоновы — Леша, Саша, Дашенька…

— Они все родные? Братья?

— Да, и сестра. Обычная история — родители-алкоголики, на учете в наркодиспансере. Дома — вечные драки, пьянки… Дети спали на куче старых шмоток, знаете, как мышата в гнезде. Кормить их родители не кормили, не говоря уже об одежде, игрушках и всем прочем.

— Как это возможно? — Сэм был в шоке. — Ведь существуют пособия на детей, выплаты…

— Существуют, — кивнула Инга Оттовна. — Только не забывайте, что у нас пособие на ребенка — копеечное. Вы давно в России?

— Пятый год, — кивнул Сэм.

— В магазинах бываете?

— Да.

— Тогда вы понимаете, на это пособие ребенка даже не прокормить, что уж говорить об одежде и игрушках.

Сэм вспомнил, как несколько месяцев назад (всего-то несколько месяцев, а кажется полжизни прошло, так давно это было) они с Дженни поехали в «Детский мир» покупать одежду и игрушки для Люиса. Вернулись домой, нагруженные пакетами и коробками, счастливые, полные надежд. Сколько они тогда потратили в магазине? Сто тысяч русских рублей? Двести? Больше? Кажется, значительно больше. Одна только коляска-трансформер стоила тысяч тридцать. Еще столько же — кроватка с пологом, да теплый конверт, в котором ребенок будет гулять, да многочисленные соски-памперсы-бутылочки-подушечки… Полторы тысячи стоил, кажется, комплект распашонок с вышитыми на рукавах медвежатами.

— Небогато, да? — спросила Инга Оттовна. — Зато деньги на водку-закуску родители Тихоновых где-то находили. А детишки ели объедки из-под стола. Потом мамаша пропала, и почти две недели дети были в квартире одни. Объедков взять было неоткуда, так что они обрывали и ели обои со стен. Потом их забрала к себе бабушка. Но бабушка старенькая, за восемьдесят, вся насквозь больная, и пенсия у нее — пять тысяч рублей. Поняла, что не справляется, написала заявление в опеку: так и так, прошу взять детей в госучреждение. Говорят, мамаша даже на судебное заседание не явилась.

На соседней кроватке воспитательница переодевала годовалую Лену.

— У Лены тоже есть двое братьев, оба — в детском доме, для нас они уже большие. Мамашу лишили родительских прав на двоих старших детей три года назад. Потом ее посадили — она, если не ошибаюсь, приревновала сожителя к соседке, в драке проломила разлучнице череп табуретом. Дали ей три года, но через год амнистировали, потому что в колонии у нее родилась Лена. Из колонии мамаша отправилась домой, в Москву. Тут же нашла очередного сожителя, и все по новой понеслось. Мамаша с другом водку кушают, а ребенок на балконе, в ящике для овощей — чтобы не орал и не мешал. Если бы органы опеки не вмешались — так бы девчонку и уморили.

Рядом с Леночкой посапывал Валера.

— Когда его к нам привезли, ему было восемь месяцев, — продолжала Инга Оттовна. — Весил пять килограммов. Родители — вегане, животной пищи не признают, кормили ребенка спитым чаем и морковным соком. До того как попасть к нам, мальчик два месяца провел в больнице.

А мать Эдика сама обратилась в суд с исковым заявлением: «Воспитанием своего сына я уже два года не занимаюсь, так как это для меня материально невозможно. Я не работаю, потому что у меня нет паспорта. В дальнейшем воспитанием и обучением своего сына я тоже не смогу заниматься, так как у меня проблемы в личной жизни: бывший муж злоупотребляет спиртными напитками и бродяжничает. Я тоже иногда употребляю алкоголь. Поэтому я отказываюсь от родительских прав». Иск удовлетворили, и трехлетнего Эдика отправили в дом малютки.

Таких историй Инга Оттовна могла бы рассказать сотни. Детей везли и везли, дом малютки, рассчитанный на сто двадцать мест, всегда был переполнен минимум на четверть. И кто бы знал, чего стоило выбивать дополнительное финансирование. Спасибо, в последнее время люди занялись благотворительностью. Если бы не добровольные пожертвования, дети так и сидели бы без памперсов, кубиков, свежих фруктов, без постельного белья и альбомов для рисования.

— Знаете, — сказала Инга Оттовна, — недавно один из наших чиновников высказал мнение, что нельзя поддерживать строительство и организацию новых домов малютки. И детских домов тоже. Дескать, у нас и так сейчас мода на бездетных женщин, а если будет больше детских домов, то и отказных детей больше станет. Мамаши, мол, знают, что ребенок будет в порядке, и отказываются от него с чистой совестью. Некоторые вообще ратуют за то, чтобы за отказ от ребенка наказывали в уголовном порядке. Но я считаю, наказание — не способ решения проблемы. Все равно от детей отказываться не перестанут. Просто если раньше их оставляли в роддоме, то теперь будут бросать около мусорного бака, вот и вся разница.

Один такой ребенок, которого мамаша выкинула в мусорный контейнер, до недавнего времени был на попечении у Инги Оттовны. Хороший, здоровый, крепкий мальчишка. В детской больнице его назвали Васей. Месяц назад Васю усыновила бездетная семья из Подмосковья.

В спальню вошла женщина с ребенком на руках. Инга Оттовна обернулась, улыбнулась:

— Ну что? Нагулялись?

— И нагулялись, и покушали, и поиграли, — кивнула женщина. — Ингочка Оттовна, я побегу, мне на смену. Я там фрукты всякие принесла — бананчики, персики, ну как обычно, девчонкам на кухне оставила, пусть малым компоту наварят, да?

— Иди, иди, не волнуйся, наварят все, что надо. — Заведующая взяла на руки малышку. — Да, Татка? Наварит нам тетя Валя компота?

Татка заулыбалась и закивала. Заведующая посадила ее в кроватку.

— Пойдемте, покажу вам игровую, — сказала она Джонсонам, потом вспомнила что-то, обернулась к женщине: — Алл, ты завтра придешь? Или не ждать тебя?

— Постараюсь, Ингочка Оттовна. Вечерком, да?

— Это у нас Алла, — пояснила заведующая, закрывая дверь в спальню. — Вот вам доказательство, что не все матери, которые сдают детей в приют, — алкоголички и опустившиеся женщины. Многие просто попали в сложную ситуацию, но изо всех сил пытаются выцарапаться. Алла — приезжая, в Москве — ни прописки, ни жилья. Торгует в овощном киоске, там же, в киоске, и живет. И Татка там тоже жила с матерью. В ларьке, на матраце. Зимой девочка заболела — воспаление легких. Ничего удивительного, ларек-то не отапливается. В больнице Алле посоветовали поместить ребенка в приют до тех пор, пока она как-нибудь не устроится. Татка у нас два месяца. Мать ее день через день навещает, таскает нам фрукты из ларька на компоты… Конечно, не исключено, что через какое-то время она сломается или, например, попытается устроить личную жизнь. Однажды Алла может просто исчезнуть, даже не подписав отказа от ребенка. А Татка останется. И ее даже не смогут усыновить, потому что мать от нее вроде бы не отказывалась. Такое время от времени случается.

Пойдемте, — сказала Инга Оттовна, передавая Татку воспитательнице. — Я вам покажу игровую для старшей группы.

Игровая — большая комната с окнами во всю стену — располагалась в конце коридора. В комнате было человек десять детишек — лет трех-четырех.

Дети сидели на ковре в кружок. Посреди этого кружка стояла воспитательница — дама в белом халате, с гладкой прической и молодыми, ясными глазами — играла с ними в какую-то игру. Бросала мячик, называла слова. Дети смеялись, ловили мяч и бросали его обратно воспитательнице.

Рядом с воспитательницей, уцепившись обеими руками за ее ногу, стоял рыжий вихрастый мальчишка. Щекой он прижимался к ее колену.

Игра закончилась. Воспитательница захлопала в ладоши:

— Ребята! Сейчас мы все берем кубики и строим дом!

Малыши заковыляли в угол, где в огромном ярко-красном ящике лежала гора пластмассовых «кубиков». На самом деле это были никакие не кубики, а детали крепости — кирпичи для стен, зубцы, арки ворот, купола крыш…

Рыжий малыш как стоял, вцепившись в воспитательницу, так и остался. Женщина аккуратно отцепила его руки от халата, присела на корточки.

— Дима, иди поиграй с ребятами, хорошо? Вот тебе тоже кубики, помоги им строить дом, да? — Она подняла с ковра пластмассовый кирпич и вручила рыжему малышу. Он вроде бы заинтересовался кирпичом, сунул его в рот, попробовал на зуб, повертел в руках, даже повернулся и посмотрел на других детей, которые вовсю строили крепость. Но тут же бросил кирпич на ковер и молча вцепился воспитательнице в халат.

— Дима, — она снова отстранила от себя малыша, — пожалуйста, поиграй с ребятами, им без тебя плохо, они не управятся.

Малыш еще крепче вцепился в ее ногу. Прижался к колену щекой и крепко зажмурился.

Воспитательница опять отцепила его и понесла к ребятишкам, по дороге подняв с ковра кубик, чтобы вручить рыжему Диме.

Она посадила мальчишку на ковер в гуще других детей и опять сунула ему в руки кубик. У рыжего мальчишки рот пополз на сторону, глаза налились слезами. Он истошно и жалобно завыл, протягивая к воспитательнице руки. Услышав его вой, кто-то из детей тоже начал плакать.

— Это Дима Калмыков, мальчик, о котором вы спрашивали, — кивнула в сторону орущего рыжего пацана Инга Оттовна. — Он у нас недавно и пока не очень привык. Мать с ним не занималась, оставляла на целый день одного. Когда он попал к нам — боялся других детей, как только видел их — тут же начинал плакать. А за взрослыми ходит как приклеенный, первые несколько дней Алиса Ивановна, это воспитатель старшей группы, его вообще с рук не спускала.

Несколько лет назад в дом малютки к Инге Оттовне привезли мальчика Сашу. Саше было два с половиной года. Он совсем не говорил, почти не ходил, зато дрался. Бил всех — воспитателей, детей, Ингу Оттовну. Это был единственный известный Саше способ общения. С ним никто никогда не говорил. Его просто били. Диму Калмыкова — не били. Он рос в абсолютном вакууме. И, положа руку на сердце, Инга Оттовна не знала, что для детской психики хуже.

— Постоянно заниматься одним ребенком и не уделять внимания другим — невозможно. Мы пытаемся понемногу приучить Диму жить в коллективе. А так мальчик очень хороший, беспроблемный. Вы уж мне поверьте, я на своем веку детей повидала. Ну, ничего, отойдет!

Сэм вспомнил виденный когда-то фильм Би-би-си. Фильм был про домашних животных и про то, как они воспитывают потомство. Из всего фильма Сэм почему-то запомнил только про овец. Что овца, родив ягненка, два часа облизывает его языком. Ученые говорят, что дело не в гигиене, не в массаже, который необходим, чтобы наладить кровообращение ягненка. Важна любовь и ласка, которую дает мать. Если ягненка лишить этого облизывания, он не сможет нормально развиваться, общаться с себе подобными, станет в стаде изгоем, паршивой овцой.

Сэм внимательно посмотрел на мальчишку. Прозрачные зеленые глаза, по щекам катятся крупные слезы, на макушке — рыжие вихры. Рыжий… Точно как Джейн.

— Идемте. Вы еще не видели наш зимний сад, — поманила Джонсонов Инга Оттовна.

Сэм шагнул было за ней в направлении зимнего сада, но, обернувшись, замер.

Рыжий мальчишка быстро семенил по направлению к Джейн. Она стояла посреди игровой, безучастно глядя прямо перед собой. Мальчишка подошел и вцепился ей в юбку. Джейн опустила глаза, не вполне, кажется, понимая, что ее держит. Рыжий малыш зарылся головой ей в колени, обнял двумя руками и замолчал.

Дженни протянула руку, погладила малыша по вихрам. Потом опустилась на колени, посмотрела мальчику в лицо и улыбнулась. Мальчик ухватил ее за шею и зарылся лицом теперь уже в блузку. Джейн подняла глаза на Сэма, и он увидел, что взгляд ее перестал быть пустым.

Сэм передал Инге Оттовне чек (заведующая тут же сообщила, что на эти деньги купит ортопедические матрацы), попрощался, и они с Дженни пошли через аллею обратно к воротам.

Пока Сэм выписывал чек, и потом — когда садились в машину, и когда машина выехала за ворота, свернула на соседнюю улицу и покатила в сторону центра, Дженни молча смотрела себе под ноги, покусывала губу и напряженно о чем-то думала… Кажется, Сэм знал о чем.

— Ты думаешь о том же, что и я, — сказал он. Не спросил, сказал. Потому что точно знал: Дженни думала про рыжего мальчишку, которого Сэм про себя уже окрестил на английский манер Дэмьеном.

Дженни уткнулась мужу в плечо.

— Я думала, все будет иначе… Проще… Лучше…

— Я тоже.

— Сэм, что нам делать?

Он хотел сказать, что надо подумать. Надо сесть, спокойно все обговорить, взвесить «за» и «против», проконсультироваться со специалистами… Но о чем тут, к бесам, думать?

— Он рыжий. Совсем как ты. Мне кажется, ты уже все решила, да?

— А ты?

А что он? Он тоже думал, что все будет иначе. Строил планы. Но, как говорят русские, человек предполагает, а Бог — располагает. Смысл этой фразы до сего дня оставался для Сэма загадкой. Но сегодня он, кажется, понял, что русские имеют в виду. Ты можешь предполагать, строить планы, думать, что твоя жизнь пойдет так или эдак. Ты можешь судиться за своего ребенка и думать, что едешь в приют для того, чтобы посмотреть, как там живут дети, сделать благотворительный взнос и окончательно определиться, настаивать ли на своем требовании поместить Люиса в дом малютки до вынесения судебного решения. Но кто-то там, наверху, уже все решил, решил за тебя, рассудил мудрее, чем ты. Тот, кто смотрит на детей своих с небес, знает, что на самом деле ты едешь в приют не для того, чтобы передать заведующей чек, а для того, чтобы встретиться с рыжим мальчишкой, у которого прозрачные зеленые глаза. И в этих глазах плещется ужас, когда ты собираешься уйти, и вот ты уже стоишь и думаешь, как будет Дмитрий по-английски.

Господь решил все за тебя. Можешь принять этот подарок ниспосланного свыше решения. А можешь пройти мимо, как последний дурак, отбросив божий дар носком ботинка в придорожную канаву.

— Я уже говорил, Дженни: похоже, Бог закрыл для нас дверь в собственную детскую. Но когда он закрывает дверь, то, как правило, оставляет открытым окошко.

— Знаешь, Сэмми, только не уговаривай меня лазить по форточкам, — сказала Джейн, и впервые за последний месяц он увидел, как она улыбнулась, — улыбка озарила ее измученное лицо прежним светом, тем светом, который согрел сердце Сэма давным-давно, почти пятнадцать лет назад.

— Я не могу лезть в окошко в узкой юбке, это неудобно. Давай просто еще раз войдем в дверь, хорошо?

Они велели водителю развернуться, и снова пошли к двери с тремя таблицами и тремя кнопками звонка, и опять позвонили (только теперь в звонок с надписью «Старшая группа»). Им открыли дверь, и они вошли.

Дети обедали. Рыжий Дэмьен сидел за столом с другими малышами. Перед ним стояла тарелка с овощным рагу, и Дэмьен жадно таскал рагу из тарелки горстями и запихивал в рот, размазывая по подбородку.

— Димочка, посмотри, как другие детки едят, — увещевала его воспитательница, вкладывая в руку ложку. — Возьми ложечку, давай, кушай ложкой. Вот так, вот так…

Она обхватила рукой кулачок Дэмьена с зажатой в нем ложкой и показывала, как именно надо кушать, чтобы быть как все другие дети.

— Пока у нас не получается научить его есть ложкой, — сказала Инга Оттовна, появляясь у Сэма за спиной. — Но со временем он научится — и этому, и всему остальному. Он хороший, сообразительный мальчик.

— Да, — кивнул Сэм. — Он научится.

И подумал: мы его научим. Это наш мальчик. И мы научим его всему. В голове у него вдруг возникла совершенно ясная, четкая и объемная картина: воскресным утром на лужайке перед домом он учит Дэмьена запускать воздушного змея. Дэмьен сосредоточен, он старается, но бечева никак не хочет разматываться. И Сэм терпеливо показывает сыну (да, именно так, своему сыну), как правильно наматывать шнур на катушку. А от крыльца к ним уже спешит Дженни. Она улыбается. Почему-то Сэм точно знал, что так оно все и будет.

* * *

Окончательное слушание по делу о суррогатном материнстве назначено было на пятницу, тринадцатое. Что ж, наверное, для такого дела — это самый подходящий день.

«Ангел мой, иди со мной, ты впереди, я за тобой!» — привычно прошептала Лена и вошла в зал. Сегодня ангел нужен ей как никогда.

Люда, ссутулившись и опустив голову, сидела на краешке скамьи слева от двери. Джонсоны только вошли и усаживались в противоположном конце зала. Они о чем-то негромко переговаривались с адвокатом.

Люда изо всех сил старалась в ту сторону, где сидели Джонсоны, не смотреть. Не потому что боялась, что у нее отберут Лысика. Люда знала: Лысика она никому ни за что не отдаст, что бы там себе Джонсоны со своим адвокатом ни думали. В суд вместе с ней пришел Михаил Федорович — юрист, который работал с отцом Александром и по мере необходимости помогал его подопечным. Накануне Михаил Федорович долго беседовал с Людой, учил, как нужно отвечать судье, какие бумаги можно подписывать, а какие нет, и все в этом роде. Люда кивала, старалась запомнить, что он говорит, и по десять раз спрашивала, уверен ли Михаил Федорович, что никто не сможет отнять у нее Лысика? Потому что если он не уверен — то Люда ни в какой суд не пойдет.

В конце концов юристу удалось убедить ее, что закон у нас — на стороне матери и, пока Люда сама не откажется от ребенка, никакой суд его не отнимет. Так что она почти не боялась. Она не смотрела на Джонсонов, потому что было стыдно. Люда нарушила обещание. Не специально, но нарушила. Джонсоны не сделали ей ничего плохого, наоборот! А она повела себя самым гнусным образом. Она не знала, действительно не знала, что все вот так обернется, что она не сможет расстаться со своим Лысиком, отдать его навсегда чужим людям. Но то, что она этого не знала, не избавляло от мучительного чувства стыда. Вон, Джейн аж синяя вся, похудела на десять кило, наверное, и руки дрожат. И все из-за нее, из-за Люды, она виновата.

Люда опустила голову еще ниже. Надо перетерпеть. Скоро все закончится, она поедет обратно в приют, к Лысику. А через пару дней сядут они в поезд и покатят домой, в Козицы, к маме, к Лидке… И заживут все вместе хорошо и счастливо. Если, конечно, юрист не напутал и не обманул и суд действительно не может отнять у нее ребенка.

Лена ударила молоточком по столу:

— Прошу тишины! Слушается дело…

Джонсоны снова о чем-то зашептались с адвокатом. Адвокат поднялся с места. Выглядел он несколько обескураженным.

— Ваша честь! Мистер и миссис Джонсон хотели бы сделать заявление.

— Прошу.

Сэм встал с места, посмотрел на жену. Джейн кивнула.

— Есть русская пословица: на чужом несчастье своего счастья не получишь… Сорри, не построишь, так у вас говорят. Мы хотим быть счастливы, но не хотим сделать несчастным другого человека. Бог указал нам другой путь, открыл другую дверь. Мы приняли решение усыновить ребенка — здесь, в России. Дмитрий дал нам адрес приюта. Господь сделал так, что в приюте мы нашли ребенка. Это странно, но его тоже зовут Дмитрий… Этому ребенку очень нужна любовь…

Лена слушала и ушам своим не верила. Дмитрий? Неужели ребенок, которого хотят усыновить Джонсоны, — тот самый Дима Калмыков? Неужели так бывает?

Лена вспомнила, что ее помощник Дима с заведующей домом малютки — друзья-приятели! Наверняка она ему все рассказала. Значит, все знал — и ни гу-гу. Вот так Гарри Поттер!

Человек-сюрприз, одно слово.

— Мы верим, что Людмила сможет быть хорошей матерью нашему Люису, — продолжал тем временем мистер Джонсон. — Поэтому отказываемся от суда и просим прекратить дело.

Господи! Спасибо тебе! Какие же они с Димой молодцы, что догадались отправить Джонсонов в приют! Только бы они не передумали! Лене стоило огромного труда, чтобы не запрыгать от радости.

— Уточните, пожалуйста: вы отказываетесь от иска или согласны заключить мировое соглашение?

— Мои клиенты готовы подписать мировое соглашение, — заявил адвокат Джонсонов. — Условия соглашения мы хотели бы обсудить отдельно. Следует определиться с порядком выплат, уточнить сумму, которую суррогатная мать должна выплатить моим клиентам…

— Нет-нет, — перебил адвоката Сэм. — Выплачивать не надо… Мы не хотим, чтобы Людмила вернула нам деньги. Ей нужны деньги, чтобы растить Люиса. Мы намерены и дальше помогать ей материально. Условие одно: мы с Джейн хотим видеть, как Люис растет. Нам ничего не нужно. Только иметь возможность видеться с Люисом, приезжать к нему, мы хотим, чтобы позже, когда Люис будет готов, Людмила привозила его к нам. Это наше одно… Сорри, единственное условие.

* * *

Никита курил у подъезда суда. Мимо прошла секретарша, кивнула. Говоров помахал рукой — до понедельника. Вышел Дима, Ленин помощник. Быстрой, молодой, летучей походкой направился к метро, а навстречу ему уже торопилась хорошенькая девочка в красном беретике. Они улыбались друг другу, и было совершенно ясно, что пятница, тринадцатое — это их счастливый день. Один из многих.

Медленно спустился по ступеням крыльца Плевакин, поднял глаза, кивнул Никите.

— Хотел сказать: ты большой молодец.

— Спасибо.

Прошелестел полами черного плаща Райский, скривил тонкие губы в подобие улыбки, свернул на стоянку, к своему похожему на катафалк черному джипу. И почему Райский выглядит словно гробовщик? Хотя… Знал Никита одного гробовщика по фамилии Рубинштейн. Точнее, не гробовщика, а владельца фирмы по изготовлению и продаже гробов на заказ. Милейший, обаятельнейший человек, румяный сибарит, большой любитель хорошей кухни и охотник до красивых женщин. Густым шаляпинским басом Рубинштейн травил еврейские анекдоты, а потом сам же первый хохотал над ними.

«Все смешалось в доме Облонских, — подумал Никита. — Гробовщик похож на актера оперетты, актер оперетты — на директора завода, судья — на гробовщика».

Никита выбросил окурок в урну и тут же закурил новую сигарету. Он ждал Лену Кузнецову, с которой договорился сегодня сходить наконец поесть борща к Петро.

Вторая сигарета догорела, а Лены все не было. Никита подумывал, не закурить ли еще одну, но решил, что разумнее и здоровее вернуться в здание и подождать Лену в вестибюле.

Говоров присел на банкетку напротив лестницы. Слышно было, как где-то в конце коридора кто-то говорит по телефону. За закрытой дверью каптерки охранников бубнил телевизор. Народ в основном уже разошелся — кто по домам, кто на свидание, кто куда. Было тихо и пустынно.

Наверху зацокали каблуки — весело, торопливо. Никита поднял глаза. Лена Кузнецова прыгала на одной ноге по ступенькам.

Никита вскочил с банкетки, бросился навстречу, подхватил ее под руку.

— Лен? Ногу подвернули?

Лена рассмеялась:

— Нет. Извините, Никита, я вас не видела.

На самом деле никакую ногу Лена не подворачивала. Просто ей было так хорошо и радостно на душе, что хотелось петь, плясать и прыгать на одной ноге. Вот Лена и запрыгала по лестнице. Хорошо, петь не стала. А то бы Говоров окончательно решил, что она ненормальная.

— Точно все в порядке с ногой?

— Точно. И с ногой, и со всем остальным!

— Вы прямо светитесь. Случилось что-нибудь?

— Да! Случилось! Сегодня пятница, тринадцатое, лучший день в году, вот так-то! Все счастливы, стороны подписали мировое соглашение, Сашка с одноклассниками делает стенгазету, и меня никто раньше полуночи не ждет, так что идем есть борщ, потому что я дико проголодалась, а все остальное потом расскажу! Господи, как же я хочу есть! Это, наверное, от радости!

Никита впервые слышал, что женщина от радости хочет есть. Его бывшая жена от радости, как правило, хотела плакать, пить шампанское, а потом кататься по ночной Москве и искать приключений на свою голову. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что радовалась она редко. Чаще ей хотелось плакать просто так или оттого, что ее тонкую душу никто не понимает. Есть бывшая жена никогда не хотела. Считала пошлыми разговоры о еде, хотя все, что готовил Никита, уминала с завидным аппетитом. Правда, старалась делать это, когда его не было дома. А когда Говоров возвращался к пустому холодильнику, сидела на краешке кресла, пила воду с лимоном и изображала интересную бледность.

Женщины, с которыми Говоров встречался после развода, почему-то все сидели на диетах. Говоров от этих их диет с ума сходил. Сидишь за столом — и кусок в горло не лезет, потому что очередная дама сердца смотрит на твою отбивную голодными глазами. Ни себе, ни людям…

Слава богу, Лена ни на каких диетах не сидела. У Петра она с аппетитом ела и борщ, и котлеты, и кулебяку, и даже таскала у Говорова из тарелки знаменитые Петрухины ушки с грибами.

— Никита, мне очень стыдно, — говорила она жалобно, утаскивая очередной карликовый пирожок. — Но они такие вкусные… Я просто не могу остановиться…

Они выпили по пятьдесят граммов водки и как-то незаметно перешли на «ты». Самое время — после нескольких лет знакомства, не правда ли? Говорову было сыто, легко и тепло. Может, от водки, а может, оттого, что напротив сидела Лена Кузнецова, которую он сто лет знал, но никогда раньше не замечал, какая она на самом деле красивая баба. Где-то Говоров прочел, что еда и секс — два самых больших удовольствия в жизни, и человек, который со вкусом и с удовольствием ест, точно так же со вкусом и с удовольствием занимается сексом. Черт, и что ему в голову взбрело? Это же Лена Кузнецова, он же ее сто лет знает…

Лена покосилась на Говорова и стянула у него с тарелки еще один пирожок. Говоров смотрел, как она ест, и понимал: надо срочно что-то делать! Выпить еще водки, сплясать казачка, пойти в туалет и сунуть голову под кран с холодной водой, потому что, если он еще немножко посмотрит, — он за себя не отвечает.

Лена оторвалась от пирожка, поглядела на Говорова очень внимательно и сказала:

— Никит, а давай мы с тобой еще водки выпьем? Только ты мне потом такси поймай, а то я до дому не доеду.

— За что пьем?

— Давай за знакомство!

Это был очень подходящий тост.