Татьяна Устинова

Камея из Ватикана

Проклятая маска норовила сползти с носа, приходилось то и дело ее поправлять. Нелепые завязки путались в волосах – медицинских масок на резинках нынче не достать. Пришлось купить самопальные – сложенную в несколько слоев марлю с притороченными веревочками.

Возле дома старой княгини маска совсем развязалась. Тонечка плюхнула на траву пакеты, размяла затекшие пальцы в синих резиновых перчатках и стала копаться в волосах, пытаясь выудить из кудрей хлипкие завязки.

– Зараза!..

– Теть Тонь, вы чего?

– Ничего, – пропыхтела Тонечка. – Маска свалилась, чтоб ее!..

Парень на велосипеде смотрел на нее малость свысока – ему понаехавшие москвичи в масках, перчатках и очках казались идиотами. У него самого маска была завязана на щетинистой шее – на тот случай, если менты или какие-нибудь рьяные дружинники прицепятся. А спортивные перчатки с полупальцами всегда при нем, сойдет!

И требования все выполнены! Маска – вот она, перчатки на месте.

– Может, подмогнуть, теть Тонь?

– Да я пришла почти.

Она бы и согласилась, чтоб «подмогнул», но ее донельзя раздражало обращение «тетя Тоня» из уст великовозрастного парня, у которого в плечах косая сажень и борода как у дьякона!.. Он работал водителем при больнице и подрабатывал извозом. Пару раз Тонечка ездила с ним в Тверь купить то, чего было не достать в Дождеве, – свежую клинскую колбасу, креветки, всякие излишества.

Тонечка зацепила маску за ухо и махнула парню:

– Езжай, Коль, спасибо!

Парень, нажав на педали, рванул с места, покатил и поднял велик на дыбы – как пить дать фасонил перед «тетей Тоней»!

Тонечка вздохнула.

Жизнь изменилась в одночасье, и привыкнуть к этой новой было сложно.

Принимаясь за пакеты, она кинула взгляд на дом старой княгини и замерла.

Старуха стояла возле окна – шторы она никогда не задергивала – и неотрывно смотрела на Тонечку.

– Добрый вечер, – пробормотала столичная сценаристка испуганно. Разумеется, неподвижная старуха за окном не могла ее слышать, и Тонечка решила на всякий случай поклониться.

Она произвела некое неловкое движение туловищем и даже попыталась шаркнуть ногой.

Старуха не шелохнулась.

Тонечка собрала ручки многочисленных пакетов и потащилась дальше.

Следующий за старухиным участок пустовал, как видно, хозяева не смогли вырваться из зачумленной Москвы, а уж там и Тонечкин дом.

Она попой толкнула калитку, взволокла поклажу на высокое крыльцо, выхватила из кармана брызгалку, щедро обработала перчатки и ручки пакетов и наконец-то стянула маску.

…Вот как к ней привыкнуть, к этой новой реальности?!

Она почти разгрузила пакеты, когда со второго этажа скатился Родион, за ним припрыгало собакообразное насекомое с раскидистыми ушами и улыбкой на черной с подпалинами морде.

– Я же тебе сказал, что сам в магаз схожу! – с ходу начал атаку мальчишка. – Раз сказал, значит, сделал бы!..

– Чем ужинать будем?

– Мне папа велел, чтоб я за тобой смотрел! А как за тобой смотреть, если ты не слушаешься?!

– Ночь скоро, – миролюбиво заметила Тонечка. – А есть хочется уже сейчас. Смотри, на выбор макароны с сыром, гречка с котлетами, у меня фарш остался. Могу картошки с грибами нажарить, я замороженных опят купила.

– А что быстрее?

Тонечка усмехнулась. По всему видно, есть хотелось не ей одной.

– Все быстро! Я ловкая, ты же знаешь.

Родион посмотрел на мачеху.

Она правда была ловкой и… веселой. После детского дома, в котором он прожил, считай, десять лет, ему очень нравилось, что с родителями, с отцом и мачехой, всегда весело. Не то чтоб они то и дело представляли сценки или рассказывали анекдоты, но как-то так себя вели, что с ними было интересно и не страшно, что вот-вот поругаются и все кончится!..

Родион выбрал котлеты с макаронами, а Тонечка возразила, что раз котлеты, значит, с гречкой, и принялась за дело.

– А вкусного купила?

Вкусным считались ванильные сухари, обсыпанные сахаром, маковые сушки, мармелад – чем резиновей, тем лучше, – овсяное печенье, соломка и всякое такое.

Тонечка заверила, что купила, но до ужина ничего не даст, чтоб не перебил аппетит.

– Тоня, я же не маленький! – возмутился Родион. – Мне семнадцать будет!

– Даже когда тебе стукнет пятьдесят восемь, ты должен помнить, что набивать живот сладким вредно.

Она сама сейчас с удовольствием вместо гречки съела бы пирожное «Картошка» – две штуки – и запила тремя стаканами чаю, но никак нельзя. Во-первых, дурной пример для Родиона. Во-вторых, в магазин «Рублевочка» пирожных «Картошка» не завозят.

…Надо же было так назвать продуктовую лавку в центре города Дождев Тверской губернии! Прям какой-то литератор называл, стилист!.. Тут тебе и намек на шикарную жизнь – Рублевка, не что-нибудь! – и на дешевизну – рублик, всего ничего! И звучит ласково.

Родион подхватил с пола собакообразное существо, которое выписывало вокруг них кренделя и вензеля, поцеловал в морду, немного смутился и пристроил свою худосочную задницу на столешницу, почти что в миску с фаршем.

– Куда ты сел, слезай сейчас же!..

– А старую княгиню зовут Лидия Ивановна, – сообщил Родион. – Она раньше в Москве жила, а теперь здесь, в Дождеве.

– Откуда ты знаешь?

– Сама сказала! Она сегодня опять на ручей ходила.

По невесть когда установленному неписаному закону жители всех трех домов вдоль ручья выходили к воде через Тонечкин участок. На берег вела узорная чугунная калиточка, обычно закрытая на проволочный крючок. В заборах в самом дальнем конце участков тоже были калитки, вообще ни на что не закрытые, а всегда настежь распахнутые. Старая княгиня являлась дважды в день, Тонечка видела ее из окна. Она проходила вдалеке, не глядя по сторонам, некоторое время возилась с крючком, выходила к ручью и усаживалась на скамейку под березами. Сидеть там она могла сколько угодно, иногда час, а когда потеплело, то и дольше!

Родион то и дело бегал рисовать ручей, березы, траву, калитку, скамейку – он вообще или ел, или спал, или рисовал, засадить его за уроки не было никакой возможности, особенно сейчас, когда всех разогнали на удаленку.

– Она спросила, что я рисую, и я ей показал, она сказала – хорошо, – продолжал Родион. – И про Буську спросила, что за порода. Я сказал, что пражский крысарик, а она сказала, что Прага вообще загадочный город.

– Загадочный? – переспросила Тонечка машинально.

Она пыталась порезать огурец, но дело не двигалось – только она отрезала кружок, как Родион выхватывал его и съедал, смачно хрупая. Она бросила резать и сунула оставшиеся пол-огурца мальчишке. Родион помычал благодарственно.

– Тонь, а папа приедет?

– Кто его знает.

– И ты не знаешь?!

– У него же люди работают. То есть сейчас как раз не работают, вся работа остановлена. Ему нужно придумать, чем платить, где денег добыть. Пока не придумает, не приедет.

– А он придумает? – с тревогой спросил Родион.

Ему требовалось, чтоб Тонечка его успокоила. Как жить, если ни она, ни даже отец не знают, что дальше?..

– Придумает, – сказала Тонечка, все поняв. – Он очень умный. Садись, котлета готова. Ты собаку кормил?

Родион возмутился:

– Ты же знаешь, собаку я кормлю всегда в шесть часов!

…Это правда. Безалаберный мальчишка вполне мог проспать школу, завтрак, репетитора, онлайн-урок, но накормить свою собаку никогда не забывал.

– Еще она спросила, чей я, а я сказал, что Германов, – продолжал Родион, сгорбившись над котлетой. Он хватал куски, обжигался, выплевывал и дул на них.

– Веди себя прилично, – велела Тонечка. – Какой-то странный вопрос, чей! Ты же не собака!

– Ну-у, она так спросила: мальчик, ты чей? Я и сказал. Еще я хотел ей показать, как я ее нарисовал, но у меня альбомы в доме, завтра покажу.

– Ты ее тоже рисовал?

Родион покивал:

– Она такая красивая! И одета странно.

Тонечка все никак не могла привыкнуть, что ему нравится не то, что другим! Ему нравились покосившиеся заборы, букашки, лужа, припорошенная цветочной пыльцой, воробей, склевавший дождевого червяка, провалившиеся мостки у ручья. Вот старуха понравилась тоже…

Тонечка постоянно чувствовала тревогу. Ей казалось, что она должна… защищать и оберегать мальчишку. От всего. Человек, которому нравятся воробьи, собаки и старухи, сам себя защитить и уберечь не сможет…

Она подложила ему еще котлету, и он заглянул в сковородку, осталось или нет.

Оставалось три штуки, вот красота!

– А что к чаю?

– Вареная свекла с медом.

– Что, правда? – У Родиона вытянулось лицо.

Тонечка вздохнула.

– Лимонные дольки, халва, сушки и две разные шоколадки.

– С орехами?

– Одна с орехами.

Это было совсем другое дело, и Родион великодушно предложил поставить самовар.

Иногда они так развлекались по вечерам – пили чай из самовара. С ним приходилось довольно долго возиться, иногда он напрочь не желал растапливаться, капризничал, но к сегодняшнему пиру самовар был просто необходим, и Тонечка согласилась.

Она помыла посуду, прислушиваясь к тому, как мальчишка тюкает перед крыльцом топориком, пытаясь наколоть щепок, взглянула в окно, отвела глаза и посмотрела еще раз.

На соседний участок, который пустовал с самого начала карантина, вползал черный «Мерседес», ворота были распахнуты. Выходит, хозяева все же приехали.

Должно быть, хорошо, что приехали. С тех пор как всех разогнали по квартирам и дачам – на самоизоляцию! – Тонечка почти не видела людей, и к этому привыкнуть было даже труднее, чем к перчаткам и маске. С другой стороны, непонятно, вдруг они привезли из Москвы эту самую заразу, а общительный Родион то и дело забывал и про маску, и про перчатки. Здесь, среди тверских лесов и болот, никакой «особый режим» не объявляли, но Тонечка все равно беспокоилась – мало ли…

Она накинула на плечи облезлую жилетку из странного меха, именуемую в семье «позорный волк», и вышла на крыльцо. Родион прилаживал к самовару трубу, отворачивался от дыма, закрывался локтем, собака бегала вокруг, то и дело от восторга припадая на передние лапы.

…Как хорошо, подумала Тонечка, что она догадалась взять Родиону собаку!.. Они как-то сразу оказались вдвоем, вместе, парой! Вместе привыкали к московскому быту, вместе прилаживались к семье, вместе осознавали, что теперь есть и отец, и мать-мачеха, и брат, и сестра, и дед-генерал, и бабушка Марина!..

После детского дома в Угличе такие перемены давались нелегко, но вместе, вдвоем всегда проще и лучше!

Над дальним концом участка, над ручьем, висела низкая снеговая туча – даром что май на пороге! Нынче все смешалось, не стало ни зимы, ни весны, сплошное безвременье. Солнце из-за края тучи подсвечивало едва зазеленевшие березы, и свет был тревожный, беспокойный.

Родион наконец приладил трубу, из нее сразу повалил густой белый дым и хорошо запахло разогретой смолой.

Мальчишка игогокнул, понесся по лужайке, крошечная собака, как на стрекозиных крыльях, полетела за ним.

– Смотри, какое солнце! – прокричал Родион издалека. – Дай мне альбом, я нарисую быстро.

– Не дам, – отозвалась Тонечка с крыльца. – Ты проспишь самовар, и мы чаю не попьем!

…Хорошо, что участок есть! В московской квартире на этом самом карантине все бы с ума сошли.

Впрочем, бо́льшая часть детей осталась как раз в квартире – Настя и Даня уехать не смогли. Старый дом никакими новинками современной техники оборудован не был, интернет еле шевелился. Тонечке, чтобы Родион хоть как-то учился на удаленке, приходилось мудрить, раздавать сигнал с телефона, метаться по комнатам, выискивая угол, где стабильный прием. Настя училась в театральном и с первого же дня карантина просиживала за компьютером днями и ночами – особенно занятно было наблюдать уроки по сценическому движению, когда Настя перед компьютером выделывала немыслимые па, а педагог из монитора оценивал, насколько удачно у нее получается. Даня бесконечно бубнил на суахили, писал и сдавал контрольные и курсовые – он в университете осваивал «басурманский язык», как формулировал его отец и по совместительству муж Тонечкиной матери Марины Тимофеевны.

Тонечка улыбнулась.

…Вообще в семейном древе Германов – Морозовых – Липницких легко заблудиться и пропасть!

Кто бы мог подумать еще два года назад!

Жили-были три девицы – бабушка Марина, дочка Тонечка и внучка Настя. Жили-поживали, добра никакого особенно не наживали, им это и в голову не приходило. В одночасье все изменилось. На их терем-теремок в Немчиновке надвинулись странные и невероятные события, и, главное, откуда-то появилась целая куча разных мужчин!.. Бабушка Марина вышла замуж за генерала Липницкого, который прибыл в ее жизнь вместе с сыном Даней. На Тонечке женился знаменитый продюсер Александр Герман, а потом нашелся его сын Родион, и в кроне семейного древа все ветви окончательно и бесповоротно запутались!..[1]

Даня как-то сразу стал братом Насте, хотя его сестрой должна была считаться Тонечка, Родион через неделю после воссоединения с семьей стал называть Марину бабушкой, а генерала – дедом, хотя ни один, ни второй вообще не были ему родственниками!.. Детдомовского мальчишку благополучные и сытые московские дети старательно опекали, но… не слишком им интересовались. Они были от души заняты собой, своим образом жизни, друзьями, учебой. Александр Герман к появлению сына, о котором он шестнадцать лет ничего не знал, относился словно с изумлением.

Этот новый сын учился из рук вон плохо, в московской школе почти не тянул, зато постоянно рисовал – его комната как-то моментально превратилась в свалку из альбомов, тюбиков и банок с красками, карандашей, разрозненных листов александрийской бумаги, обрывков, клочков, яблочных огрызков, конфетных бумажек, немытых кружек и мятой одежды. Вещи мальчишку вообще не интересовали.

Зато интересовала еда. Он безостановочно ел и, кажется, только худел – щеки у него совсем ввалились, еще длиннее стали тонкие, как щепки, руки, вытянулась и без того гусиная шея.

Самым главным его другом была собака Буся, и сразу следом за ней – Тонечка.

– Родька, смотри за самоваром! – крикнула Тонечка в сторону лужайки, по которой наперегонки носились мальчик и собака.

И посмотрела на соседний участок.

Машина стояла на плиточном пятачке перед домом, над крыльцом горела лампочка, свет ее терялся и таял в вечернем солнечном сиянии.

…Интересно, кто же это приехал?..

Дом в Дождеве принадлежал давно покойным родителям ее мужа, Тонечка раньше никогда здесь не жила и соседей не знала. Величественную старуху, обитавшую через дом, они с Родионом называли старой княгиней, так ее окрестила Тонечка, а когда мальчишка спросил почему, приволокла ему первый том «Войны и мира». Родион моментально заскучал, стал оглядываться по сторонам и предложил помыть посуду. Тонечка два вечера убила на пересказ эпопеи своими словами, и только потом догадалась включить ему английский сериал.

В английском сериале всех главных героев играли молодые артисты, и Родион постепенно втянулся, но смотрел «Войну и мир» как неандерталец или англичанин – никакие нравственные проблемы его не волновали, зато интересовало, кого убьют, кто на ком женится и не разорится ли Пьер.

Состояние финансов Пьера казалось Родиону гораздо важнее, чем его масонские искания!..

После того как убили Петю Ростова, Родион наотрез отказался смотреть дальше, и Тонечке пришлось брать его измором, убеждая, что после все пойдет как нельзя лучше, и обещать в обмен на просмотр пирог с мясом.

Насилу одолели.

Оказывается, старую княгиню зовут Лидия Ивановна – вполне подходящее имя.

Тонечка зашла в дом, поставила на круглый стол чашки и «вкусное», о котором мечтал Родион, и позвонила мужу.

– Я занят, – сообщил телефон мужниным голосом, едва прекратились гудки. – Я на работе.

– Бог в помощь, – отозвалась Тонечка.

Родион втащил плюющийся кипятком самовар, водрузил его на подставку и спросил, как там папа.

Тонечка проинформировала, что папа на работе. Занят.

– А мы когда в Москву поедем?

– Когда карантин снимут.

– А когда карантин снимут?

– Как только болеть перестанут.

– А когда перестанут?

– Садись, – сказала Тонечка. – Тебе чай с мятой или так?

Они долго пили чай и смотрели дурацкое кино под названием «Бруклин». Родион его обожал, а Тонечка терпеть не могла, но считала нужным подлаживаться, чтоб мальчишка не чувствовал себя в одиночестве.

Разошлись поздно, и Тонечка долго еще не спала, все думала, как жить, когда кругом карантин, муж бесконечно занят и сердит, родители в группе риска, а дети брошены на произвол судьбы. И все из-за какого-то проклятого вируса!

Кто бы мог подумать еще три месяца назад! Кто мог предположить, что закроются магазины, кафе, химчистки, парикмахерские, а кое-где и дороги, что «скорые» будут часами стоять в очередях, чтобы сдать заболевших в приемный покой, а патрули на улицах станут спрашивать пропуска и выписывать штрафы вышедшим без разрешения!..

– Вирус, – вслух сказала Тонечка, устав думать, – ты подложил нам колоссальную свинью!..

Заснула она под утро, и снилось ей нехорошее.

Алгебру-онлайн они, ясное дело, проспали, а математичка была не только бестолковой, но и вредной. Она уже не раз грозилась, что не аттестует Родиона, если тот не «подтянет предмет», а тут еще и проспали!..

Тонечка растолкала мальчишку только к третьему уроку, усадила перед ноутбуком, велела не качаться на стуле, не чесаться, не рисовать, а слушать, налила ему кружку горячего чая и едва успела выскочить из кадра, когда урок начался. Третьим уроком была информатика, ее вел импозантный молодой учитель, а Тонечка с утра даже причесаться не успела!..

Дав себе слово каждый день ставить будильник на семь тридцать, как в Москве, – и без всяких поблажек! – она стала соображать, что бы такого приготовить на завтрак. Или уже ничего не готовить, а дождаться обеда, когда у Родиона кончится вся эта онлайн-канитель?..

В обучение на удаленке Тонечка не верила ни секунды. Еще с того момента, когда все только началось. Должно быть, где-то есть дети, рвущиеся к знаниям, как Михайло Васильевич Ломоносов, готовые ради учения на все, твердо осознающие, что ученье – свет, а неученье – тьма, но ее собственный ребенок к таковым не имел никакого отношения. Он и в школе-то учился едва-едва, а уж дома совсем перестал, и не было никакой возможности заставить его слушать, записывать, вникать!.. Он сидел перед компьютером, из которого учителя толковали о квадратных корнях и бензольном кольце, и рисовал свои картинки, а собака устраивалась у него на коленях. Его жизнь была прекрасна! Если б от него еще отстали с этим дурацким сидением возле компьютера во время уроков, вообще был бы рай!

Тонечка вздохнула.

Повезло, что в этом году не нужно сдавать никаких экзаменов. Вот был бы цирк, если б им пришлось в городе Дождев готовиться к ЕГЭ!..

Она сварила кофе, взяла чашку и вышла на террасу. Старый дом одним крыльцом выходил в палисадник и на дорогу, а другим в сад и на лужайку. На террасе стояли ветхий овальный стол и пара плетеных кресел с продавленными подушками. Когда-то подушки были, должно быть, роскошными, крытыми желтым атласом с золотым отливом. Теперь ткань повытерлась, из нее в разные стороны торчали нитки, Родион сказал – очень красиво.

И Тонечка с ним согласилась.

На улице было солнечно и холодно, и, поставив чашку, Тонечка вернулась в дом за «позорным волком». Сверху что-то бубнил импозантный учитель информатики, Родиона не было слышно.

Она вернулась на террасу, уселась, отхлебнула кофе и зажмурилась от счастья.

…Вот так бывает?.. Кругом кризис, вирус, светопреставление, а она, Тонечка, в эту секунду чувствует себя настолько счастливой, что готова заплакать восторженными слезами!

«И, сладко плача, я ушел за бузину», – вспомнилось ей откуда-то.

Она вытянула ноги, запахнув плотнее пожилого «позорного волка», и неожиданно обнаружила на своем участке… человека!

Какая-то женщина, кажется молодая, вбежала в распахнутую калитку с соседнего участка и теперь мчалась по дорожке к дому.

Тонечка поднялась.

– Вы можете мне помочь? – выпалила женщина, немного не добежав до террасы. – У нас несчастье.

Тонечка сбежала с крыльца.

– Вы здесь живете? – лихорадочно продолжала незнакомка. – Вы кого-нибудь знаете? Кому можно позвонить?

– Да что случилось-то?!

– Бежим, – сказала женщина и припустилась по траве, сокращая расстояние.

Тонечка топала за ней.

– Я вчера только приехала, – на ходу говорила женщина. – Вечером уже. А сегодня вышла… И тут… Я не знаю, что делать… Я на тот участок сбегала, но там нет никого…

Тонечка вдруг всерьез забеспокоилась.

Сначала ей было просто любопытно, а тут стало тревожно.

Следом за женщиной она вбежала на соседний, в лопухах и одуванчиках, участок. Разросшийся куст сирени с головы до ног обдал ее водой – ночью прошел дождь.

– Сюда, сюда, – торопила женщина.

Они выскочили на лужайку, почти такую же, как у Тонечки. Когда-то здесь, видимо, хозяйничали и наводили красоту, потому что посередине был сооружен некий холмик, напоминавший альпийскую горку, а рядом торчал деревенский колодец с воротом и двускатной крышей.

– Я вышла, – задыхаясь, говорила женщина, – и… вот… Я хотела помочь, а уже поздно… Что нам делать?

И тут Тонечка увидела.

На траве, в желтых одуванчиках, привалившись спиной к колодцу, сидела старая княгиня. Ноги в высоких башмаках на пуговицах были вытянуты, тяжелые руки лежали вдоль тела совершенно спокойно. Старая княгиня смотрела прямо перед собой, очень строго.

– Она что? – шепотом спросила Тонечка, хотя все было ясно. – Умерла?

Женщина покивала.

– Я хотела ее поднять, – тоже шепотом сказала она, – нагнулась, а она вся… холодная уже.

Тонечка присела и дотронулась до руки старой княгини. Рука и впрямь была холодная и влажная – в росе.

– И что теперь делать? – продолжала женщина. – Куда-то же надо звонить! Только куда? И кто это? Откуда она взялась? Я вчера приехала, ее не было!

– Это Лидия Ивановна, соседка с той стороны. – Тонечка поднялась. Губы у нее дрожали, так было жалко старуху! – Она каждый день через нас ходит на ручей, на лавочке сидит…

– Она одна живет?

– Я не знаю, – Тонечка глубоко вздохнула, прогоняя ненужные слезы. – Наверное, мы должны к ней домой сходить для начала…

– А… она? – Женщина кивнула на старую княгиню. – Тут останется? Нехорошо как-то.

– Нехорошо, – согласилась Тонечка. – Я сбегаю, а ты постой рядом с ней, ладно? Как тебя зовут?

– Александра, – спохватилась собеседница. – Саша Шумакова.

– А я Антонина Герман. Я сейчас, быстро!

Участок старой княгини весь зарос жасмином, сиренью и лопухами. Давно не кошенная трава полегла от дождя, на дорожках стояли лужи.

Тонечка взбежала на крыльцо и позвала:

– Есть кто-нибудь?

Никто не отозвался.

Дверь была открыта, и Тонечка вошла.

В доме пахло старым деревом, мирно тикали часы и капала из крана вода.

– Здравствуйте! – прокричала Тонечка. – Здесь есть кто-нибудь?

Было понятно, что в доме никого нет, но от растерянности она еще покричала и постояла, прислушиваясь.

Часы засипели, внутри щелкнуло, и они начали бить. Взблескивал медный маятник.

Тонечка прикрыла за собой дверь и вернулась к соседке.

– Нет там никого, – сообщила она, стараясь не смотреть на старуху. – Я что-то тоже не могу сообразить, что нам делать. Главное, она вчера была жива и здорова, я ее видела, она на меня в окно смотрела! А Родион с ней разговаривал! Родион – это наш сын.

Саша Шумакова покивала.

…В разного рода передрягах у Тонечки всегда был один и тот же план действий. Она звонила мужу, тот говорил, что следует сделать, и дальше все как-то решалось.

Словно само собой.

– Подожди, – сказала Тонечка соседке. – Я позвоню.

– Почему ты вчера вечером не отвечала? – осведомился муж, как только в трубке перестало гудеть. – Я раз пять звонил!

– Ты же знаешь, какая здесь связь.

– Так, – услышав ее, сказал муж совершенно другим тоном. – Что случилось, Тоня?

– Старуха, – выговорила Тонечка. – Лидия Ивановна, соседка, старая княгиня! Я тебе про нее рассказывала. Она умерла. Сидит возле колодца… совершенно мертвая.

– Так, – повторил муж. – Ты только не плачь, Тонечка.

– Я не могу. – Она всхлипнула. – Мне ее жалко. И мы не знаем, что теперь делать!

– Кто мы? Вы с Родионом?

– Нет, Родион в доме, он ничего не видел. Мы с Сашей Шумаковой.

Великий продюсер всех времен и народов Александр Герман не стал уточнять, кто такая Саша Шумакова и откуда она взялась. Ему нужно было срочно избавить жену от переживаний – он терпеть не мог, когда она страдала, чувствовал себя виноватым и от этого злился на нее же.

– Я сейчас найду вашего участкового, – сказал он. – Вы ничего не трогайте, оставьте все как есть. Он придет и займется.

– Саш, – проскулила Тонечка. – Главное, она вчера на ручей ходила и разговаривала с Родионом, понимаешь?.. А сегодня умерла… возле колодца.

– Так бывает, Тоня. – И мимо трубки, совершенно другим голосом: – Найдите мне Славу Селиверстова, это мэр Дождева. Дождев – город в Тверской области.

И снова ласково, как ребенку, Тонечке:

– Ступай домой, оставь возле… бабуси эту Сашу Шумакову. И не страдай, слышишь, Тоня? А я в выходные постараюсь приехать. Как Родион?

Тонечка понимала, что это маневр и рассказывать про Родиона ей сейчас не нужно, поэтому пробормотала:

– Спасибо тебе, Саша. Как я соскучилась, знал бы ты.

– Я тоже соскучился, – признался он. – Живу, как дикий человек, без семьи, без детей!.. Ну все, у меня тут мэр нашелся. Я перезвоню.

Тонечка только успела отвести руку от уха, как муж уже перезвонил:

– И не ввязывайся ни во что! – велел он. – Особенно в уличные потасовки и детективные расследования! Лучше сценарий пиши!

Тонечка писала сценарии для сериалов и с точки зрения великого продюсера делала это очень медленно. Его бы воля, он бы ее заставил каждую неделю выдавать по сценарию!

– Ты поняла, Тонечка?

– Я все поняла, Сашечка.

…Разумеется, домой она не пойдет, останется с Сашей Шумаковой и мертвой старой княгиней ждать участкового!

– Ну что? – с тревогой спросила Саша. – Что нам делать?

Тонечка вздохнула:

– Велено ждать.

– Я так испугалась, – призналась Саша. – Я вообще-то не пугливая, а тут прямо… испугалась.

– Я понимаю.

– Главное, только приехала!.. Пока весь офис на карантин выпроводила, пока то, пока се… Люди боятся, у всех истерика, что дальше – никто не знает! Вот уехала, и тут!..

Тонечка опять вздохнула.

Они топтались в лопухах и одуванчиках, говорили приглушенно, на мертвую старуху не смотрели, и обе чувствовали неловкость от того, что в присутствии смерти говорят о пустяках.

Внезапно в высокой траве показались собачьи уши, и крохотная собака радостно помчалась к ним.

– Буся, стой! – перепугалась Тонечка. – Буська, кому я сказала! Родион, не ходи сюда! Забери собаку!

– Зачем? – И мальчишка вынырнул из-за кустов сирени. – А почему ты ушла?

– У тебя же уроки!

– Интернет повис! – И Родион изобразил руками победный жест. – Все выключилось! И света нету! Ура!..

Тонечка ринулась ему навстречу.

– Вернись домой, – приказала она. – Я сейчас приду.

– Да чего такое-то, Тонь?..

Вдруг маленькая собака заскулила, а потом зарычала, тихо, но грозно. Тонечка ни разу не слышала, чтоб пражский крысарик скулил, да и тявкал он редко!

– Буська, ты чего? – поразился Родион. – Ты на кого?..

– Родион, иди домой сейчас же!

Но куда там!.. Мальчишка помчался за собакой, подхватил ее на руки, прижал к себе и вдруг замер.

– Родион!..

– Она умерла, что ли?

– Да. Уходи отсюда.

– Да нет, не может быть. Я ей обещал рисунки показать.

Он подошел и наклонился над старой княгиней. Собака опять тихонько заскулила.

Тонечка взяла его за руку и повернула спиной. Он вырвался и присел перед старухой на корточки.

– Так не бывает, – сказал он совершенно спокойно, разглядывая лицо старой княгини.

– Меня зовут Саша Шумакова, – сказала соседка и взяла его за плечо. – А тебя?

– Родион Герман, – сообщил мальчишка.

На Сашу он даже не взглянул, продолжал рассматривать старуху.

– Почему она умерла? – строго спросил он у Тонечки.

– Мы не знаем. Может быть, с сердцем плохо стало.

– Или просто от старости, – предположила Саша.

– А вдруг она еще жива?

– Нет, Родион.

Тонечка не знала, как его отвлечь. И не знала, понимает ли он, что такое смерть.

– Ты вот что, – наконец придумала она. – Ты сбегай, пожалуйста, в поликлинику, скажи дежурной, что у нас соседка умерла, пусть они бригаду пришлют. Сможешь?.. Пойдем, я тебя провожу.

– Только я не знаю, где поликлиника.

– На той же улице, где наш магазин, чуть подальше. Такой зеленый длинный барак. Написано: «Поликлиника». Если они такими вопросами не занимаются, попроси дежурную позвонить в больницу или в «Скорую». Ты понял?

– Понял, понял.

– Наденешь перчатки и маску, – продолжала Тонечка. – И не снимай! И ничего там не трогай! И глаза не три!

– Тонь, а разве так бывает? Вчера человек был жив, а сегодня уже умер?

– Только так и бывает.

– Странно, – сказал Родион задумчиво. – Очень странно. И непонятно.

– Никто не понимает, – отозвалась Тонечка. – Вот ты Толстого не стал читать, а у него там про это много! Он тоже не понимал, как это. Саша, я сейчас вернусь.

Она заставила Родиона напялить маску и перчатки – и он послушно надел все, как видно, думал о другом, – нацепила на собаку ошейник, всучила мальчишке поводок и проводила до калитки.

– Бегите.

…День получился странным и трудным.

Вначале пришел коренастый парнишка в форме, отрекомендовался участковым, поцокал языком над старой княгиней и стал спрашивать какую-то ерунду – кто нашел, когда, что сделал, куда пошел. Ерунду он старательно записывал, время от времени вздыхал и качал головой.

Потом прибежал Родион с собакой на руках, а следом за ними запыхавшаяся полная молодая женщина в дождевике, накинутом поверх белого халата. Женщина оказалась врачом из поликлиники, пользовавшая Лидию Ивановну.

Потом приковыляла видавшая виды «Газель» с красными крестами на боках. Из нее вышли санитары, вытащили жуткие серые носилки – как похоронные дроги. С водительского места выбрался тот самый Коля, который вчера гарцевал вокруг Тонечки на велосипеде. Вместе с санитарами он зашел на участок, посмотрел на старую княгиню, закурил и изрек что-то вроде:

– Вот жизнь…

– Главное, и больна-то не была ничем особенно, – с досадой сказала врачиха. – И болезней себе не выдумывала! Старики любят себе хвори сочинять, а Лидия Ивановна никогда!..

– Почему она умерла? – спросил Родион в который раз.

Врачиха развела руками:

– Мало ли. Может, инсульт. Или тромб оторвался.

– Родственники у нее есть? – спросила Тонечка.

– Да кто ж их знает, – отозвался участковый. – Жила одна, это точно могу сказать, иногда вроде племянник к ней наезжал, а там… не в курсе мы.

– Нужно родственников известить.

– Их еще сначала найти бы неплохо! – залихватски ответил участковый, которому нравились Тонечкины формы и кудри, хоть она и была старовата, лет тридцать пять, не меньше!.. А может, и все сорок, кто их знает, столичных!

Вторая, у которой на дворе старуха преставилась, была еще краше – высокая, джинсы в обтяг, грудь уверенная, сама быстрая, порывистая, э-эх!.. Но таких цац участковый побаивался и как будто не до конца верил в их существование. Таких по выходным показывали на НТВ в программе «Звезды взошли», у них то и дело крали бриллианты и детей, мужики их избивали, зато потом платили миллионные отступные, они были блогершами и актрисами. И еще певицами!.. Участковый считал себя человеком здравомыслящим и на такой дешевый развод не велся – ну, так люди не живут, это все специально выдумано, чтоб народ отвлечь!.. Ну, чтоб народ не очень по пенсиям грустил, за детскими пособиями не ломился, за коммуналку исправно вносил и штрафы платил, а ему за все это по телику кралей показывают – груди, попы, бриллианты и как мужики их метелят!

Когда старую княгиню санитары принялись взволакивать на носилки, Тонечка почти насильно утащила Родиона домой. Саша Шумакова проводила их до крыльца – она тоже не хотела смотреть.

– У меня хлеб свежий есть, – проинформировала она и отвела глаза. – Московский! Масло сливочное и банка икры. Большая. Мне партнеры на Новый год привезли в подарок. А я так и не попробовала.

– Вот и прекрасно, – бодро откликнулась Тонечка. – Родион нам самовар поставит, как вчера. Сейчас все уедут, и станем… пировать.

На улице зафырчала «Газель», они прислушались.

– Должно быть, все, – заметила Тонечка. – Забрали.

Вскоре появился участковый.

– Просьбица у меня к вам, – сказал он, конфузясь. – Там Вячеслав Андреевич, мэр наш, сильно за покойницу переживает. Может, вы по-соседски у ней в доме посмотрите, вдруг какие бумажки остались, записки? Ну, чтоб мы родственников известили! Телефон у ней был, не знаете?

– Я не видела, – отозвалась Тонечка.

– Может, и телефон найдется. Я бы сам занялся, но мы все на усиление брошены. Дорогу в лесу сторожим.

– Зачем? – машинально спросила Тонечка.

Участковый вздохнул:

– Да ни за чем. По дури. Чтоб, стало быть, москвичи без пропусков через лес в Конаково не ехали. Через лес запрещено.

– Почему?

– Да говорю ж, по дури. Вы уж помогите по-соседски, лады? Посмотрите! Дверь потом замкните, а ключик у себя оставьте. Если чего найдете, звякните, вот номер мой!

– Хорошо, – согласилась Тонечка.

Отправляться в дом старой княгини ужасно не хотелось, но они с Сашей пошли.

Родион увязался за ними.

– В больнице у них интересно, – рассказывал он, пока они переходили с одного участка на другой. – Все старое, жуть! Полы провалились, потолки черные, пакля торчит. И такие скамейки деревянные в коридоре. Я там попа видел. Он на скамейке как раз сидел.

– Не попа, а батюшку, – поправила Тонечка.

Родион не обратил внимания.

– Тонь, если поп служит Богу, он что, не может его попросить, чтоб не болеть? И жить вечно?

Саша Шумакова оглянулась и посмотрела сначала на Родиона, а потом на Тонечку.

– Ну, поп ведь обычный человек. То есть батюшка, – поправилась Тонечка. – И не все его просьбы Бог исполняет. И не всегда.

– А зачем тогда работать попом? То есть батюшкой?

Тут теологический диспут закрылся сам собой – слава богу! – потому что они пришли в дом старой княгини.

– Как тут искать-то? – спросила Саша вполголоса и скинула у порога мокасины. – Мы ж не сыщики!..

– Посмотрим, может, правда найдем какие-нибудь записные книжки.

– Лучше б участковый сам искал.

– Ты же слышала. Он лес сторожит. От москвичей.

В доме было тихо, чисто и хорошо пахло – должно быть, княгиня любила свое жилище и ухаживала за ним. С заднего крылечка был вход на террасу, как и в Тонечкином доме. С террасы наполовину застекленная дверь вела в большую, на четыре окна, комнату.

– Есть кто? – на всякий случай крикнула Тонечка. – Соседи пришли!

Конечно, никто не отозвался. Только тикали по-прежнему часы и где-то мерно капала вода.

В комнате было полутемно – когда утром Тонечка сюда забегала, не обратила внимания, что на всех окнах задернуты занавески.

– Где мы будем искать? – спросила Саша.

– Я предлагаю по верхам посмотреть, и все, – решительно сказала Тонечка. – На столе, в прихожей, на этажерке. Подожди, я шторы раздвину.

Мебель в комнате была старинная – жесткие стулья, круглый стол на одной ноге, этажерка с полированными шишечками. На пузатом комоде кружевная вязанная крючком салфеточка. На салфетке черно-белая фотография пузатого мальчугана в трусах и панаме.

– Как ты думаешь, это родственник? – спросила Тонечку Саша. – Наверное, нужно из рамки вынуть и посмотреть, вдруг там что-нибудь написано, да?

Тонечка покивала.

Родион стоял в дверях с собакой на руках. Вид у обоих был настороженный.

Кругом был образцовый порядок, только на диване все подушки раскиданы, одна даже свалилась на пол. И скатерть на круглом столе сдвинута – один край свисал почти до пола. Тонечка вернула подушку на диван и поправила скатерть. На столе не было никакой посуды, кроме единственного блюдца, чисто вымытого.

В тесной кухоньке – Тонечка вошла и огляделась – тоже все в полном порядке.

– Она жила совершенно одна, – возвестила Тонечка из кухни, и голос ее странно отдался от стен, словно они понимали, что пришли чужие.

– Почему? – спросила возникшая в дверях Саша.

– Чашка одна, тарелка тоже одна. Ложка, вилка, нож – всего по одному.

– Как грустно, – сказала Саша. – Когда тарелка одна, и чашка тоже. И никому дела нет, жив ты или помер…

На кухонном столе стояла круглая коробка из-под печенья, в нее были аккуратно сложены лекарства. На подоконнике две книжки.

Тонечка посмотрела.

«Дмитрий Донской» из серии ЖЗЛ и толстый том Василия Розанова.

«Донской» был заложен высушенной веткой мимозы – вот как!..

– На фотографии ничего не написано, – сказала Саша, – ни года, ни места, ни имени. И телефона я не вижу.

– Может, у нее и не было.

– Вряд ли, Тоня. Ей все же не сто лет было!.. И жила одна, мало ли, может, врачу позвонить.

Тонечка пооткрывала дверцы шкафчиков и заглянула в почти пустой холодильник, как будто там могли найтись следы родственников старой княгини.

Родион с собакой на руках стоял в большой комнате перед женским портретом, висящим над диваном.

– Что там? – спросила Тонечка.

– Какая-то старая картина, – отозвался Родион.

Тонечка взглянула – дама в глухом платье с камеей у шеи, волосы подняты вверх короной, тонкие руки сложены на какой-то книге.

…Неужели была такая жизнь? В которой женщины носили глухие платья и камеи, делали высокие прически и читали книги?..

И если была, куда она делась? Когда ее не стало?..

В революцию семнадцатого года? В войну? В шестидесятые?

На этажерке с шишечками были стопки старых журналов – «Юность» и «Работница», тяжелая, словно из чугуна, фигурка кенгуру, очень искусно сделанная, громадная «Книга о вкусной и здоровой пище» 1953 года издания.

Тонечка открыла наугад и прочла: «Коньяки (окончание). Коньяк пьют перед едой для возбуждения аппетита. Хорошая закуска к нему – кусочек балыка с лимоном или ломтик лимона с сахаром. Пьют коньяк из маленьких рюмок. Хорошо, если эти рюмки из тонкого стекла; через такое стекло виден золотисто-янтарный цвет коньяка. После обеда или ужина коньяк подается к черному кофе, к фруктам. Коньяк служит для лечебных целей, как тонизирующее средство. О целесообразной дозировке коньяка для больных и выздоравливающих следует посоветоваться с врачом».

И такая жизнь ведь тоже была! В которой коньяк пили для «возбуждения аппетита» и советовались с врачом о его тонизирующих свойствах!..

И от этой жизни тоже ничего не осталось – аппетит теперь принято заглушать, а не возбуждать, а с врачом вообще ни о чем нельзя посоветоваться – все медики брошены на борьбу с неизвестным вирусом, напавшим на человечество…

Ни записных книжек, ни бумажек, ни старых конвертов среди журналов не обнаружилось.

На самой верхней полке этажерки валялась раскрытыми страницами вниз какая-то уж совсем доисторическая книга – потертый кожаный переплет запирался медными замочками.

Тонечка посмотрела и ничего не поняла – написана книга была полууставом, как будто крошечные черные семечки сыпались из-под пера писца!..

Тонечка любила такие штуки. Ее собственный словарь «Живаго великорускаго языка» Даля был точной репринтной копией словаря, вышедшего при жизни самого Владимира Ивановича, автора!

– Родион, – сказала она, рассматривая сувенирную обложку с пряжками, – как ты думаешь, можно взять у Лидии Ивановны книгу? Я бы хоть название попробовала прочитать! Или неудобно?

– Нормально, – тут же отозвался мальчишка. – Она мне говорила, приходи ко мне, я тебе книжки интересные покажу. Старые люди почему-то любят книжки.

– Это точно, – пробормотала Тонечка.

– Я тоже люблю, – продолжал Родион. – Но только чтоб с приключениями. Чтоб море или другие галактики!

– Лучше бы ты «Войну и мир» прочел.

– Она здоровая больно.

– Как уютно она жила, – заметила Саша. – Все есть, все на местах. Вон цветы сухие в вазе!.. А на террасе кастрюля бульона. И кресло у окошка, сиди отдыхай, смотри на березы.

– Она на березы у ручья смотрела, – возразил Родион. – Они там лучше. И листья раньше распустились!

– Да я не об этом, – пробормотала Саша Шумакова.

В прихожей Тонечка обнаружила засунутый за раму овального зеркала клочок бумаги. Синей шариковой ручкой на нем было накорябано: «Валюша, среда, зайти».

Тонечка вытащила бумажку и рассмотрела – больше на ней не было ни слова.

– Какой сегодня день? – спросила она у Саши.

– Понедельник, – быстро сказала она. – Вчера я приехала, было воскресенье.

– Мы на этом карантине счет времени совсем потеряли. – Тонечка показала ей бумажку. – Больше ничего нет. Только какая-то Валюша.

– Пойдемте отсюда, – предложила Саша. – Ничего мы не найдем. Слушай, Тонь.

– М-м-м?

– Нужно бульон забрать. Пропадет. Бабка его сварила, вон на улицу выставила! Что же его теперь, вылить?

И они посмотрели друг на друга.

Уходили они с кастрюлей, книжкой и запиской. Родион держал на руках свою собаку и был задумчив. Саша растерянна, Тонечка грустна.

Мужу, когда тот позвонил, она не призналась, что ходила в дом старухи искать следы ее родственников. Она отлично понимала, что участковому влетит – он все перепутал, решил, что городское начальство печется о покойной старухе, а не о заезжей москвичке!..

– Ты бы позвонил Родиону, – попросила Тонечка. – Он беспокоится за тебя. Вдруг ты не справишься с мировой катастрофой, и вселенная погибнет.

– Это он так сказал?

– Я так сказала. Но он так думает.

– Позвоню, – пообещал Герман. – Я сегодня к нашим поеду, отвезу еду и книги. Твоя мать просила привезти книг, целый список составила.

– Ты только смотри не перезаражай их!..

– Я дальше террасы не пойду, – успокоил муж. – Пакеты оставлю, и мы посидим… на социально безопасном расстоянии!..

– Ужас, – сказала Тонечка.

– Ужас, – согласился Герман. – Жди меня, и я вернусь, Тоня! Скорее всего, в субботу. На самом деле хорошо, что вы уехали. В Тверской области все же безопасней.

– Хорошо, что в этом году у Родиона экзаменов нету. Десятый класс!

– И это тоже хорошо.

Они попрощались, и вскоре явилась Саша Шумакова с объемным пакетом из коричневой крафтовой бумаги.

Кроме обещанных московского хлеба, масла и банки икры, в пакете оказались коробка зефира, банка первосортного чая, паштет и бутылка красного вина.

– Прямо раблезианство какое-то, – сказала Тонечка, оглядывая гостинцы. – Мы сейчас все твои деликатесы поедим, а ты с чем останешься? Опять в Москву поедешь? Пополнять запасы продовольствия?

Саша махнула рукой.

– Я одна, – сказала она беспечно. – Мне никаких особенных запасов не надо. А у тебя ребенок.

– Да ребенка этого паштетами и зефирами кормить – грех один! Не в коня корм.

– Он худой как щепка.

– Вот именно! А ест, как будто еду в чемодан укладывает.

Саша засмеялась.

– Вы давно здесь обитаете?

– Еще до карантина заехали. Наш папа страшный паникер. Он нас сразу спровадил, как только стали показывать, что в Италии творится. Он сказал, что не сегодня завтра в Москве будет так же, и привез нас сюда. А потом уже карантин объявили. И он нам велит здесь сидеть и не высовываться.

– Правильно он велит. Мои друзья-врачи говорят, нужно пересидеть обязательно! Что от болезни все равно никто не застрахован, но лучше переболеть или до пика, или после.

– Да уж… – пробурчала Тонечка. – Кто бы мог подумать…

– На террасу пойдем или здесь?

– Холодно еще, на террасе замерзнем. Зато на воздухе.

– Так здесь или на террасу пойдем?!

– Пойдем, – решила Тонечка.

На столе стояла ее утренняя чашка с давно остывшим кофе. Тонечке показалось, что сегодняшнее утро было давным-давно, как в прошлой жизни.

…Про Москву и работу она тоже часто думала: все это осталось так далеко, что даже непонятно, было ли на самом деле, или ей просто показывали кино, в котором она играла главную роль.

Кино закончилось, и главная героиня оказалась в Дождеве Тверской области, в старом домике на берегу ручья с мальчишкой и крохотной смешной собакой. Из магазинов только «Рублевочка», из развлечений только телевизор. Из одежды только джинсы, толстовки с капюшонами и вытянутыми рукавами и «позорный волк». Когда начинался дождь, приходилось подтаскивать к углу террасы длинную ржавую трубу, чтобы не заливало фундамент. Когда холодало, нужно было растапливать голландскую печь, таскать из сарая дрова, колоть щепки, складывать в печкином зеве «шалашиком», дуть, зажмуривая глаза от золы, чтоб разгорелось.

Да еще старая княгиня взяла и умерла сегодня утром прямо посередине соседского участка!..

– Ты ее хорошо знала? – спросила Саша Шумакова, словно подслушав Тонечкины мысли.

– Совсем не знала, – призналась Тонечка. – Она через нас на ручей ходила. Во-он, видишь, в ту калитку? На скамейке там подолгу сидела. Родион ее рисовал, а я и не знала!

– Он хорошо рисует?

– Мне кажется – прекрасно, – объявила Тонечка. – Вот тебя нарисует, посмотришь.

– Может, он и не собирается меня рисовать, откуда ты знаешь!

– Он рисует все, что ему нравится. – Тонечка улыбнулась соседке. – А ты ему понравилась, совершенно точно.

Саша вдруг смутилась, как будто Тонечка отпустила ей бог весть какой комплимент.

– А что у вас за собака? Дивное существо!

– Пражский крысарик, – отозвалась Тонечка из дома. Она составляла на поднос посуду. – Мы зимой взяли, и она от Родиона не отходит!.. Эти собаки с легендой, они спасли средневековую Прагу от чумы, передушили всех чумных крыс! На самом деле, они настоящие собаки, несмотря на то что крохотные. Видела бы ты, как она Родиона охраняет! Когда я его ругаю, она прибегает, садится ему на ногу и тявкает на меня! Чтоб я не ругалась!.. Родион! – прокричала она в сторону лестницы. – Спускайся, мы чай собираемся пить! И покажи нам свои рисунки! Можешь?

Мальчишка явился минут через двадцать, не меньше.

– Моя бабушка, – возвестила Тонечка, – если кто опаздывал, к столу не допускала! Опоздавший всегда обедал в одиночестве на кухне.

– Это предрассудки, – заявила Саша.

– Вот, – сказал Родион и выложил на стол папку, из которой в разные стороны торчали рисунки. – Буська, иди ко мне, замерзнешь!..

Невесомое существо, как на крыльях, подлетело к Родиону, он подхватил его с пола и сунул за пазуху. Собака немедленно высунула морду, встопорщила уши и заулыбалась.

– Можно? – Саша потянула к себе папку.

Родион кивнул.

Тонечка щедро намазала на кусок белого хлеба масло и выложила паштет. Мальчик немедленно запихал хлеб в рот, кажется, целиком.

– Слу-ушай, – протянула Саша с изумлением. – У тебя талант!

Родион довольно хрюкнул. Ни в какие свои таланты он не верил, рисовать – это так легко, нет ничего проще! – но любил, когда его хвалили.

– А вот это где? Воздушные шары над обрывом? Или ты придумал?

– В Нижнем Новгороде, – ответила за Родиона Тонечка. Ей тоже очень нравилось, когда Родиона хвалили. – Мы зимой там были. И собака наша оттуда.

– С ума сойти, – искренне сказала Саша. – Правда.

– А это уже здесь, – прокомментировал Родион, поедая второй бутерброд. – На ручье. Мостки почти сломались, но зато красиво.

– Очень!

– А это старая княгиня. Ее на самом деле Лидия Ивановна зовут, она мне сказала. Тоня, а ты точно уверена, что она умерла?

Тонечка молча кивнула. Подошла, стала у Саши за спиной и тоже стала смотреть.

Нарисовано было карандашами – Родион больше всего любил карандаши. От того, что цвета были неяркими, а штрихи отчетливыми, рисунок словно жил, дышал.

– Она еще сказала, раз я все время рисую, мне нужно учиться. А я сказал, что после школы в Суриковское буду поступать. А она сказала: правильно, это хорошее место, известное.

Саша отложила рисунок и вытащила другой. А потом третий.

Старуха чем-то была похожа на Анну Ахматову времен «Фонтанного дома» – тяжелое лицо, нос с горбинкой, морщины вдоль щек. И сидела она, положив согнутую в локте руку на спинку скамейки, тоже словно по-ахматовски.

– Только я все равно не понимаю, как это, – сказал Родион. – Она ведь не собиралась… а все равно умерла. Это же такое серьезное дело! И она, выходит, не подготовилась, что ли?..

Тонечка посмотрела на него. И Саша посмотрела на него.

Портреты старой княгини были разложены на столе, словно она присутствовала тоже, и Тонечку это смущало.

Еще что-то казалось странным, но она никак не могла сообразить.

– Должно быть, в молодости красавицей была, – заметила Саша. – Такое… благородное лицо.

– Она и сейчас красивая, – поддержал Родион. – Я обещал, что покажу, как у меня выходит, а она взяла и умерла.

Тонечка рассматривала рисунки.

На каждом старуха была разной – вот задумчивая, а вот печальная, а на следующем почти смеется, а вон словно удивлена. Родиону на самом деле нужно много и серьезно учиться, из него может выйти хороший художник!.. Неизменными на рисунках были только одежды – короткий каракулевый тулупчик с вышитым сутажом воротником, длинное коричневое платье, тонкий белый платок паутинкой и камея у ворота.

Тонечка еще раз посмотрела.

А потом снова.

…Позвольте, сегодня утром мертвая старая княгиня была именно в этом коричневом платье, но никакой камеи на платье не было.

Тонечка переложила рисунки.

– Родька, у тебя еще есть? Лидия Ивановна?

– Наброски есть. Там в папке дальше.

Тонечка вынула все листы до одного.

– Какая прекрасная собака! – восхитилась рисунком Саша. – И выражение прямо настоящее, как у нее!

– Так я же ее и рисовал, – сказал Родион солидно и погладил прекрасную собаку по раскидистым ушам.

…Н-да. На всех набросках камея тоже присутствовала. Собственно, один из набросков и был этой самой камеей – обрамленный золотом овал, в овале три грации, летящие словно в морской пене или в облаках.

– Саша, – спросила Тонечка задумчиво, – когда мы были в доме Лидии Ивановны, тебе не попадалась… камея?

– Что? Какая камея?

Тонечка показала на рисунок.

– Нет, – сказала Саша уверенно, – не попадалась. А что?

– Она всегда ее носила, – сообщил Родион. – Я не знал, что это за штука, и спросил, а она сказала, что старинная! Украшение такое! Их специально вырезали из перламутровых раковин. Я ее тоже нарисовал, видишь?

– Да я-то вижу, – согласилась Тонечка. – На всех рисунках она есть, а на Лидии Ивановне ее сегодня не было. И в доме мы ее не видели.

– Может, она ее прятала? – предположила Саша и посмотрела на изображение трех граций в овале.

Тонечка вздохнула.

– Смотри. Я так себе представляю. Она с вечера плохо себя чувствовала. Ворочалась на диване, там подушки все сбиты. Не обедала, на столе ничего нет, кроме чистого блюдца, и посуда вся убрана. Должно быть, думала, что отпустит. Утром поняла, что не отпускает, а только хуже делается, и пошла к нам. Она наверняка даже не знала, что ты приехала, потому что весь вечер лежала и не видела ни тебя, ни машины, а шторы были задернуты. Ты же ближе! А к нам она не дошла, не успела. Когда ты ее нашла, одета она была точно так же, как всегда, – коричневое платье и платок-паутинка. Полушубок, наверное, не смогла надеть. Спрашивается, где камея?

– А… где камея?

– Пф-ф-ф! – фыркнула Тонечка. – Если бы Лидия Ивановна ее сняла, камея так и лежала бы на столике возле дивана. Там у нее такой столик с наборной крышкой, заметила?

– Нет, – призналась Саша.

– Она положила бы ее рядом с собой. Но там никакой камеи не было. Куда она делась?

– Может, потерялась?

– Вчера? – уточнила Тонечка. – Или сегодня утром? Сто лет не терялась, а сегодня вдруг потерялась!

– Да, – словно оценив ситуацию, согласилась Саша. – Действительно странно.

Они помолчали. Родион громко прихлебывал чай из кружки и хрустел сухарем.

Тонечка сосредоточенно думала.

…Старая княгиня за два месяца, что они с Родионом здесь прожили, ни разу с ней не заговорила, ни разу ни о чем не спросила. Только молча кивала, когда Тонечка попадалась ей на улице, или смотрела из окна, как вчера, когда Тонечка делала перед ней книксены. Один раз они встретились в магазине «Рублевочка», и старуха поглядела на Тонечку, как все жители Дождева, – словно она сбежала из сумасшедшего дома прямо в маске и перчатках! До вчерашнего дня даже старухино имя было ей неизвестно, и все-таки она чувствовала, что должна что-то для нее сделать.

И пропавшая камея была совсем некстати, словно намекала на необъяснимые и трагические обстоятельства, при которых княгиня умерла!..

– Шторы, – вдруг сказала Тонечка. – Окна были задернуты шторами!

– В старухином доме? – спросила Саша. – Задернуты, точно.

– Она никогда не задергивала шторы, – продолжала Тонечка, волнуясь. – Я сто раз ходила мимо ее дома в сумерках! У нее горел свет, она сидела в кресле или на диване, вся комната просматривалась!..

– Точно, – подтвердил Родион. – Тонь, можно мне еще бутерброд? С сыром и с паштетом?

– С тем и другим сразу? – удивилась Саша, и Родион тоже удивился такой непонятливости.

– Не-ет, – протянул он. – Один с сыром, а другой с паштетом.

– В доме у старой княгини кто-то был вчера вечером, – заключила Тонечка. – Кто задернул занавески и забрал камею.

Саша и Родион уставились на нее.

– Должно быть, ты прав, – сказала Тонечка мальчишке. – Лидия Ивановна действительно не подготовилась к смерти. Она совершенно не собиралась умирать!..

– Но все равно ведь умерла!

– Я думаю, ее убили, – сказала Тонечка.

На лавочке перед крыльцом сидел человек в форме и орал на свой телефон:

– Стой, стой, зараза! Куда?! Туда нельзя! Давай сюда! Где этот ключ, мать его? Вот, вот, забирай! Да чтоб тебя!..

Тонечка и Саша подошли поближе. Человек в форме продолжал орать, а на них даже не взглянул.

– Как нам найти старшего лейтенанта Котейко? – спросила Тонечка.

– А у вас чего? Заявление или чего?

– Нам просто поговорить, – сказала Саша.

Человек в форме на них по-прежнему не смотрел.

– Да сейчас нету никого, – сказал он, энергично работая большими пальцами. Еще он двигался на лавочке так, словно уклонялся от ударов. – Все на усилении. Давай, давай, шевелись, твою мать! Если заявление подать, пишите, я приму.

– А когда он будет?

– Ах, зараза, сейчас слева нападут! Слева, кому сказал!

– Старший лейтенант когда будет?

– Да почем я знаю, на усилении все! Ну! Ну! Еще! Вмажь ему!

Тут человек застонал, как подстреленный, начал валиться на бок, Тонечка ринулась, чтоб его поддержать, но Саша сзади схватила ее за полу «позорного волка».

– Опять! – чуть не плача, сказал человек. – Всякий раз на этом месте убивают, сволочи!

И посмотрел на Тонечку и Сашу.

Выражение лица у него изменилось – из страдальческого стало веселым.

– Эт самое, вы ко мне, что ли? Петрович, выдь на час! – крикнул он в сторону крыльца.

– Чего? – приглушенно спросили из-за распахнутой двери.

– Выдь, я тебе говорю!

– Как нам найти старшего лейтенанта Котейко? – настойчиво повторила Тонечка. – У него телефон не работает, а нам нужно с ним поговорить.

На крыльце показался пожилой пузатый мужик, тоже в форме и даже в фуражке.

– Че те, Ленька?

Ленька, только что чуть не павший смертью храбрых в собственном телефоне, подбородком показал на визитерш. И они оба всласть захохотали. У Петровича пузо ходило ходуном. Ленька весь взмок от смеха.

Тонечка с Сашей посмотрели друг на друга, а потом каждая оглядела себя, проверяя, все ли в порядке.

– От москвичи, – хохотал на крыльце Петрович. – От затейники!

– Ржа… ржа…ка, – проикал Ленька. – Эт самое, вы прям с Москвы в таком виде ехали?!

– А, – сообразила Тонечка, – не обращай внимания, это из-за маски и перчаток!

– Ага, – согласился Ленька, вытирая пот со лба. – Это ж надо такое удумать! Прям «Камеди клаб»!

Саша ни с того ни с сего вдруг рассердилась:

– А вы про пандемию ничего не слыхали, мужики? Вирус, люди умирают?

– Больницы не справляются, – поддержала Тонечка.

Ленька махнул рукой:

– Да вранье все, да, Петрович?

– Как есть, – подтвердил тот с крыльца. – От вируса спирт хорошо помогает, тяпнул полтешок…

– А лучше соточку, – перебил Ленька.

– А лучше соточку, – продолжал Петрович. – И все вирусы как рукой снимет!..

– Блажен, кто верует, – пробормотала Саша.

– Нет, погляди на них, Петрович! Эт самое, давайте поселфимся, а? Петрович, выдь к нам!

– Когда Котейко будет? – строго спросила Тонечка.

– Да кто ж его!.. Все на усилении, сказано! А чего надо-то? Или у вас коробку с масками с…стибрили?

И снова захохотал от души.

– Ничего у нас не тибрили, а нам нужно повидать Котейко. У нас соседка умерла, он просил ему позвонить, если что. А телефон не отвечает.

– Дак они все в лесу, – удивился Ленька. – Дорогу конаковскую сторожат, чтоб не ездили по ней.

– Да они с Москвы, – сказал Петрович так, как будто говорил, что они из психбольницы. – Откуда им про конаковскую дорогу знать? Ну, пройдите, пройдите. Чего там у вас? Кто помер и когда?

Одна за другой Тонечка и Саша поднялись на узенькое крылечко с подгнившими балясинами. К перилам была прикручена ржавая консервная банка, полная окурков, у стены веник и совок. Вторая дверь, обитая видавшим виды дерматином, тоже была распахнута настежь. С правой стороны решетка, а за ней канцелярский стол с открытым журналом и телефоном, с левой – несколько дверей и разномастные стулья. Сверху свисала лампочка без абажура.

Родион пришел бы в восторг, подумала Тонечка. И сказал бы, что здесь очень красиво.

– Вон в кабинету проходьте, – пригласил пузатый Петрович. – Которая открыта. Стало быть, вы с Москвы, а здесь по какому делу?

Тонечка аккуратно присела на шаткий канцелярский стул возле стола. Второй стул оказался у двери, и Саша устроилась на нем. Петрович, пыхтя, пролез на начальственное место.

– Мы здесь живем, – начала Тонечка. – Временно. Меня зовут Антонина Герман, а это Саша Шумакова.

Толстяк посмотрел сначала на одну, а потом на другую, пырнул носом по-кабаньи и пробормотал:

– Временно! Устроили там в своей Москве черти чего и сюда все побегли как ошпаренные! Небось когда там у вас все медом намазано, так вы про нас и не вспоминаете, а как вирус, так сюда повалили, нас отравлять!

– Мы потому и в масках, – сказала Тонечка растерянно. – Чтоб не заразить никого.

– Да на одно место вам всем эти маски понадевать! – сердито продолжал Петрович. – Чтоб не выдумывали чего не надо и чтоб жили как люди! Ну, чего уставилась?! Я тут хозяин, в своем праве, ты ко мне пришла, а не я к тебе! Командовать в Москве своей будешь!

– Да не собираюсь я вами командовать!

– Понаехали. – Толстяк не в силах был сразу остановиться. – Масок понацепляли на рожи свои сытые да гладкие! А у нас преступность уличная по области втрое по сравнению с прошлым годом! Это как понимать? Это так надо понимать, что все ваши, московские, куролесят!

– Мы не куролесим, – сказала Саша. – И отчитывать нас не за что.

– А я считаю, что вас, москвичей, не отчитывать, а пороть нужно. По воскресеньям! И по телевизору показывать, как порют!..

– Спасибо вам большое за помощь. – Тонечка поднялась. – Саш, придется нам Вячеславу Андреевичу звонить. Может, хоть у него телефон работает!

– Какому еще Вячеславу Андреевичу?! – взревел толстяк.

– А мэру вашему, Селиверстову, – заявила Тонечка с интонацией «на-кася выкуси». – Пойдем, Саша.

– Стой, стой! – Толстяк испуганно привскочил со стула. – Ишь, шустрая какая! Чуть что, так сразу мэру звонить! Все вы, москвичи, заполошенные!

– А что вы на нас кидаетесь?!

– Да кто кидается, кто кидается!.. Уж и поговорить нельзя! У вас, у московских, никакого понимания нету! Шуток и тех не понимаете! Давай, давай, присаживайся обратно! И ты, подружка, присаживайся!

Все расселись, как сидели, – Саша у двери, Тонечка у стола, Петрович на хозяйском месте.

– Так чего у вас стряслося? – деловым и даже отчасти официальным тоном спросил толстяк. – Звать меня товарищ майор Мурзин Николай Петрович, а вы кто будете?

– Антонина Герман, – представилась Тонечка, которой уже было смешно.

Она легко перескакивала с одной эмоции на другую, как по камушкам прыгала. Ее муж, великий продюсер, иногда говорил, что с ней и поругаться как следует не получается, она отвлекается и быстро забывает, из-за чего собралась ругаться!

– Мы живем на Заречной улице. Наш дом номер три, Сашин, – она оглянулась, – номер два. А в первом жила Лидия Ивановна, фамилии я не знаю…

– Решетникова, – неожиданно сказал товарищ майор Мурзин Николай Петрович.

– Вы ее знаете?!

– Да это в Москве вашей никто никого не знает! А у нас все промеж собой знакомцы либо сродники! Вечная ей память, пусть земля пухом, как говорится…

– Николай Петрович… – Тонечка попыталась поправить за ухом проклятую маску. Резиновые пальцы перчаток путались и тянули волосы, зацепить маску за ухо никак не получалось.

А, провались она совсем, правда!..

Тонечка стянула маску и зажала ее в руке.

– Николай Петрович, – повторила она. – Участковый просил меня посмотреть в доме Лидии Ивановны, может, телефон найдется или какие-то адреса! Мы с Сашей посмотрели, но ничего не нашли.

– И чего?

– А… вы? – спросила Тонечка. – Если вы всех тут знаете! Может, и родственников ее тоже?

– Да она-то приезжая, – заявил товарищ майор. – Последних лет тридцать всего и живет здесь!

– Ох, ничего себе, – пробормотала Тонечка, – приезжая! Тридцать лет живет!

– Она, Лида, ни с кем не зналась. Сама по себе. По первости к ней наши бабы-то было разбежались, а она им от ворот поворот! Я, мол, к вам не лезу, и вам ко мне ходу нету.

– Так совсем одна и жила? – не поверила Тонечка. – И никто не приезжал?

– Зачем никто? – удивился Николай Петрович. – Племянница бывала пару раз, сын ейной племянницы тоже наезжал.

– Пару раз за тридцать лет? – уточнила Тонечка.

– Ну, мож, раз пять! – Николай Петрович выровнял на пустом столе три карандаша. – Я за ими не записывал, когда они приезжали, зачем! А чего вы всколыхнулись, бабы?.. Вам-то что за дело?

Тонечка и Саша, которых никогда в жизни никто не называл бабами, немного растерялись. Сашину растерянность Тонечка прямо почувствовала спиной.

– Ваш лейтенант Котейко попросил в доме посмотреть, нет ли телефона или каких-то адресов, чтобы сообщить родственникам, я же вам говорю!

– И чего?

– Телефона мы не нашли, – сказала Саша.

– И адресов тоже, – подхватила Тонечка. – Но нам показалось странным, что у Лидии Ивановны камея пропала, видимо, старинная. И шторы в доме все задернуты.

– И чего дальше? Ну, задернуты, ну и хорошо!

– Она никогда не задергивала, – твердо сказала Тонечка. – Вот сколько я здесь живу…

Тут Петрович опять захохотал так, что стол скрипнул и отъехал от его пуза.

– Да сколь ты тут живешь-то?! Пару месяцев? Ну, москвичи, ну, затейники! Куда ни придут, ни приедут, сразу затею затеют!

Тонечка молча смотрела на него.

– Ну, задернула бабка штору, и чего теперь? А эту, как ты сказала…

– Камею.

– А ее сунула куда-то да и забыла! Или забрал кто!

– Кто забрал?

– А кто нашел покойницу, тот и забрал! Ты ведь мне намек даешь, что, мол, она не сама преставилась, а помог кто-то? Так?

Тонечка кивнула.

Николай Петрович посерьезнел.

– Ты нам тут воду не мути, – сказал он строго. – И без того синим пламенем горим с этим вашим карантином! Это ж надо такое удумать – всю державу на карантин запереть! Все позакрывали, всюду замки понавесили! Мужики от безделья перепились все, бабы по улицам с синяками ходят, ребятня в хулиганизм подалась! – Он так и сказал «хулиганизм». – А вам, московским, все мало! Теперь, знамо дело, Лидушку прикончили!

– А если на самом деле прикончили? – тихо и упрямо спросила Тонечка.

Майор Мурзин Николай Петрович приподнялся со своего места, оперся ладонями-подушками о стол и перегнулся к посетительнице.

– А это уж наше дело, – тоже тихо проговорил он. – Москва нам тут не указ. Сказано, не мути воду. Ступайте, бабы, по домам. Или, ежели вам заняться нечем, за упокой души свечку поставьте, самое бабье дело!

– Как зовут племянницу Лидии Ивановны?

– Знать не знаю и не желаю.

– Где она живет? В Москве?

Тут Николай Петрович радостно осклабился и сложил из своих пальцев пухлую фигу.

– Во! Видала? Сами-то они с Москвы, а племянница с Твери ездила!

– Адрес у вас есть? Племянницы?

– Сроду не было. – Николай Петрович опять по-кабаньи пырнул носом. – Сказано, не лезь не в свое дело! Не расхлебаешься потом с тобой!.. И… давайте двигайте отсюда! Время уж к обеду!

– Старшему лейтенанту Котейко скажите, что мы его искали, – угрюмо попросила Тонечка. – Пойдем, Саш.

– Это я уж расстараюсь, – пообещал Николай Петрович. – Это ж прям новость номер один, что вы его искали! Щас я прям за руль и до лесу, где у них пикет выставлен!

Тонечка и Саша одна за другой вышли на улицу и остановились у лавочки, на которой все играл с телефоном весельчак Ленька.

Он не обратил на них никакого внимания, они его больше не интересовали.

– Да уж, – сказала наконец Тонечка. – Никто тут нам помогать особенно не расположен.

– А ты все-таки думаешь, что нам нужна помощь?

– Нужно родственников найти, Саш, – Тонечка вздохнула. – Даже если я все придумала и Лидия Ивановна сама по себе умерла, как-то не по-людски выходит. Кто ее похоронит, где? А родственники, оказывается, есть.

– Да этот упырь и наврать мог, – заметила Саша.

– Зачем ему нам врать?

– Затем, что мы из Москвы, а он Москву ненавидит.

Они пошли по узкой улице под горку. Машины ездили редко, прохожих тоже почти не было. Но те, что попадались, непременно останавливались и подолгу смотрели им вслед. И водители притормаживали и тоже смотрели.

– Я нервничаю, – призналась Саша. – Все смотрят.

– Привыкнешь, – с философским видом Тонечка махнула рукой. – С Родионом хуже, на него тоже все смотрят, а он этого не любит. И маску снимает, и перчатки! Я стараюсь в магазин сама ходить, чтоб он лишний раз там не терся.

– Смотри, правда все закрыто.

Во всех домишкам, уцелевших от стародавнего купеческого изобилия, в первых каменных этажах помещались лавки, лавчонки, салоны сотовой связи и парикмахерские «экономкласса». Все двери заперты, некоторые даже заложены поперечинами, на всех белели бумажки. Бумажки извещали, что «в связи с карантином» заведение не работает.

– …И как жить? – спросила Тонечка саму себя. – Люди ведь как-то кормились, что-то делали, старались. А теперь что? Мой муж говорит, все производство встало, никто ничего не снимает, договоры расторгают так быстро, аж бухгалтерия не справляется! А у него тоже люди работают, а у них семьи, дети, кредиты…

– Кто у тебя муж? – поинтересовалась Саша.

На белые бумажки, извещавшие о закрытии, она старалась не смотреть.

Должно быть, во время войны женщины так же отворачивались от собственных окон, заклеенных крест-накрест газетными полосами.

– Продюсер, – сказала Тонечка. – Великий. Звать Александр Герман.

– Тот самый?..

– Наверное, тот, – согласилась Тонечка. – Он снимает фильмы, а я пишу сценарии. Это теперь никому не нужно.

– Ну, подожди, – Саша поправила проклятую маску. – Может, еще будет нужно.

– Хорошо бы. И надо бы, чтоб все до этого момента продержались! И мы, и артисты, и съемочные группы! А самое главное – зрители.

– Это точно, – пробормотала Саша.

– Вон там за складами дивной красоты церковь. Вдруг она открыта, мы бы правда свечку поставили! А нет, хоть снаружи посмотрим. Хочешь?

Саша немедленно выразила желание осмотреть церковь.

– А что тут за склады?

– В Дождеве мебельная фабрика, довольно солидная, – проинформировала Тонечка, чувствуя себя старожилом. – Многие там работают. И еще стекольный завод, не такой, как в Гусь-Хрустальном, но тоже приличный. Настоящий советский хрусталь делает. Я тебе потом покажу бокалы! Сейчас все закрыто.

– А ты хорошие сценарии пишешь? – вдруг спросила Саша.

Тонечка искоса взглянула на нее. Теперь дорога поднималась в горку, идти было трудно.

– Мой муж говорит, хорошие, – сказала она осторожно. – Его бы воля, он бы меня заставил по сценарию в месяц писать, а я так не могу. Мне сначала нужно чуток подумать, потом еще немного, потом… Ну, вот «Дело штабс-капитана», например, я написала!

– Иди ты! – не поверила собеседница.

– Точно тебе говорю! А что такое?

– Я тебе потом скажу, – пообещала Саша. – Есть у меня одна идея… Не то чтоб идея, но… мысль. Мы обсудим, вдруг она тебе понравится.

…Они поднимались к церкви и разговаривали, как старые подруги, которым наконец-то удалось встретиться и даже пару дней побродить по приятным местам. Тонечка то и дело забывала, что познакомились они вчера, ничего друг о друге не знают и бродить вдвоем им… незачем.

У них есть только одно общее – покойная Лидия Ивановна, старая княгиня.

Тут Тонечка «перепрыгнула» совсем на другую мысль.

– Но ведь камея пропала, – сказала она. – И Лидия Ивановна не могла ее потерять! То есть могла, конечно, но это уж совсем невероятное совпадение! Такое даже в сценарий нельзя вписать!

Саша остановилась.

– Тонечка, – выговорила она и неожиданно сняла маску, – ну ты же не думаешь, что камею на самом деле взяла я?..

– Н-не думаю, – призналась озадаченная Тонечка. – А что? Ты взяла?

– Нет, конечно!.. Просто упырь сказал, что камею мог утащить тот, кто нашел тело! А я не брала.

– Ну, конечно, нет, – успокоила Тонечка. – Что ты вдруг занервничала?

– Потому что я не брала.

– И я не брала, – уверила та. – И Родион не брал. – Тут она опять «перепрыгнула». – Я второй день уроки не проверяю, он наверняка ничего не делал вообще. Он у нас не учится категорически! Когда спрашиваешь почему, он или молчит, или разводит демагогию. А я ему говорю – проще за два часа все выучить, чем каждый день скандалить.

– Зато рисует гениально.

– Саш, мы не знаем, гениально он рисует или просто рисует, – сказала Тонечка с досадой. – Если гениально, все в порядке, он всю оставшуюся жизнь может ездить верхом на кривой козе, а поклонники будут восторгаться! А если нет? И придется работу искать, зарплату получать? А он до сей поры с ошибками пишет!

– Ну, знаешь, – подумав, проговорила Саша. – Человек с фамилией Герман не может быть дебилом!

Тонечка засмеялась и шумно выдохнула:

– У-уф! Почти пришли. Лестницы – враг панды, честное слово.

Белая, как меловая гора, тяжелая, как шлем тверича, широкая, как крепостная стена, церковь венчала собой горушку. Отсюда весь Дождев был как на ладони – узкие улочки, купеческие домики, покосившиеся заборы. За рекой Дождевкой тянулись сараи, склады, догнивали ржавые дебаркадеры и брошенные катера. Солнце подсвечивало свежую, только что пролезшую зелень, и от всей этой картины становилось невыносимо грустно.

– Должно быть, пристань там была, – сказала Саша. – Во-он, видишь? Где домик с трубой и как будто причал.

– Наверняка была, – согласилась Тонечка.

Ей всегда жаль было этих городов, в прошлом зажиточных и нарядных, а сейчас пропадающих ни за грош.

…Совсем как старая княгиня Лидия Ивановна!..

– Всю Великую субботу дождь шел, – Тонечка улыбнулась. – И я очень боялась, что в Иерусалиме огонь не сойдет.

– Да ладно, – неуверенно сказала Саша.

– Точно, точно! А когда сошел, я так обрадовалась! И побежала сюда, хотя церковь закрыта, службы не было. У меня кулич в духовке стоял, а я все равно побежала. И вот, представляешь, как только я на горку взобралась, вдруг – рра-аз! И солнце! Откуда оно взялось?! И сразу весело стало, как будто дышать легче.

– Ну ты фантазерка.

Тонечка вздохнула.

– Ты как мой муж, – буркнула она. – Ни во что не верит, говорит, что огонь сходит не по Божьему промыслу, а по химической реакции. А мне так не нравится!

По древней брусчатке с пролезшей между камней травой они дошли до входа в храм, остановились и задрали головы.

– Представляешь, он стоит здесь с четырнадцатого века. И все видел. И все помнит.

Белые стены с узкими бойницами окон уходили высоко вверх, к солнцу, и казались бесконечными.

Саша положила руку в резиновой перчатке на монументальную резьбу.

– Смотри-ка, Тоня! Открыто!

Она поднажала, и дверь тихонько, неохотно подалась.

– Надо же! – воскликнула Тонечка. – Все время было заперто! Вот нам повезло! Заходи.

– А можно?

– Если нельзя, выйдем, – объявила решительная Тонечка. – Пошли!

Они зашли в полутемный притвор – здесь оконца были словно слюдяные – и прокрались дальше. Двустворчатая высокая дверь внутрь храма была приоткрыта, они зашли и остановились. Тонечка натянула на голову капюшон толстовки. Саша, которой нечего было натянуть, посмотрела по сторонам в поисках корзинки с платками, которые обычно ставят в храмах.

Корзинка оказалась в самом углу.

– Я пойду с батюшкой Серафимом поздороваюсь, – негромко сказала Тонечка. В пустом храме ее шепот был отчетливо слышен. – Вон там, в правом приделе Серафим Саровский. А ты посмотри, как купол расписан! Тут такие фрески!.. Глаз не оторвать!..

Тонечка торопливо пошла по правому приделу, шаги гулко отдавались от стен. В храме горели только лампады, и она представляла себе, что именно так здесь было в четырнадцатом веке – полутемно, гулко, и только лики отливают золотом, словно светятся сами по себе!..

Вдруг что-то с грохотом упало и покатилось.

Тонечка замерла. Ей стало страшно.

– Саша? – позвала она. – Ты где там?.. А?

Она оглянулась, но никакой Саши позади не было.

Тонечка сделала еще несколько шагов. Она изо всех сил прислушивалась, но ничего не было слышно, только звенела в ушах тишина.

Она оглядывалась по сторонам, вдруг споткнулась, потеряла равновесие и грохнулась на холодный плиточный пол – прямо на коленки!

Тонечка зашипела от боли и тут только поняла, что споткнулась… о человека! Тот лежал на полу, прямо посередине прохода, рука откинута.

– Саша! – закричала Тонечка изо всех сил.

Эхо заметалось по храму и пропало в вышине.

Послышались торопливые шаги, Тонечке показалось, что очень много, словно взвод солдат промчался, короткий вскрик, удар.

Тишина.

– Саша!

Кое-как Тонечка поднялась на ноги и, хромая, побежала к центральному проходу. Золотые лики провожали ее суровыми взглядами.

Саша Шумакова стояла на коленях, почти упершись лбом в стену. Платок съехал ей на глаза.

Тонечка подбежала и обеими руками стала тянуть ее за шиворот.

– Вставай! – в отчаянии повторяла она. – Вставай!

Саша неуверенно поднялась, держась рукой за высокий подсвечник.

– Что случилось?! Ты жива?!

– Жи…ва, – проговорила Саша, растерянно улыбаясь. – Кто-то меня… ударил… кажется.

Тонечка повернула ее к себе. Левая бровь была рассечена, из нее капала кровь, очень обильно. Так показалось Тонечке.

– Там кто-то лежит, – вдруг вспомнила она. – Человек! Я о него споткнулась!.. Ты посиди, я сбегаю к нему.

– Я с тобой, – сказала Саша.

Тонечка поддерживала ее под локоть, кровь из раны капала Саше на щеку, на платок, стекала по белой куртке.

На Саше была щегольская, очень московская курточка.

Они добрели до человека, который так и лежал неподвижно.

– Он умер? – спросила Саша, как вчера спрашивал мальчик Родион.

Тонечка присела.

Человек был большой, тяжелый, не перевернуть.

– Саш, помоги мне!

Они навалились вдвоем. Человек перекатился на спину, рука описала дугу и ударилась о плиточный пол, совершенно как мертвая.

– Я не понимаю, – лихорадочно пробормотала Тонечка, – жив он или нет!..

– Дай я послушаю, – Саша вытирала рукой лицо. Вид у нее был страшный.

– Так ты не услышишь!

Тонечка стала искать на большой руке место, где можно было бы нащупать пульс.

…Как это у героев сериала все получается так просто?! Почему в жизни совсем не просто, а страшно, больно, долго? Почему черная кровь капает на плиточный пол и на одежду лежащего, а она, главная героиня, никому и ничем не может помочь?!

Она так и не поняла, жив человек или мертв, когда он вдруг пробормотал, не открывая глаз:

– Господи помилуй.

– Вы живы?!

– Да… по всей видимости.

Человек открыл глаза. Взгляд у него сфокусировался не сразу.

Он несколько раз моргнул, с усилием вздохнул, посмотрел на Тонечку, перевел взгляд на Сашу и повторил:

– Господи помилуй.

И стал неуклюже подниматься.

Только теперь Тонечка обратила внимание, что он был в священническом облачении.

– Давайте-ка я вас в больничку отвезу, – проговорил человек. Стоять ему было трудновато, он, как давеча Саша, опирался рукой о стену. – Вон кровь у вас идет.

– Что случилось? – спросила Тонечка. – Вы кто?

– Отец Илларион, – спохватился человек. – Служу здесь, в храме. Вот ведь пакость какая, господи прости.

– Я на улицу выйду, – выговорила Саша. – Подышу.

Отец Илларион крепко взял ее под руку и повел. Тонечка потащилась за ними.

С некоторым трудом все трое выбрались из храма. Саша была бледной, почти зеленой, и кровь все капала.

В кустах сирени по правую руку располагались несколько ветхих лавочек, но они туда не дошли. Саша опустилась прямо на ступеньку. Тонечка пристроилась рядом с ней.

– Я сейчас посижу немного, – пробормотала Саша виновато. – И мы пойдем.

Отец Илларион, потоптавшись, тоже уселся рядом.

– В больничку надо, – заметил он. – Кровь не останавливается.

Тонечка полезла в рюкзачок, заменявший ей дамскую сумку. В Москве этот самый рюкзачок в вензелях и кренделях знаменитой французской фирмы имел большое значение, подчеркивал статус и служил предметом гордости. В Дождеве Тонечка носила его исключительно потому, что он был удобен – в него, помимо всего прочего, помещались батон, полкило колбасы и бутылка можайского молока.

Нужно чем-то остановить кровь. Прямо сейчас.

Она выхватила марлевую маску и велела Саше прижать ее ко лбу. Саша послушно прижала. Запасы пластыря у Тонечки никогда не иссякали, она то и дело стирала пятки чуть не до мяса, при этом совершенно не имело значения, новая обувь или старая!.. А мирамистин таскала с собой потому, что Родион лазал по кустам, провалившимся мосткам и развалившимся домам в поисках «красоты».

– Помогите мне, отец.

– Да, да, что нужно?

Тонечка брызгала антисептиком и отрывала куски пластыря, отец Илларион прижимал сложенную вдвое марлю к ране, и операция завершилась благополучно. Кровь перестала сочиться.

– Все равно в больницу нужно, – заметил отец. – Чтоб зараза никакая не попала.

– Да я побрызгала.

– Я, когда падала, об угол ударилась, – сказала Саша и закрыла глаза. – Сильно.

– Ты видела, кто на тебя напал?

Она покачала головой.

Отец Илларион вздохнул:

– Сволота какая, прости господи. Средь бела дня храм грабить! Надо ж такое удумать!

– Сколько их хоть было? – спросила Тонечка.

– Да не видел я, – ответил отец Илларион виновато. – Если б увидел, не допустил бы! Огрели меня чем-то, а я тоже хорош! Сразу и завалился!

– Я даже не поняла, вы живы или нет.

– Так я тоже сразу не понял, – признался священник.

Он был большой, сильный, из-под рясы выглядывали высокие сапоги, словно он приехал с охоты. Сколько ему лет, не понять – могло быть тридцать, а могло и пятьдесят.

Саша прерывисто вздохнула и привалилась к Тонечке.

– Может, все ж таки в больничку поедем?..

– Что вы заладили – в больничку, в больничку, – сказала Саша, не открывая глаз. – Мы вот сейчас посидим и пойдем себе. Я отдохну немножко.

– Сколько раз мне муж говорил, чтоб я в уличные бои не вступала! И все без толку. – Тонечка тоже прикрыла глаза. Коленка наливалась болью и, кажется, распухала.

– Это он дело говорит, – одобрил батюшка Тонечкиного мужа.

Так они сидели, вздыхали, переживая происшествие, и солнце зашло за голубой с золотыми звездами купол, весенние яростные лучи вырывались из-за него.

– Так что случилось-то? – в конце концов спросила Тонечка. – Расскажите, батюшка.

– Я каждый день в храм прихожу, – начал отец Илларион. – Помолиться, душу в порядок привести. Ну, и в храме чего-нибудь подделать, там всегда работа найдется.

– И сегодня пришли?

– И сегодня пришел, – кивнул отец Илларион. – Только я обычно машину с этой стороны оставляю, а нынче со стороны кладбища бросил. Надгробие там завалилось, так я поправлял. А потом замок открыл, перекладину снял, внутрь вошел. Ну, помолился, как мне хотелось, в алтарь сходил, поздоровался со всеми. – Тут он вздохнул. – Они ж все живые! И святые, и преподобные, и старцы со старицами. Потом к батюшке Серафиму отправился, лампадку поправил, поговорил с ним. – И опять вздохнул. – Тут меня и оглушили. А я-то хорош! Здоровый мужик, а сразу свалился.

– Так это смотря как оглушили, – пробормотала Тонечка. – Хорошо, что не убили.

– Бог милостив, – отец Илларион махнул рукой. – А вы откуда будете, матушки? И как в храм попали?

– Мы на Заречной улице живем. А к храму просто так пришли, посмотреть. А потом увидели, что открыто, ну и вошли.

Илларион кивнул, принимая объяснение.

– Я вас нашла и… перепугалась. Вы на полу лежали, как мертвый. А тут Саша закричала, я к ней, а у нее все лицо в крови! И никого уже нету. Только мне показалось…

– Что? – спросила Саша.

– Что их несколько человек было, – договорила Тонечка. – Не один.

– Я не поняла, – призналась Саша.

– Я тоже не заметил, – поддержал отец.

– А у вас есть что брать? – спросила Тонечка и вдруг покраснела. Ей показалось, что она задала бестактный вопрос. – То есть в храме?

– То-то и оно, что есть. – Отец Илларион потер затылок, как видно, ему тоже сильно досталось. – При советской власти храм бедствовал, в запустении был. Тут, в Дождеве, народ небогатый. Туристы нас не балуют, в стороне мы. В Тверь и в Питер дорога в обход нас идет.

Тонечка кивала, это все ей было известно.

– А в девяностые, – отец Илларион вздохнул, – на храм наш жертвовать стали… щедро.

– Вы так говорите, батюшка, как будто это плохо.

– Да оно не плохо, конечно, только хорошего тоже мало. Про Диму Бензовоза не слыхали?

Саша покачала головой, не открывая глаз, а Тонечка переспросила:

– Про кого?

– Был такой авторитет, звался Дима Бензовоз. Бензин тоннами воровал и цистерны по заправкам разгонял, говорят, такие барыши имел, куда там «Норильскому никелю». Так вот он родом отсюда, из Дождева. Он храм наш, считай, облагодетельствовал. Иконы дарил афонские, все в золотых окладах. Паникадило, то, что у нас в самом центре стоит, на заводе в Златоусте лили, из чистого серебра! Потом еще золотили, а бирюзу из Индии везли. А жертвенник, а крест!.. Лампады у нас не только в алтаре, а по всему храму были из чистого золота.

– Ох, ничего себе, – пробормотала Тонечка.

– Вот предшественника моего из-за всего этого богатства топором и зарубили, – неожиданно закончил отец Илларион. – Он злодеев прогонял, пускать не хотел, да разве с ними сладишь, ежели он один, а их… целая свора!..

– Ужас какой, – сказала Тонечка беспомощно.

Ей представился священник, почему-то старенький, худенький, бороденка клоками. Еще представилось, как он на пороге этого самого храма, раскинув руки крестом, увещевает бандитов, просит уйти, а они только хохочут и горячат коней, что им какой-то старик!.. Старик не помеха, один взмах, и не станет никакого старика – путь свободен, хватай, бей, поджигай!.. А по стенам пляшут отсветы пламени, корчатся тени. И ужас на золотых ликах!..

…Какого времени эта картина? Четырнадцатого века или двадцать первого?..

– Что могли, вынесли, – продолжал отец Илларион, – но не все. Дима Бензовоз вовсе не дурак был. Что к чему, смекал отлично. У него здесь, в Дождеве, сторожевой пост был – так, на всякий случай. Оттуда его люди прибежали, перестрелка была, только предшественник мой уж мертвый лежал. Храм пустовал потом сколько-то, никто из отцов служить тут не горел желанием. Побаивались, все же место страшное. А я, как только сюда назначение получил, перед вдовой взмолился – забери, мол, дары мужнины, не по силам они нам, не по плечу ноша!

– А Диму, что… тоже убили?

– Ясное дело, – подтвердил батюшка. – Сколько их в те поры поубивали, не сосчитать. Вдова осталась, а деток не было, не дал Господь. Я ее просил подарки забрать. А она… что ж… молодая была, тоже непутевая, какая-то королева красоты, что ли. Она кой-чего позабрала, конечно, что легко продать было. Вот паникадило осталось, жертвенник тоже… Купель крестильная серебряная, старинной работы. Лампады кое-где.

Тут отец Илларион вздохнул еще горше и вдруг засмеялся.

– Только мне в епархии такой нагоняй дали! За разбазаривание даров! В Беркакит хотели услать, там только-только церковь построили, священник требовался. Уж в последний момент архимандрит вступился, оставил здесь…

– Вам камеры нужно вешать и охрану нанимать, – сказала Тонечка от души. – Лампады из чистого золота!..

– Камеры в храме Божьем – дело лишнее, – отец Илларион улыбнулся. – Зачем людей смущать? Они по своим сокровенным делам приходят, некоторые еще и не каждый день. Им с мыслями собраться нужно, большую работу в собственной душе провести, а тут камеры! А охрану нанимать нам не из чего.

Они помолчали.

– Заявить бы надо, – сказал отец Илларион наконец. – Вдруг стервец этот опять полезет! Вы меня подождите тут, матушки, я за машиной схожу. Подвезу вас, а потом в отделение съезжу.

Он тяжело поднялся и зашаркал сапогами по брусчатке. Тонечка смотрела ему вслед.

– Влипла ты со мной в историю, – сказала она Саше. – Ты меня прости. Я хотела свечку поставить и красоту показать, а тебя по голове стукнули!

– Ну, из седла меня выбить не так-то просто. Я железная.

– Брось ты.

– Точно, точно, – подтвердила Саша.

На лбу у нее была кое-как прилеплена толстая марлевая нашлепка, куртка вся в ржавых пятнах крови, на плечах бурая, давно не стиранная церковная косынка. Прямо сразу видно – гранит, бетон, как закалялась сталь, а не женщина!..

Тонечка засмеялась.

– Ты надо мной смеешься? – осведомилась Саша. Та покивала.

Подкатил отец Илларион на «уазике». Обе дамы, поддерживая друг друга, заковыляли в его сторону.

– Я все прикидывала, какая у него машина, – в ухо Тонечке тихонько проговорила Саша. – А оказывается «Патриот»!

– Я ставила на «Ниву», – так же тихонько ответила Тонечка.

Они взобрались на заднее сиденье, «уазик» бодро развернулся и поехал, подпрыгивая на выбоинах.

– Отец Илларион, – Тонечка схватилась за ручку, чтоб не так бросало, – а вы Лидию Ивановну знали? Которая на Заречной улице жила?

– Не очень знаю-то, – признался священник. – Она в храм почти не ходит, только по большим праздникам. На Пасху, на Рождество да на Троицу. Со мной не заговаривает, и я себя не навязывал. Если б понадобился я ей, сама бы подошла.

– И родственников ее никогда не видели?

Отец Илларион выкрутил руль и посигналил мальчишке на велосипеде.

– Родственников не видел. Хотя Валюша рассказывала, что Лидия Ивановна письма будто бы писала. По старинке, на бумаге, в конверт вкладывала и отправляла. И вроде даже переводы ей приходили!.. Валюша, она такая, поговорить любит.

– Нам бы родственников найти, – сказала Тонечка. – Нехорошо как-то, не по-людски. Человек умер, а родные не знают.

– Господи Иисусе, – вдруг изумился священник. – Лидия Ивановна скончалась? А я и не знал.

– Где найти эту Валюшу, батюшка?

– На почте служит. Вот беда-то, я не знал про Лидию Ивановну…

Продолжая сокрушаться, он высадил их возле Сашиного дома и уехал.

Тонечка рвалась «помогать и ухаживать», Саша отказалась – ласково, но твердо.

– Ты иди к Родиону, – сказала она. – А я полежу, приму душ, вечером увидимся.

– Точно сама справишься? – на всякий случай уточнила Тонечка, и Саша уверила, что справится.

Едва войдя в дом, Тонечка поняла, что мальчишка не обедал, никаких уроков не слушал и домашнее задание не делал. В ее комнате, откуда следовало обучаться онлайн, все было в том же виде, в каком Тонечка оставила утром.

Два несъеденных бутерброда лежали на тарелке рядом с чашкой остывшего чая. Тетради и учебники – аккуратными стопками, как и были Тонечкой сложены.

Она оглянулась, вздохнула и посмотрела на дверь еще раз.

Вариантов два.

Первый: сейчас она, как фурия, врывается в его собственный личный рай, где он рисует, позабыв обо всем на свете. Она врывается, захлопывает альбом или вытаскивает листок и с ходу начинает допрос: почему ты опять пропустил уроки? У тебя сегодня они начались в одиннадцать, и ты мне обещал! Почему ты не выполняешь обещания?! Хорошо, допустим, ты забыл, хотя я тебя усадила за компьютер, когда уходила, но ведь нужно узнать задание? Ты узнал? Почему ты не узнал? Когда ты собираешься его делать? Уже вечер скоро! И вообще – как ты собираешься жить? Ты ничего не помнишь, ты не умеешь работать, ты не желаешь прикладывать никаких усилий! Ты понимаешь, что тебя ждет голодная смерть на помойке?!

Под конец она, распалившись, будет орать, а мальчишка, сгорбившись, бормотать невнятные оправдания.

Второй: сейчас она не врывается как фурия в его комнату, а остается в своей, стягивает джинсы, осматривает отекшую коленку, оценивает масштабы бедствия, надевает самый мягкий, самый дивный, самый любимый костюм с поэтическим названием «Миссони», купленный накануне всех событий в центральном универмаге, – Тонечка называла его «Муссоны», – берет книжку, «позорного волка», заваривает чай и усаживается на террасе. Когда Родион явится, она ни о чем его не спрашивает, а предоставляет ему возможность или объясниться, или сделать вид, что все в порядке.

…Что говорить, второй вариант, конечно, приятнее.

Мама Марина Тимофеевна часто упрекала ее, что она малодушничает и слишком жалеет себя – детей нужно воспитывать правильно, ругать за плохое и хвалить за хорошее, а Тонечка хвалить никогда не забывает, а ругает редко и без энтузиазма.

«Ты не понимаешь, – говорила мать. – Если ты сейчас не объяснишь, не заставишь, человеку потом трудно придется! А ты все пускаешь на самотек».

Тонечка прикрыла дверь и принялась стягивать джинсы.

…Должно быть, она и вправду малодушная и эгоистичная. Ей хочется отдыхать от пережитого, а не воспитывать Родиона правильно. Еще ей хочется смотреть на дальние березы над ручьем, читать Эренбурга, мечтать, как, может быть, в выходные приедет муж и они будут валяться в постели до позднего утра, смеяться и рассказывать друг другу всякие глупости. Ее мужу отлично удаются утренние глупости!..

Кстати! Тонечка замерла, стянув одну штанину. Пусть отец немного повоспитывает сына тоже! Это мысль!..

Она дотянулась до телефона и нажала на вызов. И стала рассматривать левую коленку, которая была примерно вдвое толще правой.

– Что ты сопишь? – осведомился в трубке муж. – Простыла?

– Я упала, – сообщила Тонечка.

– Елки-палки.

– И теперь у меня нога как у слона. Может, я ее сломала?

– Елки-палки.

– Или она просто отекла?

– Ты ходить можешь, Тоня?

Тонечка слезла с дивана и стала ходить вдоль него, сильно припадая на левую ногу. Джинсы волочились за ней.

От боли, отдававшейся в уши, она немного вспотела.

– У-уф…

– Ну что? – настойчиво спрашивал из трубки Герман. – Можешь? Ходишь?

– Больно, – проскулила Тонечка. – Я прям на камень… упала.

– Если можешь ходить, значит, перелома нет. Почему, черт побери, ты везде падаешь?! Почему я никогда не падаю?! Когда это кончится, Тоня?!

Речь его немного напоминала ту, что Тонечка собиралась произнести перед Родионом.

– Приложи лед. У тебя есть?

У Тонечки всегда были большие запасы льда – все, кроме чая, кофе и бульона, она пила исключительно со льдом. Герман вначале недоумевал, как можно бросать лед в коллекционное вино, или пятидесятилетний виски, или, к примеру, в квас, а потом смирился.

– Приложи и посиди спокойно. И попроси Родьку, пусть он сгоняет в аптеку, купит эластичный бинт и мазь от отеков!..

– Ты приедешь в выходные?

– До них еще дожить нужно, – сказал муж в трубке. – Может, я и раньше приеду, Тонечка. Как ты живешь?

– Хорошо! – тут же откликнулась она, позабыв про коленку. – У нас погода прекрасная, солнышко и почти тепло. Мы сегодня с Сашей к храму ходили, здесь очень красивый храм четырнадцатого века.

– Саша – это у нас кто?

– Соседка! Саша Шумакова. Она только в воскресенье приехала, а вчера у нее на участке…

– Да, да, – перебил Герман, – я знаю. Бабушка-старушка преставилась. Никто тебе там по этому поводу не докучал?..

Тонечка вытаращила шоколадные глаза, как будто муж мог ее видеть, и честно-пречестно сказала, что никто ей не докучал.

– Ты знаешь храм на горке, Саша? Помнишь?

– Нет, – признался муж. – Мы в Дождеве бывали нечасто. Отец в этот дом уезжал, когда ему нужно было работать в одиночестве, и мама считала, что мешать нельзя.

– Дом прекрасный, – сказала Тонечка, которой все и всегда нравилось. – Все есть, вода такая мягкая, волосы после нее прямо блестят! И на террасе можно сидеть! Я думаю, после майских нужно трубочиста вызвать.

– Кого… вызвать? – не понял Герман.

– Человека, чтоб трубу почистил! Иногда дым прям в комнату тянет, хотя заслонки открыты. Мне сказали, так бывает, если труба сажей забита!

– Ну-ну.

– Не «ну-ну», а я вызову!

– Ты лучше садись сценарий писать.

– Саша, – сказала Тонечка, – кому сейчас нужен мой сценарий?

– Сейчас, может, и не нужен, но вскоре обязательно понадобится.

– Ты уверен?

Оказывается, не только Родиону, но и ей самой требовалось, чтобы кто-то сказал ей, что рано или поздно все наладится, переменится, упрочится. Может быть, «старая жизнь» и не вернется, но наступит «новая». Ведь состояние катастрофы – это вообще никакая не жизнь!

– Я совершенно уверен, что твои сценарии будут нужны людям, – моментально все понимая, твердо сказал Герман. – Поэтому садись и пиши.

– Хорошо, – согласилась Тонечка. – Сяду и буду писать.

– Как я соскучился, – сказал муж.

– Приезжай скорей, – сказала жена.

И они попрощались.

Улыбаясь, Тонечка плюхнулась на диван, стянула вторую штанину и тут только вспомнила, что собиралась переложить на мужа груз воспитания сына. И забыла.

Потому что безответственная!..

Она приняла душ – в старом доме на Заречной улице действительно было все необходимое: и свет, и вода, и газ, – повздыхала над своей коленкой, натянула «Муссоны» – толстовку и широченные мягкие штаны непередаваемого розово-зелено-голубого колера с малиновыми разводами. Молоденькая продавщица в роскошном магазине уверяла ее, что все эти разводы – как есть цвета сезона!

До сумерек Тонечка просидела на террасе и сильно замерзла, несмотря на все усилия «позорного волка», который старался ее согреть. Саша так и не появилась, должно быть, заснула, а может, деликатничала – что ж с первого дня так приставать к соседям!..

Зато дождалась, когда сверху скатился Родион, а за ним прискакала его необыкновенная собака.

– Тоня? – Родион и собака уставились на нее одинаковыми миндалевидными встревоженными глазами и синхронно склонили головы набок. – А что, уже вечер, да? Как это я!.. Слушай, я не нарочно! Я правда собирался учиться, я даже за компьютер уже сел и отошел на одну минуточку! На секундочку! И забыл!..

Тонечка закрыла книжку.

– А потом уже поздно было! Я хотел Илюхе позвонить и спросить, что задали!

– И что тебя остановило?

– Я забыл! – вскричал Родион с отчаянием. – Я правда забыл!

Тонечка вздохнула.

– Тоня, – Родион примостился на краешек соседнего кресла и умоляюще заглянул ей в лицо. – Тоня, давай сегодня не будем ругаться, а? Ты меня завтра отругаешь!

– Какая разница? Тебя ругай не ругай, все как об стенку горох.

– Да не горох! Я просто забыл!

– Ты безответственный человек, – сказала Тонечка, вспомнив маму Марину Тимофеевну. – На тебя нет никакой надежды. Вот на твоего отца можно положиться, а на тебя нет.

– Тоня! Я же попросил!

Это было совершенно непедагогично, нелогично и непрактично, но Тонечка поднялась, взяла свою книжку и поцеловала Родиона в заросшую светлыми волосами макушку.

– Бедный ты мой ребенок, – с сочувствием сказала она. – Ни с чем ты не можешь справиться. В первую очередь с собой.

Родион из всего этого понял только одно – он прощен, выяснения отношений не будет, можно не страдать и не каяться.

– Я тебе сейчас покажу, что днем нарисовал, – заговорил он оживленно. – Только Буську накормлю.

– Я сегодня тоже ни за что не отвечаю, – объявила Тонечка. – Ужина нет.

Родион был так счастлив – все обошлось! – что не заметил никакого сарказма.

– Давай я за хлебом сбегаю! И за колбасой! Я мигом! И потом яичницу можно нажарить!

Тут Тонечка сообразила, что он, должно быть, не ел вообще, утренние бутерброды так и остались нетронутыми, и заторопилась.

Через пятнадцать минут Родион сидел над огромной тарелкой спагетти. Макароны были щедро политы грибным соусом и посыпаны изрядной порцией сыра.

– Как вкусно, – выговорил он с набитым ртом. – Как есть охота, ужас!

– Вот и ешь, – велела Тонечка. – Приятного аппетита. И не спеши.

– Люблю, когда сыра много, – продолжал Родион, поглощая спагетти. – Очень вкусно. А где ты была весь день?

– Ну, не весь! Я давным-давно дома.

Родион перестал жевать и посмотрел на нее.

– И… не зашла ко мне?

Тонечка покачала головой. Мальчишка вздохнул:

– Обиделась, да? Что я уроки не слушал?

Тонечка кивнула. Собака подбежала, уселась ему на ногу, задрала голову и внимательно посмотрела на Тонечку – приготовилась защищать.

– Ты глупое животное, – сказала ей хозяйка. – Тебе-то в институт не придется поступать, а потом на работу ходить!..

– А почему ты в «Муссонах»? – спросил Родион. – Ты что, заболела?..

…К этому Тонечка тоже еще не привыкла! Родион мог проспать, забыть, прогулять, потерять, но при этом он все вокруг замечал и делал собственные выводы, иногда совершенно непонятные.

Костюм немыслимого цвета она и впрямь надевала нечасто, берегла, жалела и облачалась в него, только когда ей требовалось… утешение.

Такой специальный костюм-утешение под названием «Муссоны»!

– Я упала, – призналась Тонечка. – Мы с Сашей пошли в храм и там… упали. Обе. Она лоб разбила, а я коленку.

– Вы даете!

– Зато с батюшкой познакомились. Очень симпатичный оказался человек!

– Он поп?

Тонечка вздохнула.

– Ты обещал мне показать, что нарисовал.

Теологические вопросы были моментально позабыты, Родион помчался на второй этаж и вскоре вернулся с рисунками.

На всех была – ясное дело! – соседка Саша Шумакова.

Некоторые Саши были больше похожи на оригинал, другие меньше, но везде была подчеркнута ее немного арабская красота – миндалевидные глаза, брови вразлет, смуглая кожа, темные плотные волосы.

– Ну как? – не выдержал мальчишка. – Ничего?

– Очень, – искренне сказала Тонечка. – Как это ты… видишь? Я вот и не заметила, что она похожа на Наоми Кемпбелл!

– Кто такая Наоми Кэмпбелл?

Тонечка засмеялась.

– Ты потом посмотришь в интернете. А сейчас все же позвони Илюхе и спроси, что сегодня задали, чучело ты мое мяучело!

Впрочем, она нисколько не сомневалась, что задание он запишет на каком-нибудь клочке, который потом сам собой потеряется, Родион обо всем позабудет и им все же придется скандалить и ругаться.

Тонечка терпеть не могла скандалить и ругаться.

Мама Марина Тимофеевна считала, что от малодушия.

С утра Тонечка добросовестно караулила Родиона, пока он маялся с онлайн-уроками, вздыхал и гладил под столом свою собаку, которая у него на коленях сидела так, чтобы преподаватели ее не замечали.

Потом, как коршун, нависала над ним, контролируя, чтоб он записал задания.

Потом пообещала, что непременно проверит вечером уроки – и вчерашние тоже!

Все это было ей так скучно, и так не хотелось ничем этим заниматься! Хуже того, было очевидно, что мальчишка все чувствует и ему тоже скучно и неохота, и получается, она ведет с ним не воспитательную, а разрушительную работу!

Все друг про друга понимая, они договорились, что Тонечка сходит на почту, а Родион за это время выучит уроки.

– Завтра Первое мая, Праздник труда, – объявила она. – Будем пироги печь. Хочешь?

Пирогов Родион как раз хотел.

– Ты все-таки поучись, – напоследок попросила Тонечка и ушла.

Под самый Первомай погода, ясное дело, испортилась. Надвинулись тучи, налетел ветер, и Тонечке пришлось возвращаться за курткой с капюшоном.

Центр Дождева, до которого она со своей окраины дошагала минут за пятнадцать, был пуст и тих. Ветер трепал плакучие ивы над крошечным прудиком, мелкий дождь то переставал, то принимался вновь.

На углу улиц Купеческой и Ленина в будке сидел грустный сивый сапожник и, повесив огромный крючковатый нос, зашивал сапог – на самом деле зашивал, тянул дратву, далеко откидывая волосатую руку.

Тонечка улыбнулась ему и пошла дальше.

Сапожник проводил ее глазами.

Она миновала «Рублевочку», напомнив себе, что на обратной дороге нужно зайти и купить изюма – Родион обожал плюшки с изюмом, а завтра Праздник труда! Потом поликлинику – длиннющий бревенчатый барак с крылечком посередине. На ступеньках под навесом сидел флегматичный кот и дергал ушами на дождь.

Возле отделения полиции на этот раз никого не было, должно быть, Ленька вел боевые действия в телефоне на посту, за столом, отделенным от коридора железной решеткой, а товарищ майор Мурзин маялся от скуки и вздыхал на своем рабочем месте.

…В сценариях все не так!

Города не такие, коты не такие, полицейские не такие!.. Может, фильмы и смотрят плохо, потому что все не так и зрители не верят!

Следом за участком показался домик с палисадником и синей вывеской «Почта России» прямо над единственным окошком.

Тонечка вошла в пролом в заборе – калитки не было видно – и поднялась на крылечко.

Дождь у нее за спиной припустил, застучал по железной крыше.

В домике были две комнаты, разделенные перегородкой. С одной стороны прилавок, похожий на магазинный, – Тонечка видела такие прилавки в фильмах 50-х годов про быт «новой деревни». Должно быть, когда-то он был полированный, ровный, но за много лет весь истерся, исцарапался, изошел фиолетовыми пятнами чернил. Здесь сильно пахло сургучом, и Тонечке сразу вспомнилось, как в детстве они с бабушкой ходили на почту за посылками. Дальние родственники присылали из Курска яблоки – роскошные, огромные, крепкие!.. На почте пахло сургучом, а когда маленькая Тонечка прикладывала нос к заколоченному ящику, сразу начинало пахнуть яблоками.

Бабушка всегда носила летние перчатки, шелковые или кружевные, и, когда расписывалась за посылку, старалась не слишком глубоко макать перо в чернильницу – она терпеть не могла пятен!..

На дождевской почте, напомнившей Тонечке детство, за прилавком сидела полная женщина в тренировочном костюме, зевала и листала картинки в телефоне.

Как только Тонечка подошла, женщина перестала листать, вытаращила глаза и позвала:

– Валюш, ты глянь!

Тонечка вздохнула.

– Здравствуйте, – сказала она. – Я в маске и перчатках, чтоб никого не заразить.

– Сама больная, что ль? Валюш, погляди!

С другой половины дома вышла невысокая, круглая, но при этом словно востренькая женщина, окинула Тонечку любопытным взглядом и всплеснула руками.

– От удумали, от удумали, – заговорила она. – Сами заразу из-за границы энтой привезли и теперь к нам понаехали! У нас тута не Москва, милая! – прокричала она Тонечке в лицо, словно та была глухой. – У нас тута лечиться нехде, мы все от вашей заразы поганой перемрем! А мы-то по заграницам не шастаем!

– Чего нужно? – сурово спросила полная тетка за прилавком. – Говорите, коли дело есть, да и с глаз долой!

– Геноцид какой-то, – под нос себе пробормотала Тонечка.

– Цыт не цыт, а если дела нет, так и с Богом!

– Есть у меня дело! – возмутилась Тонечка. – Мне нужна Валюша, меня к вам отец Илларион направил! Это вы?

И она повернулась к востренькой.

– Оте-ец! – протянула та с уважением. – А ты кто такая есть, чтоб тебя сам батюшка прислал?

– Да никто, – сердито сказала Тонечка. – Я соседка Лидии Ивановны Решетниковой с Заречной улицы. Она позавчера умерла.

Тетки переглянулись и торопливо закрестились, каждая на свой манер.

– Спаси, Господи, душу усопшей рабы твоей, – пробормотала та, что за прилавком.

– Земля пухом, как говорится, – подхватила Валюша, – горе-то какое! А ты, стало быть, соседка?

– Да.

– Как же Господь прибрал-то ее? Не мучилась?

Тонечка этого не знала. И ей обязательно нужно было узнать, Господь ли прибрал старую княгиню или кто-то перебил Его волю своей!..

– Отец Илларион сказал, что Лидия Ивановна письма тут у вас получала и отправляла. Может быть, есть адрес родственников?

– А ведь она сегодня ко мне собиралась, Лидия-то Ивановна, бедная! – Валюша зажала рот ладонью. – Мы в «Рублевочке»-то сошлись, а она и говорит, зайду, мол, я к тебе в среду, Валюша! Вот она, жисть-то!.. Была, а к среде уж вся вышла…

– Есть, есть адрес, – вступила вторая и утерла глаза. – Валюша, давай-ка нашу картотеку.

Обе тетки так искренне сокрушались о кончине Лидии Ивановны, как будто они и были ее самыми близкими родственницами!..

– У нас до прошлого года все по компьютеру было, – рассказывала между тем толстуха. – По-современному, стало быть, как положено. Да под самые Святки он возьми да сгори! Из школы Виктора Васильевича позвали, он ребятам компьютер преподает. Он пришел, посмотрел. Нет, говорит, милые женщины, его теперь только в утиль. Вот новый, почитай, пять месяцев ждем! А где без него, проклятого, не обойтися, в поликлинику к Райке бегаем, Виктор Васильевич, дай бог ему, туда всю нашу базу перенес! Валюш, чего ты застряла-то?

– Да иду я, иду!..

Валюша забежала за прилавок, взволокла на стол деревянный ящик с латунными ручками.

– Тута письма все, которые не востребовали, копии переводов, какие забрали, какие нет. Ищи, ищи!..

– Чего искать! – Валюша выхватила хлипкий листочек. – Вот, месяц назад отправляли!

Толстуха нашарила на груди очки на цепочке, водрузила их на нос и прочитала:

– Город Тверь, улица Луначарского, восемь, квартира пятьдесят! Пятнадцать тыщ целых! Получатель Батюшкова Наталья Сергеевна.

Тут она взглянула на Тонечку и взмолилась:

– Да сыми ты намордник этот, глядеть на тебя тошно!..

Тонечка поняла, что лучше снять, чем препираться. Тем более в последний раз она была в толпе полтора месяца назад, и если бы заразилась, уже наверняка заболела бы!

Она стянула маску и посмотрела в листок.

– Можно я сфотографирую адрес?

– Давай, давай. А ты когда поедешь-то? К сродственникам?

Тонечка достала телефон.

– Завтра, должно быть, и поеду.

– Ты там с бухты-барахты не брякай – померла, мол, бабка ваша! – посоветовала Валюша. – Ты осторожно, такт имей.

Тонечка вдруг сообразила:

– Подождите, то есть Лидия Ивановна переводы отправляла? Она деньги пересылала?

Тетки опять посмотрели друг на друга:

– Так оно и есть, каждый месяц. Вот же, тута написано – пятнадцать тыщ послано!..

…Странно, подумала Тонечка. Логичней было бы, если б родственники присылали старушке вспоможение!

Впрочем, она ничего не знает о старой княгине, кроме того, что та жила уютно и прочно, носила на шее камею и никогда не задергивала шторы на окнах.

– Кто ж хоронить ее станет, сердешную?

– Родственники, наверное, – вздохнула Тонечка. – Мне бы их найти.

– С адресом-то найдешь, чего там! А если нет, всем миром соберемся.

– Да погоди ты, Валюша, может, она завещание какое оставила, распорядилась.

– Ох, Марья Петровна, не собиралась она помирать! Зайду, говорит, к тебе, Валюша, в среду!.. А тут такое дело приключилось.

Тетки еще продолжали охать, когда Тонечка попрощалась, сошла с крыльца и отправилась в обратный путь, обходя лужи.

Дождь все сыпал, и сильно похолодало. Казалось, вот-вот пойдет крупа.

Тонечка накинула капюшон, вытащила наружу обшлага толстовки, чтобы не мерзли руки в резиновых перчатках, и ускорила шаг.

…Кто такая эта Наталья Сергеевна Батюшкова? Племянница, о которой говорил пузатый майор Мурзин? Или посторонняя женщина, которую старая княгиня почему-то считала нужным поддерживать? А если посторонняя, где все же искать родственников?

Просить помощи у мужа Тонечка ни за что не станет, он рассердится, будет ее пилить! И повторять, что сто раз велел ей ни во что не ввязываться, и вообще лучше б сценарий писала!

Она добежала до будки сапожника, который уже не тянул дратву, а неподвижно сидел на низкой табуретке, уставившись в мелкую сетку дождя.

Тонечка пробежала было мимо.

Сапожник в таком городе, как Дождев, должен знать не только всех жителей и их детей, но также собак, кошек и кур!..

…Ох, и влетит ей от мужа, если он узнает! И мама не одобрит…

Она повернулась и перебежала пустынную улицу.

– Добрый день.

Сапожник поднял на нее глаза.

– Здравствуй, красавица. Туфэлка паламалась, рэмонт понадобилась?

Тонечка вдруг растерялась, и сапожник заметил ее растерянность.

– Э, твой туфэлка дядя Арсэн поправит! Дядя Арсэн сапог поправыт может, батинок заплатка пасадить, туфэлка тонкий работа, прыятный!..

– У моего сына, – заговорила Тонечка очень уверенным голосом, – как раз ботинки прохудились! И кроссовки порвались! Сделаете?

– Вай мэ, – покачал головой сапожник. – Адним разом парвалась? Басиком пашел?

– Я тогда завтра принесу, – продолжала Тонечка по-прежнему очень-очень уверенно, – или даже сегодня. Сбегаю домой и принесу.

Тут она сообразила, что и ботинки, и кроссовки у Родиона совершенно целые и новые, и нужно будет что-нибудь придумать, чтоб они порвались.

Сапожник посмотрел на нее, усмехнулся и полез в карман засаленной телогрейки. Долго копался там, вынул коробку папирос и спички, чиркнул и не торопясь закурил.

Тонечка топталась перед ним.

– Ты хароший жэнсчина, – наконец изрек он и помахал заскорузлой лапищей перед носом, разгоняя желтый махорочный дым, повисший в водяной пыли. – Ты… – он поискал слово, – жалкий жэнсина! Жалеешь людей. Ныкто ныкаво нэ жалеет, а ты жалеешь!

– Нет, правда, – пробормотала Тонечка. – Нужно починить.

– Нужно чиныть, неси, буду чиныть! А нэ нужно, не нэси, дочка!

– Я помочь вам хотела.

– Вай мэ, так памаги! Разве тэпэрь и памагать стыдно, э?..

Тонечка торопливо полезла в кошелек, достала три бумажки и протянула.

– Много, – сказал сапожник. – Нэ вазьму столько.

– А вы мне расскажите, – попросила Тонечка.

Сапожник засмеялся и заперхал:

– Чэво рассказать, дочка? Сказку?

– Вы давно здесь работаете?

Сапожник задрал вверх сивую башку и начал загибать пальцы на одной руке. Губы у него шевелились. Он сосчитал все пальцы, переложил папиросу и принялся считать на другой руке. Досчитал до конца, опять переложил и двинулся дальше. Тонечка смотрела на него во все глаза.

– Пятнасать, – заключил наконец сапожник. – В Спитаке после землетрясения вэсь сэмья погиб, я остался, сын остался. Сын вырос, нэ смог там, в Расию уехал, я за ним уехал. А здесь умер сын. Я остался. Здэсь живу. Сапаги чыню.

– Здесь – это где? – зачем-то спросила Тонечка.

– А вот дварэц мой! – Сапожник показал рукой куда-то за спину, в будку. – Тут и жыву.

Тонечка заглянула внутрь через его плечо. Ей показалось, что будка настолько крошечная, что в ней можно только сидеть или стоять, лежать уж точно нельзя!

– Нэ пэрэжывай, дочка, я прывык давно! Кагда чэлавэк адын, что ему нада? Ничево ему не нада!..

– Вы, должно быть, всех здешних жителей знаете?

– Всэх нэ знаю, а много знаю. А мэня все знают!

– Я на Заречной улице живу, – сказала Тонечка. – По соседству с Лидией Ивановной Решетниковой. Она к вам не приходила обувь чинить?

– Прыхадила, – сказал сапожник. – Она одын панимал, какой я есть мастер! В Спитаке первый был, туфли тачал, как из сэрэбра лил!.. Мой дом на улыцэ самый багатый был, красывый! Мама айлазан готовыт, на празнык хаш варыт, э-эх!.. Вся улыца радуется! Ныкаво нэ асталась, нычево.

– Лидия Ивановна у вас обувь чинила, да?

Сапожник покивал.

– У нэй сапаги и туфэлка хароший, настаящий. Хароший сапожнык шыл, мастер шыл. Сносу нэт!

– У нее была дорогая обувь? – живо спросила Тонечка.

– Э, дочка, такая обувь тэпэрь нэту, как у нее был! Стэжок к стэжку, хвоздык к хвоздыку! Отлычная работа, как будто я сам шыл! – И дядя Арсен поднял вверх желтый заскорузлый палец. – Хде такой туфэль брал, спрашиваю. А она смеется, гаварит, Арсэн, мне туфэль в Москва на заказ дэлали, я что папала ныкагда нэ насила! У ГУМе, гаварыт, шыл сапожнык, тоже армянин, Давид звали!

– В ГУМе? – усомнилась Тонечка. – Шили обувь?

– Клянус здаровьем!

– Это когда было? Сто лет назад?

– Зачэм сто? – обиделся дядя Арсен. – Сорок!

– Сорок лет назад Лидии Ивановне шили туфли?! И она их до последнего времени носила?!

– Э, дочка, хароший туфэль или сапаги за сто лэт не сносыт! А у нэй, вах, как многа туфэль! И всэ пэрвый сорт! Дядя Арсэн чыныл, латал, а она благодарыл!.. На Пасху кулич, а инагда цэлый кура угащала! Принысет, скажэт: угащайся, Арсэн! И кофе! В Армэнии все кофэ пьют, друг друга угащают! И мы с Лидой пили!

Тонечка, которая все время боялась, что заплачет, – от малодушия! – засмеялась, вдруг представив себе, как старая княгиня в шали-паутинке и с камеей у шеи пьет кофе с сапожником дядей Арсеном!

– Что смэешься, дочка? Так и было, клянус здаровьем! К сэбе приглашала, уважытэльно гаварыла! Вот внук вэрнэтся, гаварыла, папрашу, он тэбэ паможэт! Работу паможэт, жилье паможэт!

– И за пятнадцать лет не помог?.. – негромко спросила Тонечка.

– Зачэм пятнасать? – обиделся дядя Арсен. – Всэго года тры! Я раньше ни с кэм не говорыл, малчал и работал. Думал. А патом Лида сама стала гаварыт, хвалыт стала работу маю!

– А кто у нее внук? Где его найти?

– Э, нэ знаю, дочка. Лида мне в душу не лэзла, я ей в душу нэ лэзла. Кофе, пахлава угащала, а в душу нэ лэзла. Пайду в храм, малиться за нее стану, за добрую душу.

Тонечка испытала облегчение – оказывается, сапожник знает, что старая княгиня умерла, и ей не нужно ему об этом сообщать.

– Спасибо, дядя Арсен, – сказала она и вновь протянула три бумажки, припрятанные в кармане. – Если найду внука, я к вам забегу, расскажу.

– Вай мэ, нэ нужна сыну батинки чиныть?

Тонечка улыбнулась:

– Еще будет нужно, лето впереди! И вы к нам заходите, дядя Арсен, – пригласила она. – Наш дом номер три, на Заречной улице. Я вкусный кофе варю.

Сапожник опять поднял палец.

– Зачэм себя хвалышь, дочка? Пусть люды пахвалят!

– И то правда, – согласилась она. – Ну, до свидания!

И выскочила из-под жестяного навеса под дождь.

…Так нельзя, в такт шагам говорила она себе. Так нельзя. Человек пятнадцать лет живет в будке. Так нельзя.

Нужно что-то придумать.

…В разного рода передрягах у Тонечки всегда был один и тот же план действий. И этот план безотказно работал! Она звонила мужу, и дальше все как-то решалось.

Она забежала на крыльцо «Рублевочки», нашарила в кармане телефон и нажала кнопку.

– Как твоя нога, Ефим Давыдович? – спросил из трубки Герман. – Побаливает?

…Иногда он почему-то называл супругу Ефимом Давыдовичем. И еще «шери»! «Ефим» Тонечку веселил, а «шери» она терпеть не могла.

– Я про нее и забыла, – ответила жена и посмотрела на свою ногу. – Ничего, Саш. Вот ты напомнил, и она сразу заболела.

– Я не хотел.

– Слушай.

– Слушаю.

– Саша, я понимаю, что это странно, конечно, но все равно должна тебе рассказать…

– Ты нашла бездомную собаку, – перебил муж.

– Нет, подожди, Саш.

– Мы должны срочно устроить кого-то в больницу.

– Саша, послушай меня.

– У тебя попросили взаймы миллион.

Тонечка рассердилась.

– Я так ждала, когда смогу тебе все рассказать, – выговорила она и отвернулась от какой-то тетки, которая вывалилась из магазинной двери. – Я изо всех сил держалась, потому что мне его очень жалко! А ты меня даже не слушаешь!

– Я слушаю, – покорившись, сказал Герман. – Выкладывай.

Тонечка изложила все – про Спитак, про семью, про сына, про будку. И про то, что ничего не меняется последние пятнадцать лет. Старая княгиня вроде бы собиралась помочь, но не успела, умерла.

Герман дослушал и вздохнул.

– Тоня, – сказал он. – Ну, мы-то с тобой как поможем? Обувной фабрики у нас нет, пригласить сапожника пожить у нас на участке в Немчиновке мы не можем.

– Да он и не согласится, – пробормотала Тонечка.

– А что, ты собиралась пригласить?..

Она сопела и ничего не отвечала.

– Ну, я не знаю, дай ему денег!

– Уже.

– Значит, потом дай еще.

– Дам.

– Тоня, многие в таком положении! Ничего не работает, все закрыто. Сейчас деньги кончатся, и что?.. У этого твоего… как его…

– Дяди Арсена, – подсказала Тонечка.

– У дяди Арсена хоть крыша над головой есть.

– Видел бы ты его крышу над головой.

– Тоня, он привык. Он так живет всю жизнь.

– Главное, у него все умерли, понимаешь? – спросила Тонечка. – И никого не осталось. Ты можешь себе такое представить?

– Нет. И не хочу.

– Приезжай, – попросила Тонечка. – Я вас познакомлю. Да, и привези хорошего кофе, итальянского, ладно?

– Ногу намазала? Чтоб отек сходил?

Тонечка соврала, что намазала.

– Я вечером позвоню, – пообещал муж.

Она не успела сунуть телефон в карман, как муж уже позвонил. Должно быть, вечер уже наступил!..

– Вот что я подумал, – сказал он. – Если все обойдется с вирусом, если у нас откроется производство фильмов, если я найду денег на съемки, если телевидение и сериалы не пойдут прахом…

– Саш, остановись.

– При всех этих «если» и еще при том, что этот твой дядя Арсен действительно хороший сапожник, я возьму его на работу в костюмерный цех. Мы же покупаем обувь старинного образца. Ничто нам не мешает ее шить, а не покупать.

Тонечка не сразу сообразила, о чем он говорит. А когда сообразила, так обрадовалась!

…Действительно! В костюмированные фильмы всегда требуется особая обувь – современная слишком отличается от той, что была даже в середине двадцатого века! И для артистов ее ищут, приводят в порядок, ремонтируют и латают! Но ведь ее можно и шить – по тем, старым образцам.

– Саша! – Она прижала трубку к уху сильно-сильно, как будто муж сидел внутри и мог почувствовать, как она его прижимает. – Сашка, ты просто… вот ты просто… ты – мой герой!..

– Понятное дело, – согласился Герман. – Теперь перестань страдать и начинай ликовать.

– Я уже, – сказала Тонечка. – Я уже ликую, Саша.

И они попрощались.

В «Рублевочке» ликующая Тонечка разошлась. Распоясалась.

Она купила изюма, орехов, две большие шоколадки, толстых розовых сарделек, целую палку копченой клинской колбасы, по полкило конфет – трюфелей и суфле. А напоследок еще томную белокожую курицу, про которую продавщица сказала, что «только привезли».

Дома она первым делом замариновала курицу, предвкушая, как будет рад Родион.

Для него самым вкусным на свете были жареная курица, кусок мяса на сковородке, котлеты и макароны. Все остальное он просто ел, а этими изысканными деликатесами наслаждался.

Потом поднялась наверх и неожиданно для себя застала мальчишку не за рисованием, а над тетрадкой по алгебре. Правда, он в ней ничего не писал, а смотрел в окно, но и это было необыкновенно!..

– Инглиш я сделал, – завидев Тонечку, сообщил Родион с тоской. Собака Буся, сидевшая у него на коленях, встрепенулась, подняла голову и заулыбалась. Она умела улыбаться и даже смеяться! – Остались алгебра, геометрия, химия, русский и обществознание.

– Ого, – сказала Тонечка с сочувствием. – А по русскому много?

– Не, не очень.

Это было уж совсем непедагогично и даже отчасти неприлично, но она сказала:

– Давай так. Алгебру и геометрию я сделаю, а ты перепишешь.

И вытянула у него из-под руки тетрадку. У Родиона вмиг посветлело лицо. Буська наклонила голову набок – она слушала очень внимательно.

– Русский сделаешь сам, обществознание прочитаешь на ночь. Там что? Параграф выучить?

Родион кивнул. Про то, что нужно еще составить таблицу, он умолчал.

– Значит, прочитаешь и запомнишь. На химию наплевать.

Учительница химии все понимала и была на их стороне, за что Тонечка не уставала ее благодарить.

– На ужин запеченная курица.

– Ууурааа! – завопил Родион, схватил собаку и трижды поцеловал в морду.

Он бы Тонечку тоже поцеловал, но не знал, как это сделать. Не умел.

– И давай, давай! Раньше сядешь, раньше выйдешь!..

С заданием по алгебре и геометрии Тонечка устроилась на террасе и в два счета все сделала – чего там решать-то! Она закончила специальную физико-математическую школу, на этом в свое время настаивал дед, большой ученый, и никогда не могла понять стенаний родителей и детей о том, что изучение математики и физики в школе есть интеллектуальная пытка и ни один нормальный ребенок с такими сложностями, как синусы и второй закон Ньютона, справиться не может. Также ей были непонятны нервные мамаши, вопрошавшие на родительских собраниях: «Вот вам пригодилась эта самая алгебра в жизни?» Она всерьез не понимала, что это значит – пригодилась или не пригодилась! Нет, извлекать квадратные корни и сокращать дроби в жизни ей приходилось редко, разумеется, зато она быстро соображала, хорошо считала, легко могла прикинуть, сколько нужно метров ткани на шторы и банок краски на полы.

Тонечка была совершенно убеждена, что математика или физика так же необходимы для понимания мира, как чтение и письмо!..

Она отнесла сделанную домашнюю работу Родиону и велела переписать внимательно, ибо переписывал он тоже кое-как – путал знаки и буквы, вписывал не туда, менял ответы местами.

Родион пообещал переписать внимательно.

Тонечка отправила в духовку томную замаринованную красавицу, подумала и решила, что нужно сходить к Саше.

…Мало ли, может, она скучает?..

Дождь шел уже всерьез, и тучи были обложные, низкие. С крыши лило, пришлось призвать Родиона и подтащить под сток ржавую мокрую трубу, чтоб вода через нее уходила в траву.

– Может, печку затопить? – спросил мальчишка, которому не хотелось переписывать алгебру с геометрией. – Наверху совсем холодно!

Тонечка разрешила затопить – он очень любил это дело, – но сказала, что проверит, как он переписал. И русский проверит тоже.

– Хорошо, хорошо, – торопливо согласился Родион. – Не вопрос!.. А ты что? Уходишь?

– Я к Саше зайду, приглашу ее к ужину.

В траве стояли холодные лужи, и Тонечкины чуни моментально промокли.

Изо всех сил стараясь не смотреть на колодезный сруб, возле которого она тогда увидела мертвую Лидию Ивановну, Тонечка прошлепала на крыльцо, постучала и толкнула дверь.

Никто не ответил, но дверь открылась.

В Дождеве никто не запирал дверей, и оказалось, что к этому очень просто привыкнуть.

– Тук-тук, – провозгласила Тонечка. – Это я! Можно?

И снова никто не ответил, но где-то в доме разговаривали, и Тонечке показалось, что сразу несколько человек.

Она вдруг испугалась. Несколько человек? В соседний дом никто не приезжал, Саша здесь одна, кто может разговаривать?

…Когда на них напали в храме, ей тоже показалось, что убегали несколько человек!..

– Саша? – позвала Тонечка и с напряжением вытянула шею. – Ты здесь? Или кто здесь?

В этом доме все было легким и светлым, совсем непохожим на увесистую старину, что была у Тонечки!.. Овальный бежевый стол под невесомой лампой, дизайнерские стулья из каких-то прутьев, белая кухня, полосатый приветливый коврик.

И по-прежнему никого!..

Тонечка решила подняться по лестнице. Голоса зазвучали громче.

На втором этаже были две двери, тоже светлого дерева с оливковыми английскими ручками. Тонечка осторожно нажала на ручку и заглянула в комнату, из которой доносились голоса.

Саша Шумакова в наушниках сидела перед громадным, как озеро, компьютером. Монитор был поделен на несколько квадратов, в каждом квадрате торчало по одному человеку, и все разом они говорили.

Стол был завален бумагами, папками, записными книжками разной величины. Гигантский разноцветный набор был открыт и пристроен так, чтобы из него удобно было доставать фломастеры.

– Мне хотелось бы более точных сведений, Ира, – заговорила Саша в секундной возникшей паузе. – Что с отгрузками? На сколько процентов упали? Дистрибуция, вы слышите меня?

– Александра Игоревна, можно я сначала?..

– Подождите, мне нужен ответ дистрибуции!.. Денис, секундочку! Ира, не слышно вас!

Все опять заговорили разом, и Саша сердито выдернула наушник.

– Что вы так кричите? – под нос себе пробормотала она, но тут люди в мониторе вдруг затихли – увидели Тонечку, которая дошла уже до середины комнаты.

– Что?! – Саша оглянулась и тоже ее увидела.

– Привет, – сказала Тонечка робко. Ей показалось, что Саша сейчас ее отругает. – Я прошу прощения, я тебе кричала.

– У меня конференция, – сказала Саша, ругаться не стала, но вид у нее был немного раздосадованный. – Это надолго, – и в монитор, – коллеги, прошу прощения, секундная пауза!

– Нет, нет, – замахала руками Тонечка. – Я ухожу! Хорошо, что с тобой все в порядке!..

– В полном. – Саша улыбнулась ей и скорчила рожу.

– Приходи на ужин, – шепотом пригласила Тонечка.

– Я рано не освобожусь.

– Приходи поздно!

Аккуратно прикрыла за собой дверь с английской ручкой и выдохнула, как школьник, которого выставили из учительской.

Ей было неловко.

Притащилась среди бела дня, словно и вправду Саша была ее подругой! Да еще ужин этот дурацкий!.. Может, она вовсе не ужинает, как все нынешние бизнес-леди! Впрочем, Саша была и похожа, и не похожа на этих самых леди.

Прическа, маникюр, «Мерседес», наряды с иголочки, словечко «коллеги» – вроде бы похожа.

Залепленная пластырем ссадина на лбу, вчерашнее путешествие в участок, гостинцы – нет, не похожа!

Интересно, что она скажет, когда увидит, как Родион ее нарисовал? Ну, если увидит, конечно!

Вполне возможно, что по московской привычке Саша больше не зайдет к соседям и они будут любезно здороваться друг с другом, каждая со своего крылечка.

Тонечка сунула ноги в мокрые чуни и выбралась под дождь.

…Выгнали, подумала она. Ей стало смешно.

Возле колодезного сруба ей вдруг подумалось, что на самом деле ведь так и есть – она ничего не знает о соседке, то есть вообще ничего! А вдруг именно она и забрала у старой княгини драгоценную камею? Только вот зачем? Вряд ли Саша способна украсть, да еще у… мертвого человека!

…Или способна?

Прежде чем нырнуть в калитку, Тонечка потрясла куст сирени, чтоб немного стряхнуть дождевую воду, но все же, когда полезла, куст обдал ее каплями с головы до ног.

…Нужно узнать, что это за дом, в котором нынче живет Саша Шумакова. Чей он? Кому принадлежал раньше? Судя по обстановке – удобной и явно недешевой, – Саша частенько в нем бывает. А раз бывает, значит, и Лидию Ивановну она знает, их участки граничат!

Значит, соврала, что видит старую княгиню в первый раз в жизни! Зачем?..

В конце концов, Тонечке в тот момент было решительно все равно, знала ли Саша Лидию Ивановну, вполне можно было и не врать!

Может быть, они враждовали? Или Сашины родители недолюбливали соседку? В таком случае Саша вполне могла стянуть камею – просто жест, детское желание повредничать напоследок.

Тонечка добралась до своего дома, где вкусно и празднично пахло курицей и было тепло – Родион затопил голландскую печь в комнате внизу.

Она подошла и пощупала изразцы – холодные, нагреваться они будут долго.

– Родион, ты где?! – прокричала она и прислушалась. – Ты уроки сделал?

Наверху что-то упало, покатилось, и Родион пробасил в ответ:

– Я рисую!

– Это означает, что уроки ты сделал?

На это никакого ответа не последовало.

И Тонечка не стала настаивать – от собственного малодушия и лености. Ведь придется проверять, вдаваться, ругать, если напортачил! А она уже сделала все, что могла, – решила за него алгебру с геометрией и разрешила не возиться с химией!..

Пока курица работала над собой в духовке, распространяя умопомрачительно вкусный запах, Тонечка попыталась поискать в интернете Лидию Ивановну Решетникову.

Их было несколько, в том числе руководительница народного хора из Улан-Удэ, но ни одна из них не являлась той Лидией Ивановной, которая была нужна Тонечке.

– Тоня! – крикнул Родион сверху.

– Что?!

– Я уроки переписал нормально!

– Спасибо тебе большое! – с чувством прокричала в ответ Тонечка.

– А когда ужин? Пахнет вкусно!

– Я тебя позову!

Она постелила чистую скатерть с алыми маками и гвоздиками – чтобы немного поддержать дух Первомая в такой дождливый и холодный вечер, – накрыла на стол, вытащила курицу и полюбовалась ею.

Потом позвонила тому самому Коле, который трудился на местной «скорой» и подрабатывал извозом, и спросила, не съездит ли он с ней завтра в Тверь на поиски родственников покойной Лидии Ивановны.

– Теть Тоня, праздник завтра, – моментально заныл Коля. – Мы с ребятами сговорились!.. А че, до послезавтра нельзя погодить?

Тонечка вздохнула.

Как это она так оплошала? Завтра праздник – у Коли и у всех таких, как он. Никто из них понятия не имеет, что именно будут праздновать, но какая разница! Главное, «сговориться с ребятами», а там мангальчик, шашлычок, пивко охлажденное, все дела.

– Ладно, Коль, я обойдусь. С праздником тебя!

– Теть Тонь, вы не обижайтесь только! В любое время звоните, если не на смене, разом отвезу куда скажете.

– Это я уж поняла.

…Можно, наверное, найти во всесильном интернете какую-нибудь службу такси или вызвать машину из Твери! Жаль, что она не за рулем, съездила бы сама, да и дело с концом.

Не выдержав испытания ароматами, прибежал Родион, увидел курицу, и лицо у него сделалось восторженным. Он сглотнул слюну, отчего по длинной шее прошла волна, и спросил, не нужна ли его помощь.

Тонечка велела ему мыть руки и усаживаться, а он сказал, что сначала даст поесть Буське.

…Нужно будет еще попробовать поискать все в этом же интернете бизнес-леди Александру Игоревну Шумакову.

Неожиданно без стука отворилась дверь, которая вела на террасу, сразу впустив в дом шум дождя и запах травы, и на пороге появилась сама Александра Игоревна. В обеих руках она держала по увесистой длинной коробке, и дверь толкнула попой.

Тонечка вытаращила глаза.

– Я ужинать, – объявила бизнес-леди. – Меня приглашали!

– Ты ж сказала, что допоздна просидишь!

Саша одну за другой водрузила на кухонный стол две коробки – одну с коллекционным шампанским, другую непонятно с чем.

– Ничего не вышло. Интернет пропал.

– Это у нас сплошь и рядом, – сообщила Тонечка. – Еще по утрам, бывает, ловит, а по вечерам совсем беда.

Саша потянула носом воздух.

– Как вкусно пахнет! Ты на меня не обиделась, Тоня? Мне что-то показалось…

– Не-ет, что ты! – воскликнула лживая Тонечка. – Я даже позавидовала, что ты на работе!

– Да чего там завидовать, – пробормотала Саша. – Это не работа, а грех один… И связь барахлит, и выручка упала почти втрое, и люди перепуганы насмерть! Все боятся увольнений, я говорю, что мы постараемся продержаться, а мне все равно никто не верит.

– А это что? – спросила Тонечка про вторую коробку.

– Виски.

– Слушай, ты нам таскаешь спиртное, как будто мы семья алкоголиков! Забери.

– И не подумаю. Шампанского мы сейчас тяпнем за Первое мая. А виски потом тяпнем еще за что-нибудь.

Тонечка потрогала шампанское – холодное, даже немного запотела бутылка.

Саша взяла со стола малосольный огурец и захрустела.

– Это из запасов моего мужа. А у него все по правилам, даже винный шкаф.

– Ого!

Примчались Родион с Бусей, радостно поприветствовали Сашу, плюхнулись на стул и замерли в предвкушении.

Тонечка достала из буфета высокие узкие бокалы – два. Подумала и достала третий. Родион страшно любил компот из сухофруктов, Тонечка варила его почти каждый день и даже немного опасалась, что в «Рублевочке» иссякнет запас, который лежал там, должно быть, годами. Сегодня Родион в честь праздника будет пить компот из бокала!

Они по-честному поделили курицу – Саша положила себе на тарелку крылышко, Тонечка ножку, а все остальное досталось Родиону вместе с горой салатных листьев.

Пока дамы возились с шампанским – сначала открывала Тонечка, потом Саша сказала, что она в этих вопросах большой специалист, и забрала у нее бутылку, Родион съел примерно половину своей порции.

– Не спеши, – сказала ему Тонечка. – Никто не отнимет!

Есть медленно, смакуя, он не умел.

Он вырос в детдоме, и там никто особенно не голодал, но все… спешили. Опоздаешь к обеду, будешь есть холодное, и никакой тебе добавки, и борщ без мяса, ненавистная тертая свекла вся протечет и вымажет макароны и котлету, а в компоте сплошь яблоки, превратившиеся от варки в коричневое пюре, а самого компота кот наплакал!.. А еще кто-нибудь из ребят потом обязательно скажет, что на обед были сосиски, давали по две, такая красота, а опоздавшему не хватило сосисок, он вчерашнюю котлету ел…

Тонечка с Сашей слегка чокнулись и синхронно пригубили шампанское.

– Вкусно, – призналась Тонечка, и Саша кивнула.

– Я вас нарисовал, – сообщил Родион с набитым ртом. – Потом покажу. Тоне понравилось!

Тонечка покивала, подтверждая – понравилось, и спросила светским тоном:

– Ты часто здесь бываешь? В Дождеве?

– Первый раз в жизни. Ну, не первый, может, второй!..

Тонечка покосилась на нее.

Сашин дом был полностью обжит и удобно устроен, никакого запустения, ни малейших следов заброшенности – отлетевшей плитки, покосившихся рам, прогнивших досок или отвалившейся водосточной трубы!..

…Зачем она обманывает? Чтобы Тонечка никак не связывала ее с соседкой Лидией Ивановной?.. Для чего ей это нужно?

– Мы тоже в первый раз приехали, – продолжила она разведку. – Здесь раньше жили родителя мужа, но они умерли давно, а сюда из Москвы не наездишься, далеко. Муж пару раз наведывался, но без меня.

– Это точно, далеко, – согласилась Саша и подлила им обеим шампанского. – Интернета совсем нет. Мне, наверное, придется в Москву вернуться, если так дальше пойдет. А лучше б… не возвращаться…

– Лучше вирус здесь переждать, – поддержала Тонечка, а Саша вдруг сказала с горечью:

– Ну при чем тут вирус!..

– А что такое?

Саша ничего не ответила.

Тонечка положила в свой бокал кубик льда и полюбовалась пузырьками, которые сразу словно вскипели, – красиво!..

– Я знаю, что в шампанское лед не кладут, – сообщила она. – Но мне нравится!..

Родион доел курицу, под столом вытер руки о штаны, а потом о свою собаку. Он был уверен, что никто не заметит, но мачеха заметила, конечно.

И сделала большие глаза. А потом подбородком показала в сторону ванной.

Он сразу понял и отправился мыть руки. Вообще-то она молодец, Тоня! Не сделала ему замечание при Саше, он бы со стыда сгорел. Саша была очень красивой и нравилась ему, и он уже придумал, как еще можно ее нарисовать – в скафандре на межгалактической станции, чтоб видно было глаза и темные волосы, намеком. И чтоб все вокруг синее, антрацитовое, тревожное.

– Я завтра в Тверь собиралась поехать, – сказала Тонечка. – Мне на почте адрес дали, вроде бы как раз племянницы. И не поеду.

– Почему?

– У Коли, который нас иногда подвозит, завтра большой праздник – Первое мая! Ты его видела, он на «скорой» приезжал за Лидией Ивановной.

– Я не заметила никакого Коли, – призналась Саша. – А ты без машины?

Тонечка кивнула.

В Дождев их с Родионом привез Герман. Он вернулся в середине дня с работы, сказал – собирайтесь, – погрузил их в машину вместе с кучей барахла и привез.

«Из Москвы нужно уезжать прямо сейчас, – объяснил он Тонечке. – Потом неизвестно, что будет. Может, военное положение введут, как в Китае, тогда точно уехать будет нельзя».

– Я бы тебя отвезла, – сказала Саша, пожалуй, виновато. – Но у меня завтра опять конференция и два совещания.

– Первого мая? – уточнила Тонечка, и Саша вдруг уставилась на нее.

– Вот черт, – выговорила она с изумлением. – У меня из головы вон! Завтра же выходной!

– А ты людям совещание назначила, – сказала Тонечка с невинным видом. – Они небось счастливы! И так кругом веселье, а тут еще начальство в праздник приказало перед компьютером сидеть!

– Наверное, нужно все отменить, – пробормотала Саша словно про себя. – Или уже поздно? Нет, еще можно отменить! Тоня, я прошу прощения! Мне нужно позвонить.

– Да, пожалуйста, пожалуйста!..

Саша ушла на террасу, оттуда донесся ее голос, который моментально стал очень деловым и уверенным. Тонечка собрала тарелки и глотнула еще шампанского.

– Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, – пропела она. – Просыпается с рассветом вся советская земля. Холодок бежит за ворот, шум на улицах слышней, с добрым утром, милый город, сердце Родины моей…

– Что ты поешь? – спросил Родион. Он притащил из своей комнаты Сашины портреты и раскладывал их на столе.

– Первомайскую песню, – объяснила мачеха. – Родион, я думаю, Саше сейчас не до нашего… народного творчества.

– В смысле?

Тонечка усмехнулась.

Это было ее собственное выражение!..

«В смысле?» – вопрошала она, когда муж объявлял ей, что улетает в Питер, где застопорился какой-то проект.

«В смысле?» – грозно переспрашивала она, когда дочь Настя сообщала, что ночевать останется у подруги Кристины.

«В смысле?» – лепетала она, когда мать приглашала ее в Большой театр на места в Императорскую ложу.

Продолжить объяснения про уместность тех или иных действий она не успела.

Саша ввалилась в комнату, нос у нее покраснел от холода, а пальцы были синие.

– Там прям мороз. – Она пробежала прямиком к голландке, приложилась щекой и ладонями.

– Я все отменила, – сказала она и приложилась другой щекой. – Ликованию не было границ. Как хорошо, когда тепло! Хотя жару я не люблю.

– Я тоже, – поддержала Тонечка.

Тут Саша заметила на столе портреты и уставилась на них.

– Это Родион специально для тебя выставку устроил, – наблюдая за ней, сообщила Тонечка.

Саша подошла и стала рассматривать.

Вид у нее сделался растерянный.

– Это все ты нарисовал со вчерашнего дня? – спросила она мальчишку. – Глупый вопрос. Конечно, со вчерашнего. А почему я такая красивая?..

Тонечка усмехнулась. Родион ничего не понял.

– Потому что такая, – он пожал плечами. – Тоня сказала, что ты похожа… Тонь, на кого, ты сказала, она похожа?..

– Нельзя говорить о присутствующих в третьем лице, особенно о взрослых! Нужно сказать: на кого похожа Саша? Саша похожа на Наоми Кэмпбелл.

– Во, во! Только я не знаю, кто это такая!

Саша Шумакова посмотрела на Родиона с изумлением и восторгом.

– А можно мне… один взять?

Тот воодушевился:

– Конечно, можно!

– Ты мне, конечно, очень польстил…

– Что я сделал?!

– Ты сделал меня лучше, чем я на самом деле.

– Не-е, – протянул Родион и посмотрел сначала на Сашу, а потом на рисунок, сравнил.

Саша покраснела, словно перед кавалером на первом свидании.

Тонечка наблюдала за ней очень внимательно.

…Кто она такая? Она действительно красивая женщина, прав Родион, но непонятная. В ней совмещалось решительно несовместимое – начальственные интонации и умение смущаться, две конференции и три совещания в день и привычка открывать дверь попой, красота и фигуристость и полное равнодушие к собственному внешнему виду.

– Тогда выбери сам, – предложила непонятная Саша Родиону. – Какой портрет мне можно забрать?

Тот и думать не стал:

– Вот этот.

Тонечка подошла и посмотрела.

Ну, конечно. Он выбрал рисунок, где была особенно подчеркнута восточная, персидская внешность модели.

– Спасибо, Родион, – поблагодарила Саша. – И ты можешь называть меня на «ты».

Мальчишка понял, что это не просто предложение, а признание каких-то его достоинств, знак равенства – он такой же, как и она. Это было для него важно.

И это в первый раз – семья не в счет!.. В семье он моментально стал называть на «ты» и отца, и мать, то есть мачеху, и бабушку, и деда!.. Только строптивую и очень красивую Настю на «ты» называть было страшно, и он, разговаривая с ней, объезжал местоимения по касательной.

Они напились чаю, еще немного поговорили о рисунках Родиона, условились, что поедут завтра после десяти, и Саша ушла к себе.

Тонечка отправила мальчишку ее проводить. Он – Герман, и должен привыкать к хорошим манерам!..

Когда Родион с Бусей вернулись, Тонечка сказала, что спать завтра он может сколько угодно, никаких уроков не будет, а она съездит в Тверь и вернется.

– Так это на целый день, – протянул Родион.

– Ничего и не на целый, – бодро возразила Тонечка. – Я вернусь и поставлю плюшки!..

Плюшки примирили Родиона с ее отъездом.

Он не любил, когда она уходила или уезжала, хотя в это время никто не мешал ему рисовать, не приставал с занятиями, мытьем рук и дровами. Но с мачехой ему было спокойно и надежно, и он знал, что ничего плохого не может случиться, когда она рядом. А плохое иногда лезло ему в голову, мешало спать, оборачиваясь кошмарами. Ему снилось, что его снова забирают в детдом, как тогда, в семь лет, но теперь потому, что умерла уже не одна мать, а все они, родственники, появившиеся в его жизни так недавно!

И это было страшно.

– Мы правда быстро вернемся, – еще раз повторила Тонечка, которая все понимала. – Завтрак я тебе оставлю.

На том и порешили.

– Теть Тоня!

Тонечка оглянулась и приставила ладонь козырьком ко лбу. Первомайское солнце било прямо в глаза.

– С праздником вас!

– Коля, это ты?

– Я, я! Я вас тут жду!

Тонечка закрыла калитку и подошла к серой машине.

– И тебя с праздником, Коля, – сказала она. – Зачем ты меня ждешь?

– Чтоб в Тверь ехать! Садитесь, теть Тонь!

– Ты же сказал, что у тебя праздник!

– Да подкалымить-то все равно охота! – Парень улыбнулся, показывая ровные белые зубы. – Мы сейчас раз-раз и в дамки!.. Поехали, теть Тонь!

– Что ты заладил – тетя Тоня, тетя Тоня! – пробормотала Тонечка. – Я вот с соседкой уже договорилась, она меня отвезет.

У парня вытянулось лицо.

– Теть Тонь, давайте лучше я! Я город знаю!

– Навигатор тоже знает!

– Дак соседке вашей небось все равно, а мне денежки лишними не будут! Мне мать с утра говорит, ты че, говорит, с ума сдвинулся? Тебе живую деньгу в руку кладут, а ты отказываешься!

– Тоня, привет! – крикнула из-за забора Саша. – Я выезжаю, заходи!

– Постой! – Тонечка подбежала к ее калитке и распахнула. – Саш, там Коля нас ждет, который вчера не хотел везти, а сегодня передумал.

– Доброе утро, – весело сказала Саша. – А к чему нам Коля? Мы сами себе Коля!

Она явно была в хорошем настроении – выспавшаяся, бодрая, на щеках ямочки, глаза веселые! Даже волосы, собранные в низкий замысловатый пучок, и те веселые! Она была в джинсах, белом свитере с высоким горлом, через локоть перекинута тонкая дубленочка – прямо Милан!

Тонечка сразу почувствовала себя толстой, тяжеловесной и одетой по-деревенски – широкие штаны, толстовка и «позорный волк», верный спутник!..

– Саш, давай правда он нас отвезет, – заговорила Тонечка, оглядываясь на калитку.

– Тебе не нравится ездить на «Мерседесе», ты хочешь на… что у него там? «Лада Приора»?

– Да при чем тут «Мерседес»! Просто он заработать хочет! Мы же ему заплатим, если он нас повезет!..

– Заплатим, – согласилась Саша.

– Сейчас всем трудно, – не к месту добавила Тонечка. – Нужно помогать.

– Ты такая фантазерка, Тоня, – Саша захлопнула водительскую дверь «Мерседеса» и нажала кнопку на брелке. Машина подмигнула фарами, запирая себя на замки. – Ну, пойдем. Будем помогать Коле.

– Только ты не удивляйся, – проговорила Тонечка ей на ухо. – Он меня называет тетей Тоней.

– Ка-ак?!

Они подошли к Колиной машине и втиснулись на заднее сиденье.

– Здравствуйте, – поздоровалась Саша. – Вы Коля, да?

Парень, который смотрел на нее в зеркало заднего вида не отрываясь, весь пошел краснотой и кивнул.

Вот это цаца! Тогда, возле покойной бабули, он на нее и не посмотрел как следует! А она – вон какая!..

– Давай уже поедем, Коля, – предложила Тонечка. – У тебя есть навигатор? Долго нам ехать?

– Адрес говорите, теть Тонь, – спохватился романтический Коля. – Я забью.

Тонечка продиктовала адрес, и машина покатилась, разбрызгивая воду из луж.

– Какое солнце, – Саша порылась в сумке и нацепила темные очки. – Вчера лило весь день, а сегодня прямо весна! Хорошо, что я совещание отменила!

– А ты маску и перчатки взяла?

– Забыла, – спохватилась Саша.

Тонечка кивнула на свой рюкзачок:

– Я взяла и на тебя тоже.

– А че, в Москве все так и ходят, в намордниках? – подал голос Коля. – Неудобно же!

– Это теперь неважно, удобно или нет, – сказала Тонечка. – Теперь самое главное не заболеть и остальных не заразить.

– Да, говорят, фуфло эти намордники, толку нету от них.

– Фишка в том, что никто не знает, от чего есть толк, а от чего нет. – Тонечка посмотрела в окно на храм, сияющий на горке.

…Как там отец Илларион? Наверняка сегодня уже приходил – помолиться и поговорить «со своими».

– У тебя коленка прошла? – негромко спросила Саша, и Тонечка покачала головой.

– Нога в джинсы не лезет, так отекла. Я мажу, мажу, но пока не сходит.

– А у меня все зажило почти.

Тонечка уставилась Саше в лицо.

– Да ладно тебе, чего ты высматриваешь? – еще тише проговорила Саша. – Я все замазала, чтоб не видно. Хорошо, что на работу не нужно ходить. Вот все-таки есть плюсы в карантине!

И они засмеялись.

– Где ты работаешь? – спросила Тонечка. – В дизайне?

– Не-ет, с чего ты взяла? Я в издательстве работаю. Книжки издаю. То есть, конечно, не то чтоб я сама издавала, нас там много! А что ты так удивилась?

Тонечка предполагала все что угодно – дизайн, картинная галерея, сады Семирамиды, иллюстрированный дамский журнал, но только не книжки!..

– Я думала, ты продаешь русских соболей, – призналась она. – Или алмазные подвески.

Саша покатилась со смеху.

– Да нет, я нормальный управленец с кучей проблем и задачами, которые невозможно решить, особенно сейчас. Магазины закрыты, склады затарены, перевозки еще не встали, но есть такая опасность.

– Подожди, – сказала Тонечка. – Как говорит мой муж, не нужно пугаться заранее! Иначе будешь бояться намного дольше.

– Он все правильно говорит, но как же не пугаться, если страшно, Тоня? Книги – никакой не товар первой необходимости, хотя я честно не понимаю почему. Вот почему? Ты сидишь на карантине в запертой квартире. Что тебе остается, кроме компьютера и телевизора?! Только книги!

– Это точно, – согласилась Тонечка. – Тут не поспоришь.

– А я читать ваще не могу, – внезапно встрял в их беседу шофер Коля. Оказывается, он слушал!.. – Вот только открою книжку, меня сразу в сон тянет. А потом проснуться не могу.

– Плохо, Коля, – учительским голосом сказала Саша Шумакова. – Нужно учиться читать.

– Дак я умею, вы чего!

Саша улыбнулась:

– Вы слова читать умеете, а книги нет.

– Скучно больно. И непонятно. Я когда страницу перелистываю, уже забываю, чего на первой было написано.

– Бывает, – сказала Тонечка, которой надоел Коля. – Саш, а что вы издаете?

– Все, – она опять улыбнулась. Как видно, ей приятно было говорить о работе. – И прозу, и поэзию, и наших, и иностранцев! Альбомы издаем, нон-фикшн, научпоп, всякую психологию, учебники. Наше издательство самое крупное в России. Я прозой занимаюсь – и беллетристикой, и большой литературой. Нобелевских лауреатов издаю! – добавила она хвастливо.

Это хвастовство Тонечке было понятно и знакомо. Ее муж точно так же хвастался, когда у него получался хороший фильм. И она сама тоже – когда удавался сценарий.

– А теперь все остановилось, представляешь? – продолжала Саша совсем другим тоном. – У меня народу много работает. Я пока всех на удаленку не отправила, с работы не уходила.

– Ну, ты все же не капитан на тонущем судне!..

Саша вздохнула.

– Ну, капитан у нас тоже не уходил. Я уехала, а гендиректор на посту остался. Ему хуже всех, он вообще за все отвечает.

– Да, – согласилась Тонечка, думая о своем муже, который тоже отвечал за все и оставался на капитанском мостике последним.

– Так вот, – продолжала Саша, вновь вдохновляясь, – я как раз об этом и хотела с тобой поговорить.

– О чем? – не поняла Тонечка.

– О книжках! – Саша придвинулась к ней на сиденье и взяла ее под руку. – Ты же сценарии пишешь?

Тонечка кивнула.

– Я вчера в интернете посмотрела, ты написала их полно. Ты же мне только про «Дело штабс-капитана» сказала! Так вот я тебе хочу предложить, когда все закончится, давай попробуем книжку выпустить по твоему сценарию?

Тонечка ничего не поняла:

– Что значит, книжку по сценарию? Ты хочешь, чтоб я написала сценарий к книжке?!

– Да нет, – Саша даже очки сняла. – Смотри, есть такая мировая практика. Если фильм имеет успех, по его следам выпускают книгу. Чтоб был не только фильм, но и, допустим, повесть!

– Зачем?!

– Господи, как зачем! Допустим, ты любишь фильм «Золушка».

– Люблю.

– А пьесу Шварца, по которой фильм снят, ты читала?

– Ну, конечно! Пьеса гениальная, Саш!

– И здесь та же история, – неожиданно заключила Саша. – Только наоборот. Людям нравится фильм, но они хотят еще и книжку!

Тонечка немного посоображала.

– Ты не отказывайся сразу, – продолжала наступление Саша. – Это может быть интересно! Ты же никогда не писала прозу?

– Прозу? – переспросила Тонечка.

…Она писала. Давно.

Первый муж, отец ее дочери, считал себя писателем. Именно считал, потому что на самом деле он был алкоголик, а не писатель. А Тонечка его любила – так, что писала книжки… за него. Выпив, он забывал обо всем, становился почти невменяемым, а очнувшись, верил, что все написал сам.

Потом он умер, и она перестала писать «прозу». Слишком тяжело она ей давалась, эта самая проза.

– Вот посмотри, – говорила между тем Саша. – У тебя есть сценарий. Допустим, тот же «Штабс-капитан». Считай, диалоги все написаны! Тебе осталось только переделать закадровый текст в… повествование! И все!

– Саш, это совсем разные вещи – сценарий и роман. По-моему, это так не работает, переписать сценарий в роман невозможно.

– А мне кажется, сработает, – заявила Саша. – Нужно попробовать. Если ты не попробуешь, никогда не узнаешь, возможно или нет!..

– Теть Тонь, вы чего, для киношек сценарии пишете? – удивился шофер Коля. – Небось работка не пыльная!

И засмеялся, а Тонечка вздохнула.

– А я тебе говорю, нужно попытаться, – продолжила Саша, не обращая на Колю никакого внимания. – Вот ты меня послушай.

– Да у меня времени нет, я все время в сценарной работе.

– У тебя времени полно, – энергично возразила собеседница. – Ты как раз на карантине!.. Скажи себе, что это просто эксперимент, ты ничего не теряешь. Не получится, значит, так тому и быть! Но вдруг?..

Тонечка засмеялась.

Должно быть, Саша Шумакова руководила на своей работе неспроста, ее ласковая настойчивость была убедительна. И говорила она как-то так, что Тонечке захотелось попробовать, а вдруг правда получится!

– Ну? – подбодрила Саша, следя за ее лицом. – Попробуем?

– Давай, – сказала Тонечка. – Попытка не пытка.

Саша кивнула, вид у нее был такой, словно она сделала большое дело, – например, уговорила маститого писателя на создание нового шедевра! Тонечка не была маститым писателем, но торжествующая Сашина улыбка ей польстила.

…Ох, не зря она работает в самом крупном российском издательстве и издает нобелевских лауреатов!..

В Твери чувствовался Первомай – плакаты, предупреждавшие об опасности вируса, чередовались с поздравлениями горожанам. На плакатах с поздравлениями неизменные гвоздики и звезды салюта, как на конфетных коробках. На плакатах с предупреждениями красные буквы СТОП, люди в масках на фоне капельниц.

Новая реальность.

Племянница старой княгини жила в сталинском доме напротив драмтеатра. Коля высадил Сашу и Тонечку и сказал, что будет ждать на стоянке за театром.

Они вошли в подъезд, залитый пыльным солнечным светом, и стали подниматься по лестнице.

– Маски! – спохватилась Тонечка. – И перчатки, боже мой!

Они остановились и принялись сосредоточенно напяливать средства защиты – вот как к ней привыкнуть, к этой новой реальности?!

– Они тут почти все без масок и перчаток, – пропыхтела Саша.

– У них порог заболеваемости ниже, – тоном знатока сообщила Тонечка. – Специальный режим не вводили, только предприятия все позакрывали, где люди могут друг от друга заразиться.

Из квартир на площадку доносились громкие голоса и музыкальные фразы из старых фильмов – жители праздновали Первое мая на самоизоляции.

– Кажется, здесь, – Тонечка сверилась с телефоном, где был адрес. – Да, точно.

Она думала о том, что сейчас нажмет на кнопку звонка, раздадутся переливы, и для тех, кто за этой самой дверью обитает, жизнь пойдет по-другому.

Поменяется.

Сейчас там, за дверью, еще никто не знает о том, что Лидия Ивановна Решетникова умерла. Им осталось всего несколько секунд незнания.

Тонечка решительно нажала на кнопку.

Раздались переливы.

– Открыто! – прокричали изнутри. – Входите!..

Они посмотрели друг на друга и зашли.

В квартире играли на рояле и, кажется, пели.

Прихожая была вся заставлена обувью и завешана одеждой – светлый плащ, теплое пальто, облезлая хорьковая шуба, куртки, пиджаки, салопчики. С правой стороны на двери висело концертное платье с блестками, и здесь же, на ручке, пакет с мусором. Из пакета пованивало.

Небольшой комодик был густо утыкан безделушками – гномы, собачки, куколки, лошади, обезьяны, змеи – хлам, который, как правило, дарят на Новый год, и его потом непонятно куда девать. Среди пластмассового зоопарка оказалась почему-то бронзовая фигурка балерины, очень искусно сделанная, и старинные часы на деревянном постаменте.

– Кто пришел? – позвали из комнат довольно игриво. – Все сюда!..

Саша дернула Тонечку за полу толстовки:

– Пойдем!.. Нас зовут!..

В длинном коридоре еще продолжался Новый год – с потолка свисали пыльные гирлянды, на книжные полки кнопками были присобачены елочные шары.

В комнате, из которой доносились звуки рояля, оказалось довольно много народу. От неожиданности обе гостьи замерли на пороге.

В центре под розовым куполом зажженной люстры был накрыт стол. Тонечке показалось, что вместо скатерти на столе шелковая занавеска, она вся морщилась и шла неаппетитными волнами. На столе теснились лотки со смутными закусками, открытые консервные банки с отогнутыми крышками, разномастные бокалы и разноцветные бутылки.

Красавец, сидевший за роялем, пробежал пальцами справа налево, взял широкий аккорд и замер, уставившись на посетительниц. Розовый, упитанный мужчина, сверкая глянцевой лысиной, наклонился к даме в шали, сидевшей вполоборота, и взял ее за плечо. Еще один мужчина, причесанный волосок к волоску, поправил манжеты, повел плечами и спросил пронзительно:

– Чему обязаны?

– Добрый день, – пробормотала Тонечка, а Саша сказала:

– Нам нужна Наталья Сергеевна Батюшкова. Мы правильно пришли?

– Если вы из больницы, выметайтесь, – велела полная дама и поднялась. Шаль свешивалась у нее с одного плеча. – Я вас не вызывала!

– Мы не из больницы! – вскричала Тонечка. – Мы из Дождева. К Наталье Сергеевне.

– Из какого еще Дождева?! – возмутилась полная дама. – Не морочьте мне голову! Вас прислали из больницы. Имейте в виду, никаких тестов на вирус я сдавать не собираюсь! Это заговор! Под видом тестов вы заражаете людей! Специально!

– Никого мы не заражаем, – попыталась оправдаться Тонечка, но тут Саша Шумакова взяла все в свои руки.

– Вы Наталья Сергеевна? – обратилась она к даме очень строго.

Та кивнула.

Саша помедлила, сняла с одного уха маску и сказала так же строго:

– Лидия Ивановна Решетникова ваша тетя?

– Да вам-то что за дело? – перебил причесанный волосок к волоску. – Что вам нужно?

Дама во все глаза смотрела на Сашу. Татуированные широкие брови у нее поднялись так высоко, что казалось, еще движение, и они окажутся на затылке.

– Лидия Ивановна моя тетя, да, – выговорила она наконец. – Вы кто, девушка?..

– Лидия Ивановна в понедельник умерла, – отчеканила Саша и вернула маску на место. – Примите наши соболезнования.

Наталья Сергеевна по очереди посмотрела на всех своих гостей, словно призывая их в свидетели, поправила шаль, пожала плечами и спросила с изумлением:

– Ну, умерла, и что? Что вы от меня хотите?..

Молодой красавец, сидевший за роялем, вскочил, опрокинул стул, поднял его и предложил Саше. Вид у него был такой, словно он только что своими глазами узрел нечто совершенно особенное, небывалое.

Тонечке на секунду стало смешно.

– Видите ли, – заговорил красавец, придвигая Саше стул. Она немного отступила. – Наталья Сергеевна… как бы это сказать… не поддерживает отношений со своими родственниками.

Тут он посмотрел на хозяйку, и та кивнула в подтверждение – нет, не поддерживает.

– Вы, должно быть, этого не знаете…

– Мы не знаем, – встряла Тонечка. – Мы просто соседи Лидии Ивановны.

– Ну, вот именно. Кстати, меня зовут Ярослав, Слава.

– Александра Игоревна, – отрекомендовалась Саша. – А это Антонина…

– Федоровна, – подсказала Тонечка. – Как же вы не поддерживаете отношений, если Лидия Ивановна регулярно переводила вам деньги? Мы ваш адрес узнали на почте.

– Да что там за деньги, одни слезы, – возмутилась Наталья Сергеевна, подхватила с пола огромного пыльного кота, уселась, закинула ногу на ногу и пристроила кота. – И потом! Это ее дело! Она хотела и переводила.

– Наталья Сергеевна, не волнуйтесь, – попросил Ярослав умоляющим голосом.

– Борис! – позвала хозяйка неожиданно низким голосом. Упитанный розовый мужчина встрепенулся. – Борис, закурите мне сигарету!..

Мужчина молниеносно выхватил из внутреннего кармана длинную пачку, ловко щелкнул по ней. Из пачки чудесным образом выскочили две коричневые пахитоски. Розовый мужчина ловко прикурил обе, одну поднес Наталье Сергеевне, а второй затянулся сам.

– Присаживайтесь, Шурочка, – велела дама и указала на стул. Тонечка не сразу сообразила, что обращается она к Саше Шумаковой. – И вы… тоже присаживайтесь. Борис, что вы замерли? Подайте стул женщине!..

Саша помедлила одну секунду и уселась, сдвинув ноги вбок, как английская королева. Тонечка уже обратила внимание – она никогда не сидела нога на ногу.

– Итак, – начала Наталья Сергеевна. – Кто вас ко мне прислал?

– Нас никто не присылал, – повторила Саша. – Умерла Лидия Ивановна, мы решили вас известить. Вы же родственница.

– А кто сказал вам, что мне есть дело до какой-то там полоумной старухи?

Саша вздохнула.

– Никто нам ничего не говорил. Это целиком и полностью наша инициатива.

– Вас и вашей прислуги? – Подбородком Наталья Сергеевна указала на Тонечку.

– Мы соседи, – не дрогнув, объяснила та. – Живем на одной улице. Ваша тетя, Александра Игоревна и я.

– Боже мой, – Наталья Сергеевна приложила пальцы к вискам. – Как все это глупо, глупо! Мне вечером играть, а тут такая пошлость! Как в плохой пьесе! У нас пренеприятное известие, ваша тетя скончалась!..

– Наталья Сергеевна – ведущая артистка нашего театра, – пояснил красавец Ярослав. – Можно сказать – прима!

– Нужно сказать! – внушительно прогудел третий гость, причесанный волосок к волоску.

– У нас сегодня как раз «Белая гвардия», – продолжал Ярослав и вдруг добавил ни к селу ни к городу: – Я – Лариосик. Приходите! Мы играем без зрителей, под запись, но я вас проведу.

Саша взглянула на него с изумлением.

– Я не поддерживаю отношений с родственниками в силу крайней их ограниченности, – продолжала Наталья Сергеевна. – Если вы хотите хлопотать насчет похорон, обращайтесь к моему сыну. А меня не ввязывайте в эти дела! Я не желаю!

– Хорошо, хорошо, – быстро сказала Тонечка. – Мы обратимся к сыну, вас не будем ввязывать. Но у нас нет его контактов.

– Борис! Борис, подайте мой телефон! Боже мой, мне сегодня играть, и еще праздник!.. И она не нашла ничего лучше, чем помереть!

– Ваша тетя умерла в понедельник.

– Какая разница! Ну, какая разница! – Наталья Сергеевна сморщилась, лицо у нее перекосилось, словно съехало. Пыльный кот зевнул у нее на коленях и стал лениво чесаться. Шаль и бюст Натальи Сергеевны колыхались в такт движениям лапы. – Когда я просила помощи, мне было отказано. Мне всегда отказывали, когда я просила! А сейчас вдруг я понадобилась! Боже мой, боже мой! У меня давно своя жизнь, карьера, театр, зрители!.. Борис, вы что, умерли? Где мой телефон?

– Натали, вы будете смеяться, но я не могу его разыскать!

– Боже мой, посмотрите на кухне!..

– А дом? – вдруг спросила Тонечка. – Дом в Дождеве кому завещан?

– Мне нет до этого дела! – провозгласила Натали. – Кому бы он ни был завещан! Я ради какой-то развалюхи и пальцем не шевельну!

Тонечка пожала плечами:

– Прекрасный дом, на самом берегу ручья, на улице домов всего три, отличное место.

– Пусть так, пусть так, – простонала Натали. – Меня он не интересует! Они меня вообще не интересуют! Эти люди! Они никогда не помогали мне, я довольствовалась жалкими крохами от семейного пирога! А в семье были деньги, были, я точно знаю!

– Большие? – неожиданно спросил «волосок к волоску».

Натали с горечью махнула рукой. Кот вместе с шалью съехал у нее с колен, плюхнулся на пол и дернул хвостом.

– Боже мой, были сокровища! Я никогда не видела их, меня не допускали! Но мой дядя, он любил меня безумно, безумно, утверждал, что обладает настоящими сокровищами!

– Натали, ваш телефон! – Борис галантно подал аппарат, забрал у Натальи Сергеевны окурок и энергично смял в переполненной пепельнице.

– Записывайте! – Отставив руку далеко от глаз, она продиктовала номер и заключила: – Вот он все и получит, этот человек.

– Ваш сын? – живо спросила Тонечка. – Как его зовут?..

– Наталья Сергеевна предпочитает не вспоминать о нем, – подсказал Ярослав. – И не называет его сыном!

– Борис, – приказала Наталья Сергеевна, – прочтите, что там написано. Я не могу.

И сунула розовому мужчине телефон.

– Батюшков Фабиан Петрович, – прочел Борис высоким голосом. – Простите, Натали. Я знаю, что делаю вам больно.

Наклонился, сверкнув лысиной, и поцеловал ей руку высоко, у самого локтя.

– Я назвала своего младенца роскошным, волшебным именем! – продолжала Натали с горечью. – Как только он появился на свет, я поняла, что его ждет большое будущее. А с именем Фабиан он смог бы многое! Но он разбил мне сердце. Он погубил себя и мои надежды. Он сделал такое, о чем я даже не могу говорить.

– Он в тюрьме? – осведомилась Тонечка.

– Ах, если бы!

– Боже мой, – пробормотала Тонечка, в точности как Наталья Сергеевна, – что может быть хуже тюрьмы?..

– Я не желаю вспоминать о нем. Он получит свой кусок, а мне, как обычно, останутся только слезы горечи.

– Натали, не надо! Не надо, Натали!..

– Так вы придете? Вечером на запись? – на ухо Саше спросил Ярослав, втянул носом воздух и прикрыл глаза. – Как волшебно пахнут ваши волосы… Что это за духи?..

Саша поднялась.

– Большое вам спасибо, – сказала она. – Вашего сына мы известим.

– Наверняка он торчит в своей «Капитанской бухте»! – заметил «волосок к волоску». – Если только он… не как обычно…

– Ничего не желаю слушать, – перебила Наталья Сергеевна, явно готовясь зарыдать. – И с меня довольно, хватит! Слишком много внимания моим родственникам!

– С праздником вас, – бодро произнесла Тонечка. – С Первомаем! Утро красит нежным светом стены древнего Кремля!..

В молчании сбежали по лестнице, вышли на залитую солнцем просторную весеннюю улицу и, не сговариваясь, сняли маски.

– Пф-ф, – выдохнула Тонечка. – Тебя когда-нибудь кто-нибудь называл Шурочкой?

– Редко, – ответила Саша Шумакова деловым тоном. – В основном недруги. Подожди, я сейчас.

Она отбежала к киоску «Соки-воды», что-то там проделала и вернулась с бутылкой минеральной воды.

– Нужно умыться, – сказала она. – Прямо сейчас. И без возражений! Сначала я тебе полью, а потом ты мне.

– Зачем?

– Надо.

Тонечка покорилась. Сняла маску, стащила перчатки и умылась над кустом шиповника теплой газированной водой.

– А теперь я!

У Тонечки с носа и подбородка падали тяжелые капли. Она помотала головой, чтоб стряхнуть воду.

– Где наш Коля? – сама у себя спросила она. – Ах ты, Коля, Коля-Николай, сиди дома, не гуляй!

– Что это тебя на песенное творчество потянуло?

– Как ты думаешь? – поинтересовалась Тонечка. – Кого она играет в «Белой гвардии», эта тетка? Наверняка Елену!

И они засмеялись.

– А про сокровища и крохи от семейного пирога откуда? – продолжила Саша.

– Из какой-нибудь английской пьесы, типа Джона Б. Пристли. Кстати сказать, я до сих пор не знаю, что это за Б.? Бенджамин? Бертольд? Бруно?

– Вот Бруно – хорошо, – оценила Саша.

Они дошли до Коли, дремавшего в машине, постучали и уселись.

– Ну чего там? – спросил он и зевнул. – Нашли родственников?

– Считай, что нет, – Тонечка нажала кнопку вызова на телефоне. Она вызывала Фабиана, непутевого сына прекрасной Натали.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – сообщил телефон.

– Не отвечает? – спросила Саша.

Тонечка покачала головой:

– Аппарат абонента выключен.

– Понятно.

– А кого нашли, если родственников не нашли? – продолжал спрашивать любознательный Коля.

– Легенду о семейных сокровищах и телефон, – сказала Тонечка, – еще одного родственника. Может, ему есть дело до смерти Лидии Ивановны.

– Что-то я сомневаюсь, – заметила Саша. – Человеку с именем Фабиан доверять нельзя.

– Может, он прекрасный!

– Все равно нельзя, – продолжала та. – И я так и не поняла, что с ним такое? С ним же что-то не так!

– Настолько не так, что лучше б в тюрьме сидел, – задумчиво поддержала Тонечка.

– Кто сидел?! – обрадовался Коля. – У меня батя сидит! Ну, отчим то есть! Батя-то помер давно.

– И почему он в бухте, я тоже не поняла, – призналась Тонечка, пропустив мимо ушей про батю-сидельца. – Может, он рыбак? Или матрос на судне? И где эта бухта, тоже непонятно.

– Какая бухта? Я тут все бухты знаю! – Коля энергично выкрутил руль. – По платке поедем или задарма? По платке в нашу сторону быстрее будет!

– А сколько стоит по платной дороге?

– До нас шестьдесят рублей.

Саша и Тонечка посмотрели друг на друга, и Тонечка махнула рукой:

– Гулять так гулять! Поедем по платной! Коль, а правда, может, ты знаешь, где какая-то «Капитанская бухта»?

– Знаю, чего там не знать-то! Это на Орше, хорошее такое место, только там нет ничего.

– В смысле? – спросила Тонечка.

– Да без всякого смыслу, – честно ответил Коля. – Ничего нету там. Когда-то хотели поселок ставить, коттеджи, причалы, все дела. На Орше, говорю же!.. А потом этот, кто землю выкупил, то ли разорился, то ли помер, то ли вообще за границу смотался и все бросил.

– И… что там теперь? – поторопила Саша.

Коля оглянулся на нее:

– Да сказано же, ничего там нету! Забор есть, участок огораживает! А участок гектаров двадцать, если не больше! И сторожка вроде.

– Должно быть, Фабиан там сторожем. – Саша подумала немного. – Нам нужно все же до него дозвониться.

– А если у него телефон в принципе не работает?

– Значит, мы съездим в эту сторожку, – отчеканила Саша. – Доведем дело до конца. Она меня разозлила.

– Натали? – уточнила Тонечка, хотя в этом не было никакой необходимости.

– Я не люблю… ужимок и прыжков, – продолжила Саша, и тонкие ноздри ее раздулись. – Нет, я сама умею давать любые гастроли, но по делу! А когда вот так, ужимки ради ужимок, терпеть не могу! И Лидию Ивановну мне жаль. Она этой твари деньги переводила, хотя у нее явно лишних не было!..

– Натали не тварь, – сказала Тонечка задумчиво. – Она актриса. Ты просто никогда не имела с ними дел.

– А ты?

– А я постоянно! Я же сценарии пишу, на площадках часто бываю! Эта сцена, которую мы с тобой наблюдали, цветочки. Знаешь, какие бывают истерики, скандалы? Чуть не до драки!

Саша посмотрела в окно.

– Я знаю, что писатели ненормальные. – Она нацепила солнечные очки. – Иногда человек приходит, видно, что страдает, а добиться ничего нельзя, не говорит. А потом оказывается, что у него в романе герой опоздал на самолет!

Тонечка засмеялась.

– Артисты еще хуже, – сказала она. – А уж артистки!..

Снова Тонечка нажала кнопку вызова на телефоне и снова послушала про «аппарат абонента».

– Интересно, что она имела в виду, когда говорила о сокровищах?

– Да наверняка бред, – Саша махнула рукой, – как и большое будущее сына Фабиана!

– Наверное, она хорошая артистка, эта Натали, – продолжала Тонечка. – Она играет и сама в это верит. Когда про сына речь зашла, она прямо чуть не рыдала!..

– Ну, хоть не зря съездили, – подытожила Саша. – Получили телефон Фабиана. Теперь нам нужно как-то донести до его сознания, что Лидия Ивановна умерла. Если он не такой, как мамаша, хоть похоронами займется! Впрочем… – Она вздохнула. – Яблоко от яблочка… или как там?

– Яблоко от яблони, – подсказала Тонечка. – Вот что я думаю.

– Что?

– Нужно испечь яблочный пирог, вот что. Первое мая, утро красит нежным светом, а мы без пирога!

Саша засмеялась.

– Когда с тобой разговариваешь, создается впечатление, что ты очень легко живешь, – проговорила она. – Но я же вижу, что живешь ты… непросто.

Тонечка насторожилась.

– Что значит – видишь?

– У меня опыт, много людей вокруг, – объяснила Саша. – И я за них отвечаю. И я вижу, когда люди выдумывают себе проблемы, а их нет. И вижу, когда люди стараются жить так, словно проблем нет, а их на самом деле куча.

Тонечке не хотелось обсуждать с Сашей собственные проблемы, и она сказала, что им следовало согласиться и отправиться в драмтеатр, чтоб насладиться игрой Натали и – отдельным номером! – Ярослава.

– Ну, ведь красавец, правда, Саш? Глаз не оторвать!

– И не говори, – согласилась та. – И прямо кавалер! Нюхать меня полез!

И они захохотали, как девчонки.

Телефон Фабиана не отвечал. Тонечка звонила весь вечер и вновь принялась с самого утра.

– Придется ехать, – сообщила она Родиону за обедом. – Если телефон не отвечает!..

– Куда?

Тонечка вздохнула:

– В «Капитанскую бухту». Так место называется. Здесь все рядом, но машины-то у нас нет!

– Нас же Коля возит!

Тонечка подумала: как быстро, просто моментально меняется сознание! Несколько месяцев назад мальчишку невозможно было усадить в такси, он порывался ехать на автобусе и считал, что тратить деньги на такси – идиотизм. Теперь он говорит уверенно – нас возит Коля.

Уже привык. Сознание поменялось.

Это хорошо или плохо? Что сказал бы на сей счет поэт Маяковский?..

Впрочем, по воспоминаниям, он, будучи певцом революции духа, очень любил фиакры, хорошие костюмы, чистоту и каюты первого класса!..

– Коля слишком уж разговорчивый, – объяснила Тонечка Родиону. – А мне бы помолчать и подумать.

– О чем? – тут же спросил мальчишка.

Мачеха помедлила.

– Например, о книжке. Саша предложила мне книжку написать. То есть переделать сценарий в повесть.

– Ух ты, – сказал Родион не слишком уверенно. – Это интересно, да?

– Должно быть, интересно.

– Я вообще не знаю, как можно целую книжку написать. У меня даже сочинение не получается. А тут сидишь и пишешь с утра до ночи. От скуки с ума сойдешь.

– А как ты рисуешь? – прицепилась Тонечка. Такой подход ее раздражал, она не любила, когда сравнивали какую-никакую литературную работу и школьные сочинения! – Вот ты сидишь и рисуешь. Рисуешь и рисуешь! Иногда даже поесть забываешь. Это как?

– Да ну, это другое.

– Все то же самое.

И все-таки он не соглашался.

Когда рисуешь, открывается другой мир, словно с него сдергивают покрывало – медленно, не спеша. Вот открылась часть, рука или глаз, или дерево, или цветок. Вот потихоньку проясняется другая часть, и все это происходит как-то… само собой. Он, Родион, тут ни при чем. Он просто фиксирует, обозначает этот открывающийся мир. И в нем может быть все что угодно!.. Мать, лето, добрая собака, другая галактика, ручей, задумчивая старуха на скамейке возле провалившихся мостков, Саша Шумакова в космическом скафандре!

Мир, который открывался в рисунках, ничем не был ограничен, разве что бумажным листом, но у Родиона нынче было много бумаги, и он мог сколько угодно сочинять новый мир.

…Разве это похоже на… скучные слова, которые нужно просто ставить в определенном порядке?..

– Словами, – сказала мачеха, которая откуда-то все знала и понимала, – можно описать все, что угодно. Море, горы. Рассвет, закат. Дождь. Любовь. Музыку. Самое трудное – правильно их подбирать.

– Рисовать все равно интересней.

– Короче говоря, мне нужно съездить в «Капитанскую бухту» к человеку по имени Фабиан.

– Как?!

– Представляешь? – спросила Тонечка. – Мамаша ему удружила! Вот был бы ты не Родион, а… Сосипатр!

– Кто-о?!

– А что, есть такое имя, – не моргнув глазом продолжала Тонечка. – Или Псой! Если б ты читал хоть что-то из литературы, ты бы знал.

– Я читаю, – сказал Родион упрямо.

– Ерунду всякую ты читаешь.

– Я интересное читаю, – объяснил мальчишка. – А неинтересное мне не нравится!

– Засыпаешь? – уточнила мачеха ироническим тоном. – На первой же странице?

…В раздражении она пребывала с самого утра, вернее, с того момента, когда стало ясно, что придется тащиться в эту самую «Капитанскую бухту» и поехать она может только с Сашей Шумаковой. Коля, которому она все же позвонила, был «на сутках», предлагал поехать на завтра или «подмениться», но Тонечка отказалась решительно.

С Сашей было бы отлично, но она явно чего-то недоговаривала, концы с концами не сходились, и это было ужасно, потому что Тонечке Саша нравилась!..

Она должна, нет, просто обязана быть «хорошей девочкой».

В детстве мама Марина Тимофеевна часто говорила: «Это хорошая девочка, ты можешь с ней дружить».

Тонечка чувствовала, что может «дружить» с Сашей, но для этого нужно, чтобы она была «хорошей»!

«Какая ты фантазерка, Тоня!» – вступил муж в воображаемую беседу.

…Жаль, что его нет рядом, он бы моментально все про соседку понял и рассказал Тонечке.

«Ты склонна увлекаться людьми, – это опять мама. – Ты начинаешь их любить, они садятся тебе на шею, а ты потом не знаешь, как от них отвязаться! Зачем тебе лишние люди?»

– Поеду с Сашей, – наперекор собственным мыслям объявила Тонечка. – Если у нее, конечно, не запланированы совещания!

– Тонь, я тогда порисую немножко, ладно? Вон там, за забором, где купола видно!

Тонечка выглянула в окно, чтоб оценить, как далеко от дома место, где «видно купола».

– Рисуй, – разрешила она. – Только ни с кем на улице за руку не здоровайся, это опасно.

– Ага.

– Не ага, а так и есть!.. И как только стемнеет, сразу домой.

Родион немного скис:

– А ты что, до темноты не приедешь?

Он не любил оставаться один, боялся, сам не до конца понимая, чего именно.

– Разумеется, приеду, – сказала мачеха очень уверенно. – На самом деле я еще никуда и не уехала!

И отправилась на соседний участок.

Сирень, почти закрывавшая проем калитки, под вчерашним и сегодняшним солнцем ожила, задышала, и похоже было, что треугольные высоконькие голубые и фиолетовые факелы вот-вот запылают – весна!.. Скоро нужно будет косить траву. На Сашином участке так и вовсе пора!..

Тонечка выбралась на дорожку, прошла было мимо колодезного сруба, помедлила и заставила себя свернуть на лужайку.

Вот тут сидела мертвая Лидия Ивановна, тяжелые руки лежали по обе стороны от тела в траве. Тонечка вздохнула и отвернулась.

Обошла сруб и заглянула в колодец. Он был декоративным, внутри никакой воды. Сложенные бревна, двускатная крыша и ворот. Подобные садовые украшения были в моде лет пятнадцать назад, Тонечка прекрасно помнила, как такими штуками торговали на повороте на Немчиновку. Там еще были статуи из искусственного гипса, искусственные телеги, искусственные лошади и коровы, искусственные собаки и искусственные ослы.

Должно быть, хозяевам участка нравился их искусственный колодец!

Только вот кто они, эти самые хозяева? Саша Шумакова и ее муж? Сашины родители? Родители мужа?..

Рядом с колодцем было устроено нечто вроде альпийской горки, давно заброшенной. На холмике живописно навалены серые валуны, между ними торчала высокая трава и пролезали одуванчики.

Тонечка наклонилась и потрогала ближний валун – он не пошевелился, как видно, лежал здесь давно и врос в холмик.

Под серым камнем она разглядела какую-то штуку вроде небольшой квадратной железки. Тонечка потянула, поковыряла, вырвала пук одуванчиков и высвободила железяку.

И осмотрела со всех сторон.

Штука была присыпана песком, потемневшая, но не ржавая.

…Что это может быть?

И тут вдруг Тонечка догадалась!

Она обтерла предмет о собственные штаны, сдула с него песок и подцепила крышку.

Штучка оказалась пудреницей с зеркальцем и отделением для пуховки.

«Пуховка» – так называла Тонечкина бабушка. А в современном мире этот предмет называется диким словом «спонж».

Тонечка осмотрела находку и место, откуда она ее вытащила.

Ясно, что пудреница тут давно, не день и даже не неделю!.. Возможно, с прошлого года, а может, и с позапрошлого.

Кто мог ее обронить? Саша? Какие-нибудь гостьи?

Тонечка еще раз осмотрела пудреницу со всех сторон. Она была тяжеленькая, с узором и какими-то камушками на крышке, явно сделанная на заказ. Кажется, серебряная, потому и не заржавела. Или даже золотая!..

..Золотая женская безделушка в траве на улице Заречной в Дождеве?..

Как странно.

– Тоня! – позвала с крыльца Саша Шумакова. Тонечка вздрогнула и воровским движением сунула находку в карман «позорного волка». – Что ты там делаешь?

– Смотрю, – призналась Тонечка. – Я думала, колодец настоящий!

Саша сбежала с крыльца, на ходу натягивая куртку.

– Нет, конечно, что ты! Просто так, украшение.

– А кто его поставил? Ты?

Саша засмеялась:

– Нет, друг мой! Разве похоже, что я могу воздвигнуть у себя перед носом такую штуку?

Тонечка посмотрела на нее:

– Тогда кто?

Саша удивилась:

– Не знаю. Я здесь раньше была всего один раз, давно. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так, – спохватилась Тонечка и сжала в кармане холодную пудреницу. – Я пришла спросить про «Капитанскую бухту»! Поедем или ты работаешь?

– Работала, – Саша махнула рукой. – А потом – бац! Интернет вылетел и больше не соединяется.

– У нас бывает, – в который уж раз сказала Тонечка. – С утра еще ничего, а во второй половине дня совсем беда.

– Нужно ехать, да? – Саша отмахнулась от комара. – Дозвониться не получилось?

– Аппарат абонента выключен.

– Ясно. Тогда поедем. Только как туда ехать?

– Мы на шоссе выедем, а там сеть подцепится, – пообещала Тонечка. – Вроде бы это недалеко. Ты меня извини, что пристаю, – сочла нужным добавить она. – Я бы сама съездила, но Коля занят, а сегодня уж третий день, как Лидия Ивановна…

– Мне тоже хочется довести дело до конца. Я сейчас возьму ключи с документами, и двинем.

Тонечка проводила ее глазами, вытащила пудреницу и начала рассматривать.

Красивая вещь, может быть, даже старинная! Какое отношение она имеет к смерти Лидии Ивановны? И имеет ли?

Впрочем, вряд ли имеет, если пролежала в песке с прошлого года.

Тонечка колебалась, показать находку Саше или не стоит, и в конце концов решила, что не стоит. Пусть пока у нее побудет. Потом отдаст, когда поймет, что это просто потерянная вещица!

В Сашином «Мерседесе» было светло – в потолке люк – и хорошо пахло. Во все подставки натыканы бутылочки с водой, освежители воздуха и баночки со жвачкой.

Тонечке было страшно любопытно. Она считала, что по тому, как человек водит свою машину и как в ней живет, о нем можно многое узнать.

Пока Саша закрывала ворота, Тонечка пристегнула ремень и еще раз огляделась.

На заднем сиденье книжки, довольно много, и все толстые. Сверху лежала «Магия мозга» Бехтеревой, а немного в стороне стихотворный сборник Веры Полозковой. Еще там оказались клетчатая подушка и плед.

Саша распахнула дверь и уселась.

– Хочешь, подложи под локоть подушку, – с ходу сказала она. – Мама всегда подкладывает, когда со мной ездит.

«Мерседес» выбрался с улицы Заречной и не спеша покатил по городу Дождев.

По причине хорошей погоды народ на улицах был – ребята носились на велосипедах, шли женщины с сумками, старики и старухи сидели на лавочках возле памятника погибшим в войне.

– Представляешь, сколько местных жителей поубивали? – спросила Тонечка, проводив глазами лавочки со стариками и старухами. – Видела списки? На мраморе фамилии выбиты. Одних Мартыновых восемь человек! Восемь человек из одной семьи! Моя бабушка на всех праздниках всегда говорила один и тот же тост: «Лишь бы не было войны».

– И моя тоже, – откликнулась Саша.

Они почти выехали из города, когда их остановил патруль.

Саша плавно причалила к обочине, вытянула с заднего сиденья сумку и стала в ней рыться.

К «Мерседесу» с водительской стороны приближался товарищ майор Мурзин Николай Петрович. И, приблизившись, жезлом постучал в окно.

– Сейчас, сейчас, – пробормотала Саша. – Что за нетерпение! Я права ищу!

И опустила стекло.

– Здравия желаю! – Майор заглянул в салон. – Чегой-то вы без намордников ваших? Больше не боитесь?

– Здрасти, – сказала вежливая Тонечка, а Саша спросила:

– Вам документы показать, товарищ майор? Или вы нас остановили, чтоб про маски спросить?

– А я вас для порядку остановил! – И товарищ майор засмеялся. – Имею право! Режим ЧС не вводили, но уровень опасности оранжевый!

– Что это значит? – осведомилась Тонечка.

– А ничего! В Москве чудят, это значит! Делать всем нечего, вот с жиру и бесятся! А мы тут стой, документы проверяй! Тьфу!

И он энергично сплюнул в канаву.

– Так показывать документы или нет, я не поняла? – Саша сунула ему права. – Смотрите, если хотите.

– Далеко намылились-то, бабы? – миролюбиво спросил майор. – В Москву свою подались от нашей глуши?

– Мы в «Капитанскую бухту», – сообщила Тонечка.

– Чего это? Там пустое место! Лес да речка.

– Нам сказали, что там племянник Лидии Ивановны работает. Хотим его повидать.

– От бабье племя! – И товарищ майор опять сплюнул. – От неугомонные! Да что он вам, племянник этот? Все воду мутите? Все сказки придумываете?

– Права отдайте, – велела Саша. – Мы сами знаем, куда нам ехать и зачем. Вы вон лучше за порядком смотрите.

– А, ну вас! – Майор махнул рукой. – Чего говорить-то с вами, коли вы слов человеческих не понимаете!

Саша закрыла окно, сунула документы в сумку и отправила на заднее сиденье.

– До чего противный мужик, – сказала она. – Вот честное слово, упырь!

– Мужик как мужик, – не согласилась Тонечка. – Он всю жизнь в Дождеве прожил, в отделении за столом просидел, видишь, аж до майора дослужился! Здесь родился, здесь же и помрет! А тут мы с тобой, такие красивые, на «Мерседесе» мимо него катим! Как же не остановить! Странно, что он ни к чему не прицепился. Багажник не заставил открывать. Огнетушителем обочину тушить.

– Он не прицепился, потому что ты в прошлый раз его мэром пугала! Собиралась Селиверстову звонить!

– Точно! – согласилась Тонечка. – Я и забыла!..

Ехать и в самом деле было недалеко.

Вскоре навигатор приказал им повернуть направо, они так и сделали и моментально оказались в лесу – здесь было темнее, чем на шоссе, почти сумерки. Слева и справа высились подсвеченные солнцем сосны, похожие на трубы органа. Над грунтовой дорогой вилась мошкара, собираясь отчего-то в широкие колышущиеся столбы. Когда машина въезжала в столб мошкары, он моментально рассыпался, как будто его и не было вовсе.

– Куда мы едем? – сама у себя спросила Тонечка, глядя в лобовое стекло. – Что тут за место?

– Ничего, ничего, – подбодрила храбрая Саша. – Правоохранительные органы в лице майора Мурзина в курсе! В случае чего он знает, где нас искать.

– Да ну тебя к шутам.

Они ехали довольно долго, как вдруг внезапно, прямо посреди лесной дороги перед ними вырос… забор.

Такой солидный серый забор, кажется, бетонный. Он уходил влево и вправо в глубину леса, и не видно было, где он заканчивается. Поверху клубилась колючая проволока, ясное дело.

– Приехали, – объявила Саша. – И что дальше?

– Смотри, вон ворота.

В заборе и впрямь имелись ворота и калиточка с кнопкой домофона.

Саша распахнула свою дверь и выбралась наружу. Тонечка еще немного посмотрела по сторонам.

Ей было неспокойно.

– Чего там, Саш?

– Никто не отвечает!

Тонечка испытала облегчение. Не отвечает, и отлично, и пусть!

…Они на самом деле сделали все, что могли. Можно с легкой душой возвращаться домой к Родиону, ставить самовар, усаживаться на террасе в плетеное кресло, смотреть, как носится по газону веселая ушастая собака Буська!..

Она выбралась из машины, подошла к Саше, задрала голову и посмотрела вверх, на клубы колючей проволоки.

– Интересно, что там, за забором? – спросила она. – Вдруг замок, как в «Красавице и чудовище»? Часы и канделябры поют, а чайники и сковородки сами готовят?

– Какая ты фантазерка, Тоня.

Тонечка нажала на кнопку домофона и прислушалась.

– Зачем здесь домофон, посреди леса? – Саша обвела глазами сосны. – Вот это действительно интересно!..

Вдруг в устройстве захрипело, от неожиданности обе вздрогнули и чуть было не пустились наутек.

– Вы к кому? – выплюнул домофон не слишком внятно.

– Нам нужен… – Тут Саша с ужасом поняла, что забыла, кто именно им нужен, – простите… нам нужен Феофан…

– Фабиан, – перебила Тонечка и сунулась поближе к устройству. – Фабиан Батюшков!

– Зачем? – спросил домофон.

– Вы откройте, – попросила Тонечка. – И мы расскажем. Нас Наталья Сергеевна прислала!

Домофон замолк, зато калитка щелкнула, открываясь.

Тонечка и Саша посмотрели друг на друга.

– Пойдем? – зачем-то спросила Саша, и Тонечка кивнула.

По очереди, Саша первая, Тонечка за ней, они зашли за забор и остановились.

За забором, точно так же, как и перед ним, стеной стоял лес. Грунтовая дорога поворачивала вправо. С левой стороны лежало лесное озерцо с темной водой.

Почти под самым забором была сторожка – свеже- оструганный недостроенный домик без крыльца. Вместо крыльца к домику приставлены ящики.

За сторожкой стоял прицеп с зачехленным катером, и еще одна лодка лежала дальше, днищем вверх.

Мужичок в камуфляже шуровал возле квадроцикла, укладывал какие-то снасти.

– Добрый день, – сказала Саша. – Как нам найти Фабиана?

Мужичок оглянулся, оседлал свою четырехколесную штуковину и завел мотор. Штуковина затарахтела.

– Вы не знаете Фабиана Батюшкова? – стараясь перекричать штуковину, завопила Тонечка.

Мужичок отрицательно покачал головой, дал газу и помчался по грунтовой дороге. За ним поднималась белая пыль.

Вскоре стрекотание мотора стихло, и больше не стало слышно никаких звуков.

– Какой вежливый человек, – пробормотала Тонечка. – Зайдем? В сторожку?

Ей было не по себе. Она проверила телефон – нет, связи тут нет.

Нужно уезжать.

Между тем по приставленным ящикам Саша взобралась на помост – видимо, будущую террасу, – протопала по ней и распахнула дверь.

– Добрый вечер! – прокричала она. – Можете к нам выйти? Мы ищем Фабиана!

– Саш, – сказала Тонечка с тревогой. – Что-то мне кажется, здесь никого больше нет.

– Не может быть!

Она перешагнула порог и скрылась в доме, а Тонечка вернулась к железной калитке и подергала – заперто.

– Есть кто живой? – послышался из дома Сашин голос, и вскоре она сама показалась в распахнутом окне.

– Никого нет, – сказала она оттуда.

– И калитка заперта.

– Как?!

Саша скатилась по ящикам, подбежала к калитке, подергала и потрясла ее.

Калитка была заперта, открыть ее можно было только ключом.

Они посмотрели друг на друга.

– Подожди, – сказала Саша растерянно, как будто Тонечка ее торопила. – Подожди, подожди…

– Домофон, – Тонечка беспокоилась всерьез. – Он говорил с нами по домофону. И калитка открылась! Нужно найти домофон!

И они вдвоем проворно, как кошки, взобрались на помост и бросились в узкую дверь.

Внутри было почти пусто, только на вешалке висели дождевики и штормовки и стояли болотные сапоги и кеды – все мужское. Левая дверь вела в комнату, где имелась одна-единственная кровать со смятой постелью. Правая – в некое подобие кухоньки. Справа была еще одна дверь, железная.

Тонечка подергала ручку – заперто.

Саша шуровала в коридорчике, кажется, скидывала с вешалки одежду.

– Где этот проклятый домофон? – говорила она. – Ну, где-то же он есть!.. У меня там машина открыта, все двери нараспашку!..

– Саш, – сказала Тонечка, – я думаю, это все бессмысленно. Домофон там. За железной дверью.

Саша подскочила и стала трясти дверь.

– Нет, ну, это чепуха какая-то! – сказала она, выдохнула и снова принялась трясти. – Наверняка здесь где-то есть люди!

– Про людей я не знаю, – Тонечка вздохнула, – а связи здесь точно нет.

– У меня телефон в машине, – проинформировала Саша.

Они еще раз обошли сторожку и выбрались на помост, заменявший террасу.

Солнце садилось за лес, в темной воде озерца отражались облака, белоснежные снизу и огненные по краям.

– Так, – сказала Саша наконец. – Что нам делать?

– У меня ребенок дома один, – проговорила Тонечка. – Он, конечно, может увлечься и не заметить, что меня нет…

– Ты жить, что ли, здесь собираешься?!

– Я пока не знаю, как отсюда выбраться, – призналась Тонечка. – И непонятно, зачем он нас тут запер, этот мужик.

– По дури, – отчеканила Саша.

– Может, он на самом деле ненормальный, как нам его мамаша сказала! Если это был подлинный Фабиан, а не просто какой-то сторож!

– Вот именно.

Как по команде они стали оглядываться по сторонам.

– Посмотрим? – предложила Тонечка.

Они обошли сторожку. За ней был довольно просторный сарай с аккуратно сложенной поленницей.

– Похоже на армейский дровяной склад, – прокомментировала Тонечка.

– Почему на склад?

– Их за несколько лет не сжечь, дрова эти. Стратегический запас.

Под навесом стояла какая-то зачехленная техника. Саша отогнула чехол:

– Смотри, мотоцикл с коляской!.. У моего деда такой был! Прям такой же, синий!..

– Восторг, – оценила Тонечка.

Больше за сторожкой ничего не было.

Они подошли к забору, задрали головы и стали изучать.

– Если б нам лестницу, – сказала Саша, прикидывая высоту.

– Две лестницы, – поддакнула Тонечка. – Одну с этой стороны приставить, а другую с той.

– А если он до завтра не вернется? Или вообще?

Они вышли на грунтовую дорогу и посмотрели в ту сторону, куда уехал квадроцикл.

– Можно, конечно, пойти по дороге и посмотреть, что там дальше, – сказала Саша. – Но сейчас уже стемнеет. А в незнакомом лесу в темноте… неприятно.

– Лишь бы у меня ребенок не перепугался, – Тонечка опять посмотрела на свой телефон. – И лишь бы отцу не стал названивать!..

– А что? Попадет нам тогда?

– Еще как, – сказала Тонечка. – Ты даже представить себе не можешь, как попадет-то! И потом!.. Он явится нас спасать на вертолете, с ротой автоматчиков и лучшим другом Кондратом Ермолаевым! Кондрат первоклассный повар, но вообще-то снайпер. Оперативный псевдоним Кемер!..

Саша посмотрела на нее с недоверием:

– Так все серьезно?

Тонечка покивала.

– Он же вроде продюсер, твой муж?! – Саша недоумевала.

– Ну… да. А в прошлом военный разведчик. Так что нам лучше бы вернуться до того, как он обо всем узнает.

– Он все равно узнает, – сказала Саша мрачно. – У тебя телефон не работает.

– Так телефон и в Дождеве то и дело не работает!

Они еще постояли, а потом, не сговариваясь, побрели в сторону озерца под березки.

– А если придется здесь ночевать?

– Значит, переночуем, – сказала Саша, стараясь быть храброй.

Она чувствовала ответственность за Тонечку. Она не могла себе этого объяснить, но твердо знала, что отвечает за кудрявую, романтичную, жизнерадостную сценаристку. Она словно… присматривала за Тонечкой, хотя та ни в каком присмотре вроде бы и не нуждалась.

По высокой, по-весеннему мягкой и тонкой траве они добрались до поваленного дерева и уселись.

Темная вода в озерце была ровной-ровной, ни складочки. И березы стояли не шелохнувшись.

– Должно быть, летом тут красиво, – уныло сказала Тонечка. – И купаться можно. Вон с той стороны, где сосны. Там наверняка дно песчаное. Я не люблю, когда на дне ил и водоросли.

– Я вообще реки и озера не очень люблю, – призналась Саша.

– А что любишь? Море?

– Море. – Саша сорвала травинку и сунула в безупречные зубы. – Особенно Балтийское. И сосны. И гулять. Где-нибудь в Юрмале.

– Я была один раз и ничего там не знаю.

Саша вдруг обрадовалась:

– Вот кончится вирус, я тебя приглашаю! Все покажу! Где ресторанчики хорошие, где кофе вкусный! Где хороший плед купить недорого! В Ригу съездим, в Домский собор, в картинную галерею. Там отличная галерея современного искусства.

– Ничего не понимаю в современном искусстве.

Саша махнула рукой:

– Да и не надо! Можно просто так походить, удовольствие получить.

– Спасибо, – Тонечка сбоку посмотрела на собеседницу.

…Вот было бы счастье, если б Саша Шумакова на самом деле оказалась «хорошей»! Они и впрямь вместе поехали бы в Юрмалу и пошли на органный концерт или стали бы гулять по бесконечному песчаному пляжу. И Тонечка познакомила бы ее с мамой. Она была уверена, что они бы понравились друг другу.

…Но ведь зачем-то Саша говорила неправду! Она утверждала, что раньше была в Дождеве всего один раз, тем не менее в ее домике явно чувствовалась женская рука. И пудреница обнаружилась в «альпийской горке», а камея, наоборот, пропала!

Тонечка сунула руку в карман и проверила находку – на месте.

Так выходит, что камею могла взять только Саша, ведь она первая увидела мертвую Лидию Ивановну. Если старая княгиня на самом деле внезапно умерла от сердечного приступа, прятать камею она сама уж точно не стала бы, она ведь не собиралась умирать! И Саша самая подходящая кандидатура на роль подозреваемой, как это называется в сериалах.

Тогда кто закрыл в доме княгини шторы? И зачем?..

Чтобы убить старуху?

Из ее дома, на первый взгляд, ничего не пропало, исчезла только камея, получается, что убили ради нее?

И как тогда быть с «подозреваемой номер один», как это называется в дурацких сериалах?.. В таком случае Сашу следует подозревать и в убийстве тоже?..

– О чем ты так напряженно думаешь? – спросила эта самая «подозреваемая». – Я прямо слышу, как у тебя жужжит в голове!

– Ни о чем, – спохватилась Тонечка. – То есть о странных происшествиях в Дождеве!

– О каких?

– Может быть, Лидию Ивановну убили.

– Я в это не верю, – быстро сказала Саша. – Ты меня прости, но не верю!

– На следующий же день в храм залезли грабители и надавали нам по голове.

Саша машинально потрогала лоб с поджившим шрамиком.

– Да еще как ловко надавали-то, – продолжала Тонечка. – Мы никого так и не увидели! И батюшка тоже не видел.

– Когда мы пришли, отец Илларион уже без сознания был, – напомнила Саша. – И не мог видеть, как на меня напали. Как ты думаешь, он заявление написал? Помнишь, он собирался?

Тонечка кинула в стоячую воду прутик. Вода лениво шевельнулась, как тяжелый коричневый шелк.

– Сапожник дядя Арсен мне рассказал, что у старой княгини были какие-то замечательные туфли, много пар! Он сказал, что такие туфли шил на заказ какой-то знатный армянский сапожник, единственный в Москве.

– Тоня, – с изумлением спросила Саша, – какой дядя Арсен? Где ты его взяла?

Тонечка махнула рукой в сторону леса, словно там прятался сапожник дядя Арсен.

– В будке на углу. Он сидит там пятнадцать лет, латает обувь и всех в городе знает. Лидия Ивановна иногда угощала его кофе и… – Тонечка вздохнула, – целой курицей. Он сказал, что у Лидии Ивановны вся обувь сшита на заказ в ГУМе.

– Когда это в ГУМе шили обувь на заказ? – насмешливо спросила Саша. – При Сталине?

– Дядя Арсен утверждает, что этой обуви сносу нет, хоть сто лет прослужит. А он знает толк!..

– Тоня, ты такая фантазерка!

– У старой княгини обувь была сшита на заказ, – продолжала Тонечка упрямо. – Племянница Натали, помнишь, роняла слезы по поводу того, что ее обделили и ей не достанется ни крохи от семейного пирога.

– Джон Б. Пристли, – кивнула Саша.

– В храме полным-полно дорогих вещей, которые когда-то дарил бандит по кличке… Самосвал.

– Бензовоз, – поправила Саша. – Дима Бензовоз.

– Точно! – воскликнула Тонечка. – Вот видишь, как много всего!

– Чего много?

– Сокровищ вокруг нас, – выпалила Тонечка и посмотрела на Сашу очень близко. – Или легенд о них. У Лидии Ивановны были какие-то сокровища, по крайней мере, так думает ее племянница. У отца Иллариона в храме они на самом деле есть, и он даже просил вдову бандита избавить храм от бремени их охраны.

– Подожди, подожди, – Саша поднялась с поваленного дерева и стала ходить по траве туда-сюда. – Ты хочешь сказать, что в Дождеве действует шайка? Которая охотится за сокровищами?

Тонечка торжественно кивнула:

– Вот именно.

Саша остановилась, посмотрела на нее и засмеялась. Нагнулась, сорвала желто-фиолетовый цветок и преподнесла сценаристке.

– Тоня, – с чувством сказала она, – ты точно должна писать романы. Первая премия за интригу!

Тонечка обиделась.

– Хорошо, тогда как ты объяснишь то, что происходит?

Саша вздохнула, приблизилась и положила ей руку на плечо, словно утешая:

– Тонечка, так ведь ничего и не происходит. Лидия Ивановна… просто умерла. Занемогла, отправилась за помощью, но не дошла. В храм забрались какие-то местные гопники, чтоб стянуть деньги из кассы. Мы им помешали, они нас растолкали и убежали.

– А шторы? – воинственно спросила Тонечка. – А камея?

– Шторы? – переспросила Саша. – Ах, шторы! Ну, Лидия Ивановна их сама задернула, потому что плохо себя чувствовала и не желала, чтоб с улицы было видно, как она лежит на диване. А камея потерялась.

Должно быть, это было единственно верным объяснением, и уж точно оно было гораздо разумней Тонечкиных фантазий и нелепых подозрений…

Но она чувствовала – словно ей об этом сказала сама старая княгиня! – что все не так просто. Что-то стоит за событиями, которые стали происходить в Дождеве в последнее время.

…И еще произойдут!

Они сидели на бревне довольно долго, а потом терпеть стало невозможно. Вокруг вились тучи комаров – лесных, привязчивых, – и не спасали никакие веточки, которыми Саша с Тонечкой пытались от них отмахиваться.

– Что же это за безобразие такое? – говорила Саша, во все стороны размахивая руками. – Что за свинство? Когда мы отсюда выберемся?

– Нужно в дом идти, выхода нет. Нас тут загрызут насмерть.

Спотыкаясь и путаясь в траве, они добрались до сторожки, зашли и закрыли за собой дверь.

Тонечка сразу же стала с остервенением чесаться.

– Прекрати, – велела Саша.

– У меня четвертая группа крови, – пропыхтела Тонечка. – Меня жрут так, как никого не жрут. И потом я чешусь неделями!

– Значит, тебе нельзя расчесывать укусы!

– Я не могу-у-у! – провыла Тонечка.

– Вот наказанье, – выговорила Саша с досадой. – Зачем мы тогда на улице сидели, нужно было здесь сидеть!

Она зажгла свет в крохотном подобии кухоньки и стала шарить на полках.

Тонечка чесалась и рычала.

Саша нашла соду и какую-то тряпицу, налила в чашку воды, приказала Тонечке стоять смирно и стала мазать укусы.

– Слушай, ну, это катастрофа, – сказала она в конце концов. – На тебе живого места нет! Когда они успели так тебя искусать? Мы же все время вместе были!

Тонечка приподняла с шеи кудряшки, чтобы Саша помазала и шею тоже.

Сода, конечно, не помогала, но возня немного отвлекала от чесотки.

– Я же тебе говорю! У меня всегда так!

– Значит, тебе нужно ходить в скафандре.

– Родион изобразил тебя в скафандре на космической станции, – ни с того ни с сего вспомнила Тонечка. – Ты его попроси, он тебе покажет.

– Хороший мальчишка, – сказала Саша от души. – Ты правильного парня вырастила.

– Я его не растила, – возразила Тонечка. – Он достался мне готовым.

– Что это значит?

– Он рос в детдоме до последнего времени, – объяснила Тонечка. – А потом Саша, мой муж, его нашел, и мы его забрали. Он Сашин сын. А у меня дочь Настя. И еще… Даня. Он не сын, но как бы тоже сын. В общем, это долго рассказывать. Они сейчас в Москве с моими родителями. То есть с мамой и ее мужем. Ее муж как раз папа Дани.

Саша даже рот приоткрыла от изумления:

– То есть ты хочешь сказать, что Родион…

– Ну да, – нетерпеливо выговорила Тонечка и вновь принялась чесаться. – Я ему не мать, а ехидна. Помнишь старый фильм «Евдокия»? Там одна дура ребенка подкинула и написала записку: я, мол, ему не мать, а ехидна!..

– Подожди, – остановила ее болтовню Саша. – Как это возможно? Он относится к тебе абсолютно как к матери, и ты к нему как к собственному ребенку! Да он на тебя даже похож! И нос, и волосы кудрявые…

– Саш, помажь еще, а? Терпения никакого нет!

– Нужно антигистамин принять, больше ничего не поможет. У тебя есть с собой?

– У меня всегда с собой, но рюкзак в машине.

– Господи, – простонала Саша. – У нас же машина там, под забором!.. Все двери настежь!.. Я его убью, этого придурка, честное слово! Как только явится!

Но время шло, а придурок не являлся.

Над лесом взошла луна, им было видно ее в окошко. Налетел ветер, березы шелестели тревожно.

Очень хотелось есть, спать и домой. Было страшно и обидно, что они так попались – как две дуры! Но они бодрились, в основном чтобы не пугать друг друга и чтобы паника не навалилась внезапно.

Лишь ближе к полуночи вдалеке затарахтело, и звук стал постепенно приближаться.

– Ты слышишь? – спросила Тонечка.

Саша раздула тонкие ноздри:

– Еще бы!

Она вся подобралась, как напружинилась, глаза потемнели, и скулы заострились.

– Тебе бы еще уши с кисточками, – сказала Тонечка. – И вот как есть рысь!..

Ей было страшно, и она знала, что в этом случае обязательно нужно шутить.

– Сиди здесь и не выходи, – приказала Саша. – Я сама с ним поговорю!

– Действительно! – вскричала Тонечка. – А если он сумасшедший маньяк?! И если он не один?!

Мотор стрекотал уже совсем под окнами и неожиданно смолк.

Стало очень тихо.

Саша с силой вздохнула и выбежала из сторожки. Тонечка бросилась за ней.

Под желтым светом мощного фонаря давешний мужик в камуфляже откинул с заднего сиденья чехол и принялся что-то выгружать, тянуть какие-то палки.

Он был один.

– Вы что, с ума сошли? – громко и гневно спросила Саша Шумакова. – Зачем вы нас заперли?

Мужик помедлил, оглянулся и сказал с неудовольствием:

– Я никого не запирал. Я думал, вы уехали давно!

– Как?! – закричала Саша. – Как мы могли уехать?!

– Калитка заперта! – тоже закричала Тонечка. – А у меня ребенок дома один!..

Мужик вдруг бросил свои снасти, распрямился и пошел на них.

– Калитка заперта? – спросил он, как им показалось, с изумлением.

Саша загородила собой Тонечку. Тонечка нащупала за спиной метлу на длинной ручке, прислоненную к стене. Оружие так себе, но в первую секунду может спасти.

Однако мужик к ним на помост не полез.

Большими шагами он подошел к калитке и зачем-то с силой ее потряс. И еще потряс.

– Что вы ее трясете! – проорала Саша. – Она не открывается!..

Мужик повернулся, медленно развел руки в стороны и вдруг… захохотал.

Он так смачно и с таким удовольствием смеялся, что легкомысленная Тонечка моментально перестала бояться, бросила метлу и тоже захихикала.

Саша дернула ее за полу «позорного волка», и она сразу перестала. И насупилась – в соответствии с серьезностью ситуации.

Все еще смеясь, мужик направился к сторожке.

– Я не знал! – громко заговорил он. – Нет, правда! Она, вообще говоря, не должна сама захлопываться!..

– Вы ненормальный? – осведомилась Саша Шумакова.

– Ну, отчасти, конечно, не в себе, – согласился мужик с удовольствием и по сложенным ящикам полез на помост. Доски под ним зашатались и заходили.

Саша попятилась.

– Вы Фабиан? – из-за ее плеча пискнула Тонечка. – Мы вас искали!

Он включил свет над дверью и посмотрел на них.

А они посмотрели на него.

Он смотрел на них, пожалуй, весело и как будто с недоверием.

Саша смотрела с возмущением.

Тонечка – с интересом.

– Добрый вечер, – сказал он наконец. – Вы кто?

– Самое время выяснить, – отчеканила Саша. – Мы торчим тут пять часов! А вы… укатили, черт бы вас побрал!

– Я не знал, что калитка захлопнулась, – взмолился мужик, опять было засмеялся, но спохватился. – Правда.

– Вы Фабиан? – повторила Тонечка. – Я вам звонила, но у вас телефон не отвечает. Ваш номер нам дала Наталья Сергеевна, ваша… мама.

– Здесь телефоны не работают. И моя, как вы изволили выразиться, мама об этом прекрасно знает.

– Она нас предупредила, что вы не в себе и опасны, – не унималась Саша. – Но не до такой же степени!

Мужик опять развел руками.

– Ничем не могу помочь. А вы тоже артистки? Представляете на сцене больших и малых драматических театров?..

– Перестаньте… паясничать!

– Нет, нет, мы не артистки, – торопливо выговорила Тонечка. – Мы соседки. Мы сейчас живем в Дождеве по соседству с Лидией Ивановной Решетниковой!

Тут мужик вдруг совершенно переменился. Лицо стало серьезным.

– Что такое с тетей Лидой?

Тонечка с Сашей посмотрели друг на друга.

– Она умерла, – проговорила Саша. – В понедельник утром.

– Как?!

Он постоял, потом с размаху сел на козлоногую лавочку, сдернул кепку и крепко утер лицо.

Все молчали.

Он немного посидел, сосредоточенно глядя перед собой, поднялся и ушел в дом.

– И что это значит? – спросила Саша Тонечку.

– Подожди, – сказала та вполголоса. – Дай ему осознать.

Они постояли на помосте, отмахиваясь от невозможных комаров, а потом тоже зашли.

Мужик сидел на кухоньке, вытянув длинные ноги, достававшие почти до двери. Затылком он упирался в стену, глаза закрыты. Кепка лежала у него на колене.

Почувствовав их присутствие, он словно спохватился, открыл глаза и пригласил:

– Заходите.

Они зашли.

– Сделать вам чаю? – спросила сердобольная Тонечка. – Мы тут у вас пили.

– Вы сказали, что вас прислала моя мать, – проговорил мужик. – Она любит такие штуки!.. Прислать кого-нибудь с поручением, – он вдруг злобно улыбнулся, – чтоб мне объяснили, какая она гениальная актриса, и как скверно она живет, и как единственный сын ее не ценит. Вы назвали меня Фабианом! Этот… Фабиан существует только в ее воображении! Вот я и уехал. Чтоб не объясняться.

– Как вас зовут? – спросила Саша Шумакова.

– В нашем воображении тоже существует Фабиан! – пояснила Тонечка. – Ваша мама сказала, что нарекла вас таким роскошным именем.

– Она и нарекла бы, – сказал мужик мрачно, – если бы не тетя Лида. Тетя Лида вызвалась сама меня зарегистрировать и понесла мои метрики в ЗАГС. Поэтому меня зовут Федор Петрович Батюшков, слава богу.

– Я Антонина Герман, – представилась Тонечка. – А это моя подруга Саша Шумакова. Мы искали родственников Лидии Ивановны и вот… нашли вас.

– А вы нас заперли! – перебила Саша.

– Да, – согласился Федор Петрович. – Запер.

Они помолчали. Саша стояла у двери, Тонечка возле плиты, мужик по-прежнему сидел, вытянув ноги.

– Вот, – сказал он в конце концов. – Так мы с ней и не повидались. Я вернулся, из-за карантина все работы свернули! Собирался к ней на будущей неделе. Как это она меня… не дождалась? – Лицо у него скривилось. – Всегда дожидалась! А сейчас не дождалась.

Тонечка испытывала смешанные чувства – сострадание, жалость и одновременно словно удовлетворение.

Слава богу, нашелся человек, которому смерть старой княгини небезразлична! И теперь есть кому о ней горевать, а это важно.

Так считала Антонина Герман.

– Нам пришлось разыскивать вас, потому что ваша мать, – сказала Саша, – объяснила нам, что не имеет никаких отношений со своими родственниками и не желает их знать.

– Это ее любимая песня, – Федор Петрович махнул рукой. – Наверное, я должен вас поблагодарить, что известили.

– Наверное, вы должны поехать в Дождев. Чтоб… проводить вашу тетю, – Саша посмотрела на Тонечку, и та незаметно кивнула.

– Да, – сказал мужик. – Да, конечно. Вы подождете меня пять минут, я соберусь?

– Вы поедете с нами? – живо спросила Тонечка.

– У меня нет машины, можно выбраться только на лодке, а это… не слишком удобно. Подождете?

– Да, – резко сказала Саша. – Только недолго.

Он кивнул, принимая и ее тон, и ее условия.

Поднялся и вышел. Щелкнул замок на железной двери.

– Никакой он не сторож, – сказала Саша Тонечке на ухо.

– И не сумасшедший, – поддержала Тонечка.

– А зачем он тогда здесь торчит, в этой сторожке?

– И откуда он вернулся?

И они посмотрели друг на друга.

Хлопнула дверь, хозяин появился на пороге. В руке у него был рюкзак, через плечо перекинут портплед. Он погасил свет, запер дверь в сторожку на замок, и они вышли к Сашиной расхристанной машине.

– Еще раз прошу меня извинить, – сказал Федор Петрович, завидев распахнутые двери.

Он забрался на заднее сиденье и молчал всю дорогу до Дождева. Саша с Тонечкой тоже почти не разговаривали – они как-то разом изнемогли, словно от сильных переживаний.

Когда они въехали в спящий городишко, Тонечка сказала, глядя в окно:

– Я дам вам ключ от дома Лидии Ивановны. Он у меня остался.

На Заречной улице горел один-единственный фонарь, а под ним маячила смутная фигура.

– Господи, – пробормотала Тонечка испуганно. – Саш, останови! Это же Родион, да?!

– Видите, что вы наделали? – спросила Саша у мужика. – Парня перепугали!

«Мерседес» еще не остановился, а Тонечка уже выскочила и помчалась.

– Родька!.. Родион!

– Тоня, где ты была?! Где ты была, я тебя спрашиваю?!

Они сошлись под самым фонарем, и мальчишка бросился ей на шею. Под курткой у него билась собака Буська. Он прижимал ее к себе одной рукой, а другой обнимал Тонечку.

– Я думал, ты пропала! Я звонил, звонил! Тоня! Где ты была?

– Ты мой хороший, – повторяла Тонечка, осыпая его поцелуями. – Ты мой маленький! Нас заперли на участке, а телефон не работает! Я тебе тоже звонила, Родька!..

Федор Петрович вздохнул так, что «Мерседес» качнулся, и протянул:

– Да-а уж.

И выбрался из машины.

– Ты давно тут стоишь? – продолжала спрашивать Тонечка. – Господи, ты замерз совсем!

– Как стемнело, – торопливо рассказывал Родион. – Я все рисовал, а потом понял, что уже поздно! И стал тебе звонить, а у тебя телефон не отвечает. Я к Саше сбегал, там тоже никого. Папе я решил ничего не говорить!

– Правильно ты решил.

– Мы с Буськой к магазину тоже сбегали, а потом еще… туда. Где полиция.

– Зачем?!

Ну как он мог объяснить – зачем.

Он так перепугался, когда понял, что ее нет, испытал такой ужас – вдруг она тоже исчезла навсегда, как его мать!.. Ему было семь лет, когда мать пропала, а потом оказалось, что она умерла. Он помнил этот момент. Вот к нему наклоняется чье-то лицо, и губы произносят: «Твоя мама умерла».

Если бы не собака, которая на этот раз была с ним, он наверняка тоже умер бы от ужаса.

Но собака не дала ему пропасть.

Вместе они побежали искать Тоню.

Должно быть, в поисках не было никакого смысла, но нужно было что-то делать, двигаться, мчаться!..

Они бегали по улицам, и уже совсем стемнело, и они вернулись на Заречную, но в дом не пошли.

Возвращение в дом означало бы, что поиски провалились окончательно и они остались вдвоем на всем белом свете!

Тут Родион вспомнил об отце, но звонить ему не стал – чтоб тот не помчался ночью на машине. Родион знал, что это опасно, но отец помчится, если он ему скажет.

И не сказал.

Они с Буськой стояли под фонарем, мерзли и тряслись, и ни одна машина не проехала по дороге и не свернула к ним!

А потом показался «Мерседес».

– Бедный мой мальчик, – продолжала причитать Тонечка. – Так я и знала! Так и знала! Но думала, может, ты рисуешь и ничего не замечаешь!

– Тоня, – сказал мальчишка, – как хорошо, что ты вернулась.

– Я никогда и никуда не денусь. – Мачеха прижала его к себе еще крепче. – Ты держи это в голове, понял? На всякий пожарный случай!

Он шмыгнул носом:

– Понял.

Из темноты подошел высокий мужик в камуфляже и сказал тяжелым голосом:

– Это я виноват, парень. Я уехал, калитка захлопнулась, и твоя мама не смогла выбраться.

– Ты небось голодный, да? Я страшно хочу есть! И комары закусали, ужас! Саша меня содой мазала! – Тонечка говорила очень громко, так, чтоб заглушить мальчишкины страхи и собственное чувство вины перед ним. – Давайте все чай пить, сейчас самое время!..

– Поздно уже, – сказала Саша устало. – Сил нет. Я домой пойду.

– А мы тебя проводим, – решила Тонечка. Им с Родионом было просто необходимо еще немного подержаться за руки, побыть рядом друг с другом. – И Федора Петровича проводим тоже. Только за ключом сходим!

– Какая у тебя собака интересная, – заметил Федор Петрович по дороге. – Пражский крысарик?

Родион страшно удивился:

– Откуда вы знаете? Никто не знает!..

– Порода с легендой, – продолжал тот. – Нет никаких достоверных сведений, когда она появилась. Вполне возможно, она намного древнее, чем считается. Это вообще интересная штука – роль собаки в истории человечества.

Тонечка покосилась на него.

Вот как! Роль в истории человечества?.. Нет, он точно не сторож!

Саша свернула к себе на участок, Федор Петрович проводил ее глазами.

Тонечка тоже посмотрела, проверяя, зажжется ли свет. После сегодняшнего приключения ей хотелось удостовериться, что все дома и в порядке.

Свет зажегся.

Один за другим они зашли на участок старой княгини и поднялись на парадное крыльцо.

– Ну вот, – бодро проговорила Тонечка. – Мы вас оставляем, а если хотите, приходите на чай, мы сейчас будем…

Странное дело.

Входная дверь была приоткрыта.

– Я же все заперла, – себе под нос пробормотала Тонечка. Федор Петрович отстранил ее, шагнул внутрь и зажег свет.

Тонечка заглянула и ахнула.

В коридорчике и комнате все было перевернуто вверх дном.

Вывернуты ящики, распахнуты створки комода, раскиданы книги и вещи. Диванные подушки выпотрошены, из них во все стороны торчал поролон.

– Господи, – пробормотала Тонечка и закрыла ладошкой рот. – Что ж это такое!..

– Тонь, – возбужденно заговорил мальчишка. – Мы же тут были! И все в порядке оставили!

– Вот именно, – согласилась ошеломленная Тонечка.

Федор Петрович бросил на пол свою поклажу, подошел к двери, осмотрел замок и подергал ручку.

– Наверное, ломом орудовали, – заключил он. – Или какой-нибудь фомкой. Замок вырван почти что с мясом.

– Нужно наряд вызвать, – сказала Тонечка. – Напасти какие-то!..

– Не нужно сейчас никого вызывать, – возразил Федор Петрович. – Они все равно среди ночи искать никого не примутся.

– Но тут… все перевернуто!

Он кивнул.

– И портрет, – сказал Родион, – свалился.

Старинный женский портрет лежал под столом. Родион потянулся к нему, чтобы поднять.

– Не трогай тут ничего! – Тонечка схватила его за руку.

– Почему?

– Здесь могут быть отпечатки пальцев!

Так она писала в своих сценариях и в силу отпечатков верила всей душой.

Неожиданно в дверях показалась Саша.

– Что вы шумите?

– Разве мы шумим? – удивился Родион. – Мы просто стоим и… смотрим.

Саша зашла и огляделась. И сказала:

– Ох, ничего себе!..

– Вы не знаете, что здесь могли искать, Федор Петрович? – спросила Тонечка. – Что-то искали! Вон даже подушки вспороты!..

Федор не отвечал. И вообще на разгром смотрел как-то странно, словно печально.

– В общем, утро вечера мудренее, – заключила Саша Шумакова. – Вы полицию не вызывали?

Федор Петрович покачал головой:

– Какой от нее толк сейчас?

– Согласна. Здесь оставаться нельзя, значит, переночуете у нас, – продолжала распоряжаться Саша. – Тоня, у тебя есть спальное место?

– Диван внизу, – откликнулась Тонечка. – Но он короткий.

– Значит, у меня. Одна комната как раз свободна.

Тонечка посмотрела на нее, и Федор Петрович тоже посмотрел.

– Должно быть, это неудобно, – сказал он через некоторое время.

– Вы хотите китайские церемонии разводить? Во втором часу ночи? У меня сил нет, честное слово!.. Только нужно дверь как-то прикрыть, не оставлять же так…

Федор Петрович подпер дверь лопатой, и они снова вышли на улицу Заречную, под фонарь, заливавший все вокруг пронзительным синим светом.

…Очень странно, думала Тонечка, поднимаясь на собственное крыльцо. Странно и опасно.

Тот, кто забрался в дом старой княгини, вполне мог забраться и в ее собственный дом, и в Сашин!..

И если она сомневалась в Сашиной правдивости относительно дома и камеи, то уж точно не могло быть сомнений в том, что к Лидии Ивановне вломилась не Саша!

– Тоня! – крикнула из-за забора невидимая Саша. – Вы как следует запритесь! Родион, проконтролируй мать!

– Вы тоже запритесь! – прокричала в ответ Тонечка.

…И этот сторож Фабиан, который не Фабиан и не сторож!.. Если бы несколько часов назад, когда они прикидывали глазами высоту забора, им кто-нибудь сказал, что они привезут мужика в камуфляже, запершего их на участке, к себе ночевать, они плюнули бы лгуну в лицо!..

– Родион, проходи! Где у нас ключ, ты не помнишь?

Разумеется, он ничего не помнил про ключ!

Он стал заново рассказывать, как перепугался, когда понял, что Тонечки нет, как бегал по улицам искал ее и как хорошо, что Буська была рядом.

– А этот дядька знает породу пражский крысарик! Никто не знает, а он знает!

– Вдруг он специалист по собакам?

Родион, обжигаясь, пил из кружки сладкий чай с лимоном и ел третью плюшку.

– Тонь, а он кто? Вообще-то?

Тонечка прикинула:

– Получается, внучатый племянник Лидии Ивановны. Ну, то есть сын ее племянницы. Короче говоря, внук. – Она подумала и добавила: – И он очень огорчился, когда узнал про Лидию Ивановну. Мне показалось, даже растерялся.

– Он не ожидал, что она умрет, да? – живо уточнил Родион.

Тонечка кивнула.

Легкость, с которой он говорил о смерти, была ей не очень понятна. Он потерял мать и должен знать, что смерть – это навсегда. Он был не слишком мал, люди шестнадцати лет знают жизнь немного лучше, чем пятилетние. А Родион говорит так, словно смерть его удивляет, но ничуть не беспокоит.

…Или делает вид?..

И еще она подумала про Сашу Шумакову.

Каково ей там, в одном доме с незнакомым дядькой, которого она обещала убить и была в этот момент похожа на рысь?

И – в очередной раз! – как было бы здорово, если бы Саша оказалась «хорошей»!

Тонечка проснулась от того, что на ее крепость напали недруги и стали долбить стенобитным орудием. Крепость сотрясалась и качалась, держалась из последних сил. Где-то выли волки и тявкали лисицы.

Она распахнула глаза.

…Господи, ей все приснилось! Слава богу!

Но тут вновь раздались громовые удары, и затявкала уравновешенная Буська, которая почти никогда не лаяла.

Тонечка вскочила, заглянула в комнату Родиона – тот спал, накрывшись одеялом с головой. Крошечное ушастое существо, напружинив хвост и встопорщив уши, стояло на кровати и лаяло изо всех сил.

– Открывай, хозяйка! – донеслось снизу. – Спите, что ль, средь бела дня?!

Тонечка ринулась вниз по лестнице, попыталась было распахнуть дверь, но она была замкнута на ключ.

Тонечка стала крутить замок и наконец открыла.

– Еще на замки позапирались! От москвичи! От затейники! Доброго утречка, мать! А ты чего, без маски спишь, выходит дело? Карантин нарушаешь? – И товарищ майор Мурзин радостно захохотал над собственной шуткой.

– Здрасти, – пробормотала Тонечка. – Вам чего?

– Нам-то ничего, а вот у вас все больше происшествия! Все воду мутите! Неймется вам!.. Пройти-то можно?

Тонечка спохватилась:

– Проходите, конечно!

– А чего у тебя физиономия лица такая квелая и вроде в пятнах? – продолжал товарищ майор Мурзин. – Живешь бобылкой, мужик поколотить не мог! Об дверь ударилась?

И он опять засмеялся.

– А… это у меня аллергия, – сказала Тонечка. – На комаров.

– От москвичи! От чего только не удумают в своей Москве! И вирусы там у вас, и аллергии всякие! Сидели бы там-то по высотным этажам со своими аллергиями! Нет, ведь к нам валом валите!

– Вам что нужно, товарищ майор? – спросила Тонечка. – От меня?

– Излагай, мать, чего случилося у вас, чего стряслося. Участковый по смене передал, мол, звонили с утра, требовали сотрудника! На что тебе сотрудник? Участковые все на усилении!

– Наверное, Саша звонила, – сообразила Тонечка. – Я спала.

– Да чего ж вам, москвичам, и не спать до обеда? Делов все равно никаких нету! Одно у вас дело, воду мутить!

Тонечка сунула ноги в чуни и накинула на пижаму «позорного волка».

– Что вы взъелись, право слово? – спросила она миролюбиво. – Мы вам жить не мешаем, не хулиганим, маски носим!

– Да у нас за последний месяц преступность втрое скаканула! Не хулиганят они!.. Вот-то, может, и не того, а другие-то того!..

– Того-сего, – пробормотала Тонечка. – Пятого-двадцатого.

– Чего сделалось-то у вас?

Тонечка провела майора к дому старой княгини, выбила лопату и распахнула дверь.

– Вы пока ознакомьтесь с обстановкой, – предложила она. – А я сбегаю за… Ну, неважно.

Майор Мурзин заглянул в дом и, кажется, украдкой попытался перекреститься.

Тонечка перебежала на Сашин участок и постучала в дом. Прислушалась и еще раз постучала.

Дверь открыл незнакомый мужик, и Тонечка отступила на шаг.

– Извините, пожалуйста, – начала она. Должно быть, ночью явился муж, знаток дорогого шампанского и пятидесятилетнего виски, а она и не слыхала! – Мне нужна Саша или… Нет, если можно, позовите Сашу!..

– Здравствуйте, Тоня, – поздоровался незнакомец. – Как ваш парень? Отошел?

…И тут только Тонечка его узнала, да и то как-то… не очень.

Он был умыт, побрит, облачен в белую футболку и синие джинсы. На голове светлые волосы, а на носу – очки.

Кажется, золотые.

– Федор Петрович? – на всякий случай уточнила Тонечка. Он кивнул с некоторым удивлением. – Я вас не узнала! Там пришел майор Мурзин, должно быть, Саша ему позвонила.

– Да, да, – подтвердил Федор Петрович. – Она звонила по моей просьбе. Я не знаю местных… властей.

– Он сейчас осматривает дом вашей тети.

Федор Петрович сунул ноги в мокасины и выпростал из рюкзака мятую красную жилетку.

Тонечка проводила жилетку глазами.

– Мне, наверное, тоже нужно туда. – И Федор сбежал с крыльца.

Тонечка зашла в дом и позвала:

– Саша!

– Иду!

Она спустилась со второго этажа, тоже в джинсах и футболке, глаза веселые.

– Это что, наш вчерашний Фабиан?! – даже не поздоровавшись, спросила Тонечка. – Лесник?!

– Он самый.

– А что с ним такое?

Саша засмеялась:

– Я думаю, ничего особенного, просто он помылся и переоделся.

– Да нет, Саш, тот был какой-то другой.

– Да нет, Тонь, никакого другого тут не было!

И они посмотрели друг на друга.

– И… как он тебе? – задала Тонечка глупейший из вопросов.

– Ну, знаешь, я тоже удивилась, когда сегодня утром его увидела в собственной кухне! Он варил какао.

– Что он варил?!

– Какао, – сказала Саша легкомысленным тоном. – Для меня. Он сказал, что следует выпить именно какао, потому что легли поздно, а встали рано, и нужны силы на целый день. Я не стала говорить, что никогда не пью какао, и выпила.

– Молодец, – похвалила Тонечка и спросила, как давеча Родион: – А он кто?

– Я пока не поняла, – призналась Саша. – Но обязательно узнаю и расскажу тебе!

И засмеялась.

…Ого, подумала Тонечка.

– Пойдем к ним? Послушаем, что скажет местный шериф.

Они вошли в дом Лидии Ивановны, как раз когда «шериф», пристроившись за кухонным столом, с мученическим видом заполнял какие-то формы.

– Принесло, – пробормотал он, завидев Тонечку и Сашу.

– Ну что? – спросила Тонечка Федора Петровича.

– Заявление-то я, положим, приму, – заговорил между тем майор Мурзин. – Не имею права не принять. Но сразу говорю, толку не будет. Местные таким макаром сроду не хулиганили, это с Москвы какие-то беглые натворили! А вы, стало быть, есть внучатый племянник покойной Лидии Ивановны Решетниковой?

Федор кивнул. Сверкнули золотые очки.

– Ну, положим, видал я вас, когда вы к ней наезжали, но по закону, чтоб в наследство вступить, родство придется доказать по всем правилам.

– Товарищ майор Мурзин, – встряла Тонечка. – Сейчас ведь речь не о наследстве! Наследством родственники без нас займутся. Сейчас важно найти и задержать хулиганов. Они же все тут перепортили, хорошо, дом не подожгли!..

– Сказано, приму заявление! – повторил Мурзин с нажимом. – А толку все равно не будет! Наших местных вы в эти дела не путайте! Это с Москвы которые, те пускай отвечают!

– Пускай отвечают, – согласилась Тонечка. – Но их найти нужно.

– Да где ж их найти?!

– Я не знаю, – растерялась московская сценаристка.

– То-то и оно, – заключил Мурзин.

Сопя, он дописал бумагу до конца, перевернул, перечеркнул пустые строки и расписался. И Федору велел расписаться.

– А тебе, мужик, я совет вот какой дам. – Майор вытащил из-за стола свое пузо, проверил на нем пуговицы, которые норовили разойтись, и стал прятать бумаги в папку. – Не слушай ты никакого бабья, сходи к отцу Иллариону, чтоб бабусю по-людски проводили, схорони и в наследство вступай, если оно тебе надо. А не надо…

И майор махнул пухлой лапищей, словно выметая Федора Петровича вон. Пошел было к двери, но задержался возле Тонечки.

– А ты дотошная, – сказал он, кажется, с одобрением. – Я думал, сроду никаких родственников не сыщешь, а ты вот… сыскала!..

И ушел.

– Ну, этого следовало ожидать, – сказала Саша через некоторое время. – Не будет он заниматься! Ему дела ни до чего нет.

Федор Петрович бродил по комнате, посреди разора и беспорядка. Тонечке было его жаль.

– Вы расскажите, – попросил он и посмотрел на Сашу. – Как все с тетей Лидой случилось?

Пока Саша рассказывала, Тонечка рассматривала стол со съехавшей скатертью и одиноким блюдцем посередине.

Это блюдце не давало ей покоя. Оно должно было навести ее на какую-то мысль и все никак не наводило!

– Тоня подозревает бог весть что, – Саша улыбнулась, как бы извиняясь. – Но она у нас знаменитая сценаристка…

– А что вы подозреваете? – неожиданно спросил молчавший до сей поры Федор.

Тонечка рассердилась на «знаменитую сценаристку», это прозвучало как «записная врунишка»!

– Камея, – отчеканила она сердито. – Старая княгиня… то есть Лидия Ивановна, мы так ее называли, княгиней, никогда камею не снимала, и тут она пропала. И шторы! Окна были задернуты шторами. Я ни разу не видела, чтоб она задергивала шторы!..

Федор Петрович улыбнулся:

– Тетя много лет прожила в Голландии, – сказал он так, как будто говорил «она много лет прожила в Пензе»! – А там окна никогда не зашторивают. Священник проходит по улице по меньшей мере дважды в день и должен своими глазами видеть, чем занимается его паства… Зашторенные окна сразу вызывают подозрения в блуде или безделье, что гораздо худший грех, чем блуд, – добавил он, подумав.

– А что Лидия Ивановна делала… в Голландии? – спросила оторопевшая Тонечка. – Да еще много лет?

– Работала в музее Рубенса.

Он опять сказал это так, как будто сообщал, что тетя всю жизнь работала на пивзаводе или в пекарне!

– Подождите, – попросила Тонечка. – Вы ничего не путаете? Может, какая-то другая ваша тетя жила в Голландии? Ваша мама сказала, что не общается с родственниками, и может быть…

– Не может быть, – перебил Федор Петрович. Тонечке показалось, что она сильно его разозлила. – При чем тут моя мама, как вы изволите выражаться?! Тетя Лида проводила со мной гораздо больше времени, чем… другие родственники. Собственно, я вырос у них в доме!

– В Голландии? – уточнила Саша язвительно. Ей не понравилось, что он напал на Тонечку.

– В Риме, – бухнул странный Федор Петрович, бывший Фабиан и бывший лесник. – Когда я родился, они уже жили в Риме.

– Ну, все понятно, – заключила Саша. – В Риме.

Тонечка посмотрела на Федора.

Было совершенно очевидно, что он не шутит и не выдумывает.

Впрочем… может, он сумасшедший?.. Его мать и ее клевреты все время на что-то намекали, на какую-то его ненормальность, так, может быть, это она и есть?!

…А золотые очки?.. А общий вид, который, несмотря на все заклинания о том, что внешность обманчива и ее можно подделать, всегда выдает правду о человеке?..

Можно сделать сто пластических операций и провести тысячу часов у косметолога, но что-нибудь обязательно выдаст – ногти, локти, запястья!.. Что-то из этого обязательно укажет на… то, что изо всех сил нужно скрыть, например на подзаборное детство или голодную юность.

Невозможно перепутать принца и нищего, это вранье.

Невозможно сына извозчика принять за наследника княжеского титула.

Федор Петрович Батюшков – аристократ, только они умеют так виртуозно превращаться в сторожей, или лодочников, или конюхов. Это, кстати сказать, тоже любопытно: прямое превращение как раз возможно, а обратное нет.

– Вы нам расскажите, – попросила Тонечка очень-очень убедительно. – Мы же вас искали и нашли! Значит, имеем право знать! Вот, например, камея.

– Вот, например, камею тете Лиде подарил дядя Филипп, ее муж, – почти перебил Федор. – А дяде она досталась от папы римского.

– А-а-а, – протянула Саша. – Так бы сразу и говорили.

…Должно быть, все-таки не в себе, решила Тонечка, и ей стало грустно. Должно быть, поэтому и служит в сторожке – из-за душевного расстройства.

– Ну, что ж мы стоим, – нарочито бодрым голосом сказала она. – Наверное, нужно пойти и позавтракать!

Ей хотелось остаться наедине с Сашей, чтобы обсудить положение дел, и, кажется, сумасшедший это понял.

– Я тут побуду немного, – сказал он, – с вашего разрешения.

Вдвоем они вернулись в Тонечкин дом и молчали довольно долго, каждая о своем.

Они молчали, даже когда накрывали на стол.

В конце концов молчать стало невыносимо.

– Как ты думаешь, он придет? – Тонечка покрутила в руках четвертую чашку. – Ставить?

– Ты знаешь, а он мне было понравился, – грустно сказала Саша и вдруг боком присела на стул. – Мне редко кто нравится, я требовательная очень. И цену себе знаю. А он понравился!..

– Ну, подожди, – пробормотала Тонечка. – Может, все не так плохо…

– Да, не плохо! А папа римский?!

– Ну, – согласилась знаменитая сценаристка, – Папа, пожалуй, перебор.

– Я утром увидела его и думаю – ничего себе… Какие перемены! Был один человек, стал другой! И такой… симпатичный! В моем мире мужчина не рубит дрова, чтоб накачать мускулы, а ходит в тренажерный зал. И если плавает, то в бассейне, а не в великой русской реке Волге. Исключительно в целях поддержания формы.

– В Орше, – поправила Тонечка.

– Пусть так. Но я подумала, вдруг так бывает, чтоб и дрова рубил, и чтоб поговорить можно?.. И что? Оказалось, что он – папа римский!

– Саш, ну, правда, подожди, – повторила Тонечка. – Он странный, конечно, но все равно на сумасшедшего не похож!

– Ты хорошо в них разбираешься? В сумасшедших? И потом! Ты видела его мамашу?

Тонечка вздохнула и протянула:

– Да-а-а.

– Ну вот. Яблонька от яблока невдалеке стоит, понимаешь?

– У меня осталось немного икры, которую ты привезла! Давай бутербродов наделаем? – предложила Тонечка.

– Да, – сказала Саша сама себе. – Очень жаль. Почему со мной так всегда?.. Мне уже сорок два года…

– Неужели?! – обрадовалась Тонечка. – И мне тоже! Только я была уверена, что ты младше! А дети у тебя есть?

– Конечно. Совсем взрослые люди.

И Тонечка поняла, что расспрашивать дальше не стоит.

Сумасшедший внук старой княгини завтракать не пришел, и они обе испытали облегчение. Как бы они стали с ним разговаривать, если бы он явился?..

– Его нужно вечером выставить в дом Лидии Ивановны, – решила Саша. – Мало ли! И пойду я работать, Тоня! Что-то в последнее время я расслабилась. Все должно идти по плану.

– Ты уверена?

Саша кивнула:

– Абсолютно. Вот я сбилась с маршрута, и, видишь, ничего хорошего не получается!..

Тонечка проводила соседку, позвонила мужу, поныла, что соскучилась и чтоб он быстрей приезжал. Потом позвонила матери и велела ей не вылезать из дома.

– Если ты намекаешь на шестьдесят плюс, – язвительно сказала Марина Тимофеевна, – то напрасно. Андрей все равно ездит на работу. Так что мы все тут в случае чего перезаразимся, и кому шестьдесят, и кому девятнадцать.

– Настя мне вчера не звонила, – сообщила Тонечка, которой дочь не звонила уж дня три. – Мам, ты скажи ей, что так не годится!

– Тоня, скажи сама! – предложила Марина Тимофеевна. – Я-то конечно! Но и ты должна делать ей замечания! А ты хочешь спокойно жить и ни с кем не ссориться! Это малодушие.

Тонечке стало стыдно за то, что она такая плохая мать.

– Ты ведь даже не интересуешься, как у них проходит обучение на этой самой удаленке!

– Мам, я интересуюсь, но я здесь, а вы в Москве… А отсюда как интересоваться? Только по телефону. Ну, я у нее спрашиваю, как дела.

– Ты считаешь, этого достаточно? Спрашивать, как дела, покупать одежду и обувь и кормить обедом? К этому сводится в твоем понимании общение с детьми?..

Тонечка принялась было оправдываться, что Настя всегда больше любила покойного отца, чем ее, а сейчас дочери уж точно ни до кого нет дела, она поступила в театральный и живет исключительно учебой и мечтами о сцене, и тут вдруг вспомнила о том, что ей на самом деле было интересно.

И это не имело никакого отношения к детям!..

– Мам, – перебила Тонечка себя, – вот скажи мне. Тебе шили туфли в ГУМе?

– Что?!

– А бабушке? – быстро продолжала Тонечка. – Была же какая-то тридцатая секция или что-то в этом роде!.. Для высшего общества и знати!

– Господи, что за вопрос?.. – Марина Тимофеевна подумала немного. – Кажется, у меня были туфли из ГУМа, да. А у твоей бабушки нарядов всегда было полно. Мама любила, когда папа ей покупал обновки. Сама себя она этим не утруждала. – И Марина Тимофеевна засмеялась воспоминанию. – Папа привозил маме туфли из-за границы, но здесь тоже шили, это правда! А зачем тебе?

Тонечка соврала, что для сценария.

– По-моему, именно в ГУМе, – продолжала Марина Тимофеевна, – был какой-то сапожник, армянин, пожалуй. К нему дамы на год вперед записывались. Армянская обувь в Советском Союзе была лучшей, ну, как итальянская в Европе!..

– Мам, а кто мог себе позволить заказывать туфли в ГУМе?

– Господи, ну, члены ЦК! Космонавты и их жены. Знаменитые писатели. Академики, как твой дед. Работники МИДа, наверное.

– То есть просто так никто не мог прийти и заказать?

– Тоня, – сказала Марина Тимофеевна с упреком. – Ты же взрослый человек, читающий! Ну, конечно, не мог!.. С обувью вообще всю жизнь в нашей стране была беда, не купить! Югославские сапоги было не достать, и стоили они бешеных денег!..

Закончив разговор с матерью, Тонечка уселась за письменный стол, взяла ручку и длинную тетрадку на пружинах и начала быстро писать.

…Камея. Шторы.

Блюдце на столе – три вопросительных знака.

Серебряная пудреница.

Племянница-артистка и денежные переводы.

Семейные сокровища.

Внучатый племянник-сторож, не в себе – три вопросительных знака.

Жизнь в Голландии и в Италии – восемь вопросительных знаков.

Сапожник дядя Арсен и туфли из ГУМа.

Тонечка перестала писать и постучала себя ручкой по зубам.

Если туфли заказать было сложно, а мама говорит, что практически невозможно, значит, племянник не врет, и старая княгиня вовсе не была обыкновенной нищей старушкой, которая прожила тридцать лет в Дождеве и до этого еще сорок в Москве.

Майор Мурзин сказал, что «они с Москвы», хотя что он может знать!..

Если Лидии Ивановне туфли шили в ГУМе, то почему не могло быть всего остального, в том числе и папы римского?..

И тогда понятно, что в ее доме искали именно ценности!

Но кому и откуда о них стало известно? И почему именно сейчас?

Может быть, старая княгиня что-то кому-то сболтнула перед смертью?

Тут Тонечка пинками выгнала из своей головы оживившегося было сценариста.

…Последний день жизни Лидии Ивановны прошел почти что на глазах у нее, у Тонечки, и уж совершенно точно на глазах у Родиона! Никто у старой княгини не гостил, с чужими она не беседовала, а местные прожили с ней бок о бок тридцать лет, и вряд ли она ни с того ни с сего решила поделиться своими секретами, например, с… кассиршей в магазине!

Наверняка внук – внучатый племянник! – знает о сокровищах больше, чем все остальные, если тетя Лида проводила с ним времени больше, чем остальные родственники.

Он так сказал, явно намекая на то, мать им не особенно интересовалась!..

А если он что-то знает и не до конца безумен, значит, с ним нужно поговорить.

Понаблюдать. Проанализировать. Посоображать.

И Тонечка отправилась в дом старой княгини. Предлог она придумала моментально – кастрюля с бульоном стояла у нее в холодильнике с самого понедельника.

Она вооружилась бульоном и пошла.

Внучатый племянник сидел посреди разгромленной комнаты своей покойной тети за столом. Перед ним лежал тот самый женский портрет, который Родион хотел поднять, но Тонечка не разрешила.

– Я принесла вам бульон, – сказала гостья, когда он поднял на нее взгляд. – Его сварила ваша тетя, и я… убрала его в холодильник. Я считаю, вы просто обязаны его съесть.

– Спасибо.

Тонечка водрузила кастрюлю на стол.

– Мой сын много ее рисовал, Лидию Ивановну. Он хорошо рисует! Мы можем вам показать. Хотите?

Федор Петрович кивнул.

Они помолчали.

– Вы не знаете, здесь есть какая-нибудь мастерская? – спросил вдруг племянник. – По ремонту мебели?

Тонечка вытаращила глаза.

– Ночевать у вашей подруги мне неловко, – признался Федор Петрович. – В тетину кровать мне не хочется, да я и не помещусь, а диван, сами видите… приведен в негодность. – Он вздохнул. – Мебельные магазины сейчас все закрыты. Может, есть мастерская?

Тонечка вдруг сообразила, что у нее на примете имеется превосходная мастерская!

– Я вас провожу, – сказала она. – Я знаю!

И они отправились в будку к дяде Арсену.

Он сидел на пороге, ровно положив на колени руки, и смотрел прямо перед собой.

– Здравствуйте, дядя Арсен, – поздоровалась Тонечка от души. Ей было приятно его увидеть, и она радовалась, что придумала ему работу.

– Вай мэ, дочка, батынки парвалысь? Дядя Арсэн чыныть нэсешь? Хадыть не в чем?

– Знакомьтесь, это Федор Петрович, внук Лидии Ивановны, – зачастила Тонечка. – Он вот… только сейчас приехал. А дядя Арсен вашей тете обувь чинил.

– Харошый женсчина был твоя тетя! – Сапожник поднялся со своей табуретки и поклонился Федору. – Жалкий женсчина, жалел людэй и меня жалэл! Другой такой нэту, разве вот дочка!..

– Спасибо, – пробормотали хором Федор Петрович и Тонечка.

– Федору нужно диван починить, – продолжала она. – В дом Лидии Ивановны забрались какие-то хулиганы и все там разорили.

– Вах, какой пазор! Какой стыд!

– Вы сумеете? Зашить?

– Сначала сматрэт, патом шыт! Дядя Арсэн сначала сваим глазам должен пасматрэт!

Сапожник принялся снимать синий фартук, повязанный поверх замусоленной куртки. Он сопел носом и укоризненно качал головой.

– Люды, люды, – бормотал он себе под нос. – Что с вами сдэлалос? Женсчина умэр, как в его дом залэзть? Развэ это харашо? Развэ можно?

Он замкнул будку на замок, проверил, надежно ли заперто, и все втроем они медленно пошли вверх по улице.

Тонечка придумывала, что нужно сделать, чтобы оставить сапожника на обед. Впрочем, если он возьмется чинить диван, и придумывать ничего не придется, до обеда он все равно не починит.

По дороге дядя Арсен все рассказывал Федору, какой «хароший женсчына был его тетя», тот молча кивал.

Тонечка посматривала на него, но никаких признаков безумия пока что не могла обнаружить.

Впрочем, она и не знала, что это могут быть за признаки! Глазами он не вращал, диким смехом не хохотал и за деревьями не прятался.

В доме Лидии Ивановны дядя Арсен вновь начал цокать языком и качать головой, и Тонечке показалось, что он готов заплакать.

– Кофе мене угащал! – повторял сапожник. – Вот здэсь сидэл! Па душам со мной гаварыл! Никто не гаварыл, а ана гаварыл!

Он подошел к дивану, опустился на колени и стал ковырять обивку, по-прежнему качая головой.

– Вы с ним не были знакомы? – тихонько спросила Тонечка. – Лидия Ивановна вас не знакомила, когда вы к ней приезжали?

– Я редко приезжал, – признался Федор Петрович. – Она ко мне в Москву чаще наведывалась.

…Вот это новость! Тонечка посмотрела на него.

Выходит, старая княгиня не была такой уж одинокой! И этот мужик – прямо полноценный внук, раз она ездила к нему в Москву.

– Но все равно мы виделись мало, – продолжал он словно с досадой. – У меня такая работа, меня никогда не бывает дома!

Тонечка хотела было спросить, что это за работа, и не стала.

– Дядя Арсэн пачиныт, – объявил сапожник. – Шовчыки будут адын к аднаму, под мыкраскопом станэшь искать, нэ найдэшь! За ынтсрумэнт схажу! Вы здэс жди!

Он протопал сапожищами по гулким половицам, за ним протащился шлейф запаха дешевого табака, кожи и дегтя.

– Спасибо вам за помощь, – промолвил Федор Петрович, когда голова дяди Арсена проплывала под окнами. – Я бы сам не догадался, конечно.

– Дядя Арсен говорит, что у вашей тети обувь была превосходного качества.

Он кивнул.

– У нее все было превосходное! – И улыбнулся. – Она не любила подделок ни в чем. И сама была… настоящей.

Тонечка разогналась было спросить про Рубенса, Голландию и папу римского, но он ее перебил:

– Вы же наверняка и священника знаете, Антонина.

Тонечка секунду вспоминала, знает она священника или нет.

– Да, конечно, – спохватилась она, уяснив, что речь идет об отце Илларионе.

– Мне к нему нужно сходить, – сказал Федор Петрович. – Проводите меня?

– Ну, конечно. Только я должна проконтролировать Родиона. Если его не усадить заниматься, он будет все время только рисовать. И обедать тоже не будет.

– Ему нравилось рисовать тетю Лиду?

Тонечка хотела было сказать, что Родиону вообще нравится рисовать странное, но вовремя остановилась.

Федор Петрович остался снаружи, а Тонечка забежала в дом и поднялась на второй этаж.

Родион, разумеется, не учил уроки, но почему-то и не рисовал. Он сидел в обнимку со своей собакой, подтащив ее к самым глазам, и перебирал шерсть на спине, словно что-то искал.

Тонечка изумилась:

– Что ты делаешь?

Не поднимая головы, Родион пробормотал:

– Ищу клещей.

Тонечка приблизилась, присела рядом на корточки и заглянула ему под руку. Буся моментально привскочила, встряхнулась и лизнула Тонечке руку.

– Я с нее сегодня снял клеща, – выговорил Родион трагическим тоном. Этому тону он научился у Насти, она умела «дать трагедию». – Мы пошли камыш рисовать туда, к ручью. Она бегала, бегала, а потом я ее схватил – ну, просто так! – а у нее на пузе клещ!

Тонечка погладила абсолютно чистую блестящую спинку – шэрстынка к шэрстынке, сказал бы дядя Арсен.

– Тоня, что будет, а? – плачущим голосом продолжал Родион. – Я в интернете читал про клещей. Даже большие собаки от них умирают, а наша маленькая совсем!

Тонечка поняла, что мальчишка на самом деле в ужасе, и она должна немедленно, сию же секунду его спасти! Она за него отвечает.

Сам себя уберечь он не сможет. Его может уберечь только она, Тонечка.

– Собака совершенно здорова, – сказала она убедительно. – Ты же видишь! С ней все в полном порядке. Если бы клещ ее цапнул, мы бы уже… увидели.

Она не стала объяснять, что собака скорее всего уже умерла бы.

– Мы завтра или даже сегодня купим средство и обработаем ее.

– Где мы купим, Тоня? – проскулил Родион. – В Москве?

– Ветеринарные магазины и аптеки есть везде, – еще более убедительно сообщила Тонечка. – И отстань от нее, мне кажется, она волнуется. Нет на ней больше никаких клещей!

– Ты думаешь, с ней ничего не будет?

– Я уверена, что не будет.

– Точно?

Тонечка вытащила у него из-под носа собачонку, покрутила туда-сюда, состроила ей рожу, спустила на пол и заключила:

– Клянусь тебе!

Он сразу поверил. Мачеха никогда не говорила пустых слов, он давно это понял.

– На всякий случай пока не таскай ее по зарослям. И сделай уроки. И дров притащи, возле печки почти нет. А рисовать можно на участке, у нас низкая трава, никаких клещей нет.

– Тогда я сначала порисую, а потом уроки.

– Сначала уроки, потом дрова, а потом рисуй сколько хочешь.

…Почему никогда нельзя делать то, что хочется, подумал Родион. Вот никогда! Почему все время препятствия: то дрова, то уроки?..

– Я схожу к отцу Иллариону, – сообщила Тонечка. – Провожу нашего соседа. Вернусь, и будем обедать.

Родион покивал. Он придумывал, как бы ему нарисовать утку. Сегодня в камышах он видел серую утку, и она была такая красивая!..

Мачеха вздохнула. Она не видела утку в камышах, но знала это мальчишкино выражение. Скорее всего, уроки и дрова будут забыты.

…Сейчас нужно не таскаться с соседом по городишку, а взять себя в руки и заставить Родиона засесть за уроки. И проконтролировать сделанное. И загрузить его полезной работой. Вот это было бы самое правильное, и мама одобрила бы!..

…Вот мы вернемся в Москву, пообещала себе Тонечка, сбегая по лестнице, не век же быть карантину, и я займусь его воспитанием как следует. Как педагог Макаренко! Труд, труд и еще раз труд!.. А пока пусть себе рисует.

…Малодушие и леность.

Всему виной ее собственные леность и малодушие!

– Я готова, – сказала Тонечка Федору Петровичу, сидевшему на лавочке под окном. – Пойдемте? Дядю Арсена мы по дороге встретим, тут только один путь. У вас на всякий случай есть маска и резиновые перчатки? В Тверской области особый режим не вводили, но мы носим от греха подальше.

Федор Петрович посмотрел на нее сбоку и сверху. Блеснули его золотые очки.

Был он плечист, крепок, короткие светлые волосы плотно прилегали к черепу, как на античных статуях.

Нет у него никакой маски, и перчаток тоже нету, зря она спросила.

– Здесь дивный храм, – продолжала Тонечка торопливо. – Четырнадцатого века, по-моему.

Она говорила ему те же самые слова, что и Саше, когда они поднимались к храму.

– И священник, по-моему, приятный человек. Я вас познакомлю.

Навстречу им попался дядя Арсен. Он волок деревянный ящик на длинной ручке, из которого в разные стороны торчали инструменты.

– Там все открыто, – проинформировала Тонечка. – Вы заходите и начинайте работать. Мы к отцу Иллариону, скоро вернемся!

Улица пошла в горку, Тонечка стала сопеть. Ходить в горку она не любила.

– Скажите, – вдруг заговорил Федор Петрович, – в вашем окружении в принципе есть неприятные люди?..

Тонечка не поняла:

– В смысле?

– Вы сказали, что священник приятный человек. Вы дружите с сапожником и с… соседкой. Есть кто-то, с кем вы не дружите?

Вопрос был с подвохом, но раздражаться она не стала.

– С вами пока не дружу, уважаемый Федор Петрович. – Тонечка была серьезна. – И вообще, людей, с которыми я не дружу, больше, чем тех, с кем дружу.

– Вы уверены?

– Абсолютно. – Она посмотрела вверх вдоль пустынной улицы, на голубые купола с блестками золотых звезд. – Мой муж утверждает, что в жизни имеет смысл иметь дело только с порядочными людьми. Он говорит, что глупо тратить время на непорядочных!

– Гениальная мысль! – восхитился Федор Петрович. – И какая новая! А что он говорит, как отличить тех от других?

– Пф-ф-ф! – фыркнула Тонечка. – Это очень просто.

– Правда?

Она кивнула.

– В нашем с вами возрасте, – сказала она назидательно, – это становится понятно очень быстро. Почти сразу!

…Тут она вспомнила о своих мечтах, чтобы Саша Шумакова оказалась «хорошей», и устыдилась собственного назидательного тона.

– Нет, правда, – сказала она Федору. – Я стараюсь находиться вокруг приятных людей. И мне это удается.

– Вы… я забыл, как это называется… А! Вы психотерапевт?

– В некотором роде, – согласилась Тонечка. – Я сценаристка. Пишу сценарии.

– Хорошие? – тут же спросил Федор Петрович. – Или вы сладкоголосая птица юности?

– Ну, – сказала Тонечка, все еще не сердясь. – Я вам так скажу. Теннеси Уильямс неплохой драматург.

Тут Федор Петрович спохватился.

– Я просто ничего не понимаю в такого рода деятельности, – он словно извинялся.

– А вы какого рода деятельностью занимаетесь?

– В основном физическим трудом.

– Вы… я забыла, как это называется… А! Вы бурлак?

Он вдруг остановился посреди улицы и захохотал. Громко и с удовольствием, как хохотал, когда обнаружил, что запер их с Сашей в своих владениях.

– Один – ноль, – сказал он. – С вами правда приятно разговаривать, Тоня.

Тонечку вдруг осенило:

– Слушайте! Вполне возможно, что мы зря сюда притащились! Сейчас службы все запрещены, храм закрыт. А где живет отец Илларион, я не знаю.

Они подошли к широкому, как меловая гора, приземистому, как княжьи палаты, широкому, как кольчуга тверича, храму.

Федор потрогал монументальную стену. Рука у него была загорелая, ногти острижены очень коротко, как у врача.

– Вроде бы открыто.

Он толкнул дверь, и она нехотя подалась – все как в тот раз, когда они приходили сюда с Сашей.

Тонечка первая, Федор Петрович следом, они зашли в сумеречный прохладный притвор, где оконца были словно из слюды, и потом дальше, в храм.

Здесь стояла тишина, горели лампады, разноцветный свет лился в высокие стрельчатые окна.

– Вот, – прошептала Тонечка, словно храм имел к ней непосредственное отношение и она имела право гордиться им и любить его. – Видите, какая красота? Я вам говорила!

И позвала негромко:

– Отец Илларион!

По-прежнему в храме звенела тишина, и, кажется, было слышно, как потрескивают перед ликами одинокие свечи.

– Отец Илларион, вы здесь?..

Тонечка оглянулась на Федора Петровича. Тот стоял, закинув голову, и рассматривал фрески и роспись купола.

Она забеспокоилась.

…А что, если?.. Если опять случилась беда? Храм открыт, значит, священник где-то здесь, но почему он не отвечает?!

– Отец Илларион! – почти закричала она.

Голос ее эхом отлетел от стен и потерялся в вышине, под куполом.

– Что вы кричите? – накинулся на нее Федор Петрович. – Нет здесь никого!

– Как это нет!..

И Тонечка почти побежала к иконостасу.

– Кто здесь?

Из алтарных врат показался священник – живой и здоровый, кажется, очень удивленный. Тонечку он не узнал.

– Храм закрыт, почтеннейшие, – заговорил он, спускаясь по ступенькам, – приходите, когда откроется. Молитесь по домам, что нам теперь остается.

– Батюшка, это я, Антонина, – Тонечка подбежала к нему. – Слава богу, с вами все в порядке!

– Вашими молитвами, – обрадовался Илларион. – Здравствуй, матушка. И вам… доброго дня, уважаемый.

– Отец Илларион, я внука Лидии Ивановны нашла. То есть мы вместе с Сашей нашли! Вот он, Федор Батюшков.

Федору Петровичу показалось, что она сейчас дернет его за полу и шепотом прикажет: «Поздоровайся с дядей, бестолочь!»

– Соболезную вашей потере, – прогудел священник, рассматривая пришельца. – Скорблю вместе с вами. Лидия Ивановна у нас бывала нечасто, коротко знакомы мы не были, но человек она хороший.

Федор кивнул.

Ему было неловко. Он не умел разговаривать со священниками, и его удивляло, что Тонечка разговаривает так запросто!

– Про погребение поговорить хотите? Это правильно, тело уж пора земле предать, а душу в руки Господу.

Федор опять ничего не ответил, и священник обратился к Тонечке, словно давая пришельцу время, чтобы собраться с мыслями.

– Как товарка себя чувствует? К доктору так и не обратились?

– Спасибо, все зажило, батюшка.

Священник вздохнул.

– По моему недосмотру, – сокрушенно объяснил он Федору, – только и исключительно по моему недосмотру матушки в храме Божьем подверглись нападению.

– Какому… нападению? – не понял Федор Петрович.

– Мы вам потом расскажем, – пообещала Тонечка.

– А у нас пропажа. В тот раз я и не заметил, а потом гляжу – нету. Все обыскал и, знаете, не нашел! Такое несчастье!

Тонечка вытаращила глаза:

– А что пропало-то, батюшка?

Отец Илларион поглядел по сторонам, словно решаясь. Сильно вздохнул и предложил:

– Ну, пойдемте, пойдемте из храма Божьего. На улице поговорим, чтоб не при святых отцах-то…

И широким шагом пошел прочь.

Тонечка на одну секунду замешкалась, потом свернула в правый придел, чтобы поздороваться с Серафимом Саровским. Она ведь так и не дошла до него в первый раз!..

Перед ликом горела лампадка, и Тонечке показалось, что Серафим улыбается ей. Тонечка немного постояла возле него и тихонько пошептала.

– Матушка, где ты там застряла? – позвал Илларион. – Мне двери нужно замкнуть.

Тонечка вышла на улицу, стянула с головы капюшон и прищурилась на солнце.

…Как хорошо!..

Как прекрасна и упоительна жизнь! Почему люди так старательно и с таким маниакальным упорством ее портят?.. Зачем?..

Отец Илларион погремел связкой длинных ключей, запер замки и осведомился:

– Здесь посидим, в садике, или… добро пожаловать к нам. У меня домик вон там, за крепостным валом.

И подбородком указал, в какой стороне этот самый вал.

Тонечке очень хотелось посмотреть, как живет отец Илларион! Сценарист в ее голове уже принялся торопливо набрасывать картинки, одна завлекательней другой.

С другой стороны, хорошо бы вернуться домой и все же проконтролировать дрова и уроки…

Пожалуй, она отказалась бы от приглашения, но тут Федор Петрович ее опередил:

– Давайте здесь посидим. Нам неудобно вас затруднять.

– Да какие ж тут затруднения, – возразил отец Илларион. – И рядом все. Ну? Отправимся?

И широко зашагал по древней брусчатке.

Тонечка потрусила за ним. Федору Петровичу ничего не оставалось, как присоединиться.

– Здесь крепостицу никогда не ставили, – говорил на ходу священник. – А вал соорудили, когда земли наши после монгольского нашествия вошли в Великое княжество Тверское. Вроде бы сторожевая башня была, на всякий случай поставленная. А вообще-то места дикие, людей мало. И не только славяне селились, но и финно-угорское племя. В четырнадцатом веке наш храм подняли, а в шестнадцатом Дождев стал селом дворцовым, то есть подчинялся приказу Большого дворца! Через нас торговые суда вверх шли, к Твери, и вниз, к Нижнему Новгороду. Солью торговали, сапоги шили, Иван Четвертый наши сапожки очень ценил!..

– Сапоги? – живо переспросила Тонечка.

Отец Илларион кивнул.

– Прошу прощения, – заговорил Федор Петрович, не зная, как правильно обратиться к священнику, слово «отец» решительно не выговаривалось, тем более они, должно быть, ровесники! – Может, мы просто переговорим и отправимся по своим делам? Мы у вас отнимаем время.

Было очевидно, что имелось в виду обратное – батюшка со своим любезным приглашением отнимает время у Федора Петровича!

– Да вы не беспокойтесь, – сказал священник добродушно. – Тем более уж почти пришли.

Сценарист в Тонечкиной голове за это время сочинил уже: батюшка живет в старом рубленом доме с высоким крыльцом, и чтоб непременно балясины и «резной палисад». Перед домом мальвы и кусты сирени, позади – яблоневый сад. На крылечке рыжий кот, в будке лохматая псина. В сенях пучки сушеной травы и хорошо пахнет. В горнице чистые полы, тканые дорожки, круглый стол, крытый льняной скатертью, на скатерти – кувшин нарциссов. В красном углу образа с лампадкой.

Дом священника был совершенно новый, кирпичный, похожий на все новые сельские дома, разве что сайдингом не обшит! В палисаднике под наблюдением грозного петуха гуляли рыжие куры. Завидев процессию, петух поднялся на цыпочки, расправил крылья, выругался на кур – те дунули в разные стороны. Под навесом устроено нечто вроде лесопилки – штабель досок, циркулярка, земля вокруг засыпана опилками и свежей стружкой.

– Приходится, – объяснил батюшка лесопилку, – часовенка на погосте совсем прогнила, да в храме то и дело ремонт требуется. Еще пасеку держим за рекой, тоже забота. Ну, проходите, проходите!..

Внутри домик был обставлен как городская квартира – полированная мебель, ковер на ламинатном полу, разномастные шкафы. Всюду разбросаны игрушки.

– Мои все в Тверь укатили. – Отец Илларион скинул у порога башмаки. – Деду внуков захотелось посмотреть. Я тоже днями к ним собираюсь, пока службы толком нету.

Федор Петрович смотрел в пол, вид раздосадованный.

Зачем мы сюда притащились, словно спрашивал он себя.

Тонечке было любопытно.

– В зал проходите, – пригласил батюшка. – А я кофейку пока сварю.

В зале – самой обыкновенной комнате с диваном и телевизором – был беспорядок. Очевидно, хозяин в отсутствие «своих» уборкой не затруднялся.

– Вам правда хочется здесь… гостить? – негромко спросил Федор Петрович у Тонечки. – Чего ради?

– Ради интереса, – быстро ответила она. – И потом! Нужно узнать, что пропало из храма!

– Можно подумать, этого нельзя было узнать на лавочке!

Тонечка хотела было возразить, но вошел отец Илларион с подносом, который он тащил за две ручки. На подносе разномастные чашки, турка и плетенка с сухарями и сушками.

– И вот я думаю, – начал он, как будто продолжая разговор, – что уж больно подозрительная кража! Ничего другого не взяли, а ковчежец забрали!.. Именно этот!

– Что забрали? – не поняла Тонечка.

– Ковчежец, – повторил батюшка и улыбнулся. – Ну, ковчег-то знаешь?

Тонечка кивнула не слишком уверенно.

– Да не тот, который Ной соорудил, – сказал отец Илларион. – И не тот, который ковчег Завета, и не тот, что часть иконной доски!..

– Это все ковчеги? – пробормотала Тонечка, чувствуя себя диким человеком.

…Она часто повторяла дочери: «Настя, ты дикий человек!», например, когда та спрашивала, почему «Тихий Дон» считается великим романом.

– Ковчег – ящик. Бывает мощевик, где святые мощи хранятся, это рака называется. А бывает совсем небольшой, как ларец, – ковчежец! Для книг, реликвий всяких. Он у меня дальше всех запрятан был, от досужих глаз да от греха! Никто о нем не знал, только отец дьякон, а его-то и нету.

Тонечка пригубила кофе – вкусный, крепкий! – и потянулась положить себе сахару. Она любила, чтоб сладко.

– Вы расскажите толком, батюшка, – попросила она. – Вы когда пропажу обнаружили?

– Да назавтра после того, как мы с вами в храме на полу отдыхали! Я по верхам в тот же день посмотрел – ничего не взято. Ну, думаю, уберег Господь, спугнули мы лихоимцев. А ночью все думал, думал, и тревога меня взяла за ковчежец. Окоротил себя – спрятан надежно, кто о нем может знать! Утром пришел, открыл тайничок в полу – а его и нету.

Федор Петрович уже не выглядел раздосадованным, слушал с интересом.

– Что за ковчежец, откуда?

– Да все из одного источника, я матушкам рассказывал! Был у нас благодетель из бандитов, Дима Бензовоз, так его звали. Так он в храм жертвовал щедро! Но самый драгоценный дар – этот самый ковчежец.

– Он что, золотой? – спросила Тонечка с жадным любопытством.

– Деревянный он, – словно оскорбившись за реликвию, с сердцем сказал батюшка. – Резной. Ну, серебром отделан, конечно, самоцветами. Другое дело, что принадлежал он царю Алексею Михайловичу Тишайшему и подарен ему был родом Милославских, когда супруга Мария родила первенца Дмитрия. Первенец прожил всего год, считался наследником престола. А царица Мария, как известно, как раз к роду Милославских и принадлежала. Девятнадцать лет Алексею Михайловичу было, когда первенец его родился, и в ковчежец он волосики с темени наследника прятал – так полагалось от сглаза. Только младенец все равно преставился.

Федор Петрович, кажется, изумился.

– Таким вещам место в Грановитой палате, а не в вашем храме, вы уж меня простите.

– То-то и оно! – поддержал отец Илларион. – Только в девяностые перепуталось все, никто не следил, пустили в распыл. Вот Дима и прикупил на каком-то знатном аукционе, в Лондоне, или где они, такие аукционы бывают!

– Если ковчежец был куплен на аукционе, значит, должна быть атрибуция и сопроводительные документы, – сказал Федор Петрович словно с каким-то облегчением. – Без всего этого ваша пропажа – просто старинная вещица… с легендой.

Отец Илларион вздохнул, поднялся, зашарил в кармане рясы, выудил маленький ключик и отомкнул секретер.

Визитеры смотрели на него во все глаза.

Илларион вынул из секретера кожаную папку, аккуратно выложил ее на стол и предложил:

– Ознакомьтесь, если по-английски читаете. Перевод есть, дальше там, но плоховатый. Читаете?

– Читаем, – быстро проговорила Тонечка.

– Тут и атрибуция, и все документы собраны. А я… разоблачусь покамест, жарко что-то.

И вышел из комнаты.

Тонечка и Федор Петрович посмотрели друг на друга. Она пожала плечами, а он покачала головой.

Открыли папку и стали по очереди доставать плотные листы с водяными знаками и британской короной наверху.

– Такого просто не может быть, – сказал в конце концов Федор Петрович. – Давно бы в музей забрали, столько лет прошло!

– Вот именно, – подхватила Тонечка. – Столько лет, про него и думать забыли, про этот… ларец.

– Ковчежец.

– Да. Мало ли тогда всего продавали, прав отец Илларион!

Они продолжали разбирать бумаги с печатями, фотографиями, описаниями, размерами, указаниями веса и цвета камней, с результатами радиоуглеродных анализов древесины и серебра. Примеси, найденные в серебре, были перечислены отдельно.

Вернулся отец Илларион – в джинсах и клетчатой рубахе навыпуск. Теперь он был похож на столичного байкера, а не на сельского священника!

Он посмотрел на бумажный развал на столе, вздохнул, глотнул из своей чашки остывшего кофе и сказал:

– Вот его-то и украли, ковчежец этот. И я даже не знаю, как мне в епархии докладывать!.. Теперь уж точно не в Беркакит, а в Сусуман зашлют.

– Сусуман? – повторила Тонечка машинально, и отец Илларион махнул рукой.

– Поселок такой на Магаданской трассе. Этапы туда приходят из Магадана.

Федор Петрович посмотрел на него, сверкнули очки.

– И никто не знал, где он у вас хранится?

Батюшка покачал головой.

– Даже от супруги таился, вот вам крест святой. Она у меня надежная и умница большая, а все ж таки женщина, поостерегся рассказать.

– Кто-то забрался в храм, – продолжал Федор, – и… дальше что, я не понял?

– Батюшку оглушили, – заговорила Тонечка. – Видимо, как мы уже сейчас понимаем, украсть хотели именно этот ковчежец! Мы с Сашей увидели, что храм открыт, вошли и… Я батюшку на полу нашла и даже не сразу поняла, что он жив.

– Маху я дал, – морщась, в который раз сказал Илларион. – С одного удара свалился! Пока Антонина со мной возилась, товарку ее Александру тоже как следует приложили, да и вон выбежали. Я-то думал, не успели ничего взять, а оказалось, что самое ценное-то и забрали.

– Вы все время говорите «они», – заметил Федор Петрович. – Выходит, вы их все-таки видели?

– Я слышала топот, – сказала Тонечка. – Но никого не видела. И мне показалось, что убегали несколько человек, не один. А точно он пропал, батюшка? Может, вы просто не нашли?

Отец Илларион грустно усмехнулся:

– Я поначалу тоже надежду лелеял, что найдется. Все обыскал, и нет его! Да там искать-то негде, тайничок маленький, прям под плитой.

Они посидели молча, а потом священник стал собирать документы.

– Вот такая история, – сказал он и запер папку в секретер. – Пакостная, надо признаться.

– Нужно подумать, кто мог знать про ковчежец, – выпалила Тонечка. – Всех выписать на бумажку. И отсюда начинать действовать.

– Действовать в данном случае должны компетентные органы, – поморщился Федор Петрович.

– Майор Мурзин, вы считаете?.. – осведомилась Тонечка.

Священник улыбнулся:

– Да, наши органы не особо компетентные, конечно.

– Значит, нужно обращаться в Москву.

– Да это уж в епархии решат, куда обращаться, – пробормотал отец Илларион, и лицо у него стало тоскливым. – Э-эх! Не уберег реликвию. А ведь просил вдову, чтоб забрала дары, так просил!..

– Так. – Тонечка поднялась и стала ходить по «зале», то отражаясь в зеркале, то пропадая из него. – Значит, прежде всего вдова. И еще! Наверняка, адвокаты Димы Бензовоза знали о его покупках. Может быть, помощник или помощники.

– Да где их теперь всех найдешь?! – Отец Илларион всплеснул большими руками, как давеча петух крыльями. – Столько лет прошло, да и не знаю я никого!

– Но вдову-то знаете?

Федор Петрович вдруг поднялся, поймал Тонечку за руку и заставил остановиться:

– Должно быть, вы на самом деле пишете хорошие сценарии, – сказал он, глядя ей в лицо. – Но это не сценарий! За реликвию такого рода вполне могут убить, и расследовать ее пропажу самостоятельно вы уж точно не сможете!

– Имеется в виду, что я лезу не в свое дело? – осведомилась Тонечка.

Он ничего не ответил.

Тонечка освободила руку и спросила отца Иллариона:

– А где она живет, вдова Димы?

– За границей где-то, – сказал священник таким тоном, словно он был виноват в том, что вдова живет за границей. – Она после мужниной смерти сколько-то в Москве побыла, вот в Дождев приезжала, а потом куда-то за границу сгинула, я ее и не видал больше.

– Вот видите, – невыносимо назидательным тоном сказал Федор Петрович. – Хотя история… притягательная, это уж точно.

– Что ж это я, – спохватился отец Илларион. – Нам погребение нужно обсудить, а я вас в свои закавыки путаю.

– Ничего вы не путаете, – пробормотала Тонечка. Назидательный тон внука Лидии Ивановны привел ее в раздражение. – Вас подождать, Федор Петрович? Или вы сами до Заречной доберетесь?..

Федор Петрович поблагодарил, сказал, что, разумеется, доберется сам, и Тонечка отправилась домой.

Родион сидел на заднем крыльце и рисовал, держа альбом на коленях. Крохотная Буся была пристегнута поводком к перилам террасы и маялась, недоумевая, зачем с ней так поступили.

– Что такое?! – изумилась Тонечка. – Зачем ты собаку посадил на цепь?

Родион вздрогнул, альбом полетел у него с колен, он проворно поднял его и уставился на мачеху очень-очень правдивыми глазами.

– Та-а-ак, – зловеще протянула Тонечка. – А уроки? А дрова?

– Тоня, я… Тоня, сейчас все будет! Правда! Ты только не ругайся!

– Отстегни собаку, – приказала Тонечка.

– Там клещи, – фальцетом пискнул Родион и сглотнул. Мачехин вид не предвещал ничего хорошего. Грозы не миновать. – В траве!

– Сколько это будет продолжаться? – грозно спросила Тонечка. – Чего ты добиваешься? Скандала? Будет тебе скандал, еще какой!..

– Тоня, я…

– Тебя же попросили по-человечески! Сделай ты эти уроки дурацкие и помоги мне немножко по хозяйству! Всего ничего! И ты ни с места! Тебе нет до нас никакого дела, тебе есть только до себя самого дело!

– Есть! – опять пискнул Родион. – Мне есть дело!..

– Почему я все время должна идти тебе навстречу, а ты и пальцем не хочешь пошевелить? Почему у нас игра в одни ворота?! – Тонечка швырнула на крыльцо рюкзачок. – Так не бывает!

– Нету у нас игры…

– Ты хочешь, чтобы я у тебя забрала карандаши и альбомы и выдавала только по праздникам?! Или после того, как ты контрольную сдашь? Я могу!

– Не надо!

– Люди так не живут, ты понимаешь это или нет?! Люди отвечают за свои слова и поступки! Никто не делает ежеминутно только то, что ему хочется!

Несмотря на воспитательный пыл, ее вдруг обожгло стыдом – она-то как раз делает исключительно то, что ей хочется! Ей захотелось отправиться в дом батюшки, и пожалуйста – она отправилась. Захотелось найти украденную реликвию – она принялась придумывать, как ее найти. Теперь от раздражения ей непременно нужно с кем-нибудь поругаться, вот она и делает это.

А Родион ни в чем не виноват, пожалуй.

Она же ему разрешает ничего не делать, а тут вдруг с места в карьер принялась за это самое, разрешенное, ругать!..

Тонечка покраснела так, что на глазах у нее показались слезы.

– Тоня, – уж совсем перепугался Родион и стал торопливо отвязываться собаку, – ты не переживай так! Я сейчас все сделаю! Уроки сделаю и покажу, правда! И дров натаскаю.

Освобожденная Буся моментально подскочила к мальчишке, села ему на ногу, встопорщила уши и затявкала на Тонечку – защищала хозяина.

– И альбом забери, – продолжал Родион и стал тыкать в Тонечку альбомом. – Правда! Я больше не буду рисовать!.. Я буду уроки делать!

Этого воспитательница уж совсем не могла вынести.

– Уходи и не показывайся мне на глаза! – велела она. – Я позвоню отцу, он заберет тебя в Москву. Я с тобой справиться не могу!..

И ушла в дом.

У себя в комнате она некоторое время сидела на кровати – в доме стояла могильная тишина, никаких звуков.

…Тишина тоже бывает разная – ласковая, теплая, сонная. Или – жесткая, ледяная, враждебная.

Сейчас в доме была враждебная тишина.

– Все из-за тебя, – сама себе сказала Тонечка и заплакала. – Все из-за твоих фанаберий!.. Ты или воспитывай его как следует, или не вяжись к нему с глупостями!..

Она всхлипывала, утиралась рукавом толстовки.

…Так жалко мальчишку! И саму себя, разумеется, тоже жалко – ей неинтересно «правильно» его воспитывать, а хочется вместе с ним узнавать мир. Он видел многое не так, как привыкла видеть Тонечка, и ей это было интересно.

Как интересны были… приключения, происходившие в ее жизни в последнее время, и неинтересен карантин, вирус, маски и перчатки!..

У нее был верный способ борьбы с разного рода житейскими неприятностями. Она звонила мужу, и неприятности сами собой куда-то девались.

Тонечка еще немного повсхлипывала и взялась за телефон.

– Я поругалась с Родионом, – выпалила она, услышав его «Тоня?» в телефоне. – И не он виноват, а я!.. Саша, я не умею воспитывать детей!

– У тебя замечательные дети, – тут же сказал муж. – Что ты придумала?

– Я на него ору, а нужно не орать, а объяснять! И делать так, чтоб ему было интересно!

– Что – интересно? – поинтересовался муж. – Вот рисовать ему, например, всегда очень интересно!

– Жить нормальной жизнью! Учить уроки! Убирать постель! Ну, как все люди!

– Тоня, послушай, – сказал муж нетерпеливо. – Мы оба понимаем, что ему никогда не будут интересны уроки и убирать постель. Не выдумывай! И нормальной жизнью он жить не сможет, потому что он ненормальный.

– Что ты имеешь в виду?! – тут же пошла в наступление Тонечка.

– Не как все, – продолжал муж. – И никогда не будет как все.

– А что же делать? Он же… не сможет!

– Ты ему поможешь, – сказал муж убежденно. – И я тоже помогу. И дед с бабкой, то есть Марина и Андрей!.. Мы все теперь на его стороне.

– Но ведь когда-нибудь нас не будет, и он останется один…

– Он останется с братом и сестрой, – перебил Герман. – В этом суть, Тоня! Я почти до пятидесяти лет не понимал, в чем смысл семьи, а теперь, черт возьми, понял!.. И спасибо тебе за это!

– Мне? – растерялась Тонечка.

– Ну, конечно! С тебя все началось. Я был один и считал, что мне прекрасно, я свободен. А что тоска и все время тянет выпить, так это у всех одинаково! А теперь у меня в телефоне в папке «Семья» шесть номеров, Тоня! Шесть! И мне постоянно некогда, я все время что-то кому-то должен – привезти твоей матери книг, спилить с ее мужем яблоню, купить Даньке ноутбук, а Насте тренажер, потому что, видите ли, карантин и она боится, что растолстеет!

– Какой тренажер? – перепугалась Тонечка. – Ты что, купил Насте тренажер?!

– Купил.

– Ты с ума сошел.

– Давно, – согласился Герман. – Когда влюбился в тебя.

– Подожди… – попросила Тонечка.

Он никогда не говорил ей таких слов, и она не знала, что нужно отвечать. И от неловкости сморозила глупость:

– Спасибо тебе, конечно, но мы совсем не о любви говорили, Саша!

– О любви, – возразил Герман. – Именно о ней мы и говорили. Ты любишь Родиона, и он тебя любит изо всех сил.

– При чем тут это! У меня не получается его воспитывать!

– Все у тебя получается, – возразил муж. – И не приставай ко мне, у меня дел полно. В выходные приеду, надаю всем по задницам, и тебе, и Родиону твоему. Поняла?

На этот раз она совершенно точно все поняла.

– И я тебя люблю, Саша, – сказала она.

Еще некоторое время она сидела на кровати в раздумьях, а потом решительно поднялась и пошла к Родиону.

Постучала и приоткрыла дверь:

– Можно?

Мальчишка сидел над раскрытой тетрадкой, сильно сгорбившись. Собака дремала у него на коленях.

Он глянул на Тонечку и опять уткнулся в тетрадь.

– Не идет? – спросила мачеха.

Он пожал плечами.

– Я хочу попросить извинения, – сказала Тонечка твердо, – за то, что так на тебя напала.

– Да ладно, – пробормотал Родион.

Он тоже, как давеча сама Тонечка, решительно не знал, что нужно отвечать в таких случаях и вообще как себя вести.

– Но ты тоже, знаешь, большой молодец, – продолжала мачеха язвительно. Она-то ожидала, что он немедленно раскается, а он пробормотал «Да ладно», как будто так и надо! – Мы же договорились, что ты сделаешь уроки и принесешь дрова. А ты ничего делать не желаешь.

– Я желаю, – умоляюще сказал Родион, опасаясь, что скандал начнется сначала. – Я просто… понимаешь, я сначала помню, а потом забываю. А когда вспоминаю, уже поздно, и ты ругаешься!

– Можно подумать, я тебя ругаю просто так, а не за дело.

– За дело, – сказал Родион фальшиво.

Он был уверен, что взрослые требуют от него… странного. Какая разница, когда принести дрова, сейчас или вечером, все равно печку никто топить не собирается! А уроки… ну да, уроки!.. Но ведь сейчас на удаленке так прекрасно! Не нужно ходить в школу, а сидеть перед компьютером с собакой на коленях и во время скучной химии думать о том, что вот-вот будет свобода и можно мчаться на ручей рисовать утку – это же счастье!

Почему мачеха этого не понимает?

– Я все понимаю, – отвечая на его мысли, сказала мачеха негромко. – Просто я за тебя беспокоюсь. Как ты станешь жить, когда вырастешь?..

Родион отвел глаза:

– Хорошо стану жить, – пообещал он. – Я буду ходить на работу, а по вечерам рисовать. Наверняка можно найти работу, куда можно приходить с собакой!..

– У тебя только собака на уме.

– Не только!

– Давай обнимемся, – предложила Тонечка. – А то это какой-то ужас.

Родион моментально вскочил, одной рукой придерживая Бусю, а второй изо всех сил обнял Тонечку, как тогда, под фонарем.

Он был весь жаркий, потный, очень худой и нескладный.

И с этой секунды началась совсем другая история – прежняя, прекрасная!..

Он стал болтать, скакать, целовать собаку и спрашивать у мачехи, что на обед.

Самое страшное – ссора – осталось позади, жизнь совершенно наладилась, словно карандашный рисунок раскрасили яркими красками.

– Ты все-таки уроки доделай, – попросила Тонечка. – Ну хоть как-нибудь, ладно?

– Ладно, ладно!

– И я считаю, что мы должны пригласить к столу дядю Арсена. Это здешний холодный сапожник.

– Почему холодный?

Тонечка улыбнулась:

– Просто такое выражение. Сапожник, который и летом, и зимой работает в уличной будке, называется холодным. Он тебе понравится, вот увидишь.

Она сбежала по лестнице совсем как Родион – свободно, весело, напевая «Засыпает синий Зурбаган»! И тишина в доме поменялась – теперь это была уютная, добрая, славная тишина. Где-то там, внутри этой тишины, мальчик с собакой кое-как кромсал задачи по химии, а впереди был длинный весенний вечер со всеми его радостями и прелестями – разговорами, ужином, самоваром и посиделками на террасе.

Тонечка начистила картошки и вынула из холодильника мясо – пусть сегодня будет то, что Родион любит больше всего, – жареное мясо с картошкой!

…Хорошо бы приняться за работу – например, за новый сценарий или за повесть, как она обещала Саше, но… Тонечке так не хотелось работать! А хотелось искать пропавший ковчежец, раздумывать, куда подевалась камея старой княгини и кто такой Федор Петрович Батюшков, если не сумасшедший сторож!..

…И чем, получается, она лучше Родиона? Она ведет себя точно так же, просто ее в данный момент никто не может заставить «засесть за уроки»! В прежней, «довирусной», жизни муж непременно заставил бы – они то и дело ссорились из-за того, что она мало работает, а она, как всякая лентяйка, объясняла, что писать можно только «под настроение», или когда «есть свободное место в голове», или «как следует обдумав будущую историю», а обдумывать лучше всего получается в гамаке или на диване с Диккенсом!

Стыдно, стыдно! Эгоизм и малодушие!..

Саша Шумакова наверняка работает, а не занимается пустыми размышлениями и не зевает по сторонам!..

– Тонь, ты дома? Можно к тебе?

Тонечка вздрогнула. Саша заглядывала в дверь с террасы.

– Я думала, ты работаешь! – выпалила Тонечка. – Вот сию секунду думала!..

Саша вошла и один о другой стащила у порога мокасины.

– Я работала, – сказала она с тоской. – Но потом опять вылетел интернет, и до сих пор нет его. Наверное, нужно в Москву возвращаться.

– С ума сошла?

– А что делать? Я же не могу все бросить! У меня график расписан на неделю вперед.

– Мне кажется, – сказала Тонечка, – ты раб лампы.

– Что?!

– Джинн, – объяснила Тонечка. – Из сказки. Он сидел в лампе и был ее рабом, помнишь? Ты раб своей лампы. Ты сидишь в графике и выполняешь его распоряжения. Как раб.

Саша присела на краешек стула. Тонечка обратила внимание – она всегда присаживалась так, словно была готова в любую минуту вскочить и полететь.

– У меня такая жизнь, – сказала она задумчиво. – Другой мне не надо…

– Ты уверена?

– В чем?

– Что не надо другой?..

Саша не успела ничего ответить, потому что с улицы закричали зычно:

– Хазяйка! Хазяйка!

Тонечка с Сашей подхватились и выбежали на переднее крыльцо.

Дядя Арсен топтался на дорожке, не решаясь войти. Увидев Сашу с Тонечкой, он сорвал с головы засаленный картуз.

– Дядя Арсэн прышла сказат, дратва нада, такой нытка асобый! В Твэрь паеду, там прадают, у нас не прадают!

Скрипнула калитка, зашел Федор Петрович. Вид у него был растерянный.

– Здрасти вам, – за спиной у Тонечки пробормотала Саша Шумакова.

– Арсен Давидович непременно хотел, чтоб вы знали, почему у него работа застопорилась, – начал Федор, приближаясь. – Я сказал, что это неважно, а он…

– Как нэ важно? – поразился сапожник. – А что тагда важно? Работа сдэлал – важный чэлавек! Работа нэ сдэлал – дрянь чэлавек, лентяй чэловек!.. Завтра паеду, хароший нытки прывезу! У дяди Арсэна только плахой астался!

– Да мы же с вами договорились уже! – перебил Федор Петрович.

– Вай мэ, с табой дагаварылис, а хазяйка нэ дагаварылис!..

– Что ты будешь делать! – Федор Петрович посмотрел на Тонечку и Сашу. – Ну, теперь договорились?

Дядя Арсен величественно кивнул сивой башкой.

– Вот и отлично, – быстро сказала Тонечка. – Приходите к нам на ужин! Слышите, дядя Арсен? И вы, Федор Петрович! Мы приглашаем.

Сапожник расплылся в улыбке – у него были крупные, желтые, прокуренные зубы.

– Пачему не прыдти? Прыду! А ты, дочка, пасматри, как дядя Арсэн работу знает! Шовчык к шовчыку! Адин к аднаму!..

Тонечка сунула ноги в чуни и сказала Саше на ухо:

– Пойдем посмотрим, он так не отстанет!..

И всей толпой они отправились в дом старой княгини.

Оценив работу и поцокав языком, сколько требовалось, Тонечка еще раз пригласила дядю Арсена к ужину, и они остались втроем.

В доме все еще был беспорядок, хотя видно, что Федор Петрович начал прибирать – исчезли раскиданные вещи, ящики все закрыты, женский портрет вернулся на свое место над диваном. На столе по-прежнему стояло одинокое блюдце, скатерть свисала одним краем почти до полу.

Вдруг Тонечка сообразила, почему таким странным ей кажется это блюдце!..

Она подошла и посмотрела. Взяла блюдце в руки и переставила. И еще раз посмотрела.

– Ты что? – спросила Саша.

– Оно стоит здесь… с того самого дня, как умерла Лидия Ивановна, – сказала Тонечка задумчиво. – Мы с тобой пришли, оно так и стояло…

– Я не обратила внимания, – призналась Саша.

– И шторы, – продолжала Тонечка. – Они были задернуты!.. И блюдце на столе! Что это может означать?

– Вы говорите загадками, – заметил Федор Петрович.

– Это может означать только одно – в доме Лидии Ивановны незадолго до ее смерти кто-то был.

Саша вздохнула с раздражением.

Федор Петрович ее смущал, а она этого не любила.

– Тоня, Лидию Ивановну никто не убивал! Что ты выдумываешь?

Тонечка сделала нетерпеливый жест.

– Это блюдце означает, что к ней приезжала «Скорая». Когда к нам приезжает, – тьфу-тьфу-тьфу! – и она три раза постучала по деревянной стене, – мы всегда ставим на стол блюдце для ампул. Чтобы потом врачу сказать, что колола «Скорая»!

– И мы ставим, – поддержала Саша. – Как это ты вспомнила…

– И шторы! Их кто-то задернул!..

– Что вы хотите сказать? – спросил Федор Петрович.

– Я уже говорила! – перебила Тонечка. – Я думаю, Лидию Ивановну убили.

– Да ну тебя, – в сердцах сказала Саша. – Кто ее убил? Зачем?

– Я не знаю кто, – сердито ответила Тонечка. – А убили, должно быть, из-за камеи. Камея исчезла!..

Федор Петрович махом сел на растерзанный диван, потер лицо и проговорил:

– Камея из Ватикана. Тетя Лида ее любила.

– Это мы и так знаем, – пробормотала Саша. – Пожалуй, я пойду. Вдруг интернет подцепился!..

Тонечка взяла ее за руку, словно собиралась таким образом удержать.

– Вы расскажите, – попросила она Федора Петровича, – про вашу тетю! Почему она жила в Голландии и папа римский делал ей подарки.

И незаметно пожала Сашину ладошку.

– Да вы присаживайтесь, – спохватился Федор Петрович.

Тонечка плюхнулась на стул и заставила Сашу сесть рядом.

Она была уверена, что Саша должна все узнать и про Лидию Ивановну, и про ее тайную жизнь, и про камею от самого Федора Петровича. Тонечке казалось, что история Федора Батюшкова важна и нужна Саше Шумаковой, которая с такой горькой и тихой досадой сказала про него утром, что «опять ничего не вышло»!..

– Так откуда взялся папа римский? – напомнила Тонечка, потому что Федор молча смотрел перед собой, словно забыл про них. – Или это… – она поискала слово, – семейная легенда?..

– Да ну, какая легенда, – Федор Петрович поморщился, словно она сказала глупость. – Я прекрасно помню, как дяде вручили камею. В Ватикане был специальный прием. В саду. Меня тоже взяли, хоть и не приглашали, я маленький был, лет двенадцать! Я даже помню, как дядя согласовывал мое присутствие с папской службой протокола.

Саша вздохнула и поднялась.

– Тоня, я пойду, – сказала она. – Пусти меня. Ну, правда, слушать тошно!..

Федор Петрович понял это по-своему и удивился:

– Ничего подобного, прекрасный получился прием. Мне, конечно, скучно было, но дядя сказал, зато я запомню его навсегда. И я запомнил.

Сценарист в Тонечкиной голове очнулся от дремы, привскочил и, вооружившись пером и длинным свитком, приготовился сочинять.

Глаза у Тонечка заблестели.

– Они дружили? – поинтересовалась она и дернула Сашу за руку так, что та опять села. – Папа римский и ваш дядя?

Федор Петрович вытаращил глаза:

– Разумеется, они не дружили, что за глупость?

– Тогда почему Папа подарил вашему дяде камею и устроил в его честь прием?..

Федор Петрович с силой произнес:

– У-уф. Прошу прощения, я все время забываю!.. Вы же не общались с тетей.

– Нет. Не общались.

Он обвел глазами комнату, задержался взглядом на портрете и предложил решительно:

– Давайте продолжим у вас, Антонина. Мне здесь… тошно, как выражается ваша подруга.

– Давайте, – моментально согласилась Тонечка и поднялась.

– Я только проверю одну свою догадку. С вашего разрешения.

Вышел в соседнюю комнату и загремел там чем-то.

– Он не в себе, – прошипела Саша. – Видишь, какие-то догадки проверяет!

– А мне кажется, наоборот, – торопливо ответила Тонечка. – Он абсолютно вменяемый, только мы не понимаем, что он говорит.

– Да он же не по-китайски говорит-то!..

– Ну, вот именно…

Вернулся Федор Петрович с какими-то длинными металлическими отвертками в руках, встал коленями на диван, аккуратно снял женский портрет и стал ковырять стену.

Саша дернула Тонечку за локон и подбородком показала на хозяина.

– Что вы делаете? – послушно спросила та.

– Здесь у тети в стене тайник, – не оборачиваясь и продолжая ковырять, сообщил Федор. – На самом деле открывается очень просто, можно отверткой подцепить или тонкой ножовкой. Но тетя очень гордилась, что у нее есть собственный тайник!..

Тонечка подошла, взгромоздилась на диван и стала смотреть ему под руку. Саша тоже подошла и уставилась.

– Видите, здесь выемка по размеру картины? А вот там замок, как раз где крючок. Ключом, конечно, удобней, но он, по всей видимости, пропал…

Еще одно движение, Федор Петрович подвел металлическую пластину под выемку, и стена словно вдвинулась внутрь! Открылся небольшой, в две ладони, абсолютно пустой ящичек.

– Ну вот, – сказал Федор Петрович. – Так я и думал.

Сунул руку в ящичек и пошарил.

– Я механизм несколько раз чинил, его заедает, – сообщил он. – Средневековая штука, а до сих пор работает. Хоть и со скрипом.

– Какая штука… средневековая? – не поняла Тонечка. – Стена? Или сейф?

– Да это не сейф, а именно тайник! – Федор Петрович бросил инструменты на пол, обеими ладонями надавил на панель, и она стала на место.

Внутри на самом деле слабо проскрежетало.

– А что там было? – спросила Саша.

– Сокровище. – Федор улыбнулся. – Пойдемте, и вы зададите мне все ваши вопросы, а я постараюсь на них ответить.

– Вот чучело! – воскликнула Тонечка. – Мясо достала, а слоеное тесто забыла! Я же хотела Родиону «язычки» испечь. Я побегу выну, а то оно не успеет разморозиться!..

И опрометью бросилась вон.

Саша Шумакова, не ожидавшая такого вероломства, немного растерялась.

– Я вас раздражаю? – спросил Федор Батюшков. – Вы ко мне как-то… переменились.

Она пожала плечами. Ей было неловко.

И выражения-то какие, выражения!.. Вы ко мне переменились, поди ж ты!..

– Я вас совсем не знаю, – в конце концов сказала она. – Мне показалось, что смерть Лидии Ивановны вас огорчила, и я сочувствовала вам.

Он кивнул:

– А потом?

– А потом начались камеи из Ватикана, музеи Рубенса и жизнь в Голландии.

– И… что?

– Да ведь это просто… выдумки.

Ей-богу, она обрадовалась бы, если б Федор тут же согласился, что навыдумывал лишнего из желания произвести впечатление, как ученик шестого класса на вожатую отряда!..

Но он поправил очки, посмотрел на нее с сожалением и объявил, что ничего не выдумывал, а верить или не верить – это ее выбор.

– Как я могу вам верить, если вы врете все время!

– С чего вы взяли?

– Как – с чего? – не поняла Саша. – Вы сторожите половину леса на Волге, катаетесь на мотоцикле с коляской, запираете незнакомых людей у себя на участке, и ваша мама утверждает, что вы не в себе! Потом оказывается, что вы жили в Риме и ходили на папские приемы. И как это возможно?

– Вам видней, конечно. – Он собрал с пола железяки и сунул на этажерку. Саша проводила инструменты глазами – вот интересно, почему ни один мужчина не способен положить что-то туда, откуда взял?! – Антонина убеждена, что здесь было убийство. Я же не считаю ее поэтому… ненормальной. Вы идете или остаетесь?

Саша большими шагами вышла на крыльцо и двинулась по дорожке. Федор закрыл дверь, подпер ее лопатой и догнал Сашу.

– Вы часто здесь бываете?

– Я была один раз. Давно.

– А ваша… деятельная подруга?

– По-моему, тоже. Мы с ней только в понедельник познакомились.

Федор Петрович удивился:

– Впечатление такое, что вы знаете друг друга всю жизнь!.. Это отдельное женское умение – находить себе подруг?

– Я очень много работаю, – отчеканила Саша. – И все время занята. Подруг у меня… немного.

– Все-таки я вас раздражаю.

…Ты мне нравишься, подумала Саша, вот какая неприятность. Ты мне понравился еще в сторожке, когда сидел у стены на кухне, вытянув ноги!.. А сегодня утром понравился еще больше! И меня это сердит, потому что ты несешь бог знает что, а держишься при этом как принц крови и нравишься мне все больше.

…И всякие мысли лезут в голову! Непристойные – какой ужас! – и очень соблазнительные. А что, если бы все было не так, и мы встретились не в Дождеве посреди карантина, а в Москве, и пошли бы вместе… куда бы нам сходить там, в Москве… допустим, на выставку картин, а потом к тебе домой под предлогом еще каких-нибудь картин, хотя мы оба знали бы, что это просто предлог, и ждали бы продолжения, и сначала все было бы неловко, а потом – отлично, от души. И мы договорились бы встретиться уже вечером, и весь день я думала бы только о тебе и о продолжении.

И Тонечка хороша! У меня, говорит, тесто не поставлено! С чего она взяла, что они должны остаться наедине?!

Все равно ничего не выйдет.

Иногда – очень редко! – хочется чего-то настоящего. И никогда не получается.

Как только они зашли в Тонечкин дом, та сразу объявила, что сейчас будет кофе, – до мяса и «язычков» еще далеко, а есть уже хочется.

Сверху прискакал Родион, за ним, кажется, на попе по ступенькам съехала маленькая собака породы пражский крысарик.

Тонечка велела ему принести свои рисунки и дров к печке.

– Сначала можно рисунки, – добавила она, подумав. – Саш, пойдемте все на террасу, сегодня на улице отлично. Где мой «позорный волк»?..

Она нацепила жилетку странного меха, кое-где вылезающего клоками, наставила на поднос чашек, тарелок, салфеток и прочего и вручила Федору Петровичу.

– Вынесите, пожалуйста.

Потом моментально нарезала хлеб толстыми ломтями, ветчину прозрачными лепестками, а сыр – маленькими кубиками. Все вместе выглядело так аппетитно, что Федор моментально вспомнил, что не ел со вчерашнего дня.

– А чай? – спросил Родион. – Может, самовар?

– Самовар долго. Я тебе чай уже заварила.

Мальчишка не любил кофе, зато страстно любил чай – любой, лишь бы много. Черный, зеленый, с яблоками, с сушеной малиной, с мятой, с лимоном, со смородиновым листом – так заваривала бабушка Марина, Марина Тимофеевна, Тонечкина мама…

Они уселись на террасе: оживленная Тонечка, грустная Саша, задумчивый Федор Петрович и Родион, полный энтузиазма и предвкушений.

Федор Петрович долго рассматривал портреты Лидии Ивановны, а потом сказал Родиону то, что все взрослые говорили ему в последнее время:

– У тебя талант. Ты должен учиться.

– Я собираюсь в Суриковское, – откликнулся Родион, уминая хлеб с ветчиной.

– Ничего ты не собираешься, не выдумывай, – тут же вступила Тонечка. – Тот, кто собирается в высшее учебное заведение, по крайней мере уроки делает. Хоть иногда.

– Вот здесь прямо… ее выражение, – сказал Федор. – Я ее такой и помню.

– На Ахматову немного похожа. – Тонечка взяла у него из рук рисунок. – Времен Фонтанного дома.

– Я никогда об этом не думал. Но… пожалуй…

– И камея! На всех рисунках, видите, она есть.

– Тетя Лида… – Федор Петрович все перебирал рисунки. – Когда умер дядя, она вполне могла остаться в Италии, у нее были средства на безбедную жизнь. Но тетя решила иначе. Она оставила себе камею из Ватикана и… еще один дядин подарок. Вернулась сюда, купила этот дом, что-то отложила «на прожиток», – он улыбнулся. – Так она выражалась! Она говорила, что не желает быть никому в тягость, у нее есть собственные средства.

– Какая мудрая женщина, – пробормотала Тонечка, – прямо как моя мама.

Федор посмотрел на нее.

– Вам чаю или кофе?

– Все равно.

– Так не бывает.

– Тогда чаю.

– Ну? – поторопила Саша. – Зачем ваша тетя вернулась в Россию, когда умер дядя? И почему вообще они жили в Италии?

– Сначала в Голландии, довольно долго. Дядя служил там атташе по культуре, а тетя работала в музее Рубенса. Она была знатоком западноевропейского искусства, училась у Ирины Антоновой, которая возглавляла Пушкинский музей.

– Да мы знаем, кто такая Антонова, – перебила Саша. Теперь она смотрела на Федора во все глаза, слушала каждое слово.

– Именно из Голландии у нее привычка никогда не задергивать шторы. Там так принято.

– А в тот вечер они были задернуты! – вставила Тонечка.

Она тоже слушала – с восторгом. Глаза у нее горели. Сценарист в голове исписал уже половину свитка, перо так и скрипело, брызгали чернила!..

– Потом дядя стал советником посольства Италии, – продолжал Федор Петрович как ни в чем не бывало. – И они переехали в Рим. Дядя работал в группе Громыко, был такой министр иностранных дел, очень прогрессивный мужик. Он все время хотел наладить отношения с Ватиканом, Брежнева уговаривал. Брежнев – это…

– Мы знаем, кто такой Брежнев! – опять перебила Саша.

– Посольская резиденция была на Виа делла Кончилиационе, а моя школа совсем рядом. Я ходил через парк Адриана, мимо Замка Святого Ангела.

Вся компания смотрела на него затаив дыхание. Даже маленькая собака на коленях у Родиона не отводила от рассказчика блестящих янтарных глаз.

– Дядя и тетя забрали меня к себе, когда… Ну, то есть я и так почти все время проводил у них, но…

Он вдруг покраснел – тяжело, до лба, до светлых волос. Кажется, кожа под волосами покраснела тоже. Набрякли щеки, обозначились морщины под глазами и у рта, и сразу стало ясно, что не так он и молод, этот самый Федор Петрович Батюшков.

– Да что случилось-то? – спросила Тонечка, стараясь ему помочь. – Вы стали малолетним преступником?..

Он посмотрел на свою тетю, которая, кажется, присутствовала при их беседе. Портреты были по-прежнему разложены на столе.

– Я стал бомжем, – сказал Федор Петрович решительно. – Бомжевал по полной программе, наверное, с год. Потом меня разыскал дядя и забрал к себе.

– Что значит – бомжевал? – спросила Тонечка. – Это как?

– Это очень просто. Мать отправила меня в интернат, как только я ей надоел. А надоел довольно быстро. Я сбежал, конечно. Меня поймали и вернули в интернат. Я опять сбежал, меня опять поймали и перевели в другой, в специнтернат для детей с… психическими отклонениями. Оттуда сбежать было почти невозможно, там охрана, вертухаи, как на зоне. Но я сбежал.

– Господи боже мой, – пробормотала Тонечка.

– А я тоже из интерната, – встрял Родион бодро. – Вернее, из детдома!.. Я там десять лет прожил и ни разу не убегал, почти! А потом меня нашли. И вас тоже нашли, да?..

– Дядя как-то нашел, – сказал Федор Петрович. – Кстати сказать, я до сих пор не знаю, как ему это удалось. Постой, что ты говоришь? Ты рос в детском доме?

Родион кивнул:

– Ну да. Мама умерла, а папа меня потерял, он тогда в Ливии служил военным советником, да, Тоня?

Тонечка кивнула.

– А потом он стал меня искать, и они с моим дядей, у меня тоже есть дядя Кондрат…

– Родион, давай мы свои семейные истории в другой раз поведаем, а?

Родион пожал плечами, подхватил свою собаку и поцеловал в морду.

Ему-то как раз казалось, что в рассказе Федора Петровича нет ничего необычного – ну, пожил человек в интернате, а потом его нашли и забрали домой, все правильно, так и должно быть.

– Когда дядя меня нашел, я стал совсем дикий, – Федор Петрович словно извинялся, – но тетя сделала все, чтобы приручить меня… обратно. И приручила.

– Вот так история, – сказала Тонечка и поторопила: – Ну? Ну?.. Вы жили в резиденции на Виа делла как-то там, в школу ходили мимо Замка Ангела, и дядя работал послом.

Тут она засмеялась – ах как ей нравились такие истории!

Следующий сценарий, который она напишет, будет просто сногсшибательным, даже ее строгий муж придет в восторг!

– Послом он стал только в девяностом году, – поправил Федор Петрович. – До этого послов в Ватикане не было. Дядина должность называлась советник-посланник. Тогдашний Папа Иоанн Павел Второй дядю очень любил, они иногда подолгу беседовали. А на годовщину его службы преподнес камею. Из папских сокровищниц. Она сама по себе ценная, конечно, но, как любая средневековая вещица, не простая, а с секретом. К ней прилагался ларчик с замком. Замок отпирался при помощи ключа, который вделан в оправу камеи. Тетя камею обожала, всегда носила, а ларчик стоял у нее на письменном столе. Я иногда брал камею, отпирал ларчик и смотрел, что там лежит.

Федор Петрович засмеялся.

– Однажды я открыл, а там оказалась бронзовая фигурка крысы и записка: «Не смей лазать по чужим ларцам!»

Он опять засмеялся и закрыл лицо руками:

– Как мне было стыдно! Я даже хотел было опять убежать из дому!..

– Не убежали? – спросила Саша.

Он помотал головой.

– Тетя меня застала. И мы поговорили. А крыса теперь всегда со мной. И по чужим ларцам я с тех пор никогда не лазил.

– А потом что было? – спросил Родион.

– Потом дядя умер, и мы вернулись в Москву. Мне было семнадцать лет.

– Мне тоже скоро семнадцать, – с удовольствием проинформировал Родион. – А Буське восьмого марта год был! Большая собака.

– Родион, отстань со своей собакой. Съешь вон сыру.

– А можно лучше ветчины?

– И что дальше? – спросила Саша Федора Петровича.

Она вся как-то изменилась – глаза у нее блестели, и щеки горели смуглым румянцем.

– Мне нужно было в университет, – продолжал Федор Петрович, – и тетя сказала, что учиться лучше всего здесь, на родине. «Я видела многих эмигрантов, – сказала она мне, – и все они экскурсоводы или приказчики в магазинах. А ты должен заниматься наукой. На то, чтобы учиться в Европе и потом заниматься наукой, денег у нас нет». И мы вернулись. Она купила себе дом в Дождеве, а мне квартиру на Большой Пироговке.

– Ох, ничего себе, – пробормотала Тонечка.

Сценарист в ее голове совсем утратил чувство реальности и пришел в некое восторженное изнеможение.

– Тетя меня содержала – и в университете, и в аспирантуре. Когда я защитился и стал ездить в экспедиции, она переселилась в Дождев. Я к ней приезжал. Мы с ней вместе продумывали место для тайника и придумали – в нише за картиной. Механизм в стене я сам сделал, – добавил он хвастливо. – Он, конечно, очень легко открывается, но нам с тетей нравилось, что у нас есть свой тайник!..

Тонечка и Саша переглянулись, чтобы сверить впечатления, и сверили. Обе были в восторге.

Федор Петрович отпил чаю из своей чашки, а потом залпом проглотил кофе из Сашиной.

– Вот, – сказал он и вздохнул. – Я не хочу даже думать о том, что тетю убили, потому что мне тогда придется найти того, кто это сделал, и тоже убить.

– С ума вы сошли, – быстро сказала Тонечка, моментально ему поверив. – Так дело не пойдет.

Он кивнул. Было ясно, что это… решение, а не пустые слова.

– Послушайте, возьмите себя в руки, – заговорила Тонечка. – Что мы теперь все должны делать? Вызвать из Москвы санитаров со смирительной рубашкой?

– Ничего не выйдет, – быстро сказал Федор Петрович. – Я уйду в леса. Я хорошо знаю окрестные леса.

– Бросьте шутить!

– Я не шучу.

– Тогда я позвоню мужу, и он вас скрутит.

– Посмотрим, кто кого скрутит.

Тонечка взяла со стола остывший чайник и ушла в дом. Она была в некоторой растерянности.

– Мы ведь так и решили, что вы ненормальный, – проговорила Саша. – Из-за этих ваших выходок!..

– Я не решал, – возразил Родион. – Мне Тоня сказала, чтоб я вам рисунки показал. Мне нравилось рисовать старую княгиню. Ну, то есть вашу тетю.

– Я понял, – кивнул Федор Петрович. – А ты никого не видел у нее… в гостях? Например, в последнее время?

Мальчишка даже думать не стал.

– Неа, – сказал он уверенно. – Не было никого.

– И «Скорая» не приезжала?

– Это легко узнать, – вмешалась Саша. – На местный станции скорой помощи спросить, и все дела.

Федор Петрович кивнул.

– Тетя не любила лечиться, – сказал он. – Никогда. Врача вызывала только в случае крайней необходимости, чтоб не разболеться всерьез и не быть никому… в тягость.

– Никому, значит, вам?

Он опять кивнул.

Саша поколебалась немного, но все же спросила:

– За что ваша мать не любила Лидию Ивановну?..

Федор покосился на нее.

– Насколько я понял, вы видели мою мать?

– О да.

– На ваш взгляд, она способна кого-нибудь любить?

– Значит, я неправильно спросила, – быстро сказала Саша. – Почему она считает себя обделенной?

Федор хотел что-то сказать, но на террасе показалась Тонечка с горячим чайником в руках.

– Кому еще налить чаю?

– Мне, – тут же откликнулся Родион. – Я же тебе говорил, давай самовар поставим!

– Вечером поставим.

– Да уже и так вечер. Ну, почти.

– Да, – сказала Тонечка, усаживаясь и запахивая «позорного волка», – почему ваша мама считает, что ее обделили? Саш, как она говорила? Из Джона Б. Пристли?

– Ей не достанется ни крошки от семейного пирога, по-моему.

– Да нет никакого семейного пирога! – возмутился Федор Петрович. – Дядя и тетя всю жизнь работали. Дядя в МИДе, а тетя в Пушкинском музее. Потом уехали за границу и там тоже работали.

– Но она же могла этот пирог придумать, – задумчиво сказала Тонечка. – Ваша мама – человек с фантазией!.. И потом! Лидия Ивановна переводила ей деньги. Каждый месяц пятнадцать тысяч рублей.

Федор Петрович уставился на нее.

– Какие… пятнадцать тысяч?! Зачем?!

Саша с Тонечкой переглянулись.

– Мы не знаем, – призналась Саша.

– Я содержу Наталью Сергеевну вполне сносно, – продолжал Федор и вдруг сдернул очки. – Я никогда не запаздываю с платежами!

– Видимо, ваша тетя считала, что тоже должна ей помогать.

Федор Петрович вскочил и принялся расхаживать по террасе.

– Какая глупость, – выговорил он с досадой. – И мне не призналась, никогда, ни разу!.. Наталья Сергеевна довольно… специфический человек.

– Мы заметили, – согласилась Тонечка.

Он не слушал.

– Ей всегда мало всего – денег, внимания. Обожания! Если бы она была владычицей морскою, ей непременно нужно было бы заделаться царицею небесной!.. И она душу бы вытрясла из всех, кто мог назначить ее царицей! Ей можно служить годами и ничего не заслужить! Ей все все всегда должны!..

Тонечка нащупала в кармане «позорного волка» серебряную пудреницу, сжала и стала смотреть в сад – чтобы не смотреть на своего гостя, который все расхаживал и говорил, говорил.

Все понятно – матери он мешал, она определила его в интернат, считай, в детдом, потом в какую-то тюрьму, из которой он вырвался и таскался по улицам, страшно себе представить! Сколько ему было лет тогда? Девять? Десять? В двенадцать он уже был на приеме в Ватикане, где его дяде вручали подарок за службу!..

Должно быть, тетя и дядя для него не просто самые родные и близкие люди, а некие волшебные существа с божественной сущностью! Они пришли на помощь в самый страшный момент, забрали к себе в райские кущи, под жаркое синее итальянское небо, в сверкающие сады, где цветет магнолия и кричат разноцветные попугаи, в край пологих холмов, поросших пиниями, в дивные залы старинных вилл и палаццо, сложенных из пылающих красных плит вулканического туфа!

…Парк Адриана и Замок Святого Ангела! И мальчишка – вчерашний беспризорник!..

Тонечка спросила себя, что сделала бы, если бы узнала, что единственного близкого человека… убили, а он вовсе не собирался умирать!

А его убили – просто так, за безделушку, за брошку!

…Только честно!..

– Убила бы, – сказала Тонечка вслух и раздула ноздри. – Если бы была уверена, что не попадусь!

– Тонь, ты чего?!

Она очнулась. Родион смотрел на нее и, кажется, собирался засмеяться. У Саши, напротив, было серьезное лицо.

– Это из сценария, – моментально соврала Тонечка. – Я же сценаристка! Федор Петрович, с кем дружила ваша тетя? Кто мог к ней запросто прийти?

– Со мной, – ответил Федор Петрович сердито. – Я мог прийти к ней запросто. И еще сапожник Арсен Давыдович, вы же знаете!..

– К врачам она почти не обращалась, – вставила Саша. – Но в «Скорой» все же лучше спросить, не было ли вызова.

– Я спрошу, – пообещал Федор Петрович.

– Я не могу понять, – заговорила Тонечка после паузы, – зачем к ней в дом забрались воры. Допустим, охотились за камеей и забрали ее, когда Лидия Ивановна… умерла. Простите меня, Федор! Но кто и зачем полез в ее дом снова?.. Если даже в тайнике она ничего не держала!

Федор вдруг улыбнулся:

– Держала! Мы специально сооружали тайник для другого дядиного подарка. А сейчас тайник пуст.

– Что там было? – жадно спросила Тонечка.

– Книга, – сказал Федор так торжественно, словно признавался, что его тетя держала у себя в тайнике шапку Мономаха. – Старинная рукописная книга. Подлинные записки купца и путешественника Афанасия Никитина.

– В смысле? – изумилась Тонечка.

– В самом прямом, – все так же торжественно провозгласил Федор.

– «Хождение за три моря»?!

– Именно. Рукопись была странным образом утрачена, когда началась перестройка. Об этом не очень принято говорить до сих пор.

– Ее украли, что ли? – спросила Саша.

Федор кивнул.

– Когда стали поднимать архивы, нашли только первую и последнюю страницы, а самой рукописи как не бывало, пропала. Копии остались, конечно, но подлинная считается утраченной.

– Я совсем запуталась, – пожаловалась Саша. – Ватиканские камеи, средневековые рукописи!.. И все это в доме вашей тети на Заречной улице!..

– «Хождение за три моря» вывезли из СССР в Германию и пытались переправить в Штаты, какому-то тамошнему коллекционеру. Подробностей я никаких не знаю, но апостольский нунций в Баварии Франческо делла Дженга как-то сумел ее перехватить и перекупить. С разрешения Святого Престола, разумеется. И привез ее в Рим.

– Книгу? – уточнила Тонечка. Теперь ей казалось, что она сама сию минуту спятила здесь, на террасе. – Афанасия Никитина? Русского путешественника?

Федор Петрович кивал в ответ на каждый вопрос.

– По разным данным, он был не столько купцом и путешественником, сколько разведчиком. Поход в Индию стал просто предлогом для сбора материала о государствах, через которые он шел. В пятнадцатом веке разведки тоже работали.

– Подите вы с вашими разведками! – перебила Тонечка. – Теперь уже и я запуталась! Нунций из Баварии вручил подлинник «Хождения за три моря» вашей тете, что ли?!

– Ну да, – сказал Федор Петрович, словно говорил, что тетин приятель подарил ей на день рождения шляпку. – Только не ей, а дяде. Папа и Франческо решили, что дядя лучше распорядится рукописью, чем тогдашнее советское правительство. А дядя передал книгу тете. Она была страшно возмущена и считала, что ее необходимо немедленно вернуть на родину, отдать в музей, но дядя сказал, что из музея ее опять украдут. Раз на нее есть заказ!.. И тетя смирилась.

Он вдруг засмеялся тоскливым смехом:

– Они спорили на террасе! Как я это помню!.. Тетя кричала, что рукопись нужно исследовать, изучать, а не держать у себя в шкафу! Что это мировое достояние! Ей нет цены! А дядя говорил, что она вполне может приняться за исследование сама. А тетя так возмущалась: «Филипп, я специалист по западному искусству, я даже не умею читать полуустав!»

Сценарист у Тонечки в голове уже давно лежал, парализованный. Перо выпало из ослабевших пальцев.

– Когда дяди не стало и мы вернулись в Москву, тетя некоторое время присматривалась, кому и как передать «Хождение», и не решилась. Сказала мне: «Ты сам потом займешься!» Я думаю, она не хотела с ним расставаться, понимаете?

– Полуустав? – сама у себя спросила Тонечка. – Переплет с медными застежками?

Сорвалась с места и побежала в дом.

Вернулась через несколько секунд с тяжелой книгой в руках.

– Вот! – И она бережно положила книгу на стол. – Я думала, что это сувенир, игра в старину!

– Где вы ее взяли?! – изумился Федор Петрович.

– В доме вашей тети, конечно! На этажерке! Мы взяли записку, она была на зеркале. И эту книгу, она была на этажерке. И кастрюлю с бульоном, она была на террасе.

Федор потрогал книгу и улыбнулся ей, как старой знакомой. Погладил переплет и открыл замки.

– Тетя никогда не оставила бы ее на этажерке.

– Значит, в ее доме точно был кто-то посторонний!

– И она показывала постороннему книгу? – спросила Саша. – А потом ей стало плохо, посторонний ушел, но книгу не взял? Так?

– Вообще не так, – энергично сказала Тонечка. – Саш, помоги мне быстро подать ужин. А то сейчас явится дядя Арсен, а у нас ничего не готово. Ни кюфты, ни хаша, ни хороваца! Завалим службу!

– Я могу помочь, – вызвался Федор.

– Нет уж, мы сами, спасибо. Родион, проводи Федора Петровича к ручью и покажи ему утку!

На кухне Тонечка повязала фартук и велела Саше тоже что-нибудь повязать, например полотенце.

– Давай сделаем мятую картошку в духовке, а отбивные так пожарим, Родион уж очень любит жареное мясо! И салат, да? У меня есть гранат, мы вполне можем изобразить нечто, похожее на армянский салат.

Саша принялась выкладывать картошку на противень.

– То есть он не сумасшедший, да?

– Да, – согласилась Тонечка энергично. – Конечно, может быть, что он профессиональный врун, например писатель, но вряд ли.

– Если врун, тогда откуда камея? И «Хождение за три моря»?

– Ну, вот именно. Подвинься, мне нужно тесто раскатать.

Саша немного подвинулась.

– Я думаю, дело было так, – начала Тонечка. – К старой княгине кто-то пришел. Человека этого она не опасалась. Иначе подняла бы шум. Вполне возможно, что это был врач со «Скорой». Врач сделал ей укол, после которого она уже не могла подняться, закрыл шторы и методично обыскал комнату. Ничего, кроме камеи, не нашел.

Тут Тонечка покосилась на Сашу и быстро спросила:

– Ты же не брала камею?

Саша вытаращила глаза:

– Нет, конечно. С чего ты решила?!

– Я тебе потом скажу.

– Нет, скажи сейчас же! Ты что, меня в воровстве обвиняешь? Или в убийстве?!

– Я скажу потом, – упрямо продолжала Тонечка. – Сейчас про старую княгиню. Она лежала на диване, а человек шарил по ее дому. На книгу он внимания не обратил, должно быть, искал нечто более понятное – деньги, кольца, серьги!..

– Хорошо, – невольно втягиваясь в Тонечкину историю и позабыв о том, что ее обвиняют в ужасном, согласилась Саша. – Допустим. Получается, книгу достала она сама? Зачем?

– Может, она то и дело ее доставала! Ей нравилось на нее смотреть и вспоминать, как из-за этой книги она ссорилась с мужем на террасе своего палаццо! Федор вон прямо посветлел, когда книгу увидел.

– Ты тоже заметила?

– Ну, конечно! А может быть, человек нашел тайник, тем более он просто открывается, взял книгу, понял, что это ерунда, а никакое не сокровище – подумаешь, старинная книжка! – и оставил ее на этажерке. И ушел. А старая княгиня не умерла. Она еще долго не умирала! Больше того, ухитрилась выбраться из дому и пойти за помощью!.. Она ведь только на твоем участке умерла…

– Ужас, – выговорила Саша, и губы у нее дрогнули. – Какой ужас! Как жалко бабку, невозможно.

– Но с чего злоумышленник решил, что у нее в доме есть чем поживиться? Она прожила в Дождеве тридцать лет, тут никто не запирает замков! Вот ты дверь заперла, когда уходила?

Саша немного подумала:

– Пожалуй, да. А может, и нет.

– Вот именно! – воскликнула Тонечка с энтузиазмом. – А ты самый организованный человек на свете, после моего мужа, конечно! Ты раб лампы, только в руках у тебя не волшебная палочка, а ежедневник!

Саша обозлилась.

– Во-первых, я никакой не раб. Во-вторых, у джинна не было волшебной палочки. В-третьих, что ты себе позволяешь, в самом деле? То какие-то идиотские подозрения, то оскорбления!

Тонечка замахала на нее руками:

– Что ты, что ты! Никаких оскорблений! Ты меня извини, я когда увлекаюсь, говорю невесть что!

Саша сердито помолчала, а потом сказала:

– Извинения приняты.

– Тридцать лет старая княгиня никого не интересовала. И вдруг заинтересовала, да еще до такой степени, что ее убили! Кто и что про нее мог узнать?

Саша заглянула в духовку, где запекалась картошка.

И вдруг гадкая до невозможности мысль пришла ей в голову. Настолько гадкая, что она сморщилась, словно глотнула этой гадости.

– Тоня, – начала она и опять поморщилась, – Тонь, а вдруг это любящий племянник, а?..

– Что?

– Убил тетю, что!.. Он же знал о книге! И о том, где она лежит. И о том, что это бесценное сокровище! Я так понимаю, что стоимость камеи не идет ни в какое сравнение со стоимостью подлинника «Хождения за три моря»! Он приехал, отравил тетю. Забрал камею, а книгу оставил. Она все равно досталась бы ему!

– Да ну-у-у, – протянула Тонечка. – В вашей версии сплошные несостыковки, мисс Марпл. Зачем ему ни с того ни с сего травить тетю, которую он обожал, и это у него на лбу написано! Он все знал всегда – и про тайник, и про то, как его открыть, и что там лежит!.. Он мог в любой момент забрать и книгу, и камею и устроить так, как будто их украли. И тетя осталась бы жива!

– А вдруг она догадалась, что Федор забрал камею и открыл тайник? И он ее отравил, чтобы она никому не рассказала?

– Саш, зачем?! Она бы и так все ему отдала и никому не рассказала! Она в Италии не осталась, потому что ей нужно было его выучить и устроить как следует! Вот я не знаю, смогла бы так или нет! Все бросить, из Рима переехать в Дождев, жить в одиночестве? Одно развлечение – ходить на ручей и смотреть на березы! Хотя можно было ходить в капеллу Коронаро и смотреть на «Экстаз святой Терезы»!

Саша улыбнулась, гадость отступила.

– Мы так и не спросили у Федора, кто он. Помнишь, он сказал, что защитился и стал ездить в экспедиции?

– Может, он полярник? – предположила Тонечка. – Саш, вон там внизу в буфете такая розовая игрушечная ванночка. Открой створку! Дай мне, пожалуйста!

Саша протянула ей пластмассовую ванночку размером чуть меньше ладони:

– Зачем ты держишь ее в буфете на кухне?

Тонечка взяла ванночку и нацелилась на тесто.

– Ею очень удобно вырезать «язычки»! Они получаются по форме похожими на настоящие, которые в кондитерских продаются.

– Какая ты фантазерка, Тоня!

Тонечка покосилась на нее:

– Я же пишу сценарии.

– Напиши повесть, – тут же сказала Саша. – Вот увидишь, дело пойдет. Я знаю, что говорю!

– А ковчежец? – сама у себя спросила Тонечка. – Который увели из храма? Кто его украл? Вряд ли здесь, в Дождеве, в один и тот же момент завелось сразу несколько убийц и грабителей! Значит, это дело рук одного человека.

– Слушай, – вдруг сказала Саша весело. Тонечка оглянулась на нее. – Я так рада, что он не псих. Как ты думаешь, это нормально? Радоваться, что какой-то чужой дядька не псих?

– Это просто прекрасно, – поддержала Тонечка. – Чему же еще радоваться, как не тому, что Федор Батюшков нормальный, а не сумасшедший.

– Ты смеешься надо мной?..

Дядя Арсен явился как раз в тот момент, когда Тонечка снимала со сковороды последний кусок мяса. Сапожник был чисто выбрит и облачен в пиджачную темно-синюю пару, брюки заправлены в сапоги. Те начищены и сверкают.

Родион как увидел его, так и замер.

– Не таращь глаза, – на ухо мальчишке сказала Тонечка. – Это неприлично. Ты нарисуешь его чуть позже. Дай ему освоиться.

Саша сбегала в свой дом и вернулась с двумя бутылками красного вина.

– У тебя там неиссякаемый источник, что ли? – спросила у нее хозяйка. – В подполе бьет?..

За ужином все старались веселиться, и это, пожалуй, получалось. Дядя Арсен немного поднадоел остальным со своей дратвой, которую он завтра же купит в Твери, чтоб диван Федора Петровича было не отличить от нового, зато Родион слушал и смотрел с восторгом. Буська, заразившись энтузиазмом мальчишки, строила дяде Арсену глазки и кокетливо улыбалась. Федор Петрович смотрел в основном на Сашу Шумакову, а она, ясное дело, никаких его взглядов не замечала, потому что была увлечена беседой с сапожником.

Тонечка – из своднических соображений – попросила Родиона показать всем Сашины портреты. Увидев их, Федор Петрович совсем загрустил и словно затуманился.

– Вот этот я обещал подарить, – похвастался Родион, тыкая в рисунок. – Она сказала, что ей понравился!

– Взрослых в третьем лице нельзя называть «она» и «он», – вмешалась Тонечка. – Нужно сказать: Саше понравился портрет.

– Саше понравился портрет, – послушно повторил Родион и засмеялся. – Дядя Арсен, я вас тоже нарисую и подарю вам!

– Вай мэ, зачэм мэня? Я савсем старый стал, нэгодный стал, маладых рысуй, красывых! Ты сам маладой, зачэм тебэ старык рысовать?

– Мне интересно, – ответил мальчишка. – Тоня, я поставлю самовар, да?

И они с Бусей поскакали за дровами, а сапожник сказал, что в Армении очень любят чай из самовара и там всем известно, что самовар был изобретен именно армянами. Федор Петрович возразил, что первые самовары, насколько ему известно, были придуманы в Китае, а дядя Арсен презрительно отвечал, что в Китае все дрянь, что ни возьми, – и обувь, и нитки, и штаны тоже никуда не годятся.

– Балезнь, вырус китайсы прыдумал! Где им самавар прыдумать! Ка мнэ в будка спецыальный валантер прыходил, кровь у мэня брал, гаварыл, праверять нада, есть у дяди Арсэна китайский вырус или нэту!..

– Проверили? – спросила Саша. – Все в порядке?

– Нэ знаю, он абратно нэ прыхадил больше!

Тонечка насторожилась:

– Какой волонтер, дядя Арсен? Как он выглядел?

– Ныкак нэ выглядэл она! В масках оба был, в ачках!

– Так их двое было?

– Я же гаварю, валантер прыхадил, два, в масках был. Кровь у меня брал! Патаму что в Китае вырус завелась! А у нас все забалели! Магазины все закрыли, пекарня закрыли, где дядя Арсэн хлэб брал. Харошый хлэб, пачти как в Армэнии!

Тонечка вскочила, обежала стол и уселась рядом с сапожником.

– Когда это было, дядя Арсен? Когда они приходили?

Сапожник старательно и неторопливо отряхнул ладони одну о другую, потом так же старательно вытер их о штаны, завел глаза и стал загибать пальцы. Тонечка уже видела подобное, когда он считал годы, проведенные в Дождеве, а Саша вытаращила глаза с изумлением.

– Дэсять дней! – объявил дядя Арсен, загнув последний палец. – У мэня календар нэту, я так все помню.

– Десять дней назад к вам в будку пришли двое в масках и очках, сказали, что должны взять кровь на анализ. Верно?

– Зачэм опять спрашиваешь, дочка?

– А что было потом? После того, как они взяли?

Дядя Арсен подумал немного.

– Патом нычего нэ был, патом дядя Арсэн спать пашел, вечер был. Работы нэт, людей нэт, закрыто все, китайсы вырус прыдумал, а у нас закрыто! Лаваш нэ пекут!

– Они сразу ушли? После того, как взяли кровь?

– Сразу, что ым у мэня дэлать?

– Арсен Давидович, – вмешался Федор, – а потом, на другой день, вы ничего не заметили? Может, беспорядок? Вещи разбросаны? Или чего-то не хватает?

– Вы думаете, они дождались, когда он уснет, и вернулись? – быстро спросила у него Тонечка. – Но чем можно поживиться в будке сапожника?

Федор махнул рукой:

– В глубинке всем известно, что грузины и армяне самые богатые люди на земле! Это общее место.

– Вай, какое багатство! В Спитаке мой дом самый лучший был, а здэсь нэт ничего, нэ асталось!..

– Проба пера? – опять спросила Тонечка. Она сильно волновалась, ладони вспотели, и она вытерла их о джинсы, совсем как дядя Арсен. – Тренировочный заход?

– Возможно, – согласился Федор и обратился к сапожнику: – Когда вы проснулись, все было в порядке? Ничего не пропало?

Сапожник покивал – все в порядке.

– Вы видели будку? – спросила Тонечка у Федора. – Там топчан, стол, стул, чайник и лампочка! Там нечего взять!

– Кальцо абручальный патерялся, – продолжал дядя Арсен. – Мой кальцо, в каробка был. Маринэ, жену, так с кальцом и харанили, нэльзя было снять, раздавыло ее савсем. Плита бетонный на нее упал, когда зэмлэтрясение прышел.

И тут сапожник заплакал.

Он не изменился в лице. Он сидел по-прежнему спокойно, только из глаз у него падали крупные слезы – на руки, на скатерть.

У Тонечки глаза тоже моментально налились слезами.

Саша резко встала, вышла на кухню и вернулась с рулоном бумажных полотенец. Тонечка оторвала кусок и утерла лицо. И сунула салфетку в руку дяди Арсена.

– Когда потерялось кольцо? – спросил Федор.

– Нэ знаю, сына. – Сапожник громко высморкался в салфетку. – Только я пасматрэл, нэту! Я думал, Маринэ прышла и забрала кальцо, ждет она мэня, к свадьбе готовытся, видно.

– Какой-то ужас, – пробормотала Тонечка, и Федор сказал ей:

– Тихо.

И она замолчала.

Молчали все, только было слышно, как Родион перед крыльцом тюкает полено, чтоб наколоть лучинок для самовара.

– Этим все объясняется, – в конце концов сказал Федор.

– Не все, но многое, – вставила Тонечка.

– Двое бандитов в масках ходят по людям, говорят, что они волонтеры и должны взять кровь на вирус. Они делают укол, очевидно снотворное, потом спокойно ищут ценности.

– Их пускают, – подхватила Тонечка, – потому что по телевизору все время говорят и про волонтеров, и про вирус! Лиц не разглядеть, отпечатков тоже никаких – у них маски и перчатки. Идеальное преступление.

– Арсен Давидович остался жив, ему повезло. Моя тетя умерла, – продолжал Федор Петрович.

– Такой хароший женсчина, – посочувствовал сапожник. – Добрый, жалкий! Людэй жалэл!

– Завтра похороны, – сказал Федор буднично. – На кладбище возле храма. Приходите, Арсен Давидович.

– Как не прыйти, канешна прыду…

– Уже завтра? – машинально спросила Тонечка, и Федор кивнул.

– Как их найти? – спросила Саша. – Этих двоих? Кто это вообще может быть?

Тонечка задумчиво покачалась на стуле туда-сюда.

– Майор Мурзин утверждает, что преступность в последнее время выросла втрое, и хулиганят исключительно приезжие из Москвы.

– Тоня, мы не хулиганим! – перебила Саша. – А где тут другие приезжие?

– Ну, этого мы не знаем! Но нужно выяснить на всякий случай, кто из московских пережидает здесь карантин.

– Как это сделать?

– Пф-ф-ф! – фыркнула Тонечка. – Спросить у того же Мурзина! Он с удовольствием вывалит все местные сплетни, особенно про московских! Он любит заклеймить нас позором.

– Это уж точно, – согласилась Саша.

– Тоня! – закричал с улицы Родион. – Самовар готов! Заносить?

Тонечка вскочила:

– Самовар! А я еще со стола не убирала!

– Да мы сейчас быстро все уберем и накроем заново, – сказала Саша, составляя тарелки.

– Саш, свари лучше кофе дяде Арсену.

– Вай, харошый кофэ душу греет! Лида мэня кофе угащал!.. Про внук гаварыл! Хвалил! Такой внук, гаварыл, у меня, всэм на завысть! Тэбя хвалыл, сына!

– Да уж, – пробормотал Федор Батюшков. – Всем на зависть… Саша, давайте я кофе сварю. Я умею. В пустыне научился.

– Так вы не полярник? – удивилась Саша Шумакова.

Несмотря на трудные сегодняшние разговоры и завтрашние похороны, она была в необъяснимо прекрасном настроении. Ей хотелось разговаривать с ним – о чем угодно, варить вместе кофе, касаться его локтя своим, сидеть так, чтоб он был близко-близко и она слышала, как он дышит.

Он перехватил у нее тарелки и понес в раковину.

– Я не полярник, – сообщил он, оглядываясь на нее через плечо. – С чего вы взяли?

– Вы сказали, что ездите в экспедиции.

– Я антрополог, – сказал Федор Петрович. – Профессор антропологии. В экспедиции езжу в основном в пустыни. Я занимаюсь прежде всего палеоантропологией. Но и прочими курсами тоже, понемножку. Хотя это такой западный подход, объединять в антропологию все науки о человеке, включая археологию! А у нас и в Германии немного по-другому.

– Антрополог – это человек, который изучает черепа? – осведомилась Саша, и Федор усмехнулся.

– Вы попали в самую точку, – согласился он. – Человек с черепом – это или Гамлет, или антрополог.

– Вам… интересно?

– Очень интересно, – сказал Федор Петрович. – Вы не можете себе представить, до какой степени.

– Наверное, нет, не могу.

– А вам что интересно, Саша? – неожиданно спросил он и повернулся так, чтобы она смотрела ему в лицо.

Некоторое время она честно смотрела, а потом все же не выдержала и отвела глаза.

По правилам отводить глаза нельзя. По правилам нужно принять вызов и идти до конца.

– Мне интересна моя работа, – выговорила она. – Бизнес. Я хорошо в нем разбираюсь.

– О, это редкий дар, – сказал Федор Петрович совершенно серьезно. – Мало кто разбирается в бизнесе.

Она все же посмотрела на него – нет, не шутит, пожалуй.

Федор стал объяснять:

– Иллюзий-то много! Каждый менеджер средней руки уверен, что может управлять любым бизнесом, но это именно иллюзии. Вот сейчас карантин, и никто никому не нужен, предприятия закрыты. Очень быстро станет ясно, кто и что на самом деле умеет. Кто умеет, тот выживет. Остальные погибнут.

– Что вы говорите!

– Не физически, – поправился Федор Петрович быстро. – Им просто придется искать себе другие занятия, и уж точно не в бизнесе.

– С чего вы взяли?

Он удивился.

– Я ученый. Я знаю всякие штуки вроде многомерной статистики!.. И могу прикинуть, как будет развиваться ситуация в обществе.

– И как она будет развиваться?

– А каким бизнесом вы занимаетесь?

– Я работаю в издательстве, – сказала Саша. – Издаю разную прозу, и беллетристику, и нобелевских лауреатов. Мне нравится.

Совершенно некстати на пороге кухни показалась Тонечка и вскричала:

– Кофе! Вы так и не сварили, ребята?! Мы там уже почти поделили «язычки»! Мне кажется, Родион их пересчитал и распределил. В уме.

– Я сейчас сварю, – Федор Петрович повернулся к плите.

Вид у него был смущенный.

…Надо же, подумала Саша, какой застенчивый! Взрослый дядька, ученый, даже целый профессор, и смущается, как юноша из хорошей семьи, которого впервые представили барышне!

Впрочем, ей понравилось, что он смутился. Это означает, что не только она, но и он представляет себе всякие картины!..

– Между прочим, мы тоже не лыком шиты, – продолжала Тонечка. – У нас есть коньяк. Мы привезли из Москвы. Какой-то хитрый и дорогой, я в них ничего не понимаю, зато муж мой разбирается. С кофе отлично пойдет. И у меня есть предложение. Федор, давайте мы все будем называть друг друга на «ты», а то я сбиваюсь, и неудобно. Моя мама говорит, что меня постоянно тянет фамильярничать.

После этого она вышла из кухни и закрыла за собой дверь.

– Вы согласны называть меня на «ты»? – спросил Федор, рассматривая кофейную пену на турке.

– А вы меня?

Он посмотрел на нее.

– Я согласен, – сказал он, глядя ей в глаза. – Видимо, меня тоже тянет фамильярничать.

– И меня тянет, – призналась Саша.

…Пусть опять ничего не выйдет, хорошо, ладно. Но ведь можно… попробовать? Он совсем другой, она никогда не видела таких мужчин, хотя попадались ей разные.

Этот – из параллельного мира.

В параллельном мире мужчин не интересуют собственные бороды, татуировки, упругость ягодиц, «кубики» на животе и «зоны комфорта».

Их интересуют наука, пустыни, какая-то многомерная статистика, здоровье престарелой тетушки и красивые женщины.

Саша Шумакова была красива и прекрасно об этом знала.

– Я хотел сегодня ночевать в доме тети, – признался мужчина из параллельного мира. – Ты меня смущаешь.

– Ты меня тоже смущаешь.

– И что мне теперь делать? – спросил он. – Отправляться в тетин дом?

Саша посмотрела ему в лицо – на этот раз абсолютно твердо, не дрогнув.

– Решай сам, – сказала она. – Я не стану тебе помогать.

И вышла из кухни.

– До завтра, пока! – Саша помахала Тонечке рукой, сбежала с крыльца и, не оглядываясь, пошла по дорожке в сторону дальней калитки. Еще не совсем стемнело, березы у ручья темнели на фоне серого неба, словно сильно заштрихованные карандашом. Налетел ветер, березы тревожно задвигались и зашумели.

Саша сильно сжимала руки в карманах – чтобы ни о чем не думать.

Она дошла до калитки – темный провал в заборе, наполовину загороженный разросшимся кустом сирени.

Она поднырнула под ветки, которые вдруг сами собой поднялись над ней.

Саша оглянулась.

Федор оказался прямо у нее за спиной. Он придерживал куст, чтоб она прошла.

– Привет, – сказала Саша. Сердце у нее сильно забилось.

– Привет, – отозвался Федор Петрович.

Она шагнула на свой участок, помедлила.

…Ах, была не была! Ну, хоть один-то раз можно попробовать, каково это – быть с мужчиной из параллельного мира!

В конце концов, секс – это просто чистая физиология, вокруг которой слишком много всего нагромождено!

Так она думала всегда и сейчас старательно думала то же самое, чтобы не слишком увлекаться… параллельными мирами!

Саша притянула его к себе за борта красной жилетки и с силой поцеловала в губы. Кажется, он так изумился, что слегка хрюкнул.

Она целовала его и чувствовала, как он улыбается. Нет, так не годится. Она должна свести его с ума. Сию же минуту. Здесь и сейчас.

Пусть знает, что она… Тут он осторожно приобнял ее одной рукой, его ладонь оказалась на ее шее, чуть крепче прижал Сашу к себе, а затем слегка провел большим пальцем за ухом. Она моментально забыла, что именно должна была ему доказать.

Это нежное касание – большим пальцем за ухом – словно решило все дело. Она вдруг поняла: без него ей не выжить – в данную секунду.

Она почувствовала, как он трогает ее сережку, проводит ладонью по шее, до плеча, и вспомнила, какие у него руки – загорелые, с очень короткими, как у врача, ногтями. Ах, какие у него руки!

Почему-то эта мысль привела ее в восторг. Она перехватила руку и поцеловала пальцы.

Он вдруг схватил ее за нос.

Она открыла глаза.

– Ты очень красивая, – сказал Федор Петрович в темноте. – И очень решительная. И все время настороже.

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу.

Обеими руками он взял ее голову, заставил посмотреть ему в глаза, а потом прижался лбом к ее лбу.

– Сейчас не нужно ничего контролировать, – попросил он. – И бояться меня не нужно.

– Я тебя не боюсь, с чего ты взял?..

– Я вижу.

Теперь он поцеловал ее. И больше не улыбался.

Саша вся прижалась к нему, чувствуя под одеждой его тело и мечтая заполучить его в полное свое распоряжение. Раньше она никогда не торопилась, игра доставляла ей удовольствие, а теперь было не до игры.

Она вцепилась ему в волосы – короткие и плотные, как у римских статуй, – укусила за шею и даже тихонько заскулила от нетерпения.

…Медлить нельзя, время уходит и вскоре уйдет совсем.

Саша расстегнула на нем жилетку, подлезла ладонями под тонкий свитер и футболку и погладила там, куда долезла.

Он был весь горячий, жаркий.

Он нащупал заколку у нее в волосах, стянул, волосы упали ей на плечи и на лицо. Он осторожно взял прядь ее волос и подержал, словно пробуя на вес и что-то рассматривая, хотя ничего не видно было – совсем стемнело.

Саша переступила ногами, чтобы прижаться еще теснее, задела куст, сирень обдала их холодными каплями.

Она поняла только одно – ей все мешает!.. Сирень, темнота, его жилетка и собственная теплая рубаха.

Она схватила его за руку и потащила за собой.

Оказалось, что до дома далеко, невозможно, невыносимо далеко, не дойти. Они все время останавливались, целовались, трогали и гладили друг друга и не произносили ни слова.

В доме было тепло и хорошо пахло, горел торшер, который Саша всегда оставляла включенным, когда уходила, – чтобы не возвращаться в темноту.

Федор споткнулся на пороге, она на него посмотрела.

Лицо у него горело темным румянцем, обозначились морщины у рта и глаз, на виске сильно билась жилка.

– Ты очень красивый, – внезапно сказала она.

Через голову она стащила свою рубашку, запуталась в футболке, вынырнула, мотая головой, швырнула одежду в угол и села на пятки на приветливый полосатый коврик.

Федор шумно выдохнул.

В ней – в ее позе, в прямых плечах, в безупречной груди, в темных волосах – было словно язычество, какой-то доисторический эротизм, призыв. Она казалась пра-женщиной, владычицей, древней царицей, хотя ничего не делала, просто сидела на пятках на полосатом коврике!

Он опустился рядом и обнял ее за спину. Он боялся, что, если взглянет ей в лицо, она его испепелит.

Он погладил ее шею, она положила голову ему на плечо, и он поцеловал ее. Ладонями он накрыл ее грудь, замер, не в силах шевельнуться, и тут она повернулась к нему, в мгновение ока раскидала его одежду и уставилась на него.

От ее взгляда ему стало больно – всерьез.

– Не смотри на меня.

– Что?

– Не смотри на меня так.

Теперь они стояли друг против друга на коленях, и он опять подумал, что все это – ритуал, часть колдовского замысла, словно вокруг них очерчен магический круг!..

Она потянулась к нему, обняла, они обрушились на коврик, тиская и сжимая друг друга, торопясь и обжигаясь, делая друг другу больно и не замечая этого.

Во всем этом были сила и страсть параллельного мира, и не было вовсе никакой физиологии!..

Какая глупость – называть то, что они сейчас делают друг с другом, словом «секс»!

Разве «секс» бывает пропуском в другой мир, возвращением к праматерии, к первоначальной задумке творца, когда «двое в одну плоть», когда кажется, что впереди бесконечность и вечность, что только так правильно и возможно?..

В последний момент вечности она все-таки взглянула ему в лицо и еще что-то такое сверхъестественное поняла и почувствовала, но тут же забыла.

…Они замерли и долго молча лежали, не отпуская друг друга.

Потом он спросил:

– Почему ты закричала? Я сделал тебе больно?

– Я не кричала.

Он улыбнулся, она почувствовала это, не открывая глаз.

– Что, правда? – спросила она.

– Ну да.

– Я не помню, – призналась она.

– Вот и хорошо, – сказал он.

И они еще полежали молча.

– Так странно, – выговорила Саша наконец. – Мне хотелось тебя заполучить.

– Ты меня заполучила.

– И я расстроилась, когда ты стал рассказывать про папу римского. Мы решили, что ты не в себе.

– Ну, я же профессор. Так что не до конца в себе. Ты была почти права.

Теперь они лежали на полосатом коврике рядом, касаясь друг друга ногами и сцепив руки.

– Что с нами было? – спросила Саша задумчиво. – Это же явно было что-то… другое. Не… как раньше.

Он подумал немного.

– У меня тоже раньше так не было.

– Ты женат? – вдруг спросила она.

– Нет.

– И не был?

– Мне сорок восемь лет, – сказал он. – Конечно, был.

Она хотела спросить про его жену, но это было настолько неважно!..

– Ты похож на римлянина, – сказала Саша. – На римскую статую.

– А ты на языческую царицу.

И они опять замолчали.

Она странно себя чувствовала, словно после наркоза, когда в глазах еще двоится и плывет, но возвращение уже осознается. Она словно возвращалась из параллельного мира, и ей не слишком хотелось в этот, привычный.

Она зашевелилась, села и обхватила колени руками. Он попытался заправить волосы ей за уши – из этого ничего не вышло, их было так много, и они не желали слушаться. Она рассматривала его, и от ее взгляда ему становилось щекотно.

– Как ты живешь? – спросил он. – Расскажи мне.

Саша задумалась.

– Калибрую прицелы, – сказала она в конце концов. – Чтоб не промахнуться. Бизнес – это отчасти как на войне. Чтобы выжить, нужно все время отстреливаться.

– Ясно.

– А ты как живешь?

– Думаю, – сразу же ответил он. – То есть в основном думаю. Езжу в экспедиции, там тоже думаю, но на раскопках полно физической работы. Отстреливался только от расхитителей древностей в окрестностях Чичен-Ицы, на Юкатане.

– Это же какой-то знаменитый древний город, да?

– О да. Политический и культурный центр народов майя. В тысячу сто семьдесят восьмом году его разорил Хунак Кеель.

– Наверное, странно так много знать о древних городах и людях.

– Интересно, – поправил он. – Ну, и странно, конечно, тоже. Редко, когда мне совсем не хватает денег, я вожу туристов по каким-нибудь хитрым маршрутам. В пустыню к берберам или в Непал. И всякий раз меня удивляет, что люди так… ленивы и нелюбопытны. И ничего не хотят знать о своем прошлом.

– Может быть, они не всем нужны? Знания о прошлом?

– А как тогда калибровать прицелы? – спросил он. – Чтоб не промахнуться в будущем?..

Она посмотрела на него.

Он продолжал:

– Воевать имеет смысл, когда знаешь, в какую сторону воюешь.

Саша усмехнулась:

– Пока будешь раздумывать, в какую сторону, тебя непременно пристрелят.

– Возможно, – согласился Федор.

– У меня есть лед и первоклассный шабли из мужниных запасов. Хочешь?

– У тебя есть муж?

– Бывший, – сказала Саша и поднялась. – Винный погреб достался мне в наследство.

– Если бывший, то хочу.

Они сидели голые на полосатом коврике, пили шабли и ели сыр.

Возвращение из параллельного мира оказалось нелегким.

– Сколько тебе было лет, когда дядя тебя нашел и забрал к себе?

– Десять.

– Совсем маленький.

– Я не люблю об этом вспоминать.

– Ты теперь остался совсем один? После того как они оба умерли?

Он посмотрел на нее.

– Я пока не знаю, – сказал он. – Может быть, и нет.

Она вдруг испугалась.

…Может быть, и нет – это было сказано о ней. А она, оказывается, ничего о себе не знает!

Она хотела его и заполучила, но зачем он ей нужен? И нужен ли?..

И как ей приложить к себе Чичен-Ицу и снега Килиманджаро?.. Вероятней всего, они никогда не попадут в ее прицел!..

Об этом никак нельзя думать, сидя голой на ковре рядом с мужчиной, похожим на древнего римлянина, и попивая вино со льдом, и она перестала думать. Это она умела!

– Твоя мать назвала меня Шурочкой, представляешь? Я сказала, что меня зовут Александрой, и она стала обращаться ко мне Шурочка!

– Меня она чуть было не назвала Фабианом, ты же знаешь.

Она перебралась на его сторону коврика, уселась так, чтобы прижиматься к нему спиной, взяла его ладонь и стала изучать линии.

Ладонь была крепкой. Линии четко вырезанными. Саша ничего в них не понимала.

– Почему она сдала тебя в детдом?

Федор вытащил руку и поднес к ее губам свой бокал. Она отпила немного.

– Ей все мешают творить, – сказал он. – Она же актриса! А тут какой-то ребенок, его кормить нужно, одежду покупать. Ключ от квартиры выдавать, а у нее, допустим, поклонник в спальне!..

– И такое тоже было?

Он усмехнулся:

– Еще как было. Я иногда не мог попасть домой часов по пять-шесть. На лестнице сидел и читал про археологию, мне уже тогда нравились всякие раскопки и древности.

Саше стало нестерпимо жалко – не этого, похожего на римлянина, а того, маленького, который сидел на площадке. Так жалко, что слезы подступили к глазам, хотя она никогда не считала себя сентиментальной.

– Меня всегда растили тетя и дядя, но потом они уехали, и Наталья Сергеевна не разрешила им забрать меня с собой. Она тогда в очередной раз поссорилась с тетей.

– Она говорила, что дядя ее обожал.

– Дядя Филипп ее терпеть не мог. Но он был очень интеллигентным человеком, а она по глупости принимала вежливость за доброе отношение. Он никогда ей не хамил и не делал внушений, хотя, наверное, стоило бы. И она до сих пор уверена, что дядя ее любил.

– А почему они тогда поссорились?

Федор глотнул вина.

– Наталья Сергеевна считала, что тетя и дядя должны оставить ей свою московскую квартиру, чтобы она получила прописку и работу в столичном театре. Тогда без прописки нельзя было устроиться на работу.

– Я знаю.

– Тетя отдала бы в обмен на меня все, что угодно, но квартира была мидовская! И уж ее никак нельзя было отдать Наталье Сергеевне! Как и особняк на Ленинских горах.

– Ничего себе! Был и особняк на Ленинских горах?

– Да, на нынешней улице Косыгина. Там сплошные госдачи. Тетя старалась мою мать… подкупить, как я потом понял. Дарила ей подарки, водила к своим портным и в «Березку» на улице Горького. Но Наталье Сергеевне всегда было мало! Купить ее любовь или расположение нельзя просто потому, что она не знает, что это такое.

– А почему ты ее опозорил? Она сказала, что ты ее погубил, и мы с Тонечкой решили, что ты сидишь в тюрьме.

– Я должен был стать певцом или артистом. В общем, знаменитостью. И обеспечить ей «место под солнцем», как она выражается. Чтобы она служила по меньшей мере во МХАТе, а лучше в Вахтанговском, и чтобы ее приглашали в разные телевизионные программы, как Татьяну Доронину. Вместо этого я окончил университет и вожусь на помойках с черепами. И даже хуже!.. Еще работаю прислугой, нанимаюсь к людям за деньги, чтобы показывать им помойки и черепа. Зачем ты спрашиваешь?..

Она вывернула шею и цапнула его за ухо. Он охнул.

– Мне хочется немножко тебя узнать, – проговорила она нежно. – Я ничего о тебе не знаю.

– По-моему, ты знаешь обо мне даже слишком много.

Шабли тому виной, или полосатый коврик, или то, что они сидели голые, прижавшись друг к другу, только Саша вдруг раздумала возвращаться в реальный мир из параллельного!..

…В конце концов – зачем?!

Время есть. Хоть оно и выделывает странные кульбиты, петляет и путает следы. Секунды растягиваются в вечность, возникают странные конструкции пространственно-временных континуумов, внутри которых все не так, как здесь, в реальном мире.

Континуумы ее насмешили.

Саше обязательно нужно было попасть туда, внутрь этих загадочных континуумов – ну, хоть еще разок!..

Она забрала у него бокал, поставила на пол, повернулась в его руках, привстала и прижала к груди его голову.

– У тебя кудри, – сказала она с удовольствием.

Он помычал неразборчиво.

– Тебе нужно их отрастить, и ты будешь Аполлон.

– Меня уже пытались сделать Фабианом. Аполлоном быть не хочу.

Большая рука – ах, какие у него руки! – прошлась вдоль ее позвоночника, она закинула голову, и он поцеловал ее.

Наркоз начал действовать заново – в голове зашумело и поплыло.

Она еще успела удивиться, что параллельный мир, оказывается, так близко и ничего не нужно, чтобы отыскать туда дорогу – только проводник, единственный человек, который знает, как туда добраться.

На кладбищенской горке сошлось довольно много людей. Тонечка даже удивилась, что проводить старую княгиню собралось столько народу.

Здесь были майор Мурзин, его подручный Ленька, который на время церемонии даже в телефоне не играл, тетки с почты, полная молодая врачиха из поликлиники – она всхлипывала и вытирала слезы углом черного платка, совсем по-деревенски. Неугомонный Коля прикатил на своем велосипеде, пришел насупленный дядя Арсен, принес немудрящий букетик.

Москвичи – Тонечка, Саша и Родион – стояли отдельно, Федор Петрович рядом с гробом.

Отец Илларион, по всей видимости, отлично знал все дело. Он отслужил заупокойную службу как-то так, что после нее осталась светлая печаль, а не темная тоска.

Когда стали опускать гроб и за дело принялись кладбищенские рабочие, Тонечка потянула Родиона домой.

– Пойдем, помоги мне, – сказала она ему на ухо. – Сейчас все с кладбища к нам придут, нам нужно быстренько стол накрыть.

– Зачем придут? – не понял Родион.

– Так полагается, – объяснила Тонечка туманно. – Человека обязательно нужно помянуть, то есть поговорить о нем и выпить за него.

– Зачем? – снова спросил Родион.

Тонечка вздохнула:

– Чтобы не так грустить после похорон. Это правильный обычай, хороший.

У нее все было готово еще с раннего утра – и мясо, и картошка, и блины, чтоб уж как полагается. Водку и красное вино утром принесла Саша.

Едва взглянув на нее, сценарист в Тонечкиной голове встрепенулся, схватил перо и принялся торопливо сочинять вместо детектива любовную историю.

– Все хорошо? – спросила Тонечка.

– Все странно, – призналась Саша. Она отводила глаза и смущалась.

– Так, может, оно и хорошо, что странно?

– Да ну тебя, Тоня! Мне так жаль Федора. Я ночью у него спрашиваю: ты теперь остался совсем один? А он отвечает: пока не знаю.

– Разумеется, он не знает, – быстро сказала Тонечка. – Теперь только ты знаешь, останется он один или нет.

Саша махнула на нее рукой и ушла к себе.

Во время службы она держалась рядом с Тонечкой и Родионом, а в конце подошла к Федору и взяла его за руку.

Еще на подходе к дому Тонечка услыхала какой-то басовитый вой, переходящий в рев.

– Это что такое? – сама у себя спросила она и бросилась к крыльцу. – Родион, не входи, подожди меня!

Но куда там! Мальчишка взлетел на крыльцо следом за ней и даже попытался ее оттолкнуть, чтобы ворваться первым. Тонечка распахнула дверь, изнутри опять страшно завыло и заревело.

– Кто здесь? – крикнула Тонечка.

Тут же в прихожую влетела собака Буська, оставленная на время похорон дома. Она влетела, как крохотная черная торпеда, не рассчитала траекторию поворота, шеей проехалась по дощатому полу, взвыла тем самым ужасным басом, ринулась к Родиону и заплясала перед ним на задних лапах.

– Буся? – поразился Родион. – Это ты так воешь?!

Он подхватил ее на руки, прижал к себе, Буся в экстазе стала лизать ему лицо, руки, уши.

– Жуть какая, – сказала Тонечка неуверенно.

– Ты думала, мы тебя бросили, да? – спрашивал Родион у своей собаки. – Ты испугалась, что мы больше не придем, да? Ты решила, что теперь совсем одна, да?..

Тонечка моментально поняла, что говорит он о своих, а не о собакиных страхах, выдавая себя с головой!

Буся неистовствовала у него на руках. Она подпрыгивала, повизгивала, извивалась, норовила опять наброситься на мальчишку с поцелуями, вся ходила ходуном. Морда, уши, лапы – все излучало невиданное, небывалое счастье.

– Я тебя всегда, всегда буду брать с собой, – обещал ей Родион. – Ты не думай! Я даже в институт тебя буду брать с собой! И потом на работу!..

Их общую истерику нужно было как-то притушить, остановить.

– Родька, – сказала Тонечка, повязывая фартук, – послушай меня. Ни ты, ни твоя собака больше никогда не останетесь в одиночестве! У тебя теперь тьма родственников! Просто деваться от них некуда, от родственников! И ты должен привыкнуть и Буську приучить к тому, что время от времени нам всем приходится друг с другом расставаться.

– Я не хочу расставаться, – проговорил Родион, обнимаясь с собакой.

– А если тебе понадобится… я не знаю… в баню или к зубному врачу?

– В баню? – переспросил Родион в некотором замешательстве.

– Да хоть куда! – воскликнула Тонечка, составляя на стол тарелки. – Вот мы с тобой уехали в Дождев и уже давно не видели папу, Настю, Даню и деда с бабушкой. Это же не значит, что мы остались в одиночестве навсегда!

– Не значит, – согласился Родион. – Но она же собака и не понимает, что я вернусь.

– Пф-ф-ф! – фыркнула мачеха. – Так объясни ей! Она очень умная маленькая собака. И все, хватит концерты закатывать, мой руки и тащи на террасу тарелки и приборы!

Мыть руки Родион отправился, прижимая к себе Бусю, Тонечка отлично знала, как он там их моет – подставляет под воду сначала одну ладонь, потом другую, лишь бы собаку не выпускать.

– Как следует мой! – прокричала она. – С мылом! Мы были на улице, это опасно, кругом вирус!..

– Ладно, – отозвался он.

Когда подошли гости, стол был накрыт, водка перелита в хрустальный графинчик, стопки расставлены, закуски готовы, – Тонечка была очень ловкой хозяйкой.

Федор Петрович словно прятался за Сашу, она прикрывала его от взглядов. Не садясь, он выпил водки, отошел к перилам террасы и стал смотреть в сад.

Майор Мурзин принялся было поносить москвичей, но отец Илларион его моментально унял.

Дяде Арсену Тонечка сразу подала кофе. Он принял стопку, запил ее кофе, а потом холодной водой, сказал, что Лидия Ивановна была прекрасной «жалкой» женщиной, жалела его, и ушел. Ему непременно нужно было в Тверь за «хорошими нитками» и именно сегодня, работа не могла ждать.

К середине дня все разошлись по своим делам. Федор тоже куда-то делся. Тонечка с Сашей перетаскали в раковину посуду и уселись на террасе.

Им было грустно.

– Вдруг ее на самом деле отравили? – ни с того ни с сего спросила Саша. – Ведь это ужасно!

– Ужасно, – согласилась Тонечка. – Поэтому я и хочу узнать, что произошло на самом деле!.. То есть хотела.

– А сейчас уже не хочешь?

Тонечка вздохнула:

– После того как Федор сказал, что сам найдет злодея и убьет, – не знаю. Потому что мне показалось тогда, что он говорит абсолютно серьезно. Кстати, куда он делся?

– Я не знаю.

– Как?! Ты же его караулила, как орлица!

– Какая ты фантазерка, Тоня, – сказала Саша фальшиво. Она ведь на самом деле его караулила! – Даже странно для провинциальных поминок. Никто не напился, не подрался, песен не орал.

– Мы их смущаем своим московским видом, – сказала Тонечка. – С нами пить неинтересно. Они нас презирают, и наши поминки тоже. Что это за поминки – одна бутыль водки и две вина!

– Ты думаешь?

– Родион! – позвала Тонечка и прислушалась. – Родион!

И на этот раз никто не отозвался.

– Рисует, – констатировала она. – Царствие небесное он проспит со своим рисованием! А твои дети чем занимаются?

– У меня близнецы, мальчик и девочка. Они… учатся.

– Где?

Саша махнула рукой в сторону ручья.

– В Лондоне.

– Ничего себе! – восхитилась лживая Тонечка. – Ты молодец!

Она решительно не понимала необходимости отправлять детей учиться за границу, ну вот не понимала, и все тут! Она была убеждена, что учиться следует там, где предстоит жить и работать, а никакой заграничной работы она не представляла и в ее возможность не верила. Нет, наверняка где-то есть очень богатые и свободные люди, которым не нужно зарабатывать и устраивать детей, которые могут весело и с интересом тратить заработанное родителями – получить три искусствоведческих образования и одно кулинарное, к примеру, заканчивать школу бизнеса в Париже и кинематографические курсы в Лос-Анджелесе. А после этого путешествовать по миру, становиться фуд-блогерами и отдыхать на Мальдивах после поездки в Барселону!

К жизни все это не имеет никакого отношения – по крайней мере, Тонечке так казалось.

К жизни имеют отношение фундаментальное образование, умение ладить с людьми и приспосабливаться к обстоятельствам.

Усидчивость и трудолюбие, черт возьми, тоже имеют!..

Вполне возможно, существуют люди, у которых нет необходимости работать. Тратить деньги они могут в любой точке планеты, их везде будут подобострастно и ласково принимать – ну, не их самих, разумеется, а их деньги. А те, у кого необходимость работать есть, устроятся гораздо лучше там, где они нужны, – то есть где родились и получили образование.

– Я эгоистка, – призналась Тонечка вслед своим мыслям. – Я бы никогда не смогла отправить Настю учиться театральному искусству… в Нью-Йорк! Мне даже представить трудно, она там, а я здесь…

– Мне тоже поначалу было трудно, – сказала Саша. – А потом привыкла. Хотя, знаешь, все равно не до конца.

– Забери их в Москву.

Саша засмеялась.

– Какая ты фантазерка, Тонечка! Они взрослые ребята, им по двадцать два года. Уже скоро они меня должны будут забирать! Пенсия не за горами.

– Какая пенсия? У тебя любовный роман не за горами!

– Я не знаю.

– И не узнаешь, пока не попробуешь.

– Мы с ним из разных миров. Из параллельных! Он ездит в пустыню и возится там с черепами. Или с туристами! Представляешь? Я так поняла, он зарабатывает тем, что возит богатых в странные места вроде этой самой Чичен-Ицы!

– Чичен-Ица как раз очень популярное место. Я думаю, у него гораздо более сложные маршруты. Совсем… – Тонечка поискала слово, – не попсовые.

– Ну, в пустыню я за ним не поеду, – сказала Саша.

– Да тебе и не нужно, зачем?.. Я думаю, тебе с ним будет все время интересно, а это такая редкость. Такой подарок судьбы!

– Федор – подарок судьбы? – не поняла Саша.

– Когда интересно – подарок, – возразила Тонечка. – Вот взять, к примеру, меня! Я вышла замуж всего два года назад.

– Как?!

– Очень просто. И когда он стал за мной ухаживать, я тоже думала, что он мне не пара, точнее, я ему! Он на самом деле превосходный режиссер и отличный продюсер, а я никто. И вокруг него всегда куча красоток! С некоторыми он спал, других снимал в кино, третьих и так и эдак…

Саша засмеялась. Тонечка посмотрела на нее.

– А потом оказалось, что мы жить друг без друга не можем. Не только я, но и он тоже! И что самая главная наша удача, что мы нашлись, понимаешь? И нам интересно и весело вместе. – Она вздохнула и призналась: – Не легко, понимаешь? А именно – интересно и весело. Хотя он страшный тиран и деспот и заставляет меня писать по три сценария в год!

– Это много?

– Это чертовски много! Я раньше писала один, и то из сил выбивалась.

– Напиши повесть.

– Ну вот! – воскликнула Тонечка жалобно. – И ты туда же!..

– Тоня! – закричал Родион откуда-то из дома. – Там какая-то машина приехала и стоит!

– Где? – проорала Тонечка в ответ.

– У нашего забора, мне в окно видно!..

Тонечка подскочила:

– А вдруг муж мой приехал?! Он обещал!

И помчалась с крыльца в обход дома. Федор Петрович показался в дальнем конце участка, Тонечка на ходу помахала ему рукой.

Ничего подобного, никакого мужа!.. Возле ее забора и вправду стояла машина, но совсем незнакомая.

Тонечка моментально расстроилась. Не было никакого смысла мчаться.

Она постояла на дорожке и повернулась, чтобы уйти – мало ли на улице машин! – но тут ее окликнули.

– Милая! – раздался женский голос, странно знакомый. – Милая, мы ищем дом номер один по Заречной улице. Вы не подскажете?

Тонечка открыла калитку и выглянула.

Ну, конечно! Как это она сразу не признала?..

Пассажирское стекло было опущено, на панели двери лежал полный локоток, и сквозь солнцезащитные очки на Тонечку смотрела великая актриса тверского драмтеатра Наталья Сергеевна Батюшкова, мамаша Федора Петровича.

– Добрый день, – сказала вежливая Тонечка.

– Добрый, милая. Это ведь улица Заречная?

– Она самая. Вон дом номер один. Но там сейчас… никого нет. Похороны Лидии Ивановны были сегодня утром.

– Прекрасно, – одобрила Наталья Сергеевна. – А где мне взять ключ от ее обиталища?

– Вам, наверное, лучше пройти к нам, Наталья Сергеевна, – предложила Тонечка, внутренне содрогнувшись. – Ключ, должно быть, у Федора, я ему отдала…

– Откуда вы меня знаете? – Наталья Сергеевна выбралась наружу, сияя улыбкой. – Должно быть, были в театре, милая?

Тонечка ни секунды не сомневалась, что артистка ее узнала, но теперь дает сцену встречи на улице со случайной поклонницей.

– Натали, – сказали из машины, и на свет божий показался розовощекий лысый целлулоидный Борис-тенор, как Тонечка определила его еще тогда, в квартире. – Она была у вас первого мая, как вы могли позабыть? Принесла ужасное известие о смерти вашей тетушки!

– Ах да! – ненатурально воскликнула Натали. – Право, как это я не узнала! Вы же та самая милая простушка, вы были с эффектной красавицей-брюнеткой!..

– Это была я! – согласилась Тонечка. – Проходите, пожалуйста!

– Какая чудесная избушка, – сказала Натали про Тонечкин дом. – Такая романтика! Совсем как дом моей тетушки.

– Обожаемой, – подсказала Тонечка. – Вы забыли добавить – обожаемой!..

– Милая, о чем вы?..

Натали была одета в белые джинсы, обтягивающие настолько, что Тонечка забеспокоилась, удастся ли гостье снова сесть после того, как она вылезла из машины, и ярко-алую короткую кожаную курточку с камушками на плечах. Камушки во все стороны брызгали острыми цветными огнями. Волосы уложены в прическу, губы накрашены тоже алым.

О господи.

Из-за угла дома показалась Саша Шумакова.

– Тоня, где ты пропала? – заговорила она и остановилась в изумлении, завидев процессию.

И тут случился еще один сюрприз.

Из машины с водительского места выпорхнул красавец Ярослав, помчался, остановился, прикрыл глаза, видимо от экстаза, и пробормотал так, чтоб все слышали:

– Как она прекрасна. Я и забыл, что она так прекрасна.

– Здравствуйте, Шура, – заговорила Наталья Сергеевна. – Помню, помню наше короткое знакомство! Рада, что оно продолжается! Так это ваша избушка?

Саша посмотрела на Тонечку.

Тонечка посмотрела на Сашу.

Саша понимала, что должна как-то спасти Федора.

Тонечка понимала, что должна как-то спасти их обоих.

…И что теперь делать?

– Мы, вообще говоря, в Москву собирались, – с места в карьер соврала Тонечка. – Вот сейчас начнем вещи складывать.

– Да вы можете сколько угодно складывать, милая, – Натали засмеялась. – Ваша хозяйка нас примет, правда, Шурочка?

– Антонина Федоровна моя соседка, – сквозь зубы выговорила Саша. – А я ее соседка.

– Ну, какая мне разница! – миролюбиво сказала великая тверская артистка. – Милая, вы можете идти куда хотите и складывать вещи.

– Тоня! – закричал из дома Родион. – Кто к нам приехал?

– Гости! – проорала Тонечка в ответ так громко, что Наталья Сергеевна шарахнулась от нее. – Проходите на террасу.

На перилах террасы сидел Федор Петрович.

Натали, завидев его, остановилась.

Клевреты тоже остановились как вкопанные, почти уткнувшись друг в друга.

– Натали, – тревожно свистнул Борис-тенор. – Не пора ли и нам… в Москву?

– Оставьте меня, Борис. Здравствуй, сын.

– Здрасти, Наталья Сергеевна, – пробормотал Федор Петрович.

Вид у него был странный, жалкий какой-то.

– Вы не пришли на спектакль, – говорил меж тем Ярослав Саше. – Я был так огорчен, что играл лучше обычного, мне так потом сказали. Я играл свою тоску по вам, несостоявшейся!.. Отчего вы не состоялись тогда?

Саша смотрела на Федора.

Наталья Сергеевна опустилась в кресло, услужливо подставленное Борисом. Тонечка ожидала треска разорвавшейся материи, но джинсы выдержали, должно быть, мануфактура хорошая, качественная!

На террасу выскочил Родион, а за ним примчалась Буся.

– Здравствуйте! – громко сказал мальчишка и победно посмотрел на мачеху – он не забыл поздороваться!

Ему показалось, что у взрослых – которые свои! – какие-то кислые лица.

– Это Родион, мой сын, – торопливо выговорила мачеха. – А это Наталья Сергеевна, она актриса, мы с ней виделись в Твери, помнишь, я ездила? Борис и Ярослав ее… коллеги. Простите, я не знаю отчеств.

– Я опоздала на погребение тети, – провозгласила Наталья Сергеевна, – потому что меня, разумеется, никто не известил. Впрочем, я этому не удивляюсь. В этой семье до меня никогда и никому не было дела.

Родион уставился на нее. Он был поражен.

– В какой семье? – спросил он невежливо. – В нашей?!

– Мальчик, при чем тут твоя семья! Я говорю о своей. О своем сыне Фабиане!

– А! – с облегчением воскликнул Родион, которому все стало ясно. – Точно! Вы еще хотели назвать его Сосипатр! Или Псой! Да, Тоня?

Тонечка очень старалась сдержаться, но ничего не вышло.

Она сначала зафыркала, потом замотала головой, а потом все же засмеялась во весь голос.

И Саша улыбнулась. И Федор Петрович.

– Какая у вас лучистая улыбка, – шепнул Саше Ярослав.

Наталья Сергеевна пристроила локоть на спинку кресла – спинка была покатая, сплетенная из светлых прутьев, локоть все время съезжал, должно быть, держать его там было очень неловко, но она мужественно преодолевала неудобства.

– Мне нужно о многом поговорить с тобой, сын, – сказала она. – Боюсь, мы слишком давно не разговаривали друг с другом.

И тут – Тонечка поразилась мастерству – из-под темных очков у нее покатились слезы.

– Тоня? – растерянно спросил Родион, подвигаясь к мачехе, и схватил на руки свою собаку.

– Принеси воды из холодильника, – велела Тонечка. – И стакан!..

…Да что ж такое! Вот если б ее муж приехал, как обещал, все было бы гораздо проще и лучше! Он всегда точно знает, что делать!

– Я проделала весь этот путь, чтобы попрощаться с тетей и увидеть тебя, – продолжала Натали. – Но тетю уже похоронили. Надеюсь, на разговор с тобой я имею право?..

– Натали, не волнуйтесь так, вам вредно.

– Бросьте, Борис! Закурите мне сигарету!

Борис моментально выхватил из внутреннего кармана длинную пачку. Тонечка уже видела этот фокус, досматривать не осталась и потащилась за пепельницей.

Следом за ней в дом влетела Саша.

– Тоня, мы должны их выгнать!

Тонечка оглянулась.

– Как это сделать? – спросила она. – Ну, мы их разгоним, они пойдут в дом Лидии Ивановны и там засядут! Это лучше, ты думаешь? Может, пусть посидят у нас, а потом Федор их выставит?

– Да он не в себе! – выпалила Саша. – Как под гипнозом!

– Налей ему водки. Вон в холодильнике.

– Как ты думаешь, – Родион сунул Тонечке бутылку с холодной водой и стакан, – можно ее нарисовать, эту тетку? Она очень интересная.

– По-моему, противная.

– Интересная!

– Рисуй, но только так, чтоб она не видела. Проблем не оберемся.

– Почему не оберемся?

– Потому что она противная!

Тонечка вернулась на террасу, поставила перед Натали воду, стакан и пепельницу.

Великая актриса курила и говорила – и то и другое нервно. Федор смотрел в сторону и молчал. Борис не сводил с актрисы глаз. Ярослав маялся в ожидании Саши, которая не выходила.

– Рано или поздно это должно было случиться, – говорила Наталья Сергеевна. – Мы должны были остаться с тобой наедине, и вот мы остались!

Тонечка мимолетно удивилась – как же наедине, когда вокруг столько зрителей и слушателей, – но оказалось, что речь идет совсем не об этом.

– Теперь семья – это я и ты, – продолжала Натали. – С уходом тети ты должен наконец вспомнить о том, что у тебя есть мать, и подумать о ней хоть немного! Ведь и мой срок определен, я тоже когда-нибудь покину этот мир, чтобы оказаться в другом, который добрее и лучше!

– Натали, – попытался остановить ее Борис, – что вы говорите, вы разбиваете мне сердце!

– Я знаю, что говорю! Но ты даже не удосужился позвонить мне, сын!

– Ты тоже не удосужилась позвонить мне, мама, – процедил Федор Петрович. – Хотя знала, что тетя умерла…

– Ты упрекаешь меня?! – поразилась Натали. – И в чем?! В том, что я, слабая женщина, не могла пережить силы своей скорби?! Бог мой, бог мой! Как ты заблуждаешься на мой счет! Да я слегла сразу же, как только узнала от этих посторонних девиц! Пришлось даже отменять спектакль!

– Насколько я знаю, спектакль был сыгран, – бодро вмешалась Тонечка. – По слухам, Ярослав играл лучше обычного.

Наталья Сергеевна моментально отвлеклась:

– Кто вам это сказал?

– Что именно?

– Что Ярослав как-то особенно играл! Он играл как всегда, в меру своих возможностей!

– О, Мадонна, – пробормотал Ярослав.

– Значит, играли все-таки, – подытожила Тонечка.

Она никак не могла понять, почему Федор молча слушает и не защищается? Или правда мать с ее инсинуациями действует на него гипнотически?..

– Мы должны раз и навсегда все расставить по своим местам, – продолжала Натали, обращаясь к Федору. – В конце концов, я тоже имею право! И я должна знать, в какой сумме исчисляется тетино наследство и что из него полагается мне как ближайшей родственнице!

– Понятия не имею. – Федор спрыгнул с перил. Старая терраса вся содрогнулась. – Узнавай сама.

– А что сказано в завещании?

– Я не знаю, – повторил Федор устало. – Я даже не знаю, есть ли оно. Мы с ней никогда не обсуждали этих вопросов. Она не любила говорить о смерти.

– Я тебе не верю. Разумеется, ты все знаешь, потому и примчался сюда по первому зову! Когда я звала тебя, ты никогда не появлялся! Ты все время был в каких-то диких местах!

– Натали, не волнуйтесь, – сунулся Борис. – Вы нам нужны, вы достояние!

– Ах, оставьте меня! Я разговариваю со своим единственным сыном.

– Какой я тебе сын? – вдруг спросил Федор тяжелым голосом и пошел на Наталью Сергеевну. – Ты ничего обо мне не знаешь и никогда не знала! Ты вышвырнула меня из дома, а тетя с дядей подобрали! Я очень стараюсь, чтобы ты ни в чем не нуждалась, но ты даже не замечаешь этого, как не замечала тетиных переводов! Я не знал, я бы запретил ей!

Натали вскочила и спряталась за кресло.

Борис попятился и помахал указательным пальцем перед носом Федора.

– Но, но, но, – пробормотал он, оглядываясь на Ярослава.

Но от того помощи ждать не приходилось, он сосредоточенно любовался садом.

– Зачем ты приехала? – продолжал Федор. – Зачем притащила с собой этих уродов?!

– Позвольте! – вскричал Ярослав, не в силах вынести такого страшного оскорбления. – Это уж вы слишком!

Из дома выбежала Саша, и Ярослав подскочил к ней.

– Позвольте, я провожу вас! Уйдемте, тут сцена!

– За каким наследством? – орал Федор Петрович. – Что ты хочешь забрать из ее дома? Этажерку? Ты испоганила нам жизнь, как же ты не понимаешь?! Мы потом долго ее чинили! Дядя Филипп умер, ты даже не объявилась и не сказала нам с тетей ни слова! У меня нет ни жены, ни детей, а мне почти пятьдесят, потому что я боюсь, вдруг я такой же, как ты! И в один прекрасный день окажется, что мне нет дела ни до кого, кроме себя самого и своих… закидонов!..

Натали выдвинулась из-за кресла, нацелила на сына палец и завизжала:

– Ты, ты, ты! Ты во всем виноват! Ты не дал мне сделать карьеру! Я ушла в декрет, отказалась от фильма, я вынуждена была просить эту старую каргу, тетку, чтобы она сидела с тобой! И она воспользовалась! Она переманила тебя на свою сторону! Ты ее обожал, а меня не желал знать!.. Я хочу, чтобы она заплатила за это, хоть с того света! Я добьюсь своей доли наследства! Вы жили во дворцах и спали на шелках, а я тянула лямку в провинциальном театре! Я!.. Я была лучшей на курсе, и что вы со мной сделали?! Вы погубили меня!

Федор пошел было на нее, но тут на нем повисла откуда-то появившаяся Саша Шумакова.

– Тихо, – быстро выговорила она. – Ну, тихо, тихо!.. Уходи! Уходи, слышишь меня?..

Он остановился и посмотрел на нее словно с величайшим изумлением. Взял за плечи и посмотрел еще раз.

Хотел что-то сказать, не смог, сбежал с крыльца и зашагал по дорожке к дальней калитке.

Наталья Сергеевна, задыхаясь, упала в кресло.

– Кто-нибудь, – прохрипела она. – Воды! Воды!

Никто не шевельнулся.

Она сама налила себе воды из бутылки и жадно глотнула.

– Негодяй, – сказала она и еще раз глотнула. – Подонок!.. Где ключи от теткиного дома?

– У Федора Петровича, – отрезала Тонечка.

Наталья Сергеевна тяжело поднялась, крепкой ладонью утерла широкое лицо и произнесла, обращаясь к Саше:

– Если ты вздумала его охмурить, так и знай, этого не будет! Я тебя со свету сживу, сучонку. Наследство мое.

– Натали… – пробормотал Борис-тенор. Лицо и весь череп у него были бурого цвета – должно быть, от страха.

– Как я сказала, так и будет, – заключила Наталья Сергеевна и размашисто пошла прочь с террасы, но приостановилась и пообещала: – Передай ему, что в следующий раз я приду с судебными приставами.

– Лучше сразу со спецназом, – посоветовала Тонечка. – От греха подальше.

– Поговори еще!..

Вскоре возле забора зафырчала машина, а потом стало тихо, как прежде. Слышно было, как в ручье квакает очумевшая ранняя лягушка.

– Вот дает тетка, – сказал Родион через некоторое время. – Зажигает не по-детски.

Тонечка зашла в дом и вернулась с ведром и шваброй. Саша посмотрела на нее.

– Это ты правильно придумала, – сказала она. – И всем нужно умыться.

– Я утром умывался, – сообщил мальчишка.

– Это неважно. Нужно еще раз.

Тонечка протерла пол и велела Саше:

– Пойди и приведи его. А мы пока самовар взбодрим.

Через некоторое время Саша вернулась и объявила, что Федора нигде нет.

– Ни у меня, ни у Лидии Ивановны, – сказала она. – Пропал.

Следующим утром Тонечка долго пыталась сообразить, какой нынче день, но не смогла. О том, что можно заглянуть в телефон и он все покажет, она как-то позабыла.

Соорудив завтрак, она постучала Родиону:

– Вставайте, обезьяны, пойдем ветеринарную аптеку искать!

…Хорошо бы все же осознать, какой нынче день, ведь нужно посещать онлайн-уроки! Сколько они их уже не посещают?

«…А дочери ты когда в последний раз звонила? – «онлайн» осведомилась мама Марина Тимофеевна в Тонечкиной голове, – а мне?.. А муж твой чем занят? Ты не в курсе?»

– Не в курсе, не в курсе я! – вслух ответила Тонечка с раздражением.

Конечно, она кругом виновата – а все малодушие и эгоизм! Вот и сейчас вместо того, чтобы засадить Родиона за учебу, она собирается искать аптеку, чтобы спасти его собаку от воображаемых клещей! Еще ей непременно нужно зайти к отцу Иллариону и повидать дядю Арсена.

В общем, много всего! Не до уроков.

На завтрак была яичница, которую Родион обожал. Тонечка терла на крупной терке картофелину, жарила тонкие стружки в масле, добавляла сосиски и разбивала три яйца. Она была уверена, что, если бы жарила шесть, Родион был бы еще более счастлив.

– А где тут ветеринарная аптека? – с набитым ртом спрашивал он. – Как мы ее будем искать?

– Прожуй, а потом говори. С набитым ртом говорить неприлично. Мы спросим у людей, и они нам все расскажут.

– Ты думаешь, здесь есть?

– Ну, конечно, есть! Здесь должна быть обязательно!

– Почему обязательно?

– Не фыркай, когда пьешь чай, ты же не лошадь! Здесь ветеринарная аптека нужна не столько кошкам и собакам, сколько коровам, курам. Лошадям вот тоже нужна! Люди держат животных, им витамины необходимы, лекарства всякие! Так что я уверена, аптека есть.

– Курам? – усомнился Родион. – Лекарства?

– Представь себе!

Она сунула в рюкзачок маски и перчатки – в последнее время она то и дело забывала о карантине, как и об онлайн-уроках, велела мальчишке надеть на Бусю ошейник и пристегнуть поводок.

И они отправились.

Окна в Сашином доме стояли нараспашку, хотя было совсем не жарко, Тонечка даже натянула на кудри капюшон.

– Родион, – велела мачеха, – сбегай посмотри, у Саши все в порядке?

Родион ринулся было к калитке, но тут хозяйка выглянула из окна.

– Привет, – сказала она, жмурясь от холодного солнца. – Вы куда?

– Мы в ветеринарную аптеку, – отчитался Родион, – чтоб Бусю не покусали клещи!

– Зачем ты окна открыла? – спросила Тонечка.

– Душно.

– Ты не заболела?

– Нет.

– А Федор нашелся?

– Нет.

– И не звонил?

– Тонечка, – сказала Саша, – ступай себе с богом в ветеринарную аптеку!..

– Я еще хочу к отцу Иллариону зайти!

Саша высунулась еще больше.

– Зачем?

– Я тебе потом расскажу, – мстительно пообещала Тонечка, которую послали в аптеку. – Ты вечером придешь?

– А вы до вечера ходить будете?

Тут московская сценаристка засмеялась.

Они стояли с Родионом посреди Заречной и перекликались через всю улицу с соседкой, которая наполовину торчала из окна – ведь так и положено в городе Дождев! Наверняка майор Мурзин не нашел бы в этой сцене ничего ненавистно-московского!

– Саш, мы мигом. Я тесто завела по новому рецепту, с коньяком, если долго будем ходить, оно перестоит.

– Что ж ты мне не сказала, что плюшки будут? – запричитал Родион. – Я бы заранее радовался!

Тонечка махнула Саше рукой, и они отправились дальше.

Никого из встречных Тонечка специально не стала расспрашивать – она была уверена, что ветеринарная аптека найдется сама, где-нибудь за поликлиникой и участком.

Буся на розовом поводке трусила рядом с мальчишкой, как настоящая большая собака, и парочка выглядела комично – длинный, худой, нескладный Родион, широко шагающий на тощих стрекозиных ногах, и рядом с ним крохотная ушастая чепуха. Родион делал один шаг, а Буся в это время десять.

Так они и шли.

На крыльце «Рублевочки» толпились какие-то тетки, громко разговаривали и замолчали, завидев Тонечку с Родионом и собакой.

– Добрый день, – поздоровалась вежливая Тонечка.

Тетки вразнобой ответили, а потом одна сказала:

– Ты глянь, Валюш, каких крысюков на веревке водют! Скоро тараканов будут водить!

– Да погоди ты!

Валюша – та самая, с почты, – как колобок скатилась по ступеням и подкатилась к Тонечке.

– Хорошо вчера Лидию-то Ивановну проводили, по-человечески, – заговорила она. – Даже Колька мой сказал, хорошая, мол, женщина была!

– Коля ваш сын? – удивилась Тонечка. – Который нас иногда подвозит?

– Мой, чей еще! – в свою очередь удивилась Валюша. – Вырос детина, а в голове ветрило!.. Хорошо хоть, на машине выучился, зарабатывает мал-мала!.. Слушай, а внук-то ейный, старухин-то, убивается за бабкой? Или готово дело, в Москву смотался?

– По-моему, нет, – сказала Тонечка. – По-моему, не смотался. Здесь где-то.

Валюша махнула на нее рукой.

– Да чего там! Все уж знают, что он с соседкой твоей живет, с охламонкой!

– Почему охламонкой?

– Так у ней муж! – выпалила Валюша. – Такой хороший мужик, обходительный! Мой-то, пока за драку не сел, ему и забор поправлял, и валуны на участок возил, и сруб колодезный ладил!.. Она-то все в доме сидела, видать, красоту наводила, но все ж таки иногда показывалась. А он, муж, на участке вместе с мужиками колотился, на равных.

– Муж, – пробормотала Тонечка. – Муж объелся груш.

– И не объелся ничего, а хороший мужик, говорю! Давно она с бабкиным внуком-то крутит?

– Я не знаю, Валюша. Вы мне лучше скажите, ветеринарная аптека есть у вас?

– Как не быть, есть. Мимо почты нашей пройдешь, и потом еще малость, мостик перейдешь, тут она и будет тебе, аптека, по правую руку сразу за мостиком.

– Спасибо.

– Не на чем. А что внука разыскала – молодец. Хоть отпели по-людски, отслужили!

– Тонь, – сказал Родион, когда они пошли дальше, – по-моему, Саша хорошая. Ты не слушай никого.

Это настолько совпадало с Тонечкиными мыслями – а она опять мечтала: вот бы Саша оказалась «хорошей», они бы тогда дружили, – что от неожиданности Тонечка взяла его за плечо.

– Чего такое?

– Ничего. Ты на удивление проницателен.

Мальчишка неловко погладил ее руку у себя на плече. Они опять пошли.

– Когда рисуешь, – начал он, – всегда получается не то, что хочешь, а то, что есть на самом деле.

– Как так?

– Ну, вот я хочу нарисовать красиво, а выходит урод какой-то. Или собаку нарисовать доброй! А получается страшная собака! А Саша сразу получилась красивой и доброй. Ты же видела!

– Видела, – согласилась Тонечка.

– Ну вот, – подытожил Родион. – Она такая – добрая и красивая.

– Интересная теория.

– Да не теория, а так оно и есть на самом деле.

– Ты поэтому нас не рисуешь? – спросила мачеха. – Ни меня, ни отца? Боишься, что мы окажемся не такими, как тебе хочется?..

Родион засопел. Мачеха понимала его слишком хорошо, даже то, что он прятал. Особенно то, что он прятал! И его это немного пугало.

Они миновали барак-поликлинику, а потом и участок. Ленька стоял на крыльце, подперев плечом столбушок, и пялился в телефон.

– Вот, – сказала Тонечка назидательно, – не возьмешься за ум, в смысле уроков, станешь как этот тип – будешь всю жизнь собой стены подпирать и в телефоне шарить!..

– Да ну-у-у, – протянул Родион, которого телефон решительно не интересовал, в отличие от карандашей и красок. – Что там интересного-то… я лучше рисовать буду!

Тонечка вздохнула. Воспитательно-нравоучительная атака захлебнулась. Да ей и не хотелось воспитывать – только разговаривать, щуриться на солнце, раздумывать, когда придет тепло, посматривать на потешную маленькую собаку, которая шла, как большая, шагать по тротуару, непременно здороваясь с редкими прохожими.

…Лень, малодушие и эгоизм всему виной. Права мама.

Они перешли мостик – чугунные витые решетки были густо увешаны ржавыми замками с надписями «Леха плюс Лена» и нацарапанными сердцами, – внизу шумел сердитый всклокоченный ручей. Они остановились и немного посмотрели в воду. Буська тоже просунулась меж чугунными завитками и свесила голову вниз.

– Если снимут карантин, – сказала Тонечка мечтательно, – папа отвезет нас в Бухару, мы его попросим. Вот где тебе понравится! Там такие арыки, карагачи, речки мелководные! И очень шумные, потому что быстрые, ледяные, текут с гор, тащат с собой камни. А изразцы какие на мечетях, а сады!..

– Где это, Бухара?

– Темень ты необразованная, Родька! В Узбекистане!

– А туда можно взять собаку?

– Ты мне надоел со своей собакой. Конечно, можно.

– Тогда поедем.

Тонечка засмеялась, и они пошли дальше.

Как хорошо идти по весенней улице без перчаток и ненавистной маски и мечтать о Бухаре!..

Ветеринарная аптека действительно оказалась сразу за мостиком – кирпичный домик, синие ворота, вывеска «Ветпомощь».

Они поднялись на невысокое, в три ступеньки, крылечко, Тонечка сунула Родиону перчатки и маску и велела облачаться.

– В помещении без этого нельзя!..

Внутри с правой стороны была стойка со стеклянной витриной, а с левой – три видавших вида стула. На одном из стульев боком сидела какая-то тетка в очках на кончике носа и читала длинную инструкцию, у стойки стоял водитель Коля и болтал с парнем за прилавком.

– Теть Тоня! – обрадовался Коля. – Здорово! Вы чего? Решили свое недоразумение усыпить? Надоела?

И засмеялся от души. Тетка поверх очков глянула неодобрительно. Родион подхватил Бусю на руки, всем своим видом демонстрируя, что готов ради нее броситься под танк.

– Нам нужны капли на холку от клещей и блох, – твердо сказала Тонечка.

– Да ее если блоха цапнет, она со страху сразу кони кинет!..

– Ничего она не кинет, – пробормотал Родион. Он стал весь красный.

– Не пойму я, – пожаловалась тетка с инструкцией, – есть в составе дрожжи или нет?

– Давайте я сам погляжу, теть Марусь, – предложил парень из-за прилавка. – Вроде должны быть.

Родион с собакой на руках рассматривал витрину, вид у обоих был сердитый.

– Вот же написано, дрожжи пивные натуральные!

Тетка обрадовалась:

– Спасибо тебе, Игорек, давай тогда мне три упаковки.

Парень заглянул под прилавок.

– Только две остались, теть Марусь. Может, вам заказать? Мы под заказ возим!

– Давай две и еще пару закажи!

– Смотри, – сказал Родион Тонечке. – Витамины для поросят!

– А я тебе что говорила? Наверняка и для лошадей есть!

– А вы лошадь держите? – с недоверием спросил Игорек. – Для лошадей лучше не у нас, а на конюшне брать, они больше разбираются.

Тонечка улыбнулась:

– Лошадей не держим, нам нужно собаку от клещей обработать.

– Они с Заречной, – пояснил Коля, словно название улицы должно было все объяснить приятелю.

И на самом деле объяснило!..

– А-а-а, – протянул тот. – Поня-ятно! Так вы ж траву косите то и дело, какие там у вас клещи?

– Нам на всякий случай. Вдруг мы на охоту соберемся. На лису пойдем.

Парни переглянулись. Тонечка была абсолютно серьезна. Родион с Бусей уже готовы смеяться.

– На охоту? – переспросил Игорек с явным затруднением.

– Так есть препарат или нет?

– Есть! – И парень выложил на прилавок коробочку. – А у вас лицензия, что ли?

– Какая лицензия?

– Охотничья!

– Конечно, – подтвердила Тонечка не моргнув глазом.

– И оружие?

– И оружие. Как без оружия на охоту?.. И еще вот эту штучку дайте нам, пожалуйста, для когтей. Будем когти стричь!..

– Им еще и когти стригут? – удивился Коля. – Вон у нас на дворе кобель, ему когти сроду никто не стриг!

– Собаки разные бывают, – объяснила Тонечка. – Как и люди.

– И на что она нужна, такая?..

– Она наш друг, – сказала Тонечка твердо. – Сколько мы должны?..

Они заплатили и вышли на улицу.

– Усыпить, – пробормотал Родион. – Идиотизм.

– А ты сразу копытом бить, – упрекнула мачеха. – Тебе глупости говорят, и ты в ответ говори! Шутка – самое лучшее оружие.

Родион покрепче прижал Бусю к себе, словно давал понять, что ей ничего не угрожает.

…Как он будет жить, подумала Тонечка жалостливо, если обыкновенные неуклюжие глупости приводят его в такой ужас! Нет, срочно нужно вызвать мужа, чтоб он принялся за воспитание сына! Она не справляется!..

– А ты уверена, что ей нужно когти стричь?

– Абсолютно!

– Я не умею.

– Я тоже. Придется научиться. Давай сейчас направо, пройдем мимо будки дяди Арсена и к отцу Иллариону.

Однако будка сапожника была пуста. Тонечка подумала, куда он мог подеваться, и сообразила, что, должно быть, починяет диван в доме старой княгини. Это значит, что Федор Петрович вернулся? Нет, не значит, дом стоит открытый, дверь подперта лопатой.

…Почему разбойники вновь залезли туда на другой день после убийства старухи? В том, что было убийство, Тонечка теперь нисколько не сомневалась. Зачем? В первый раз они забрали только камею и потом зачем-то пришли опять!

Что произошло именно тогда? Они узнали о бесценной книге и пришли за ней? Но не нашли, потому что Тонечка ее забрала? Откуда о ней могли узнать? О ней знали только Федор и Лидия Ивановна, которая к этому времени уже умерла!

Выходит, Федор рассказал кому-то? Но зачем? И кому он мог рассказать?..

И Саша! Валюша сказала, что у нее муж – «хороший, обходительный» мужчина! Часто приезжал, нанимал местных мужиков, чтоб они ставили забор и эрзац-колодец. Он работал на участке, а она в основном сидела в доме, и это на нее похоже – у нее страсть к интернет-конференциям! Получается, она врет, что была в Дождеве один раз и никого здесь не знает!

Кто они – Федор и Саша? Может, дождевские Бонни и Клайд?

– Пф-ф-ф! – вслух фыркнула Тонечка. – Чепуха какая! Несусветная!..

– Так я и говорю! Может, тогда не будем стричь?

Тонечка посмотрела на Родиона.

– Когти, – добавил он.

– Господи, ты все про свою собаку!

– А ты про кого?

– Вон дом отца Иллариона, мы уже пришли. Не забудь поздороваться!

Илларион хозяйничал под навесом возле своей лесопилки, обстругивал рубанком широкую толстую доску. Он был в брезентовых штанах и тельняшке. Загорелые руки, как у кузнеца – натруженные, сильные, грязные.

На яблоне висел небольшой транзисторный приемничек, очень старый, из него доносилась бодрая песня про веселый ветер.

Сценарист в Тонечкиной голове очнулся от дремы и потянулся к перу и свитку.

– Добрый день! – прокричала Тонечка из-за калитки. – Можно к вам, отец?

Илларион оглянулся, бросил рубанок и пошел навстречу.

– Не ожидал, – прогудел он, распахнул калитку и пропустил всю троицу. – Доброго дня!

– Здрасти, – пробормотал Родион.

– Все дела, – батюшка оглянулся на верстак. – Отец дьякон в Новороссийск к родственникам уехал, одному приходится, а не всегда сподручно!

– Может, мы вам поможем?

Отец Илларион засмеялся:

– Благодарствуйте, матушка, тут работа не женская!

– Так вот же Родион! Он всегда готов!

Родион сверху вниз покосился на мачеху.

Ничего он не готов! Рисовать – это да! А чужому дяденьке помогать доски стругать не готов вовсе.

– Если мы понадобимся, зовите нас сразу же!

– Так и сделаю, – согласился Илларион и предложил неуверенно: – Может, чайку согреть? Я давеча в «Рублевочке» мармеладу взял, свежий!..

Видно было, что отвлекаться от работы ему не хочется, и чай он предлагает «из плезиру» – точно так же, как Тонечка предлагала помощь, свою и Родиона.

– Нет, нет, – успокоила она батюшку. – Спасибо! У меня тесто заведено, боюсь, перестоит. Мы побежим. Я спросить хотела!

– Спрашивай, матушка.

– У Димы Бензовоза, который в храм жертвовал, жена за границу уехала. Помните, вы рассказывали?

– Как не помнить!

– А в первый раз, когда нам всем по голове дали, вы говорили, что она была молодая и непутевая, королева красоты.

– Так оно и есть.

– Отец Илларион, вы не знаете, эта королева красоты – его первая жена?

Священник вдруг удивился так, что стал пальцами скрести подбородок в сильнейшем недоумении.

– Я почему так подумала, – затараторила Тонечка. – Если он уже взрослый был, ну, не семнадцати лет, когда стал бензин воровать и бандитами командовать, значит, наверняка у него в прежние, добандитские времена должна была быть жена, самая обыкновенная, никакая не красавица, понимаете? Может, в ПТУ вместе учились или на танцах познакомились.

– Была какая-то, – сказал Илларион. – Совершенно точно была! И как это тебе, матушка, в голову пришло? Только я не знаю, кто она и откуда!..

– Скорее всего, местная, из Дождева, – продолжала Тонечка тараторить. – Дима же местный! Наверняка он тут и женился, когда из армии пришел, или что-то в этом роде. Двадцати лет от роду, тогда все так женились.

– А что от меня-то требуется?

Тонечка перевела дыхание.

– Можете документы посмотреть? Наверняка в местном ЗАГСе есть на этот счет записи! Мне не покажут, я чужая, да еще из Москвы. А вас тут все знают! И уважают, – добавила она, подумав.

Отец Илларион опять почесал бороду.

– Это, пожалуй, можно, – согласился он. – В ЗАГСе у нас Зоя Федоровна, хорошая женщина, ответственная. Прихожанка моя.

– Попросите ее посмотреть архивы, батюшка, – умоляющим голосом проговорила Тонечка, словно от этих архивов зависела жизнь. – Если жена была, значит, нам нужно ее найти. Она может многое знать о его делах, понимаете? Вторая-то, скорее всего, ничего не знала, раз она королева красоты, жена-трофей! А первая, вполне возможно, была жена-товарищ! И он мог ей рассказывать и про ковчежец, и… еще про что-нибудь, – быстро закруглилась Тонечка.

– Попрошу, попрошу непременно! – уверил отец Илларион. – Дал бы бог ковчежец вернуть, я бы, кажется, в паломничество на Афон собрался. Такая тягость на плечах, не уберег реликвию. Упекут служить за полярный круг, и поделом мне!..

– Мы попробуем найти, – сказала Тонечка. – Постараемся.

– Помогай Господь, матушка.

Домой возвращались веселые. В «Рублевочке» купили свежего мармелада и предвкушали все самое прекрасное – горячие плюшки, чай с мятой, карандаши и альбомы для Родиона и хорошую книжку для Тонечки.

Дома никто не станет обзывать Бусю «крысюком» или «таракашкой», не примется о них судачить, не уставится вслед. За хлипким заборчиком простирается их собственный мир – надежный, прочный, уютно устроенный. Этому миру не угрожают никакие беды и несчастья, он со всех сторон защищен, словно древняя крепость.

А в случае чего из Москвы примчится отец и моментально наведет порядок!

Так представлялось Родиону.

Свернув на Заречную, они остановились как вкопанные.

Из распахнутого окна Сашиного домика вылетела табуретка и обрушилась в палисадник. Следом за табуреткой вылетел дуршлаг, а за ним цветочная корзинка.

– Господи, – пробормотала Тонечка и ринулась к дому.

За ней топал Родион.

– Не ходи за мной! – на ходу скомандовала она, но мальчишка дунул еще быстрее, опередил мачеху и первым вскочил на крыльцо.

В дом они ворвались одновременно.

В большой комнате царил полный разгром. Стол сдвинут, книжные полки выпотрошены, посуда из горки составлена на пол, почему-то в центр расстеленной там же скатерти. За отодвинутым от стены диваном лицом вниз лежал человек.

Тонечка вскрикнула.

– Родька, беги в участок, зови людей! Быстро!..

И осторожно шагнула к лежащему.

Тот зашевелился, поднял голову и оказался… Сашей Шумаковой.

– Привет, – сказала она как ни в чем не бывало. – Тонь, там под диваном что-то застряло, не могу вытащить. Подтолкни с той стороны.

Как под гипнозом, Тонечка подошла, присела на корточки и стала шарить под диваном. Нашарив нечто мягкое, она дернула и потащила на себя.

– На меня, на меня толкай! – пропыхтела Саша. – С той стороны не вытащить, я уже пробовала.

– Саш, ты чего? – спросил Родион в изумлении.

Подошел, приподнял диван и заглянул под него. Саша вытащила огромного пыльного слона – мягкую игрушку, – встала и швырнула в окно.

Тонечка и Родион проводили слона глазами.

– Что здесь происходит? – спросила Тонечка строгим голосом. – Мы подумали, что на тебя напали!

– Я убираю свой дом, – объяснила Саша. – Никто на меня не нападал.

– А зачем ты выкидываешь на улицу вещи?

– Затем, что они мне не нужны.

Тонечка подошла и пощупала ей лоб, как делала, когда дети внушали ей опасения. Саша отстранилась.

– Нет у меня температуры!

– Температуры нет, – согласилась Тонечка. – Но ты почему-то кидаешься вещами из окна.

– Вы мне пока не мешайте, – попросила Саша. – Мне нужно закончить.

Тонечка подумала немного:

– Хочешь, мы тебе поможем? Вместе мы вышвырнем вещи втрое быстрее.

– Нет, я сама.

Тонечка посмотрела на нее.

Она была одета в широкие штаны, тесную футболку, на голове повязка, лицо бледное, вид решительный.

– Ты должна мне все объяснить, – сказала Тонечка.

– Хорошо, хорошо, – быстро согласилась Саша. – Только не сейчас, ладно?

– А когда? – Тонечка решила, что ни за что не отстанет.

– Вечером, – пообещала Саша. – Вот прямо сегодня вечером. Я потом позову Родиона, когда мне нужно будет вытащить кровать, ладно?

Тонечка кивнула, словно это было самое обычное дело – среди бела дня вытаскивать из собственного дома свою кровать.

– Пойдем, ребята! – позвала она Родиона с Бусей, и через разгромленную кухню все трое вышли на заднее крыльцо и террасу.

– Что она делает, а, Тонь? Она сегодня странная какая-то!

– Странная, – согласилась Тонечка. – Но мы не должны ей мешать. Так бывает.

– Как?

Тонечка промолчала.

Вдвоем они накапали собаке на шею несколько капель гадкого масла, и как только Родион отвернулся, Тонечка салфеткой стряхнула масло с собачьего загривка. В то, что Бусю на участке укусит какой-то залетный клещ, она не верила, зато была убеждена в том, что отрава может сильно навредить такой маленькой собаке. Поход в аптеку и капли были придуманы для успокоения Родиона, и только.

И он на самом деле успокоился! Подхватил альбом и собаку и помчался на ручей рисовать березы. Он старался рисовать их каждый день, чтоб видно было, как постепенно распускаются листья.

Тонечка принялась за хозяйство. Дел было много – плюшки, бульон, а к вечеру она хотела еще утку запечь! Она налепила плюшек, чтоб много изюма и сахара, так любил Родион, поставила бульон, замариновала утку, убрала посуду, протерла внизу полы, прикинула, можно ли на втором этаже помыть завтра, но сказала себе, что лень – мать всех пороков, и на втором этаже помыла тоже.

Все это время она напряженно размышляла. Сценарист в ее голове прилежно писал.

…Значит, так.

Некто в тихом Дождеве замышляет несколько ограблений. Этот некто, вернее даже эти, потому что их двое, осведомлены о том, что в храме спрятана небывалой цены реликвия, когда-то пожертвованная бандитом по кличке Дима Бензовоз. Они же осведомлены о том, что в доме старой княгини хранятся какие-то сокровища. Под видом волонтеров – сейчас самый удобный для этого момент, про волонтеров с утра до ночи говорят по телевизору и показывают людей в масках, перчатках и халатах – эти двое отправляются в будку сапожника, чтобы на нем проверить, сработает ли план.

План срабатывает.

Сапожник ни о чем не подозревает, дает сделать себе укол, засыпает, бандиты в качестве трофея прихватывают единственное, что есть в будке более или менее ценного, – старое обручальное кольцо. Дядя Арсен остается в живых, впрочем, если бы он помер, никто не хватился бы! Он один на свете, его жизнь и смерть никому не интересны.

Они отправляются к старой княгине, и она тоже впускает их и дает сделать укол! Соседи, то есть Тонечка с Родионом, ничего не видят и не слышат, потому что никакая машина не приезжала, просто в сумерках двое тихо прошли на соседний участок, да и все. Они делают укол, закрывают шторы, обыскивают дом. Возможно, находят тайник за старым женским портретом, но и там только какая-то книга. Они бросают книгу на этажерке – зачем она им! Но никаких других сокровищ не находят и забирают камею.

Впрочем, может, Лидия Ивановна занималась с книгой, когда они пришли, и сама положила ее на этажерку. Так даже логичнее, потому что получается, что они нашли тайник пустым – если открыли его в первый заход.

Лидия Ивановна укола не пережила, хотя боролась долго, почти до самого утра, когда сумела подняться и пойти за помощью. Внуку позвонить она не могла – если у нее и был телефон. В «Капитанской бухте», где этот самый внук находился, связи нет.

На следующий день настает очередь храма. Он пуст, службы не проводят, священник заходит от случая к случаю. Они поджидают священника, тот открывает храм, начинает его обходить, получает удар по голове. Те двое бегут в алтарь, открывают тайник – выходит, они знают, где он! – забирают реликвию, но тут в храме появляются две случайные посетительницы – Саша и она сама, Тонечка.

Бандиты наблюдают за ними, затаившись.

Тонечка отходит в правый придел, Саша остается одна, бандиты выбегают, толкают ее в стену – она их не видит, – выскакивают на улицу и исчезают, пока они возятся с отцом Илларионом и друг с другом.

Еще через день они почему-то предпринимают вторую попытку разыскать что-то в доме старой княгини!

В результате они заполучают ковчежец царя Алексея Михайловича, средневековую камею и обручальное кольцо сапожника.

Улов не просто богатый – роскошный!

Только вопрос – как это сбыть?

Тонечка с мокрой тряпкой в руке присела боком за свой письменный стол и принялась машинально вытирать столешницу.

Вот если бы она, Тонечка, должна была тайно продать ковчежец и камею неслыханной цены, что бы она стала делать?.. К кому обратилась бы?..

Она думала и вытирала стол. Откуда столько пыли, они же, считай, в деревне!..

Получается, ей, Тонечке, обратиться не к кому!.. Ну, если речь идет о тайне. Знакомые ювелиры и искусствоведы – сплошь приятели ее мужа, тайна моментально раскроется, да и потом, они порядочные и честные люди и вряд ли согласятся сбывать краденое!

Тогда как это продать? Никак?

Тонечка вздохнула.

Сценарист в ее голове тоже вздохнул и призадумался, перестав сыпать из-под пера черные буковки полуустава, похожие на семечки!

Все, все перепуталось и переплелось в Дождеве на карантине – папские сокровищницы, апостольские нунции, «Хождение за три моря» в подлиннике, царь Алексей Михайлович и его ковчежец, храм четырнадцатого века и Дима Бензовоз!

Как во всем этом разобраться?..

Тонечка бросила тряпку, вытерла о джинсы руки, придвинула к себе лист бумаги и взяла карандаш.

Откуда бандитам стало известно о сокровищах, написала она и поставила вопросительный знак.

Где они берут снотворное для уколов?

Зачем они возвращались в дом старой княгини, что ими двигало?

Кому они собираются продать украденные ценности?

Тонечка подумала, отчеркнула написанное и написала под чертой: о каком наследстве грезит Натали, великая тверская актриса? Что ей может быть известно?

Куда пропал Федор Петрович после неприятной сцены?

Она так и сяк поизучала написанное, вынула телефон и нажала кнопку.

– Ты куда подевалась?! – грозно спросил из трубки ее муж. – Я звоню, звоню! А вы оба вне зоны доступа!

– Ты же знаешь, какая здесь связь, – весело сказала Тонечка. Ей приятно было слышать его грозный голос. – Привет, Саш. Вот скажи, если мне нужно продать украденную вещь шестнадцатого века, и не простую, а церковную и с легендой, к кому обращаться?

Муж помолчал, а потом осведомился:

– Ты что, ограбила церковь, сирота?

– Не я!

– Тоня, сколько раз я просил тебя не ввязываться в уличные бои и сомнительные приключения!

– Саш, ну так вышло, что я уже ввязалась.

– Только этого нам не хватает, – пробормотал Герман. – Во что?! Во что ты ввязалась?!

– Так куда обращаться-то?

– Я не знаю! Наверное, есть какие-то подпольные антиквары и скупщики краденого!

– А как их найти?

– Тоня, мне нужно прямо сейчас к вам выезжать или я могу задержаться еще хотя бы на час?

– То есть у тебя таких знакомых нет?

– Поеду-ка я прямо сейчас, вот что.

Тонечка засмеялась – ей так нравилось его дразнить!

– Нет, нет, не беспокойся, – сказала она. – У нас все в порядке! Но если бы ты приехал, мы были бы счастливы еще больше.

– Куда уж больше, если там у тебя… детективное расследование!..

– Я не виновата, что у нас соседку убили, а из храма утащили реликвию.

Герман, кажется, впал в короткую кому, а потом спросил обессиленно:

– Как убили? Кто?

– Вот это я и пытаюсь выяснить.

– Тоня, не смей.

– Двое каких-то прохиндеев прикидываются волонтерами, приходят в дом, делают одинокой хозяйке укол, забирают старинную камею и исчезают. А подлинник «Хождения за три моря» Афанасия Никитина оставляют на этажерке за ненадобностью! Этот подлинник достался хозяйке от какого-то апостольского нунция в Баварии.

– Ясно, – сказал Герман. – Вот теперь все ясно. Может, реликвию из храма утащил этот самый нунций? Она ему нужнее!..

– Ты смеешься, а это страшно интересное и запутанное дело!

– Дельце, – поправил Герман. – По правилам игры в сыщиков и воров нужно говорить «дельце».

– Я никак не могу взять в толк, зачем они полезли в дом еще раз, – продолжала Тонечка. – Уже после смерти старой княгини! Ведь это так глупо!

– А был еще и второй раз?

– Ну да.

Герман помедлил.

– Ты двери на ночь запираешь, сирота?

– Конечно. Раньше мы то и дело забывали, а теперь все время запираем.

– Хоть за это спасибо.

– Сплошные несостыковки, – пожаловалась Тонечка. – Из ближнего круга убить никто не мог, да у нее и не было никакого ближнего круга! Только внук и сапожник дядя Арсен, помнишь, я рассказывала?

– Помню. Ты мне велела взять его на работу.

– Внук – профессор антропологии, все время в разъездах, сейчас сторожит лес в «Капитанской бухте» на Орше. Он знал о рукописи и камее всегда.

– Может быть, он кому-то рассказал? – спросил Герман. – Или ты сама рассказала?

– Саша, я ни с кем здесь не беседую, кроме Родиона и соседки…

Сценарист у нее в голове продолжил: а еще Федора Петровича, дяди Арсена, отца Иллариона, Валюши, майора Мурзина, Коли…

Выходит, полно людей! И со всеми она, Тонечка, беседует.

– Это мысль, – сказала она мужу. – Мне нужно подумать! Что и кому я могла случайно сказать…

– Тоня, если все, что ты говоришь, правда, тебе нужно запереться на все замки, забаррикадировать двери и ждать моего приезда!

Тонечка моментально отвлеклась от расследования:

– А когда ты приедешь?

– Завтра, – сказал муж решительно.

– Надолго?

– Навсегда! – рявкнул он. – Тоня, ты меня вообще слышишь или витаешь в своих детективных мыслях?

– Слышу и витаю, – призналась Тонечка. – В мыслях о тебе и о нашей встрече!

– Романтической? – осведомился Герман, и она захихикала, как дурочка.

Они еще немного поговорили – про детей, родителей и дурацкий вирус, в два счета перелопативший всю жизнь.

– Жди меня, – сказал напоследок муж и попрощался.

Тонечка вздохнула, подняла тряпку, подвинула таз и принялась за подоконники.

Угомонилась она только под вечер, да и то потому, что кончились силы. Зато в доме было чисто и свежо, вкусно пахло тестом и мясом, и радостно было думать, что завтра приедет муж – ну, хоть на день! – и она все ему по-настоящему расскажет.

Они поужинали вдвоем с Родионом, он посмотрел умоляюще, пообещал помыть посуду, взял с собой наверх три плюшки и кружку с чаем и ушел – видно, рисовал нечто, не терпящее отлагательств.

Тонечка устроилась было с книжкой на диване, но тут явилась Саша Шумакова.

– Тоня, – решительно начала она, – я решила вернуться в Москву.

– Понятное дело, – согласилась Тонечка. – Проходи.

Саша прошагала к креслу и присела на самый краешек, словно вот-вот сорвется с места.

– Вино принесла? – осведомилась Тонечка. – Или станем принимать мой коньяк?

– Ты хочешь выпить?

– Не хочу, – призналась Тонечка. – Но надо! Ужинать будешь?

Саша отрицательно покачала головой.

– В нормальной жизни я не ем после шести, Тоня. Я вообще стараюсь вести здоровый образ жизни.

– Зачем? – осведомилась Тонечка, поднимаясь с дивана. Нашарила тапки и отправилась на кухню.

Саша проводила ее глазами, но следом не отправилась.

Тонечка вскоре вернулась с подносом, на котором были расставлены кушанья, бокалы, салфетки, тарелки и прочие радости жизни.

– Пока ты еще в ненормальной жизни, – объявила хозяйка, – сядь и поешь. Утиная ножка, немного брусничного соуса и ложка гречки! А я пока шампанское открою.

– Мы что-то празднуем? – спросила Саша.

– Как что? Твой отъезд! Ты приняла самое идиотское решение в жизни. Это надо отметить.

– Тоня, ты ничего обо мне не знаешь, – медленно сказала Саша.

– Кое-что узнала после того, как ты сегодня выбрасывала из окон вещи.

– Кто тебе рассказал?!

– Никто ничего не рассказывал, – успокоила Тонечка. Она возилась с шампанским. – Просто я наблюдаю и делаю выводы.

– А ты уверена, что они правильные?

– Вот ты мне и скажешь, правильные или нет.

Пробка выстрелила, но на удивление вино не выплеснулось, лишь над горлышком заклубился тонкий дымок.

Тонечка разлила шампанское, чокнулась с Сашиным бокалом, к которому та не притрагивалась, глотнула и призналась:

– Вкусно. Ешь, пока совсем не остыло. К чаю будут плюшки.

Саша вздохнула и покосилась на тарелку. Есть правда хотелось невыносимо.

– Я поначалу думала, что ты обманываешь, когда говоришь, что в Дождеве была всего раз, – начала Тонечка. – Потом я подумала, что ты была знакома с Лидией Ивановной и знала, что у нее драгоценная камея. И забрала ее, когда она умерла! Ну а потом я нашла у тебя на участке в камнях вот эту штуку.

Тонечка пошарила в карманах «позорного волка», висевшего на спинке стула, вынула серебряную или даже золотую пудреницу и положила перед Сашей.

Саша покосилась на нее, но в руки не взяла.

– Сегодня Валюша с почты сказала, что ты охламонка, потому что твой муж такой хороший, работящий человек, а ты спуталась с внуком старой княгини.

– Ничего себе, скорость распространения сплетен! – пробормотала Саша, принимаясь за утиную ножку.

– Ну, и сегодня же ты принялась выбрасывать из дома вещи, а сейчас собираешься уезжать. Все понятно.

– Что тебе понятно, Тоня?

– Твой муж приезжал сюда вовсе не с тобой, а с дамой сердца. Вместе вы здесь на самом деле были только раз, давно. Дом, в котором ты живешь, обустраивала не ты, а… посторонняя тетя. Твоего там ничего нет.

– Есть, – сказала Саша. – Я привезла с собой коврик, компьютер, полотенца и постельное белье.

– Ничего из этого ты как раз не выбросила.

– Еще чего! – Саша отпила шампанского.

– Дети в Лондоне потому, что он считал это правильным и не хотел особенно утруждаться, – продолжала Тонечка. – Лондон далеко, воспитывать не нужно, их там кто-нибудь другой воспитает. На Рождество и на Пасху вы встречались, а потом продолжали жить своей жизнью. Вернее, он своей, а ты своей. Ну, и дети своей, отдельной.

Саша посмотрела на нее.

– Все же вы развелись, – Тонечка подлила себе еще вина. – Хотя ты, как прогрессивная и современная бизнес-леди, старалась ему не мешать и не навязываться – пусть делает что хочет, лишь бы в твою жизнь тоже не лез. Она его заставила развестись, что ли, та тетя?

Саша продолжала смотреть внимательно.

– Тут случился вирус. Из Москвы тебе пришлось уехать, квартиру нужно делить, и ему нужно где-то жить. Вы договорились, что ты поживешь в его доме в Дождеве, а он подыщет жилье себе и тете. Но подыскивать жилье сейчас вообще не время, все закрыто, конторы не работают, и непонятно, что дальше. К кому ты собралась в Москву? К маме?

– Мама ничего не знает, – призналась Саша. – К подруге.

– Молодец, – похвалила Тонечка. – Я же говорю, за это нужно выпить!..

Они помолчали.

– Как долго это продолжалось? Посторонняя тетя когда завелась?

Саша вздохнула.

– Конкретно последняя лет пять назад. А сколько их было до этого, я понятия не имею.

– Почему он возил ее сюда? Вы же были женаты, а это… общий дом!

– Не мог же он возить ее на дачу, – сказала Саша грустно. – Там все соседи меня знают. Пришлось терпеть неудобства, сюда каждый день не наездишься, далеко. Он и гостей здесь принимал, и вечеринки устраивал! То есть они.

– Вот это, я понимаю, жизнь! – Тонечка глотнула из бокала. – Не жизнь, а рай! И зачем она тебе была нужна такая?

– А какая? – вдруг почти закричала Саша. – Мне некогда что-то менять, я должна работать, понимаешь? Чтобы зарабатывать! Кто меня станет содержать, если я не смогу работать? И маму? Сначала я так страдала, если б ты знала! Я же его любила! У меня всю жизнь было полно кавалеров, я могла любого выбрать! Он был самый лучший, и я выбрала его!

– Чем он был хорош? – спросила Тонечка.

– Красивый, умный, состоятельный! Даже тогда, двадцать с лишним лет назад, когда мы поженились, у него были дорогие машины и…

Тонечка перебила:

– Постой, ты же вышла замуж за мужика, а не за машину. При чем тут его машина?

– При том, что он умел зарабатывать! Еще тогда!

– Это, конечно, очень важно, но он сам-то какой? Красивый и при деньгах, это я поняла. А еще какой?

– Деловой, – продолжала Саша чуть менее уверенно, – решительный…

– Пф-ф-ф! – фыркнула Тонечка. – Пять лет изменял жене и морочил голову любовнице, решительность прямо налицо!

– Что ты от меня хочешь, Тоня?.. И так я за последнее время наделала глупостей! Почти не работаю, с Федором переспала, вещи повыкидывала! Их теперь нужно вывозить. На свалку, наверное…

– Еще не хватает, – Тонечка выразительно покрутила пальцем у виска. – Мы устроим гаражную распродажу.

Саша залпом выпила вино, отдышалась и сказала сдавленным голосом:

– Какая ты фантазерка, Тоня!

– Да ничего я не фантазерка! Мы распечатаем объявления, что отдаем в хорошие руки ценные вещи – кровати, стулья, табуретки и торшеры. И пошлем Родиона их расклеить. Я тебе точно говорю, назавтра все разберут!

– Я собиралась жить совсем не так, – задумчиво проговорила Саша. – А как в журнале – чтоб вокруг красивые люди, умные дети, уверенный муж. Чтоб дом как… как дворец!

– Океаны, – подсказала Тонечка, – пальмы, баобабы и жена французского посла.

– Путешествия, – согласилась Саша, не уловив никакого сарказма, ей было не до него. – На Новый год елка и подарки. На дни рождения дурацкие колпаки и торт.

– Постой, постой, – перебила Тонечка. – Ты путаешь! Это совершенно разные запросы – или жизнь как в журнале, или елка и колпаки! Деньги и дворцы в одной вселенной, а любовь и счастье в другой. Они друг другу не противоречат, эти вселенные, но они разные, понимаешь?.. Из них можно сваять одну, но это труд, целое дело, на него придется потратить всю жизнь, пожалуй. А тебе некогда, ты должна зарабатывать деньги и проводить онлайн-конференции.

– Дались они тебе! Ты так говоришь, как будто это плохо!

– Хорошо! – уверила лживая Тонечка и вытаращила шоколадные глаза. – Отлично просто! Но тебе совершенно некогда жить, Саш. Ты тут недели не пробыла, а тебе уже нужно мчаться в Москву и гибнуть там за металл! Это ужасно просто. Тебе сейчас как раз выпала возможность… немножко передохнуть. Дыхание перевести.

– Я не устала, – возразила Саша с досадой. – Мне не нужно переводить дыхание.

– Ты себя со стороны не видишь, – сообщила Тонечка. – Нет, ты красавица и выглядишь сногсшибательно, но ты все время в напряжении, каждую минуту. Ты никогда не бываешь безмятежной.

– Какой? – переспросила Саша.

– Такой, – ответила Тонечка. – У тебя в голове тикают часы. Тобой управляют тайминг и планинг. Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня!

– И что?

– Остановись, – сказала Тонечка совершенно серьезно. – Пока не расслабишься, ты не сможешь… оседлать волну, чтобы она тебя несла сама, чтоб не выгребать все время против течения!

– Тоня, это все пустые слова!

– Не пустые, – резко сказала Тонечка. – Считается, что я лучший сценарист на телике. Историю про штабс-капитана купил «Нетфликс»!

– Да ладно, – поразилась Саша.

– Клянусь тебе! Мой муж-продюсер уверен, что я должна писать, не отрываясь, каждый день, выдавать на-гора определенный хронометраж.

– Правильно он считает.

Тонечка покачала головой.

– В том-то и дело, что нет. Оно так не работает. Жизнь больше, чем пособия для начинающих сценаристов! Если следовать указаниям из пособий, ничего не напишешь, это факт, а жизнь вся пройдет. Для того чтобы следующий сценарий тоже купил «Нетфликс» или кто угодно, мне нужно… бездельничать, думать, читать. Плюшки печь тоже нужно. С Родионом беседовать и смотреть кино. Представлять себе всякие картинки. Можно поплакать.

– Это потому, что ты не занимаешься бизнесом. У тебя все по-другому.

– Да, но я все же зарабатываю! – твердо сказала Тонечка. – И довольно неплохо. Но зарабатывать в десять раз больше я не смогу никогда. Я должна давать себе жить, понимаешь? И ты должна.

– Жить – это что значит? – спросила Саша.

Тонечке показалось, что она сейчас вынет ежедневник и станет составлять план, по пунктам.

Пункт первый – давать себе жить.

– Жить в твоем понимании – это отдыхать, что ли? – продолжала та. – Ничего не делать, смотреть на звезды?..

– Да не отдыхать, – Тонечка сердито вздохнула. – Хотя и в звездах нет ничего плохого! Жить! Как ты не понимаешь? Подружись с детьми, наверняка они понятия не имеют, какая у них прекрасная мать. Прочитай Даниила Андреева. Издай сумасшедшего молодого писателя, который не лезет ни в какие форматы и не принесет тебе никакой прибыли, но тебе кажется, что он талантливый и забавный. Купи волшебную коробочку с интернетом, переезжай в Дождев и рули своим бизнесом отсюда, а не торчи в Москве с бывшим мужем и посторонней тетей!.. Закрути любовь с приличным человеком, уже пора с таким крутить, хватит тратить время на неприличных и на их машины, у тебя своя есть!..

– Какая ты фантазерка, Тоня, – выговорила Саша задумчиво. – Работать из Дождева – это номер, конечно. Как только я тут засяду, меня вмиг сожрут.

– Не сожрут, – заявила Тонечка. – Ты профессионал и не дашься. Зато представь себе, как много ты наработаешь, если перестанешь метаться! Я в один прекрасный момент перестала, и мне стало просто прекрасно. Я бросила изображать из себя идеальную дочь, мать и жену, у которой все горит в руках, она все может, ничего не упускает, одинаково хорошо растит детей, ублажает мужа и пишет сценарии. На то, чтобы все это изображать, оказывается, уходит так много времени! Перестань изображать идеальную женщину, и вот увидишь, как тебе полегчает!

– Тоня! – закричал сверху Родион. – С кем ты там разговариваешь?

– С Сашей! – прокричала в ответ Тонечка. – Спускайся минут через двадцать, будем чай пить! И хорошо бы печку затопить!

В открытую на террасу дверь лился холодный воздух, пахнущий весной и близкой водой, и обеим не хотелось закрывать.

– А эта штука чья? – Тонечка кивнула на пудреницу. – Она навела меня на мысль, что на твоем участке гостили какие-то богатые дамы!

Саша покачала головой.

– Понятия не имею. Но мой муж любит всякие красивые вещицы. Должно быть, подарил своей… тете, как ты ее называешь. А она потеряла. – Помолчала и добавила: – Я бы не потеряла.

Тонечка посмотрела на нее:

– Ты что, его любишь, что ли?.. До сих пор?

– Нет. Сейчас уже нет. Но я долго его любила.

– Понятно. Полюби теперь другого.

– Как?!

– Волевым усилием! – воскликнула Тонечка. – Что ты смеешься, я тебе правду говорю. Смотри, любовь в нашем понимании, в современном, когда при звуке любимого голоса нужно впадать в экстаз, а заслышав шаги, в транс, придумали совсем недавно, веке, наверное, в девятнадцатом! И придумали ее поэты, то есть для жизни эта придуманная любовь сразу была непригодна, она подходила только для стихов. Потом нас очень подстегнули масскульт и Голливуд – там всегда снимали исключительно романтические любовные истории. Но помнишь, как у Толстого размышляли родители Кити? Что «дочь при сближении может влюбиться в того, кто не захочет жениться или не годится в мужья»?

Саша смотрела на нее как зачарованная. Тонечка, увлекшись, продолжала лекцию:

– Так вот, влюбиться ты можешь в кого угодно! Первая кандидатура – Ярослав из тверского драмтеатра! Красавец и звезда местного масштаба! – Тонечка остановилась, и они обе засмеялись. – А я тебе говорю – полюби приличного человека!.. Забудь ты хоть на некоторое время, сколько он зарабатывает и какая у него машина! Поговори с ним. Полежи с ним. Посмейся с ним. Послушай его. Может быть, тебе именно его и недостает, ты же не знаешь! И не узнаешь, пока не попробуешь!.. В данный момент ты в идеальной ситуации – никому ничего не должна. Все, что тебе кажется непреодолимым, только у тебя в голове. На самом деле можно все.

– Тоня! – донеслось со второго этажа. – Что ты кричишь?

– Я не кричу! Я с Сашей разговариваю! Вот правда, послушай меня. Не уезжай в Москву, ни в чем себя не упрекай, перестань размышлять, что с тобой не так, раз муж с тобой в конце концов развелся! Пойдем лучше в гости к отцу Иллариону, он нам расскажет про Диму Бензовоза и про ковчежец! Это же интересно! И увлекательно! Или разыщи Федора Петровича и допроси его с пристрастием, куда он сбежал и от кого! Вдруг это важно.

– Он от меня сбежал, – сказала Саша. – Это я тебе точно говорю.

– С чего ты взяла?

– Я уверена.

Тонечка помолчала немного.

– А я уверена, что он сбежал от матери. Она действует на него как удав на кролика. Он каменеет и не может пошевелиться.

Саша вздохнула и произнесла:

– Какая ты фантазерка, Тонечка.

– Я здравомыслящий человек, – возразила та. – А вы все фантазеры. Выдумываете то, чего нет, и, главное, не нужно! А потом не знаете, что со всем этим придуманным делать и куда его девать. Слушай, Саш.

– М-м-м?

– Давай завтра позовем Колю и его другана Игорька и снесем колодец, который у тебя на участке. Ей-богу, он нам не нужен!..

– Давай, – тут же согласилась Саша. – Правда, он нам не нужен.

Утром первым делом Тонечка выглянула в окно, чтоб удостовериться, что Сашина машина на месте и подруга, наконец-то оказавшаяся «хорошей девочкой», все же не сбежала в Москву.

«Мерседес» дремал на прежнем месте.

Вот и отлично.

…Интересно, какой сегодня день недели? Дают онлайн-уроки или уже нет?..

Как плохо быть легкомысленной и никчемной матерью, а все малодушие и эгоизм!..

Ни с того ни с сего Тонечка решила сделать зарядку и несколько секунд беспорядочно махала руками и ногами в разные стороны. Махание ей моментально надоело, и она перестала.

Как это люди вдумчиво, часами занимаются такой скукотой, как приседания, махи, растяжки и пробежки? От тоски сдохнуть можно!

То ли дело на велосипеде покататься! Нужно позвонить мужу и сказать, чтобы он привез из Москвы велосипеды, и они сразу же примутся кататься по всему королевству туда-сюда и смотреть в подзорные трубы, как король и министры в «Золушке»!

У Тонечки было прекрасное настроение!

И как отлично, что вчера она все же управилась с уборкой!

Она отправит Сашу на ферму – на въезде в Дождев какие-то хорошие и трудолюбивые люди держали хозяйство – за курицей, творогом, свежей сметаной и куском копченого сала с толстыми прожилками мяса, а Родион сбегает в «Рублевочку» за теплой буханкой черного хлеба. Тонечка наделает бутербродов с салом, они с Сашей усядутся на террасе, станут их поедать и запивать огненным чаем! Вот это и есть самый что ни на есть здоровый образ жизни!..

И еще она подумает о «дельце», как вчера сформулировал ее муж, вполне возможно, есть нечто такое, чего она не замечает, хотя оно у нее под носом, как то самое блюдце, что стояло на столе в доме старой княгини!

И куда все-таки подевался Федор Петрович? И почему не заходит дядя Арсен? Может, он уже починил диван и не заходит из деликатности, чтобы не напоминать об оплате, он же знает, что внук хозяйки куда-то исчез из города!..

…Какая ты фантазерка, Тоня, сказала бы сейчас Саша Шумакова!..

Перебирая в голове дела – все приятные: подмести дорожки, вытащить из сарая косилку и посмотреть на нее, косить еще рано, но посмотреть можно, почистить самовар, вымести из печки золу, стащить с чердака качалку, сидеть пока холодно, но стащить можно, – Тонечка спустилась на кухню и принялась готовить завтрак.

…Хорошо бы, конечно, как-то узнать, какой сегодня день недели, и засесть за онлайн-уроки! Впрочем, ну их, уроки эти! Все равно до Девятого мая так или иначе будут выходные – это на карантине-то, кто только придумал такую глупость! – а потом уж они с мальчишкой примутся за дело, чтобы ударно онлайн закончить учебный год!..

И может быть, сегодня приедет отец семейства, он же вчера твердо пообещал!..

После завтрака Тонечка принялась мести дорожки жесткой щеткой, как следует продирая плиточные швы, чтоб в щели не лез бурьян. Родиона она услала за хлебом и предупредила, что за ним печка и дрова, которые нужно натаскать.

Он был готов на все, лишь бы мачеха не усадила его за компьютер, и с энтузиазмом пообещал, что дров натаскает сколько угодно и вообще сегодня не будет рисовать, а будет заниматься хозяйством.

– Ладно, ладно, – не поверила Тонечка. – Не обещайте деве юной любови вечной на земле!..

Вскоре на своем участке показалась Саша. Она выволокла на крыльцо огромный, туго набитый мешок, утерла со лба пот и помахала Тонечке.

Тонечка бросила щетку и подошла к забору.

– Саш, съезди на ферму, которая сразу на въезде в Дождев, с правой стороны! Можешь?

– Я все могу.

– Возьми у них сала – копченое, очень вкусное! Большой кусок. Курицу, яйца, творога обязательно! Сметаны тоже хорошо бы. Иногда у них утки бывают, если есть, тоже возьми. Ладно? Я тебе сейчас денег дам.

– У меня своих полно, – сказала Саша. – Заодно мусор прихвачу. Который точно нужно выбросить! Пойдем, помоги мне.

Вдвоем они кое-как затолкали мешки в багажник «Мерседеса». Тонечке показалось, что у «Мерседеса» был удивленный вид, он явно не привык к такой странной поклаже!

Тонечка похлопала его по полированному боку.

…Ничего, ничего! Вот начнется у тебя с хозяйкой совсем другая жизнь, гораздо лучше прежней. Воля и радость бытия, и никаких пробок и душевной стесненности!

Ну, если твоя хозяйка решится, конечно.

День был прекрасный – солнечно и тепло, и, кажется, слышно, как лопаются на березах почки.

Вернулся Родион с хлебом и без всяких понуканий взялся за тачку – возить дрова.

Как хорошо, все при деле!..

Часа в четыре, когда Тонечка размышляла, что сделать к курице – изящный салат или тяжеловесную картошку, – в дверь вдруг постучали.

Удивленная Тонечка выглянула из кухни и откликнулась:

– Да, да! Заходите!

Она уже привыкла к тому, что соседи заходят с заднего крыльца, а если с парадного, стало быть, кто-то посторонний.

За дверью раздалось шарканье – гость усердно вытирал ноги, – и на пороге показался отец Илларион.

– Доброго тебе дня, матушка, – прогудел он. – Помогай Господь в трудах.

– Спасибо, – Тонечка немного растерялась. – Да вы проходите, батюшка, что вы там мнетесь?

– По пути угодил в лужу, – признался Илларион. – Насвинячу, а у вас чистота.

– Да что вы, батюшка! Проходите, проходите! Хотите чаю?

Отец Илларион явно чувствовал себя не в своей тарелке, и это было странно.

– Я не очень чай-то. Я кофе люблю с молоком, ежели не в пост, и с сахаром.

– А сейчас пост?

Отец Илларион вздохнул и улыбнулся.

– Я к вам сразу от Зои Федоровны прибежал, – заговорил он, когда Тонечка почти насильно усадила его за стол. – Прихожанка моя, которая в ЗАГСе служит, помните, я с ней поговорить обещался?

Тонечка навострила уши. Начиналось интересное.

– С утра к ней отправился, пришлось, правда, приврать, что сведения мне нужны для приведения в порядок церковных записей. Хоть и нехорошо, а пришлось.

– Да вы не очень-то и соврали, – сказала Тонечка, подавая кофе. – Они нам и нужны, эти записи, чтобы порядок навести.

– Хорошо бы, – согласился Илларион. – У них теперь все в компьютерах, искать долго не пришлось, раз-раз и нашли!..

Тонечка присела напротив – вся внимание.

– И что нашли?

Илларион вздохнул.

– Была у Димы Бензовоза, то есть у Дмитрия Анатольевича Бурова, первая супруга. Из местных, из дождевских. Он с ней с восемьдесят восьмого по девяносто седьмой год прожил, а потом развелись они. А в девяносто девятом его уже убили.

– Ну, ну, – поторопила Тонечка. – Кто она? На ком он был женат? Она здесь сейчас или уехала? Или умерла?

– Жива-здорова, – объявил Илларион. – Валентина Петровна Мурзина супругой его была.

– Какая… Валентина Петровна? – не поняла Тонечка.

– Так Валюша! Наша, с почты которая!

– Да ладно, – сказала Тонечка и махнула на батюшку рукой. – Валюша – жена преступного авторитета?!

– Так ведь он по молодости-то никаким авторитетом не был, – сказал Илларион грустно. – Обыкновенный парень. Это уж потом… понеслось да в распыл пошло. И она обыкновенная девица, вот и поженились.

Тонечка вдруг стала быстро думать. Сценарист в ее голове встряхнулся, подтянул рукава кафтана и принялся изо всех сил строчить.

– А сын? У нее же сын Коля! Который шофер на «скорой»!

– Так он на отца и записан, на покойного Диму Бензовоза. Николай Дмитриевич Буров он.

– Господи, – пробормотала Тонечка. – Так не бывает.

– Это доподлинно известно. Все записи сохранились.

Тонечка встала и принялась ходить туда-сюда.

– Нет, а как же? – спросила она отца Иллариона, остановившись. – Он им ничего не оставил?! Совсем ничего?

– Мало ли, как у людей бывает.

– У людей как раз так не бывает, батюшка.

Илларион вздохнул и покачал головой:

– Вот уже и осудила! Все судят, все рядят, все знают, как правильно жить! А того не помнят, что в каждой избушке свои погремушки. Как они жили, хорошо ли, плохо ли, нам неведомо. Как расстались, из-за чего?

– Да скорей всего, расстались потому, что Диме королева красоты понадобилась! Которая после его смерти все и получила, а первая жена и сын ни с чем остались!

Отец Илларион опять вздохнул:

– А может, он их уберечь хотел от худшего, когда понял, чем его дела могут обернуться? И не желал, чтоб на деньги его, кровью политые, сын жил?

– Батюшка, – сказала Тонечка с досадой, – вы же умный человек. Вы же понимаете, что вряд ли Диму Бензовоза волновали философские вопросы! И уж точно никаких нравственных законов он в себе не искал.

– А почем ты знаешь?

– Я так думаю.

– Ты про людей, матушка, хорошее думай, а не худое. Так и тебе жить легче, и им поддержка.

Тонечка опять стала ходить, и через некоторое время отец Илларион взмолился:

– Да присядь ты, ради бога, что ты мечешься? В глазах рябит!..

Тонечка плюхнулась на стул:

– А вас сюда служить направили после того, как убили того священника, первого? Да?

– Какой же он первый, – улыбнулся Илларион. – С четырнадцатого века множество отцов здесь служило! Но предшественника моего убили, это точно, да я и рассказывал…

– А тайник? В котором ковчежец хранился?

– Что тайник?

– Его когда… оборудовали?

– Матушка, – удивился отец Илларион, – да кто ж теперь скажет! Должно быть, когда храм ставили, тогда и оборудовали.

– А откуда вы о нем узнали? Когда приехали сюда служить?

– Так от отца дьякона! Он знал, ему предшественник мой показывал. А тот от своего предшественника узнал. Как же иначе?..

– А отец дьякон у нас в Новороссийске, – проговорила Тонечка. – Спросить его мы не можем…

– О чем спросить-то?

– Кто еще знал о тайнике? Нет, не так, – остановила себя Тонечка, и сценарист у нее в голове густо зачеркнул написанное. – Знала ли о тайнике первая жена, Валюша? Если Дима при ней ковчежец подарил, а получается, что при ней, она тогда была его женой, выходит, знала!

– Так и что с того?

– А у нее сын, – продолжала Тонечка. – Которому от отцовских богатств ничего не досталось. Он в Дождеве шофером работает вместо того, чтоб отдыхать в Гонолулу!.. И вполне может считать отцовские дары своим наследством, так сказать!..

– Господи помилуй, – пробормотал отец Илларион.

– Я никак не могла понять, откуда грабители знали про тайник в алтаре, – зачастила Тонечка. – Вы сами тогда сказали, что почти никогда его не открывали, а уж при посторонних точно!

– Не открывал, – согласился Илларион.

– А сейчас все сходится! Валюша рассказывала сыну про отца, про его удаль молодецкую или, наоборот, какой он был свиньей. Храм облагодетельствовал, а их без копейки оставил! Рассказала про ковчежец цены небывалой и про то, что он в алтаре под половицей с тех самых пор и лежит! И сын решил забрать то, что отец подарил!

– Да как же можно! Он же хороший парень-то! Ну, выпивает с ребятами по праздникам, бывает, бузит маленько, но ведь все так живут, скучно.

– И работает он на «скорой», вполне мог и снотворное прикарманить! И шприцы, и халаты, все в его распоряжении!

– Страсти какие.

– Да, – согласилась Тонечка. – Только мы ничего не докажем. И товарищ майор Мурзин пошлет нас даже не в Москву, а в…

Тут она вытаращила глаза и спросила:

– А как девичья фамилия Валюши, вы говорите?

– Мурзина, – кивнул батюшка. – Она Николаю Петровичу, майору Мурзину, сестрицей приходится.

Тонечка взялась рукой за лоб. Сценарист в ее голове строчил изо всех сил.

– Батюшка, а ведь мы с Сашей, когда из Твери возвращались, сами Коле сказали про семейные сокровища! Он спросил про родственников, а мы сказали, что нашли номер телефона и сокровища! Мы так пошутили, потому что Натали стонала про крохи от семейного пирога! Джон Б. Пристли!

– О чем ты, матушка?!

– Вот почему они полезли снова! Потому что мы в машине говорили про сокровища! И они думали их забрать! А майор Мурзин все знал, потому что сразу сказал Федору, что это московские хулиганят, искать он никого не будет и дело заводить незачем! И вообще!

– Чего?

– Идея, скорее всего, как раз майора. Он наверняка считал сестру обделенной и брошенной. И Коле внушал!

– Это ж догадки только, – сказал отец Илларион, подумав. – Так ведь не придешь и не скажешь – отдавай реликвию!

Тонечка вскочила и принялась было ходить, но спохватилась и плюхнулась обратно на стул.

– Что же нам делать? – сама у себя спросила она. – Как теперь быть? Они ведь… человека убили.

– Знал бы, сказал, матушка, – признался отец Илларион. – Но ведь ума не приложу…

– Сегодня вечером обещал приехать мой муж, – объявила Тонечка, которая точно знала, что существует единственный способ решения неразрешимых вопросов. – Мы ему расскажем, и он что-нибудь придумает.

– Он у тебя следователь, что ли?

– Он просто умный и хороший человек. И очень решительный! Он нам поможет.

Проводив отца Иллариона, Тонечка немедленно позвонила «умному и хорошему человеку».

– Саша, – затараторила она, как только он взял трубку, – приезжай скорей, у меня такие новости! Я не могу тебе по телефону рассказать, но нам тут нужна помощь!

– На этот раз ты ограбила бакалейную лавку, сирота?

– Я догадалась, кто тут у нас творит всякие безобразия! И почему! Все сходится, но у меня нет никаких доказательств!

– Тоня! – перебил муж грозно. – Остановись. Прекрати добывать доказательства! Вообще ничего сейчас не делай! Ничего не делай, запри дверь и жди меня!

Тонечка немного оторопела:

– Саша, на нас никто не нападет, и вообще никакой угрозы нет…

– Я тебя знаю! И знаю все твои штучки! Я приеду не поздно. Запри дверь немедленно.

– Хорошо, – согласилась лживая Тонечка, – как скажешь.

– Не «как скажешь», а включи видео и покажи мне, что ты заперла дверь.

Тонечка вздохнула – зря она ему позвонила. Но как было удержаться?!

– Наш интернет видеозвонок не потянет, – сказала она, – но я непременно запру все двери. Что ты хочешь на ужин, курицу или утку? Хотя, может быть, утки никакой и нет, а есть только курица.

– Я тебя люблю, – признался Герман. – Скоро увидимся и обнимемся наконец-то.

Тонечка открыла дверь, выглянула на улицу и покрутила головой туда-сюда. Ничего подозрительного, все как обычно. На дороге ни души, где-то вдалеке играет радио и слышно, как бренчат велосипеды, должно быть, мальчишки катаются.

Она вернулась в дом и вышла на террасу.

Родион прилежно возил из сарая дрова и навез уже небольшой курган. Собака Буся туда ехала в пустой тачке, а обратно бежала за ним. Им было очень весело.

Тонечка едва дождалась Сашу, которая явилась нагруженная пакетами всех цветов и размеров.

– Я еще взяла щуку, хозяин на рыбалку ходил, наделаем котлет из щуки, я умею, очень вкусно получается, – отдуваясь, заговорила она. – Перепелиные яйца для салата тоже взяла, кусочек грудинки копченой…

– Утку добыла? – перебила Тонечка и добавила хвастливо: – А я раскрыла все местные преступления.

– И утку! И еще мне капусты квашеной положили и моченых яблок к утке. – Саша разогнулась и посмотрела на нее с изумлением. – Что ты сделала?!

– Догадалась, кто убил старую княгиню, украл камею и ковчежец.

– И… кто?

– Наш друг Коля с приятелем. Думаю, это тот, который работает в ветеринарной аптеке. А руководит ими майор Мурзин.

Саша опустилась на стул.

– Какая ты фантазерка, Тонечка, – сказала она с восхищением. – Ну, давай рассказывай скорей! Как ты догадалась, почему?!

Тонечка принялась рассказывать, как пришел отец Илларион, как оказалось, что Валюша с почты – бывшая жена Димы Бензовоза, а шофер Коля его сын. И про майора Мурзина, Валюшиного брата, рассказала, и про то, что вспомнила, как они в машине рассуждали про сокровища старой княгини, а Коля услыхал и отправился за ними в пустой дом!

Саша слушала, замерев, как будто увлекательный фильм смотрела, а потом сказала:

– Тонечка, прямо блеск! Готовый сценарий!

– Подожди, я понятия не имею, как все это доказать! Или хотя бы как вывести их на чистую воду! Если все правильно, получается, что они убили Лидию Ивановну, эти недоумки. Серьезное дело.

– Уж куда серьезней, – откликнулась Саша.

– Мой муж обещал сегодня приехать. Он велел мне запереть все двери на замки и никуда не выходить до его приезда.

– Что ж ты не заперла?

– Зачем?! Мы ему все расскажем, и он решит, что делать дальше. Он-то уж точно придумает!..

Саша посмотрела на нее:

– Наверное, хорошо быть настолько уверенной в собственном муже.

Тонечка пропустила замечание мимо ушей.

– Я думаю, что приготовить? Может быть, утку, раз тебе удалось ее наохотить!

– Что сделать?!

– Ну, мы так говорим, когда идем в магазин – папа пошел охотиться на утку! Или на курицу, неважно. Я и Буське часто говорю – беги в камыши, поймай нам к ужину уточку. Только она не бежит. А раз ты поймала, можно сегодня же и приготовить, тем более к ней все есть и капуста, и яблоки. Как ты думаешь?..

Саша встала, подошла к окну и сосредоточенно понюхала герань. Тонечка удивилась:

– Если не хочешь, не будем готовить, – начала было вновь тараторить она, но Саша ее перебила:

– Я, наверное, съезжу к Федору. В «Капитанскую бухту».

Тонечка моргнула.

– Ты думаешь, он там?

– Не знаю. Но я решила… попробовать.

– Ага, – сказала Тонечка. – Понятно. Все понятно.

И они замолчали.

– Передавай ему привет, – наконец сказала Тонечка. – И спроси, заплатил ли он дяде Арсену за работу. И еще спроси, когда он приедет дверь чинить. Или мы можем сами починить, но тогда он и нам должен будет заплатить за работу.

Саша улыбнулась и посмотрела на подругу.

– Я не уверена, что мы сможем побеседовать о… хозяйстве. И вообще не уверена, что стану с ним беседовать! Мне просто не нравится, что он так неожиданно пропал.

– Когда ты поедешь?

– Прямо сейчас.

– Тогда вот что, – решила Тонечка, – ты пока иди, а я соберу котомку. Ты можешь с ним не разговаривать, но не сидеть же впроголодь!

– Тоня, я тебя прошу, не выдумывай.

– Давай наводи красоту, только зайди потом обязательно!..

Саша наводила красоту долго, часа полтора. Легкомысленная Тонечка, если бы ей предстояло важное свидание, собралась бы за пятнадцать минут – просто от нетерпения! Вполне возможно, что она потом двадцать раз пожалела бы, что выглядит не так и надела не то, но вдумчиво собираться уж точно не смогла бы!

Саша собралась вдумчиво.

Когда она зашла с террасы, Тонечка и Родион, которые от крыльца таскали к печке поленья, замерли и разинули рты.

На карантине в Дождеве они совсем отвыкли от таких видений, какое сейчас являла собой Саша Шумакова.

Она была загадочно причесана – ни капли небрежности или, наоборот, продуманности, но все же на шее и висках выбивались пряди, очень женственно. Глаза подведены так, словно и не подведены вовсе, но сами по себе стали похожими на очи египетских цариц. Плотная черная футболка все подчеркивала и все скрывала, как и цветастая юбка, плескавшаяся возле щиколоток широкой шелковой волной. Сверху наброшена коротенькая курточка, очень сексуальная.

От Саши веяло духами, туманами и весенним ветром.

– Вот это да, – сказал Родион от души и утер нос тыльной стороной ладони.

– Какая красота! – искренне воскликнула Тонечка. – Ну, просто глаз не оторвать!

– Не смущайте меня, – попросила Саша. – Мне и так… нехорошо.

– Тебе хорошо, – уверила Тонечка. – Забирай сумку и отправляйся!

И она всучила ей объемистую матерчатую сумку, купленную когда-то в Италии в модной галерее, чтоб нести купленные там же альбомы с репродукциями.

Сумка вышла тяжелой.

– Тоня, я думала, ты пошутила!

– Ничего я не шутила, а ты так не думала. Давай, с богом. И позвони мне! Оттуда нельзя позвонить, – перебила она сама себя. – Ну, значит, пришли почтового голубя, а лучше приезжайте с Федором сюда.

– Посмотрим. – Саша помахала им рукой и вышла.

– Слушай, она совсем не такая, как раньше, – сказал Родион. – Я ее должен снова нарисовать!

– Как не такая? – перепугалась Тонечка. – Она что, стала хуже?!

– Да не-ет, ты не поняла! Просто она совсем другая. Она была такая зеленая, оливковая. А сейчас оранжевая, наверное. Да, оранжевая.

– Мне тебя не понять.

– Да что тут непонятного! Вот ты розовая и шоколадная. Данька изумрудный и немного коричневый. Настя пурпурная с белыми прожилками и черными точками, а папа бежевый с золотом. Ты разве не так видишь?

Тонечка вздохнула.

…Как он станет жить? Кому он будет понятен и… дорог? Кто возьмет его под свою защиту?..

– На самом деле, – сказала она. – Так вообще никто, кроме тебя, не видит. Ты у нас уникальный.

И они продолжили таскать дрова.

Как раз когда возле голландки получилась аккуратная поленница и Тонечка сказала, что можно остановиться, возле ворот засигналила машина. Родион подскочил к окну и выглянул.

– Папа приехал! – завопил он и ринулся к выходу.

За ним поскакала Буся, а за ней Тонечка.

Свернув с дороги в лес, Саша вдруг подумала, что нужно было бы прихватить с собой не только провиант, но и стремянку, чтоб перелезть через забор, если Федор катается по своей территории или удит рыбу в Орше.

Она представила себе, как вытаскивает лестницу, устанавливает так, чтоб не завалилась, подбирает свои шелка и лезет через забор с колючей проволокой поверху!..

Картина!..

Саша засмеялась.

Никогда в жизни она не чувствовала себя так странно и непонятно, словно сама себя вела на заклание!..

Конечно, она ходила на свидания – кавалеры были всегда и никогда не переводились, – и ей это нравилось! Но все ее свидания всегда были игрой. Иногда в страсть, иногда во влюбленность, иногда в опасность или интерес. И она заранее знала, какая пойдет игра, словно сценарий – тут Саша усмехнулась – был написан, прочитан и отрепетирован.

Вот она собирается в ресторан – подходящая косметика, соответствующий наряд, и она знает, что в этом наряде понравится. Ужин, цветы, бокалы, серебро, лен, свеча озаряет его мужественную смуглую руку, лежащую на снежно-белой скатерти. Саша время от времени смотрит ему в глаза и точно знает, что в ее зрачках отражается пламя той самой свечи и что это очень красиво и так его возбуждает!..

Разговоры, приятный шум в голове, осознание своей власти над происходящим – все придет именно туда, куда ей нужно. Куда ей захочется.

К чему все придет сегодня, она представления не имела.

Она затормозила возле железных ворот, которые, казалось, никогда не открываются, и посмотрела вверх, на колючую проволоку.

…Еще не поздно, сказала она себе очень серьезно. Можно прямо сейчас развернуться и уехать. Зачем тебе лишние проблемы?..

Она посидела, не глуша мотор.

Уехать – самое правильное. Что там Тонечка болтала про любовь с приличным человеком?! Они обе понятия не имеют, приличный здесь обитает человек или нет!

Впрочем – тут Саша потерла рукой влажный лоб, – это неправда. Она знает, какой он. Нескольких часов оказалось достаточно, чтоб понять, – он не такой, как все, но ей подходит. Подходит!

Нужно только убедиться в этом.

Она заглушила мотор, выбралась из машины и зашагала к калитке с домофоном.

Будь что будет!

Ей было лет семнадцать, и последняя пара в университете заканчивалась в половине седьмого вечера, а путь предстоял неблизкий – автобус, метро, опять автобус. Автобус все не приходил, она мерзла на остановке и мечтала о прекрасной жизни. Она часто так делала, когда очень уж уставала! В ее мечтах всегда было одно и то же – теплый дом, добрый муж и собака колли.

При этом муж и дом всегда были некоей абстракцией, а вот собака совершенно определенной, рыжей, с длинной улыбающейся мордой!

И ничего не получилось. Нет ни мужа, ни дома, ни собаки.

…Почему я вспомнила об этом именно сейчас, спросила она себя. Какое отношение мои семнадцатилетние мечты имеют к тому, что я собираюсь сделать?..

Она не дошла до калитки пары шагов, когда железная дверца распахнулась, из нее показался Федор Петрович Батюшков.

– Привет, – сказал он несколько оторопевшей Саше.

Он был в джинсах, рубахе навыпуск и давешней красной жилетке, так памятной Саше Шумаковой. Через плечо перекинут портплед на длинном ремне.

Саша моментально почувствовала себя идиоткой.

– Ты уезжаешь?

Он кивнул, рассматривая ее. Шея и щеки у него слегка покраснели.

– Я могу тебя подвезти, – предложила она как ни в чем не бывало. – Я на машине.

Он помотал головой.

– Сам доберешься? – продолжала Саша. – Ну и хорошо. Я поеду, а то скоро стемнеет, а я в сумерках вижу плохо…

Федор вдруг бросил в траву свой портплед, подошел, взял двумя руками за шею и поцеловал в губы.

От изумления и неожиданности она запищала и замотала головой, отстраняясь.

– Как хорошо, что ты приехала, – сказал он, очень близко глядя ей в глаза. – Я тут совсем изнемог.

– Ты же уезжаешь.

Он вздохнул.

– В Дождев. К тебе.

– Правда?

Он кивнул.

Саша потянулась к нему, обняла его и положила голову на плечо.

Так они стояли и обнимались.

– Что нам теперь делать? – наконец спросила она. – Поедем в Дождев или останемся здесь?

– Я так долго тебя ждал, – сказал он. – А до Дождева далеко.

Она засмеялась.

– Тогда останемся?

Он посмотрел ей в глаза, взял за подбородок и опять поцеловал.

– Ты мне не пара, – объявил он.

– И ты мне, – согласилась она. – Мы вообще из параллельных миров!

– Я без тебя чуть не умер.

Она щекой потерлась о его щеку.

– Ты бы взял и приехал.

– Я трус, – признался он.

– Это неправда, – сказала она. – Ты храбрец. Я знаю.

– Ты слишком красивая. И слишком умная.

Саша посмотрела на него.

– Зато я ничего не смыслю в антропологии. И ты можешь начать мне объяснять.

– Ты уверена, что станешь меня слушать?

Она кивнула.

Они еще постояли, не в силах оторваться друг от друга, а потом он сказал:

– Я загоню машину.

– Я с тобой, – тут же откликнулась она.

Непрерывно целуясь и путаясь руками, они кое-как открыли ворота, и Федор Петрович сел за руль, а Саша забралась на пассажирское кресло.

Нужно было проехать метров пять, и они их проехали – вместе.

Слева лежало лесное озерцо, дорога уходила вправо, солнце валилось за лес, огромное, рыжее, весеннее.

У сторожки появилось крылечко с перилами.

– Ты сам сделал? – спросила Саша про крылечко.

Он кивнул.

– Зачем ты здесь живешь?

– Чтобы не жить в Москве, – сказал он серьезно. – Здесь дел хоть отбавляй, а там бы я сошел с ума от скуки. Все работы свернули до конца карантина, и меня… свернули тоже. А здесь я могу думать, писать статьи и вот ставить крыльцо.

– Это твоя земля?

Он кивнул.

– Что, правда?!

Он опять кивнул.

– Ничего особенного. Один мой приятель спешно уезжал в Америку. Навсегда. Продавать этот участок – дело долгое, он покупал его под застройку. Тут должен был быть коттеджный поселок, лодочная станция, рестораны и прочие радости жизни. Ждать он не мог, поручить адвокатам тоже. Он не просто так уезжал, ему сбежать нужно было. Счета тут все равно арестовали бы. И он продал его мне за сто рублей.

– И тут никто не живет?

– Когда я уезжаю, остается сторож, мужик из соседней деревни. Да и сторожить особенно нечего. Вот этот домик и еще пристань в той стороне, – и он махнул рукой куда-то за лес.

– Все так странно, – задумчиво сказала Саша в конце концов. – Ты живешь в собственном лесу на берегу собственной реки. А работаешь на раскопках древних городов, чтобы узнать, как жили древние люди.

– Так оно и есть.

– Ну, поздравляю тебя. Они жили точно так же, как ты, – заключила Саша. – У них были свой лес и своя речка. Ну, или свои пески и оазисы. Они ходили на охоту или на рыбалку. И молились своим богам.

– Я не хожу на охоту.

– А своим богам молишься?

Он подумал немного и признался:

– Пожалуй, молюсь. Ты же вот взяла и приехала.

Саша щекой прилегла ему на плечо и сказала со вздохом:

– Приехала.

Они поцеловались раз и еще раз.

– Слушай, – жалобно проговорил Федор ей в волосы, – давай попробуем выйти из этой проклятой машины. А?..

Саша засмеялась, выпрыгнула из «Мерседеса» и, путаясь подолом юбки в мягкой и слабой траве, подошла к озерцу.

Оно лежало тихо-тихо, словно не дыша, и вода, прозрачная, светло-коричневая, как индийский топаз, была неподвижна.

– Здесь когда-то брали песок, – сказал подошедший Федор. – Давно, когда строили дорогу. Поэтому оно такое прозрачное, и дно хорошее. Лесные озера, как правило, топкие, заросшие.

Саша сошла к воде и увидела свое отражение. И не узнала себя.

Вдруг ей все стало ясно.

Она стянула с плеч щегольскую курточку, швырнула ее в траву, расстегнула юбку и переступила через нее, когда она упала. Стащила футболку и вся прижалась к Федору, сильная, горячая, грозная.

Он обнял ее и с силой прижал к себе.

– Я тебя не выпущу, – сказал он. – Раз уж ты мне досталась.

Саша потянула его вниз, в траву, – в их собственную траву на берегу их собственного лесного озера.

Это было как возвращение в тот самый параллельный мир, о существовании которого она уже знала и куда так стремилась. На этот раз, она не понимала почему, но так получилось само, два мира, ее и его, объединились в один – огромный, небывалый!..

В этом новом общем мире горел закат, не шевелились и молчали деревья, а люди словно совершали языческие обряды, как они делали издревле!..

Они словно возвращались друг к другу из топазовых глубин времени, мчались навстречу, задыхаясь и торопясь, зная, какая их ждет награда.

Саша знала, что так было всегда и так всегда будет, с этим уже ничего нельзя поделать, и это нельзя утратить, как невозможно потерять закат или грозу!..

Все остальное неважно и не имеет смысла – только здесь и сейчас, только с ним.

И нет никакого сценария, фанерных персонажей и нарисованного на заднике неба, потому что вот оно – живое, настоящее, сильное, правильное.

И уверенность и страсть, пришедшие из его вселенной, наголову разбили придуманные преграды и ограничения, высунувшиеся из ее мира.

Они катались по траве и, кажется, очень шумели, потому что лес совсем затих, изумленный. В угаре и спешке Саша успела подумать о том, что они распугают всех барсуков и белок, и засмеялась, а потом не стало никаких мыслей и белок.

Общий новый мир, как ему и положено, начался со вспышки сверхновой.

Саша была уверена, что вспышку засекли все телескопы вселенной.

…Опять они долго лежали, молчали и не шевелились.

Потом она встала, перешагнула через него и спустилась к воде. Он сел, обняв руками колени, и наблюдал за ней.

Вода показалась ей прохладной и приятной. Она зашла по колено, песок мягко обнимал ступни.

– Оно очень холодное, – предупредил Федор негромко. – Подземные ключи бьют.

– Правда? – удивилась Саша, упала в воду, оттолкнулась и поплыла.

Вода была сладкой на вкус. Щеки и губы у нее горели, и было приятно чувствовать прохладу.

Она доплыла примерно до середины озера, когда раздался такой всплеск, словно с берега плюхнулся медведь.

Федор – а вовсе никакой не медведь – догнал ее в два гребка. Он посматривал на нее, словно готовый в любую секунду подхватить и спасти.

– Я не собираюсь тонуть, – сказала ему Саша. – Я просто… отдыхаю.

Перевернулась, раскинула руки и легла на спину. Теперь ей в лицо смотрело вечернее небо.

Весь мир смотрел ей в лицо. Оказывается, все это время он был так близко!..

Федор взял ее за руки и стал буксировать к берегу.

Он вытащил ее из воды, ладонями стряхнул с волос капли, сказал, что сейчас принесет полотенце, и ушел в сторожку.

– Спасибо тебе, – сказала Саша озеру. – Мне так нужно было… в воду.

Примчался Федор, завернул ее в мягкую ткань и спросил озабоченно:

– Замерзла?

Саша отрицательно покачала головой.

– Я принес тебе шлепанцы. – Он подсунул ей резиновые тапки. – Чтоб ты не лезла сейчас в свои кеды. Обувайся, и пойдем в тепло.

Эти тапки ее поразили. Словно ее романтический любовник открылся совсем с другой стороны!

Она засмеялась и сунула ноги в шлепанцы. И спросила:

– Ты заботливый?

– Я не знаю, – ответил он. – Посмотрим.

Они вошли в дом, где горело желтое электричество, на стене висели плащи и штормовки, а под ними стояли болотные сапоги и высокие ботинки – другой мир, непривычный и странный.

Новый.

Саша была уверена, что непременно в нем обживется.

– Я принесу тебе переодеться. У меня есть чистые футболки и свитера.

Пока он метался, Саша зашла в комнату с железной дверью и осмотрелась. Здесь были огромный письменный стол, заваленный бумагами и ручками, компьютерный монитор с тающим белым яблоком, стеллажи от пола до потолка, уставленные книгами, удобное кресло, широкий диван и странный рисунок над ним. На рисунке был изображен бородатый муж в тоге. Он сидел и задумчиво чертил палочкой на стене.

– Саш, ты где?

– Я здесь, – откликнулась она. – Что это за картина?

Он мельком глянул на стену.

– Это Витторе Карпаччо, художник пятнадцатого века. Мне нравится название. «Философ в студии, занятый геометрическими измерениями».

– Тебе на совершеннолетие подарил папа римский?

Федор засмеялся.

– Почти. Это репродукция, подлинник в Пушкинском музее. Одевайся, холодно!

– А сам ты голый.

– Я сейчас тоже оденусь.

Саша напялила футболку и толстовку – словно в мешок нырнула, – а штаны уж никак невозможно было удержать, они все время падали.

Вернулся Федор и привязал к ней штаны веревкой.

Только тут Саша почувствовала, как сильно замерзла, но какое это имеет значение!..

Вдвоем они уселись на тесной кухоньке и стали смотреть друг на друга.

– Я так рад тебя видеть, – сказал он. – И я тебя боюсь.

– А я тебя уже нет, – призналась Саша. – Сегодня перестала. А раньше тоже боялась.

– Как ты могла меня бояться? – спросил он. – Ты же… совершенная, как божество.

– Нет. Я запуганная, обиженная и хорошо разбираюсь только в бизнесе.

– Саша, это я. Я запуганный, обиженный и хорошо разбираюсь только в своей науке. И то не слишком.

– Кого ты боишься? Кроме меня? Мародеров на Юкатане?

Он улыбнулся. Она запомнила, и ему это было странно и приятно.

– Боюсь, что я такой же, как мать. Боюсь, что никому и никогда не подойдет мой образ жизни. Одиночества боюсь. Все-таки по-настоящему я никогда не был один, пока была жива Лидочка. Я иногда так ее называл.

– У тебя есть дети?

Он кивнул.

– Взрослая дочь. Она выросла без меня. Когда мы развелись с женой, было решено не путать ребенка, и папа у нее… не я.

– А у меня мальчик и девочка, близнецы. Они тоже выросли без меня, хотя мама у них я.

– Понятно. Ты давно в разводе?

– Совсем недавно. Мой бывший муж сейчас в нашей общей квартире с… посторонней тетей, как выражается наша Тонечка. А я приехала сюда. Ты правда профессор?

Он кивнул.

– И возишь туристов по всяким экзотическим маршрутам?

Он опять кивнул и добавил:

– Редко. У меня на это почти нет времени.

– Возьми меня с собой, – попросила Саша. – Ну, как-нибудь! Хотя у меня тоже почти нет времени. Но я люблю путешествия и странные места. Вроде Килиманджаро.

– Ты была на Килиманджаро?

Теперь кивнула Саша.

– Пошла, чтобы проверить, смогу или нет. Смогла, мне на тот момент это было важно.

– Я возьму тебя с собой, – пообещал он.

Они помолчали.

– А твоя мать? Почему ты так ее боишься?

Он скривился.

– Я боюсь ее власти надо мной. Не знаю, как объяснить. Как только ее вижу, начинаю задыхаться, знаешь, как от аллергии. Мне однажды на медкомиссии какой-то психиатр объяснил, что это следствие детской травмы и всякое такое. Я, маленьким, боялся, что она не придет или не пустит меня домой, и от страха начинал задыхаться. На самом деле, правда, так и было.

– А зачем ты проходил медкомиссию?

Он удивился.

– Все проходят. Как же ехать в экспедицию? Не пустят.

Тут он вдруг спохватился:

– Ты, должно быть, голодная, Саш!.. Сейчас я придумаю ужин, и у меня есть бутылка вина.

– Тонечка нам придумала ужин, – перебила Саша. – В машине баул, его хватит на роту солдат. Тащи его сюда.

В холщовой сумке с адресом музея Пегги Гуггенхайм на сером боку обнаружились: помидоры, огурцы, яйца вкрутую, копченая грудинка в отдельном термопакете, чтобы не грелась, кусок твердого сыра, половина буханки свежего черного хлеба, плюшки, припорошенные сахарной пудрой, небольшая банка английского чая, шоколадка и початая бутылка коллекционного коньяка.

Саша разложила припасы на столе в крохотной кухоньке, с удовольствием оглядела и поняла, что невыносимо хочет есть, вот просто сейчас умрет от голода!..

Она схватила огурец, захрустела, отмахнула кусок грудинки и положила на ломоть хлеба.

– Федор! – позвала она. – Иди скорей, я сейчас тут все съем, тебе не достанется!

– Я за цветами ходил. У нас за домом фиалки, я тебе нарвал.

И протянул ей маленький мятый букетик.

Это было выше ее сил – еще и фиалки, боже мой!

– Спасибо, – пробормотала она, с трудом проглотив огурец.

– Ну, я же должен как-то начинать за тобой ухаживать.

Тут он увидел стол с угощениями, замолчал, а потом засмеялся.

– Это все Тонечка, – хвастливо сказала Саша и поставила букетик в кружку. Это было очень красиво – фиалки в кружке. – Она сказала: не сидеть же впроголодь!

Федор взял хлеб с салом и стал энергично жевать.

– Я ее спросил: в вашем окружении исключительно интересные и приятные люди? И она мне ответила – да. Представляешь?

– Она такая, – сказала Саша. – И Родион у нее чудесный. Он помог мне вытащить кровать. Я все вышвырнула из дома. Нам не на чем будет спать.

– Ниео, – Федор с набитым ртом сказал «ничего». – Купим новую.

Прожевал и добавил:

– На самом деле я никакой не отшельник, Саш. Просто я живу, как мне удобно. Сейчас удобно жить здесь. Но мы можем жить вместе в моей квартире на Пироговке.

– Я понима-а-аю, – протянула Саша. – Я давно догадалась, что ты не отшельник! По твоей жилетке.

– Что это значит?

– Такие жилетки не носят отшельники, – объяснила она. – Такие носят столичные франты! И еще очки!..

Он снял с носа очки и осмотрел со всех сторон.

– Модные, – подсказала Саша.

– Мне друг Миша делает. Он офтальмолог.

– Какие у тебя друзья! – Саша засмеялась. – Дарят тебе леса и реки, делают очки. А с министрами ты не дружишь?

Он подумал немного и признался:

– Дружу. С одним мы вместе в университете учились. Он, правда, сейчас вице-премьер. Это считается?

Саша торжественно кивнула.

Он посмотрел на нее, поколебался и все же спросил:

– Мы поедем в Дождев? Или ты можешь остаться? В той комнате вполне приличный диван…

Саша бросила нож, которым собиралась отрезать еще хлеба и грудинки, повернулась и бросилась ему на шею.

– На самом деле я приехала, чтоб остаться, – сказала она ему в ухо. – Тем более в моем доме больше нет кроватей.

Александр Герман чувствовал себя Николаем Ростовым, приехавшим в Москву с полей славных сражений.

Он сидел за столом, семья помещалась по правую и по левую руку. Она – семья – не отводила от него глаз, готовая в любую секунду кинуться, чтобы исполнить любую его прихоть. Ему не давали встать, чтобы положить себе добавки или протянуть руку, чтобы взять салфетку.

Все являлось само собой.

Жена, сын и собака преданно смотрели на него, виляли хвостами и переминались с лапы на лапу, готовые мчаться во всех направлениях.

В конце концов он взмолился:

– Да не смотрите вы на меня так! Я подавлюсь.

– Мы тебя сразу спасем, – откликнулась Тонечка. – Ничего страшного!

– Мне кажется, что я Николай Ростов, – признался Герман. – Сцена в доме старого графа.

– Почему ты Николай? – удивился мальчишка.

– Родион, мы же с тобой смотрели! И даже пытались читать «Войну и мир»! – Мачеха закатила глаза.

– Точно! – вспомнил Родион. – Был там какой-то Николай. Он все деньги проиграл.

– О господи.

– Пап, ты надолго приехал?

Герман, которому, как и литературному персонажу, хотелось, чтобы обожание и восторг продолжались, спросил:

– А что такое? Я вам уже надоел?

Жена, сын и собака на разные голоса заныли, завыли и затявкали, что они так его ждали, так скучали, так надеялись на встречу, в общем проглядели все глаза.

– Пока не знаю, что там будет с работой, – сказал он серьезно. – На всякий случай я привез роутер, чтоб из дома работать, может быть, и получится.

– Плохо на работе? – спросила Тонечка.

– Трудно, – ответил он. – Все проекты заморожены, и непонятно, когда можно будет возобновить. Люди по домам. Кто на зарплате, тем я плачу, но у нас же в основном на договорах.

– Я сама на договорах, – пробормотала Тонечка.

– Артисты взаперти сидят, – продолжал Герман. – Вот уж кому не позавидуешь! У них у всех поголовно психика расшатана, а тут работы нет, денег нет, на улицу нельзя.

– Да, – согласилась Тонечка. Взяла его руку и поцеловала. – У нас тут рай в этом отношении. Мы распустились, без масок на улицу выходим.

– Это напрасно.

– Саша, вот ты с нами тут побудешь и тоже распустишься! Точно тебе говорю. Потому что совсем другая жизнь! Людей мало, общественным транспортом никто не пользуется, все больше на велосипедах разъезжают. Высотных домов нету! А в «Рублевочку» мы снаряжаемся как положено.

– Куда? – не понял Герман.

Тонечка махнула рукой.

– Наш магазин так называется. Смысл двойной или даже тройной! Вроде и дешево, потому что рублик, и богато, потому что Рублевка, и по-домашнему, потому что «Рублевочка»!

– Пап, я тебе рисунки покажу?

– Конечно, – сказал отец. – Тащи скорее.

Пока Родион бегал, родители целовались, а когда прибежал, они уже сидели по-прежнему. Мачеха обожала отца взглядом, а тот таял от обожания.

Как хорошо.

– Вот это старая княгиня, – говорил Родион, а Тонечка поясняла:

– Наша соседка Лидия Ивановна, которая умерла, помнишь, я тебе рассказывала? Я потом догадалась, что ее убили.

– Это березы и утки, – продолжал Родион.

Отец взял портрет старой княгини и всмотрелся хорошенько.

– Какое интересное лицо, – заметил он. – На Ахматову она похожа.

– Вот ей-то папа римский Иоанн Павел Второй и подарил камею. Вернее, ее мужу, дяде Филиппу. Видишь, она на всех портретах с камеей?

– Тоня, – сказал Герман, – я надеялся, что ты все придумала. И нет никаких ватиканских камей и апостольских нунциев.

– Как же нет! – воскликнула Тонечка. – Когда есть!

– А вот это Саша, наша другая соседка. – Родион вытащил следующий рисунок.

– Очень красивая, – сказал отец с удовольствием.

– И хорошая, – вставила Тонечка.

– Вот дядя Арсен, сапожник. Он мне тоже понравился, я его еще и вот так нарисовал, видишь?

– Вижу, вижу, – откликнулся отец. – Слушай, Родион. У тебя талант. Если бы я не знал, что он сапожник, по портрету догадался бы.

– Конечно, талант, – согласилась Тонечка с удовольствием. – Только вот он не учится совсем! За уроки не усадить!

– То-оня!

– Ладно, ладно, – торопливо выговорила мачеха. – Потом поговорим.

– Это отец Илларион, он поп, – продолжал мальчишка. – Папа, вот, например, человек работает попом.

– Священником, – поправил отец.

– Ну да. Почему он не может договориться с Богом, чтоб не болеть и не умирать? Вот если ты начальник, а у тебя человек работает и он к тебе обращается с просьбой, ты что, не выполнишь?

– Смотря какая просьба, Родион. Может, я бы и рад, но не в моих силах.

– Нет, тогда я не понимаю, зачем идти работать попом, если с начальником договориться все равно не можешь.

– О господи, – сказала Тонечка.

Она потихоньку радовалась тому, что отец приехал и она с чистой совестью все сложные вопросы, в том числе и теологические, может переадресовать ему.

– Я не знаю, я никогда не работал священником, – немного подумав, сказал Герман. – Наверное, имеет смысл у него самого спросить, и он объяснит!..

– А вот наш храм, – продолжал Родион. – Ну, купола только. Это я рисовал с дороги, во-он оттуда, их как раз видно. Это Буська, и это тоже. Смешная собака. Это Федор Петрович, я его успел только один раз нарисовать.

– Дай-ка я посмотрю, – попросила Тонечка и потянула на себя рисунок.

Федор Петрович оказался довольно симпатичным и немного несчастным.

Именно таким он и был.

– Это тетка к нам приезжала чудная. Когда говорит, вот так глазами делает и плечами поводит. И с ней два дядьки, но они неинтересные. Вот Сашин дом, у нее на участке старая княгиня умерла. Прямо возле колодца, видишь? Только он не настоящий оказался, а поддельный. А это ручей опять.

Тонечка встала, зашла мужу за спину, пристроила подбородок ему на макушку и стала смотреть вместе с ним.

– Да, – сказал Герман в конце концов. – Вы тут интересно живете, ребята.

– Еще как, – откликнулась Тонечка. – Ты даже не представляешь, до какой степени интересно.

– Ты мне расскажешь?

Она вытаращила шоколадные глаза и зачастила:

– Я тебя еле дождалась! Мне так нужно все тебе рассказать! Вот прямо все! И мне нужна твоя помощь! Я без тебя не справлюсь.

– Грехи наши тяжкие, – пробормотал Герман. – Сколько раз я просил тебя ни во что не ввязываться, а? Ты же мать семейства, у тебя дети! И родители! И муж! Вот он! – И стукнул себя кулаком в грудь. – Ты же не какая-нибудь сирота!

Эта самая «сирота», которой он отчего-то принялся ее именовать, Тонечку смешила.

– Пойдем на террасу, – позвала она. – Там холодно, но у меня есть «позорный волк». А себе ты что-нибудь привез? Удобное, теплое, в общем, подходящее для нормальной жизни?

– Полную машину, – признался Герман. – Только мне сейчас разбирать лень. Завтра разберем, ладно?

– Я тебе выдам прелестную телогрейку. Мы на чердаке нашли, как только приехали. В ней всего две дырки. И хочешь кофе? Я сварю. А потом чаю выпьем из самовара.

Они вышли на террасу, уселись в плетеные стулья и стали смотреть в сад.

– Я по тебе скучал, – сказал Герман и взял жену за руку. – Я привык, что можно вот так сесть и взять за руку. А тебя нет и нет.

– Я здесь! – возразила Тонечка. – Я вообще не понимаю, как дождалась, честное слово! Давай я тебе буду рассказывать все с самого начала, а ты будешь слушать.

– А можно ругаться?

– Можно! – разрешила Тонечка. – Можно ругаться и закатывать глаза. Но ты лучше представляй себе фильм.

И она принялась рассказывать.

Спала Тонечка плохо. Ей не давал покоя план, придуманный мужем. Сценарист в голове пребывал просто в экстазе – строчил, рвал написанное, принимался заново, путался, зачеркивал, подтягивал рукава кафтана и утирал со лба пот.

…Разве тут уснешь?..

Ее муж заснул сразу, как только они смогли оторваться друг от друга – после всех этих недель разлуки, поста и воздержания, – и дрых как ни в чем не бывало.

Даже обидно!..

Под утро она все же задремала, и ей снились кошмары.

Когда стало понятно, что сейчас во сне она умрет по-настоящему и никто и ничто не сможет ее спасти, она застонала, вскочила и села на постели, тяжело дыша.

Муж спал, повернувшись на бочок и подложив под щеку ладонь – как в детском саду.

Часы показывали девять.

Тонечка подышала открытым ртом, запустила руку в спутанные кудри и как следует почесалась.

Стало легче.

– Саш, – позвала она мужа. – Саша, проснись.

– М-м-м?..

Она легла, подперев рукой голову, и дунула ему в ухо.

Он поморщился, но глаз не открыл.

– Сашка, просыпайся! Ты же хотел ехать!..

– М-м-м?..

– Утро красит нежным светом, – пропела Тонечка, – стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся Советская земля…

Он улыбнулся, не открывая глаз, и Тонечка продолжила:

– Чтобы ярче засверкали наши лозунги побед, чтобы руку поднял Сталин, посылая нам привет!

Глаза открылись.

– В песне есть такие слова? – осведомился муж, и жена объяснила:

– Целый куплет, который после разоблачения культа личности из текста выбросили. Мне бабушка его пела для общего развития.

Герман протянул руку, притянул ее за шею и уложил ее голову себе на плечо. Другой рукой схватил за попу и сильно прижал.

– Саша, – зашептала Тонечка, – нам некогда. Мы должны все успеть.

– Мы все успеем, – пообещал муж, и они действительно все успели.

Когда Тонечка во второй раз посмотрела на время, оказалось, что уже одиннадцатый час.

Тут они вскочили, побежали в ванную, и он успел первым, но она его вытолкала и велела спуститься вниз и поставить чайник.

– Место называется «Капитанская бухта», – в десятый раз сказала Тонечка, когда они допивали кофе. – Навигатор знает. Саш, давай я с тобой поеду, а?

– Здрасти вам в шляпу. Сорвем всю операцию!

Он смешно выговорил – «опэрацию»!

– Я все про тебя поняла. – Тонечка добавила ему кофе, а в свою чашку вылила остатки гущи. – Ты ханжа и лицемер, а я честная девушка, в этом все дело! Ты такой же авантюрист, как и я, но прикидываешься благопристойным господином.

Герман поймал ее за штрипку джинсов, притянул и поцеловал в губы. От нее пахло кофе и малиной – он привез из Москвы коробочку свежей малины, которую она очень любила.

– Твоя проницательность и наблюдательность поражают меня в самое сердце, – провозгласил он. – Ты моментально проникаешь в самую суть вещей.

– Что за сарказм, я не понимаю?

– Да ничего. – Он залпом допил кофе. – Я был военным советником в Сирии, потом в составе особой разведгруппы в Африке. И не только. Так полагается всем благопристойным господам, да?

Тонечка уставилась на него.

Он передразнил ее.

– У меня в личном деле написано, что я авантюрист и разбойник. После увольнения со службы я придумал себе самую авантюрную профессию в мире – телевизионный продюсер! А моя собственная жена, которая прекрасно осведомлена о деталях моей биографии, только сейчас догадалась!..

Герман отодвинул чашку, встал и обнял ее.

– Если бы ты была нормальной женщиной, – сказал он, улыбаясь ей в волосы, – я бы давно сошел с ума от скуки.

– Но ты всегда так меня ругаешь, если я делаю что-то… из ряда вон.

– Еще бы! – согласился он. – Конечно, ругаю. Я боюсь за тебя. И потом, концентрация авантюристов на одну семью не должна зашкаливать. Я стараюсь сдерживать свои порывы.

Он взял ее за подбородок, посмотрел в лицо, сделался серьезным и приказал:

– Давай повторим еще раз, по пунктам.

Тонечка послушно повторила.

– И никаких творческих идей и внезапных озарений, – приказал он.

Она кивнула.

– Так, я уезжаю, ты выполняешь свою часть задания и ждешь меня. Никуда не выходи и, главное, Родиона не выпускай. И ни во что его не посвящай.

– Йес, май лорд! – пролаяла Тонечка.

– Вери гуд.

Во дворе заурчала машина – огромный, тяжеленный британский гиппопотам темно-зеленого цвета. Ее мужу нравились именно такие автомобили, а Тонечка не могла понять, что в них хорошего.

Она так волновалась, что думала о чепухе.

…Только бы все получилось!

Интересно, удастся бывшему военному советнику договориться с действующим профессором антропологии?

Как хорошо, что муж наконец-то приехал!

Утро красит нежным светом стены древнего Кремля!

Чай или кофе? Кофе или чай?..

Чтобы занять себя, она принялась печь блины – дело долгое и приятное. Да и Родион любит!..

Потом разбудила мальчишку, соврала, что папа уехал на рынок в Тверь, накормила блинами и выпроводила на ручей рисовать.

Родион даже удивился немного:

– Тонь, а что, ничего не надо? Посуду, там, помыть? Или дров наколоть?

Про уроки он благоразумно не стал напоминать. Ну их совсем, уроки эти!..

– Дорожки можешь подмести, – сказала Тонечка. – Я тоже отойду на полчаса, мне за газ нужно заплатить.

Она придумала настолько скучный предлог, что мальчишка не стал ничего спрашивать – зачем, почему и где!.. Заплатить так заплатить!..

С террасы Тонечка некоторое время смотрела, как он метет дорожку, шаркает желтой метелкой туда-сюда, – худой как щепка, высоченный, сутулый, – а рядом носится маленькая собака.

И вздохнула. Она должна уберечь его от всех бед и несчастий, защитить, укрыть, объяснить, что мир бывает жестоким и некрасивым!

Только вот как это сделать?

…Хорошо, что отец приехал. Господи, помоги ему!..

Тонечка взяла рюкзачок, проверила маску и перчатки – все в наличии, – и отправилась.

У нее была четкая задача: оповестить майора Мурзина о том, что сокровища в доме старой княгини она все же нашла, вернуться домой и дождаться мужа.

По дороге она заглянула в будку дяди Арсена, но опять не застала. Будка была заперта, на поперечине висел старый ржавый замок.

Куда он мог деться?

По крутой улочке Тонечка поднялась наверх, к храму, сокрушаясь, что «лестницы – враг панды». Храм был закрыт. Отдуваясь, Тонечка постояла возле высоких дверей, потрогала старинную кладку, посмотрела вверх, на белоснежные стены, упиравшиеся в небо, и двинулась дальше.

Возле «Рублевочки» Тонечка столкнулась с Валюшей и хотела было прошмыгнуть мимо, но не тут-то было.

– Стой, стой! – Валюша торопливо перешла на ее сторону улицы. – Не узнаешь, что ль? Помчалась от меня, как от нечистой силы!

– Здрасти, Валя, – сказала Тонечка, старательно отводя глаза.

Ей было стыдно, неловко и очень жалко круглую жизнерадостную тетку, первую жену покойного авторитета Димы Бензовоза!

Писать сценарии про «сыщиков и воров» проще, чем на самом деле изобличать злоумышленников. В жизни все намного труднее.

И страшнее.

– Возвернулась твоя соседка-то, охламонка? Я давеча видала, покатила куда-то!

– Нет, – сказала Тонечка, – она в Москву уехала.

– Фу-ты ну-ты!.. Чего не сиделось-то ей?

– Мы тоже собираемся, – соврала Тонечка в рамках своего задания. – Муж приехал, чтобы нас забрать.

– Надоела, стал быть, вам наша жизнь провинциальная! А зря-я-я! Вон по телевизору с утра до ночи талдычат, в Москве-то самая заражаемость! Ну, езжайте, езжайте, скатертью дорожка, как говорится! А дома-то свои чего? Побросаете опять?

– Может, летом приедем. – Тонечка чувствовала себя самой свинской из свиней и вообще предательницей.

Она же может сейчас сказать этой женщине – беги, мчись, спасай сына, отправляй его отсюда скорей!.. Он виноват, но ты же мать, какая тебе разница, виноват он или нет!

Ей, Тонечке, было бы решительно наплевать, виноват Родион в чем-то или нет. Она кинулась бы на всякого, кто осмелился бы ему угрожать.

Она может сейчас предупредить Валюшу, но не станет этого делать.

Так положено.

За всяким преступлением следует наказание, кажется, это норма римского права.

…При чем тут римское право, когда жизнь этой женщины сегодня же поменяется окончательно и бесповоротно, навсегда, и в самую худшую сторону, а Тонечка об этом знает и – больше того! – сделает все для того, чтобы так и было.

Это называется – торжество правосудия!

…Господи, зачем я полезла во все это? Я не хочу, не могу!..

– Я пойду, – очень тихо проговорила она, не поднимая глаз. – Вы меня простите, Валя.

– Батюшки мои, да ты ж не на тот свет, а в Москву только!.. Вот вы все, право слово, затейники, москвичи-то! Правду братец мой на вас говорит!..

И они разошлись – каждая в свою сторону.

Тонечка почти бежала, не поднимая глаз, совершенно позабыв, что должна зайти в отделение и поговорить с «братцем», с майором Мурзиным.

На мостике с чугунной решеткой и навешанными на нее ржавыми замками она чуть не налетела на него. Он стоял, взявшись за перила, поплевывал в воду и наблюдал, как мальчишки с берега забрасывают удочки.

– Тю! – Майор Мурзин повернулся и уставился на нее. – Далеко разлетелась-то?

– Здравия желаю, товарищ майор, – выпалила Тонечка. – На самом деле я к вам собиралась зайти.

Разговаривать с ним ей было легче. Во-первых, он противный, а во-вторых, если она правильно понимает, пацанов на гадкие дела подбил именно он, майор Мурзин!

– Все воду мутишь? – И майор всплеснул пухлыми руками. – Все убийц ловишь? Езжай в свою Москву и там лови, у нас тута и не хулиганили почти, пока москвичи не понаехали! А сейчас преступность втрое скакнула! И ты еще туда-сюда мотаешься!..

– Мы как раз собираемся в Москву, – уверила Тонечка, тараща шоколадные глаза. – Муж приехал, чтоб нас забрать.

– Ну и дуйте!

– Да мы дунем, только я хотела вам сказать, что Федор Батюшков, внук Лидии Ивановны, куда-то запропал.

– Так я ему не нянька! Искать его, что ли! Наверняка тоже в Москву подался, как вы все, заполошенные!

– Я понятия не имею, куда он подался, – продолжала Тонечка, – но дверь в дом Лидии Ивановны открыта, и замок сорван.

– И это не моя забота, – отрезал майор Мурзин. – На то хозяин имеется, а ежели он бестолочь московская, замок не приладил, за это мы не в ответе!..

– Все свои ценности, – бухнула Тонечка в соответствии с планом операции, – Лидия Ивановна хранила в подполе в коридоре. За банками с вареньем.

– Ты-то с чего взяла?!

– Она рассказала Родиону, моему сыну, – продолжала Тонечка действовать «в соответствии». – Я не знала, а он только вчера вспомнил. А тут как раз муж позвонил и сказал, что нас забирает. Вы бы проследили за домом, товарищ майор! Пока хозяин не появился, Федор то есть. А то ведь пропадут старухины ценности! Она, наверное, хотела, чтоб они внуку достались.

– Да не стану я следить, – с разгону сказал майор Мурзин и почесал под фуражкой. – Хотя!.. Может, ты и дело говоришь. Ладно, замок приладим, а там наследники как хотят.

– Вот спасибо вам! – фальшиво обрадовалась Тонечка. – А то прямо груз на шее, эти ценности! Как будто я должна, а не сделала! Теперь с легким сердцем поедем.

– И чего? Не возвернетесь? С концами?

– Саша, соседка моя, по-моему, совсем уехала, – продолжала врать Тонечка. – Вчера под вечер собралась. А мы, наверное, летом вернемся. Родиону нужно учебный год закончить, а отсюда никак не получается, интернет не тянет.

– Да это вам, московским, все какие-то специальные штуки подавай! А по-нашему, нормально он тянет!.. Ну и правильно, что уезжаете, с вами хлопот больно много!

– И вам всего хорошего, – попрощалась Тонечка, повернулась и пошла обратно.

Майор Мурзин повернулся, сплюнул в воду и продолжил смотреть на парнишек. Тонечка незаметно оглянулась.

Стоит человек в форме на мосту, смотрит на воду.

Человек как человек.

Никуда не побежал, звонить никому не стал, по-пластунски в засаду не пополз! Может, она ошибается? Может, все ее теории – просто выдумки неистового сценариста у нее в голове?..

Она вернулась домой, на всякий случай заперла парадную дверь и стала ходить туда-сюда по комнате, изнемогая от нетерпения. Потом через кухню вышла на террасу и там продолжала изнемогать.

Саше не позвонить. Она в «Капитанской бухте», и связи там никакой нет. Мужу не позвонить, он в той же самой бухте.

…Кому бы позвонить?

Матери Марине Тимофеевне Тонечка звонить не стала. Та моментально догадается, что с дочерью что-то происходит, и придется врать и ей тоже, а врать матери Тонечка не любила.

Около двух часов прибежали Родион с Бусей и сказали, что страшно проголодались.

Тонечка усадила их есть бульон. Родион болтал без умолку, и все о том, как хорошо, что приехал отец, и у них теперь начнется совсем другая жизнь, и он свозит их на Волгу, и Родион там наконец-то порисует как следует.

– Он тебя засадит за уроки, – пообещала Тонечка, которая уже совсем изнемогла. – И будешь ты целыми днями алгебру учить!

Но мальчишка на провокацию не поддался.

– Ну и что? – вскричал он. – Ну и буду! Все равно я по вечерам смогу рисовать! Тонь, а Саша когда вернется?

– Я не знаю.

– Она тебе не сказала?! – поразился Родион.

– Вообще-то, – заговорила мачеха, – может, мы с тобой сами к ней съездим.

– Когда?!

– Сегодня.

– Куда?!

– Туда, – и Тонечка махнула рукой в сторону берез над ручьем. – А что? Там тоже красиво.

Родион ничего не понял. Он привык к тому, как они жили все это время – ничего друг от друга не скрывая и понимая один другого даже немного больше, чем хотелось. Он точно знал, что мачеха его не обманывает, разве только по пустякам. И он сам, обманывая ее, был уверен, что она догадывается об обмане и словно разрешает ему его, заранее прощает.

А тут такие новости!

– Тоня, – сказал он и взял ее за руку, – что такое, а? Зачем нам уезжать? Папа только что приехал! – И спросил с ужасом: – Вы что, поссорились, да?

Тонечка погладила его по голове. Ей было неловко перед ним.

– Ничего мы не поссорились.

И вздохнула. Родион заподозрил самое худшее, хотя что может быть хуже родительской ссоры!..

– Бабушка заболела? – спросил он, замирая. – Или дед?..

…Больше всего на свете ему было нужно, чтоб все оставалось так, как сейчас. Чтобы его новой – семейной! – жизни ничего не угрожало. Чтобы родители не ссорились, Настя не ругалась, Данька не терял паспорт и зачетку, а бабушка Марина и дед Андрей были бодры и здоровы! Тогда он, Родион, может немного передохнуть. В детдоме он жил словно все время в обороне, хотя на него никто особенно не нападал, и ребята были хорошие, дружные, но… какие-то другие, не такие, как он сам, по крайней мере ему так казалось. Все мечтали только об одном – разбогатеть. Даже лучший друг Вовка и тот строил планы, как он, такой, закончит школу, потом колледж, а когда из армии вернется, откроет «с пацанами» автосервис и накопит на подержанную «бэху», и на этой «бэхе», такой, приедет в детдом, а Маргарита Николаевна, директриса, выбежит на крыльцо, а он, такой, ей скажет: «Садитесь, Маргарита Николавна, покатаю!» Все девчонки рвались в Москву, чтоб стать там певицами или модными блогершами и выйти за богатого. Никто ничего не любил… делать. Родион любил рисовать, и ему с этой страстной любовью было неловко среди остальных, занятых мечтами о деньгах. А в новой семье он отдыхал на полную катушку – рисовал, его все хвалили и говорили, что у него талант, уроками он ловко манкировал, ну, так ему казалось, и за все отвечали взрослые – Тонечка и отец, а Родион ни за что не отвечал, и это было просто прекрасно.

И ему очень хотелось, чтобы так продолжалось всегда. Ну, если уж нельзя всегда, то хотя бы подольше.

А если они поссорятся или заболеют, жизнь в раю претерпит изменения, от которых Родион заранее приходил в ужас.

– Тоня! – повторил он и подхватил на руки Буську, вот кто никогда не претерпит никаких изменений! – Что у нас случилось?

Тонечка вздохнула. И решилась, хотя муж велел без творческих идей и внезапных озарений!..

– Родион, мне кажется, я знаю, кто убил старую княгиню, – Мальчишка вытаращил глаза, и она продолжала торопливо: – Вполне возможно, что это убийство по неосторожности, но все равно убийц нужно выманить и задержать.

– Как?!

– Папа придумал как. Наша задача – дождаться его. Он вернется, заберет нас и отвезет в «Капитанскую бухту». Туда, где Саша. Преступники подумают, что мы все разъехались, ни одной машины нет, и опять полезут в дом.

– Почему полезут?

Тонечка вздохнула, на этот раз сердито.

– Потому что я сказала майору Мурзину, что сокровища старой княгини в подполе! Ну, мы с папой придумали так ему сказать. А он, я думаю, и есть главный преступник! Это он мальчишек на кражи наладил.

– Каких мальчишек?

– Нашего Колю и его приятеля из ветеринарной аптеки. Помнишь?

Родион кивнул.

– Но пока что это все только мои догадки, а как вывести их на чистую воду, придумал папа. Он вернется из «Капитанской бухты» вместе с Федором, они устроят засаду и поймают бандитов в доме старой княгини. Если они опять явятся, конечно.

– А я? – спросил Родион, и лицо у него стало суровым. – Меня не берут в засаду?

– Пф-ф-ф! – фыркнула Тонечка. – Ты же знаешь своего отца! Я боюсь, что он и Федора не возьмет в засаду! Он же бывший военный разведчик! Все сделает сам.

– Тогда я точно должен ему помочь.

– Ты и я не должны ему помешать, вот что. Поэтому мы оба делаем то, что он говорит.

Однако Родион не был согласен с такой постановкой вопроса, разразился диспут о чувстве долга и заодно о возрасте – Родион не так уж мал, чтобы его не брали в засады! – и Тонечка начала горячиться и уже пожалела, что все ему рассказала, но тут приехал Герман и моментально остановил переполох в курятнике.

– Тоня, ты готова? Родион, где твой рюкзак?

– Зачем мне рюкзак, мы же вечером вернемся!

– А если утром вернетесь? Тоня, ты что, не собрала его?!

– Собрала, конечно.

– Берите собаку, а я возьму вещи.

Он посмотрел на семью. У обоих вид был деловой и немного напуганный.

Ему стало смешно и жалко их.

– На улице, – заговорил он, чтобы отвлечь их игрой «в детектив», – можно громко разговаривать и весело смеяться. Чем веселее и громче, тем лучше.

Тонечка заперла дверь на террасу, и они все вышли через парадное крыльцо.

В полном молчании.

– Тоня, – громко и весело сказал Герман, – ты компьютер забрала или оставила?

– У меня ноутбук, – откликнулась Тонечка с недоумением, – как будто ты не знаешь! Ты же мне его на день рождения подарил. За сто миллионов!

– Так забрала или оставила? – продолжал веселиться муж.

– Конечно, забрала! – наконец сообразила Тонечка. – Я должна работать!

– Вот и хорошо! Родион, а ты захватил альбомы?

Они забрались в машину – высокую, как танк, – и Родион сказал хмуро:

– Пап, это нечестно. Ты будешь преступников ловить, а я в альбоме рисовать?

– Никого ловить я не буду, – откликнулся отец, выруливая на пустую Заречную улицу. – Если Тонечка права, гопники явятся за добычей, мы их накроем и отправим в Москву. Серега Мишаков обещал помочь, персональный транспорт за ними прислать.

– Подполковник Мишаков? – спросила Тонечка. – Он же в Нижнем служит!

– Его обратно в Москву перевели. С повышением. Он теперь полковник.

– Но ведь их нужно как-то… схватить, – пробормотал Родион.

– Нет, – отрезал отец. – Не нужно хватать. Они обыкновенные ребята, ну, если мы все правильно понимаем. На них прикрикнуть построже, и достаточно. Не рисуй себе никаких романтических картинок. Сцены из боевика, как Тоня их сочиняет, уж точно не будет.

До «Капитанской бухты» добрались в два счета – надувшийся Родион, серьезная Тонечка и невозмутимый Герман.

Ворота стояли нараспашку. За воротами маялась Саша Шумакова.

Одета она была как-то странно – в футболку и толстовку, которые болтались на ней, словно внутри была пустота, и брезентовые штаны, завязанные на поясе бельевой веревкой.

Как только британский гиппопотам вполз за забор, Саша кинулась к нему.

Тонечка еще только открывала дверь, а она уже заговорила:

– Тоня, нельзя, чтобы Федор… этим занимался! Правда! Я не знаю, давайте лучше полицию вызовем, а?.. Он же в тот раз сказал, что, если найдет преступника, убьет. Он и убьет.

Тонечка оглянулась на Германа. Саша была в отчаянии.

– Александр Наумович, вы поймите! Тетя для него была самым близким человеком! Он же правда за нее убьет. И что тогда будет?

– Вы не волнуйтесь, – сказал Герман. – Никто никого не убьет.

– Да вы же не знаете подробностей! Он убьет, и его посадят в тюрьму навсегда! А это тоже убийство, он там погибнет! Я прошу вас, остановите его!

– Тише, – быстро сказала Тонечка. – Вон он идет.

– Здравствуйте, Антонина, – сказал подошедший Федор Петрович. – Я сегодня говорил вашему мужу, как ему с вами повезло.

– Я соглашался, – вставил Герман.

– Ну что? Поедем?

– Федор, – грозно проговорила Саша, – я прошу тебя.

Он посмотрел на нее. Герман усмехнулся.

– Я проконтролирую ситуацию, – пообещал он Саше. – Так будет лучше, точно вам говорю!

И Саша словно отступила – поверила.

– А где вы машину оставите? – Тонечка подошла к водительской двери и взялась за ручку, как за стремя коня, на которого уже взгромоздился рыцарь в сияющих доспехах. – Ты придумал?

– Да, я утром съездил, посмотрел. В кустах возле ручья оставим. Там никто не ходит, а подъехать можно. И близко от нашей улицы.

– Саша, – попросила Тонечка, – будь осторожен!

– Тоня, да что происходит?! Или ты сюжет придумываешь?

Он потянулся к ней, поцеловал, слегка оттолкнул и захлопнул дверь. Федор уже сидел на пассажирском месте.

Гиппопотам сдал назад, неловко развернулся и покатил по лесной дороге.

– Хорошо, когда за тебя беспокоятся, – сказал Герман лирическим тоном. – Приятно.

Федор промолчал.

– Федор Петрович, – Герман включил поворотник и вырулил на шоссейку, – вы, главное, мне не помогайте, хорошо?

– Что это значит?

– Я взял вас с собой, потому что вы все равно не остались бы в «Бухте», и мне пришлось бы еще контролировать и ваше появление, если бы вы решили внезапно явиться. Чтоб не подвергать вас опасности. Как гражданское лицо.

Федор посмотрел на него – нет, не шутит.

– Так что мы сейчас вернемся в дом вашей тети, осмотримся и подождем, как будут развиваться события. Вот и все, что мы будем делать.

Федор решил, что отвечать не станет. Он взрослый дядька, а этот самый продюсер разговаривает с ним, как со своим сыном Родионом шестнадцати лет от роду!..

Кажется, Герман понял, что переборщил, и добавил:

– Все нормально будет.

Они действительно бросили гиппопотама в каких-то кустах, перешли вброд ручей – вода была ледяной, а дно скользким, ноги вязли – и оказались на Заречной со стороны воды и берез, на заросшем изумрудной травой берегу, где так любила сидеть Лидия Ивановна.

В ее доме было пусто и светло – шторы все раздвинуты.

Федор прошел, остановился и огляделся. Герман за ним.

Тикали часы, должно быть, точно так же, как тогда, когда тетя была жива. Диван был почти отремонтирован, только сбоку еще торчал поролон.

– Тоня придумала работу сапожнику, – сказал Федор и улыбнулся. – Чинить диван.

– Она такая, – подтвердил Герман.

Дом был совсем небольшой, точная копия его собственного. Он обошел комнату, заглянул на кухню и в чуланчик.

Федор наблюдал за ним, словно кино смотрел про сыщиков и воров!..

– Подпол на кухне, – под нос себе сказал Герман. – Тонечка должна была сказать, что ценности спрятаны в подполе. Значит, вы в чулан, а я в ванную.

– Что?

– В засаду! – Герман засмеялся. – Вы сидите в чулане, а я в ванной. С вашей стороны парадная дверь, с моей – выход на террасу. Главное, если вдруг кто-то придет, ничего не делайте, вот совсем ничего! Договорились?

Федор пожал плечами. Такие распоряжения ему не нравились, словно этот тип знает что-то такое, о чем он, Федор, понятия не имеет, или уж так в себе уверен, что дальше некуда!..

Они еще постояли, прислушиваясь, а потом разошлись в разные стороны домика – в «засаду».

В этой самой «засаде» было невыносимо скучно.

Федор Петрович провел в чулане несколько самых скучных часов в своей жизни.

Постепенно он стал уставать, то и дело менять положение, ноги затекали, спина начала тихонько ныть, то клонило в сон, то, наоборот, хотелось встряхнуться и побегать.

Пару раз он даже выглянул из двери – ничего не происходило, день шел своим чередом. Германа не было слышно.

И ожидание продолжалось!

Казалось, ничего никогда не произойдет, когда на крыльце вдруг зазвучали шаги, дзинькнула лопата, и дверь открылась. Федор перестал дышать и замер.

– Никого, – послышался негромкий голос. – Давай!

– На улице тоже никого, – сказал другой голос.

– Да они все в Москву укатили! Москвичи хреновы! Где подпол этот? Почему мы сразу в него не залезли?

– Откуда я знаю! Ты говорил – быстрей, быстрей! Вот и не залезли!..

Федор Петрович весь напрягся. Сейчас, еще секунда, он выскочит из своего укрытия и… убьет. Обоих. Сразу.

На крыльце неожиданно загрохотало и затопало, что-то повалилось, и знакомый голос сказал громко и с укоризной:

– Вай мэ, кто здэс? Зачем чужой дом забрался? Дядя Арсэн прышел дыван чыныть, а ты тут зачэм?

Раздался резкий грохот, Федор выскочил из чулана, не с первой попытки открыв дверь, вылетел сразу на середину комнаты и ничего не понял.

В руках у Германа бился какой-то парнишка.

Сапожник дядя Арсен сидел на полу и держался руками за голову. Возле него валялись перевернутый стул и опрокинутый ящик с сапожным инструментом. И еще где-то продолжало грохотать и рушиться.

Не выпуская визжащего и брыкающегося парнишку, Герман подошел к дяде Арсену и спросил, перекрикивая вопли:

– Кости целы?!

– Вай мэ, нычего нэ слыхать!

Герман тряхнул злоумышленника за шиворот и приказал:

– Замолчи.

Тот замолчал.

– А… второй? – спросил Федор неизвестно зачем.

– В подполе, – сказал Герман. – Слышишь? Он там банками швыряется, сокровища ищет.

– Ты его запер?

– Сразу же.

– Дяденьки, – заголосил парнишка, – отпустите, дяденьки! Это они все придумали, Колян с дядькой! Дядька знал, что в храме под плитой какой-то сундук спрятан, Колькин родной батька подарил тогда, давно! А дядька сказал, сейчас взять самое время, никто искать не будет, эпидемия и трали-вали! И бабку навестить, щас все волонтеров этих пускают. А в маске не признает никто! Я только уколы делал, чесслово!.. Дядька сказал, старуха богатая, по пятнадцать тыщ в месяц племяннице переводит, Колькина мамка рассказывала, а она знает, она в почте работает! А у старухи и взять-то нечего, только брошка эта! И в тайнике ничего не было, только книжка какая-то дурацкая, не по-нашему написанная! Я не хотел! Убивать не хотел!.. Она сама умерла! Сама!

Герман загородил парнишку от Федора, который ринулся на него, и тут распахнулась дверь на террасу, в дом влетела Тонечка с топором в руке, а за ней Саша с лопатой.

Тонечка завертела головой, оценила остановку и ринулась к дяде Арсену.

– Вы живы? Все в порядке?

– Что еще за самодеятельность, Тоня?! Я тебя спрашиваю!

– Мы приехали, – затараторила Тонечка, помогая сапожнику подняться, – услышали страшный шум и побежали вам на помощь!

– Зачем вы приехали, когда мы договорились, что вы нас дождетесь там, в «Бухте»?! И не было никакого шума! Да еще страшного!

– Мы не могли ждать больше, – сказала Саша, подошла к Федору, обняла и заплакала. – Мы боялись. И нервничали.

– Тоня, я тебя убью.

– Зачэм так гаварышь, нэлзя так на жэну гаварыт!

– Федор, ты как?

– Я хорошо. На самом деле я ничего не понял. Все как-то само собой сделалось.

– Вот и хорошо.

– Папа! Папа! Ты их поймал?! Буська, иди ко мне, где ты есть?

– Не сердись на меня, Сашечка, миленький!

– Я тебе не миленький!

– Жэна тибе любя гаварыт, а ты слушай!

За окнами засигналила машина, озаряя все вокруг голубыми и красными всполохами мигалки.

– Отбой всем службам! – рявкнул Герман, и все разом замолчали.

Сделалась тишина.

– Вот и за нашими субчиками из Москвы приехали. Кроме Федора Петровича, дяди Арсена и гопников, все свободны!

– Ну, Са-а-аша!

– Свободны, я сказал!

…Когда минут через сорок Герман явился на свой участок, то обнаружил, что из самовара валит дым, Саша хлопочет вокруг стола на террасе, Федор сидит на перилах и болтает ногой, а Тонечка на дорожке делает странные подскоки.

Он подошел и спросил:

– Что ты делаешь, сирота?

Она посмотрела на него:

– Я скачу «зайкин праздник», это всем понятно.

И опять принялась скакать.

– Зачем ты скачешь?

– «Зайкин праздник» скачут, только когда все хорошо, Саша. И я не сирота!..

– Ма-ам! – закричал с крыльца Родион. Родители оглянулись, а потом посмотрели друг на друга. – Кружки доставать или стаканы с подстаканниками?..

THE END

1

Об этом читайте в романах «Серьга Артемиды» и «Пояс Ориона».