Таиланд вдруг стал тюрьмой…

Роскошной, ласковой, красивой тюрьмой.

Хотя сначала казался сказкой.

Он замучил жарой, духотой, экзотикой, а главное – вопиющим бездельем.

Безделье и тягучая лень – вот, пожалуй, национальный колорит Таиланда, и Ольга этого хлебнула с лихвой, став его пленницей, заложницей и безмолвной жертвой.

День начинался изматывающей жарой и ею же заканчивался, переходя в душную, вязкую ночь.

В первый месяц Ольге нравилась эта жара. Ей все нравилось после суетной, холодной и высокомерной Москвы – роскошный дом с бассейном, в котором они поселились с Сергеем, безмолвные слуги, непривычно острая тайская еда, экзотические фрукты, обилие свободного времени, нега, в которую неизбежно загоняло безделье, солнце, пальмы, лазурное море…

Потом все это немного приелось, и все чаще вспоминалась Москва – с ее пробками, гололедом, ветром, перепадами температур и бесчисленным количеством дел, которые нужно успеть переделать, но они придают жизни смысл, тонус и яркие перспективы.

В Таиланде жизнь замерла, как змея на солнце.

А главное – Сергея почти никогда не было дома. Он приезжал поздно вечером – очень усталый, но довольный, что строительство отелей идет хорошо, и уезжал рано утром, наспех позавтракав, – слегка отстраненный и уже озабоченный предстоящими встречами, переговорами и посещениями объектов…

Для Барышева Таиланд не стал тюрьмой по одной простой причине – у Сергея здесь было дело, за которое он болел всей душой, и оно занимало все его мысли и время. Сергей не замечал ни жары, ни духоты, и Ольге иногда казалось – он и ее с Петькой не особо-то замечает… Ее это не обижало, она знала, что такое болеть душой за важный проект. Она понимала – пройдет сложный организационный период, все устаканится, встанет на свои рельсы, и Сергей будет прежним – внимательным, заботливым, понимающим.

А пока…

Ольга пыталась занять себя заботой о маленьком Петьке, рисованием, шопингом, домашними хлопотами. Правда, шопинг надоедал быстрее, чем солнце, домашних хлопот не получалось – в доме сновали бесчисленные слуги, которые делали всю работу, а Петьку из рук не выпускала добросовестная тайская нянька.

Оставалось рисование, и Ольга писала акварелью и маслом бесчисленные тайские пейзажи и натюрморты, похожие друг на друга, как туристические буклеты, – пальмы, море, безоблачное голубое небо, экзотические фрукты, живописно разложенные на серебряном блюде…

Утром она вынесла этюдник во двор дома, устроилась под зонтом перед бассейном и твердо решила – хватит слащавых пейзажей и натюрмортов, сегодня нарисую портрет. Эти тайские лица такие загадочные.

Ольга хотела позвать няньку в качестве модели, но… вдруг схватила сангину и быстрыми штрихами начала рисовать по памяти портрет Костика… А потом – Миши и Маши…

На глаза навернулись слезы.

Господи, кто бы знал, как сильно она за эти полгода соскучилась по детям, оставленным в Москве с няней, чтобы не прерывать учебу в спецшколе. Кто бы знал, как рвет душу эта разлука, как ей хочется их обнять, каждому нашептать на ухо какие-нибудь нежные глупости.

Костик, мой медвежонок маленький…

Машунь-лапунь, принцесса, красавица…

Мишка, как же ты вырос, скоро папу перегонишь, богатырь…

Портреты получились схематичными, но точными, с характерными чертами детей, узнаваемыми и родными.

Ольга глянула на часы – Мишка и Маша сейчас собираются в школу с углубленным изучением языка, Костик останется дома с няней – у него вторая смена… Няня займется с ним уроками, а потом отведет в гимназию. А вечером придет Надя и…

…Устроит веселый кавардак с бурными играми, криками, беготней по комнатам и всяческими придумками, от которых няня схватится за сердечные капли и будет бормотать о «сумасшествии» Надьки, о «недопустимой перевозбудимости» Костика…

После детдома Костик долго оттаивал, Ольга над ним тряслась, но Надя, глядя на это, однажды заявила:

– Хватит вести себя с ребенком, как с больным!

И научила Костика делать из стручков акации свистульки. И свистеть в них.

Ольга чуть с ума не сошла потом от этого свиста, но признала, что сын погибшей подруги Зои уже не травмированный ребенок, а нормальный пацан. И перестала с ним сюсюкать…

Ольга схватила мобильный и позвонила Надежде. Сил не было, как хотелось поговорить с ней о детях, о погоде в Москве, о жутких пробках, о своей тайско-райской тюрьме, о том, как она мечтает о жареной картошке и соленых огурцах вместо опостылевших нойны и питахайи и мокром снеге вместо надоевшего палящего солнца.

У подруги жизни, конечно же, был занят телефон. Зная Надьку, Ольга поняла, что ближайшие два часа звонить ей бесполезно…

Она вздохнула, нажала отбой. Хотела позвать тайскую няню, чтобы та ей попозировала, но, передумав, снова схватила телефон.

«Дозвонюсь, во что бы то ни стало, – решила Ольга. – Даже если придется непрерывно звонить два часа…»

Надя набирала Ольгу уже пятнадцать минут, но ее телефон был все занят и занят.

«Нет, ну с кем она так долго болтать может, – с раздражением подумала Надя, – там ведь по-русски никто ни бум-бум, а Ольга по-английски только – «плиз», «сори» и «о’кей»!

Все равно дозвонюсь», – упрямо решила Надя, сбрасывая и вновь повторяя вызов.

За окном хлопьями валил снег, небо затянули тяжелые свинцовые тучи, и настроение было под стать этому хмурому дню – хоть плачь!

Димка-маленький всю ночь протемпературил, а Димка-большой психовал из-за тендера на крупный рекламный заказ и не соображал вообще ничего – что сын болеет, что она извелась одна дома от безделья, от вынужденного заточения в стенах квартиры и… от ревности, будь та неладна.

Тендер тендером, а видела она этих заказчиц в мини, с томными взглядами. Да и агентские дамочки крутятся, крутятся возле Грозовского – как кошки вокруг сметаны, стараясь привлечь его внимание разрезами и декольте. Тьфу…

А тут – кухня, спальня, детская, халат, тапки и… жгучая ревность, которая, как зубная боль, отравляет жизнь, не давая ничем насладиться – ни прогулками с сыном, ни покупками, ни готовкой всяких вкусностей, которые Димка любит, ни обустройством квартиры, ни бездельем, в конце концов… Не так уж часто в ее жизни случались моменты, когда не нужно нестись на работу.

Пожалуй, это первый такой момент и был.

Но отсутствие работы – а домашние дела Надя работой никогда не считала – неожиданно для нее самой обернулось подозрительностью и желанием застукать Димку «с поличным». Надрать бы какой-нибудь фифе шевелюру, а Грозовскому отвесить пощечину и… успокоиться. И дальше заниматься ребенком и домом… Никуда он не денется, Димка. Он любит ее и Дим Димыча, любит так, что все эти мини, разрезы и декольте – просто отвлекающе-раздражающие моменты.

Но для профилактики надо бы с этими моментами разобраться.

От таких мыслей Наде иногда становилось стыдно, но они все равно появлялись – по нескольку раз в день. А то и ночью, когда Димка невинно спал рядом, уткнувшись в ее плечо.

Ольгин телефон был занят и занят. Через час должна была прийти няня, и Надя спокойно могла поехать к Костику. Она хотела забрать его на несколько дней к себе, но Дим Димыч заболел, и пришлось ограничиться подарками – вертолетом с радиоуправлением и игрой в авиашоу.

Костик Надины визиты воспринимал с восторгом – с ней можно творить все, что запрещает няня, – играть в звездные войны и съедать три мороженых подряд. И необязательно говорить «тетя», можно просто – Надя, потому что «тети» так весело не кричат и не носятся наперегонки по комнатам…

– Нет, ну с кем она так долго болтает в Таиланде, – вслух возмутилась Надя, снова услышав короткие гудки. – Будто премьер-министр какой-то!

Она положила трубку на подоконник и с тоской посмотрела на снежную пелену за окном.

А Грозовский, наверное, сейчас совещание проводит… И много красивых коленок нацелены на него хищно и вызывающе. И подведенные глаза смотрят на его тонкий профиль и изысканный фас, отыскивая хоть какую-то брешь в Димкиной безусловной любви к жене и сыну, прикидывая, как бы украсть хоть кусочек его души, его тела и ласки…

Телефон так неожиданно и весело запиликал, что Надя, выдернутая из своих невеселых мыслей, вздрогнула.

– Да я ж тебе обзвонилась уже! – взорвался в трубке пронзительный Надькин голос. – С кем ты болтаешь там целый час?! С кем можно в Таиланде болтать? С попугаями?!

– Так я тебя набирала! – Ольга умудрилась вклиниться в тираду подруги и засмеялась – таким родным и знакомым показалось ей Надькино возмущение.

– А я тебя!

Они захохотали вместе, как всегда хохотали из-за какой-нибудь ерунды.

– Ну, как ты там? – спросила Надежда, и Ольге почудилась грусть в ее голосе.

– Жарища жуткая, – вздохнула она и тут же опять засмеялась. – То есть по здешним меркам даже ничего, вроде как прохладно считается… Зима все-таки! Но мы просто плавимся, а местные в свитера кутаются. Полгода уже прошло – а все никак не привыкну…

– То есть ты там совсем замучилась, бедная, – усмехнулась Надя.

– Да нет, почему замучилась… – Ольга посмотрела на свой мольберт, на бассейн, играющий бликами, и села в шезлонг под высокой пальмой. – Совсем не замучилась. Бананы всякие на голову падают, если под пальмой сидеть. Я, кстати, под ней сейчас и сижу…

– Отсядь, – засмеялась Надя. – А то еще по голове жахнет! Бананом-то! А у нас минус двенадцать… Снегу намело, холодно.

В Надькином голосе теперь отчетливо прозвучала грусть, и Ольга ясно представила, как она стоит у окна и смотрит на серое небо, заснеженную улицу, закутанных прохожих.

– И темнеет рано, – вздохнула Надя. – День коротюсенький, только встанешь, уж и ложиться пора… Скучаю я по тебе, подружка. И что вас занесло на край света? Чего вам в Москве-то не сиделось?!

– Ты ж знаешь, Сережа просто одержим этим проектом…

– Да понимаю я, понимаю. Только от этого-то не легче…

Ольга опять посмотрела на пальму, на лазурную воду бассейна, на портреты детей на мольберте и почувствовала, как ее накрывает волна ностальгии и тоски – по детям, по Надежде, по работе… По дому, наконец, где каждая вазочка и диванная подушка, каждая шторка и безделушка придуманы и куплены с любовью и напоминают или о сиюминутном порыве, или о продуманной, выношенной дизайнерской идее…

– Наденька! Думаешь, я не скучаю?! Да я тут извелась совсем, на стену скоро полезу… Дел никаких. Дом красивый, большой, но чужой! Рисовать пытаюсь… так, больше от скуки.

Словно в подтверждение ее слов из дома вышел Сонтхи, кажется, так его зовут, с подносом, на котором стоял стакан апельсинового сока и лежали опостылевшие фрукты, названия которых Ольга так и не выучила.

– Ты там ремонт, что ли, не можешь начать? – серьезно спросила Надежда. – Обои свеженькие наклеить или плитку в ванной на свой вкус поменять?!

– Да что ты! – засмеялась Ольга, глядя, как слуга, почтительно кланяясь, ставит поднос на маленький столик перед шезлонгом. – Ничего я не могу! Мне пальцем пошевелить не дают. Тут столько слуг… Я их даже сосчитать не могу, не говоря уже о том, чтобы имена запомнить. Спасибо, – сказала она по-тайски слуге, который пятясь и кланяясь отходил от нее. Ольга даже испугалась, что он упадет в бассейн, но Сонтхи в самый последний момент изменил курс и так же – спиной вперед – зашел в дом, поклонившись в последний раз с особым усердием.

Первое время Ольгу такая почтительность пугала, потом смешила, а сейчас приводила в замешательство, и она все не знала, как – жестами или на плохом английском – объяснить слугам, что не надо ей исступленно кланяться и подобострастно пятиться, словно она может запустить чем-то в спину.

– Видела бы ты меня сейчас, – шепотом сказала Ольга, будто опасаясь, что тайские слуги поймут ее русский. – Чувствую себя шемаханской царицей… С ума сойти можно!

– Я смотрю, ты уже и язык тайский освоила.

– Нет, это я так, два-три слова, и все. А вообще – ни бум-бум! Язык такой, что собственный сломать можно.

– И как же ты там общаешься?

– Как, как! С переводчиками… Ой, Надюшка, умру я тут от безделья.

– Нет уж, пожалуйста, не умирай. Ишь ты! Слуги ее одолели! С жиру ты, подруга, бесишься.

Они опять расхохотались вместе – и этот общий хохот был так же важен для них, как и разговор.

Созванивались они часто – болтали о ерунде и всегда забывали сказать что-то важное, потом перезванивали, но все равно не получалось рассказать все, что хотелось.

Ольга перевела дух и сделала глоток сока…

– Надя, дети как? Ты к ним когда ездила?

– Лучше всех твои дети! Позавчера была, сегодня опять собираюсь.

– Здоровы?! А Костя? Как он там, бедненький?

– Оль, сколько тебе говорить можно, что никакой он не бедненький!

– Ну да, Машка с Мишкой уже большие, а он первоклашка… Справляется?

– Под моим чутким руководством не только справляется, но и пятерки получает. Позавчера математику ему объясняла. Так объясняла, что оба со стула упали, – засмеялась она.

– Спасибо тебе, Надюш! Мало тебе забот, так еще за город к моим мотаешься.

– Оль, это ерунда, мне же приятно с детьми возиться, ты знаешь. Только с тобой нам всем было бы еще приятней. Хоть намекни, когда возвращаешься…

– Ой, не знаю… – вздохнула Ольга, залпом допив сок. – О возвращении пока речи нет. Сережа в это строительство столько вложил! По-моему, все, что у нас есть. Это очень для него важно. Представляешь, огромная сеть отелей по всему побережью.

– Как всегда – горит на работе? – усмехнулась Надежда.

– На этот раз как-то особенно сильно, – с грустью призналась Ольга. – Я его совсем не вижу. С утра до ночи в офисе.

– Мой тоже горит, – буркнула Надя. – Работа у него только на уме, а я все одна дома сижу.

– Как одна?

– Нет, с Дим Димычем, конечно. А Димочка все время в агентстве… Один.

– Господи, да почему же один?! – опять не поняла Ольга. – Куда все делись-то?

– Ну, в смысле, без меня! Ты ж знаешь, как он к этому относится. Запретил мне работать. – Тут в Надькином голосе промелькнула все-таки какая-то гордость, но ее тут же снова сменила грусть, которую Ольга заметила еще в самом начале разговора. – Вот я сижу, и глупости всякие в голову лезут…

– Какие глупости? – рассмеялась Ольга.

– Ну, всякие. Как он там? Ты ж знаешь, какая там обстановка…

– И какая обстановка?

– Нездоровая.

Ольга захохотала, представив, как Надя подходит к зеркалу и, тряхнув рыжей гривой, критически рассматривает свою роскошную полную фигуру, не вписывающуюся в банальные модельные параметры.

– Ну, чего ты смеешься? – обиделась Надя. – На Димочку прям все вешаются…

– Да кто вешается-то, Надь… – хохотала Ольга, не в силах остановиться.

– Бабы, конечно, кто еще?

– Ну, Надька, он так тебя любит, что других баб в упор не видит уже давно! Не узнаю я нашего Димку-плейбоя! А ты, вместо того чтобы это оценить, глупости говоришь!

– И вовсе не глупости! И не надо меня успокаивать. Он, может, и не смотрит ни на кого, а они вешаются! – Ольге даже показалось, что Надька топнула ногой. – Стервы, – добавила подруга.

– Ну, не смеши ты меня, Надь! Ну, сколько можно?! Смотри! Свихнешься!

– Чего это я свихнусь…

– От ревности, говорю, свихнешься!

– Оль, давай не будем. – Надин голос задрожал, и в нем послышались слезы.

Ольга поняла, что перегнула палку своим смехом и несерьезным отношением к ее тревогам и страданиям.

– Все, все, не буду, прости! – поспешно извинилась она. – Ну, целую тебя. Пока.

– Пока, пока! – весело откликнулась Надя. – Завтра позвоню.

– Только если занято будет, значит, я тебе звоню. Трубку положи и жди, а то опять два часа будем созваниваться, – улыбнулась Ольга.

– Нет, это ты положи и жди!

– Ну, хорошо, я постараюсь. Хотя и не обещаю.

Ольга нажала отбой и еще минуту сидела, ничего не замечая вокруг, словно бы находясь в Москве, в другой жизни, где идет снег, где холодно и короткие дни.

– Мама! – вернул ее в действительность голос сына.

Ольга увидела, что тайка – коренастая и улыбчивая – подводит к ней за руку Петьку. Петька ковылял, ускоряясь при виде матери и рискуя упасть, несмотря на крепкую руку няни.

– Петенька! – бросилась к нему Ольга. – Иди ко мне, мой маленький, иди к маме, иди скорей!

Она подхватила сына на руки, прижалась губами к пухлой щечке и вдруг поняла – Таиланд не тюрьма. Нет, это маленький кусочек ее счастливой жизни, о котором потом она не раз вспомнит с нежностью и теплотой, и даже будет скучать по этой жаре, этим кланяющимся слугам и большому комфортному дому…

* * *

Мечты имели обыкновение сбываться.

Так в ее жизни сложилось.

Она хотела жить в жаркой стране – и живет.

Хотела иметь красный кабриолет – и имеет.

Хотела стать классным переводчиком и работать в крупной компании – и…

Впрочем, это не главное, чего она хотела.

Главная мечта пока не осуществилась. Но Оксана знала – все ее мечты имеют обыкновение сбываться. Потому что иначе не может быть. Потому что она – везунчик. И никто ей это не нагадал и не предсказал – она сама это знает.

Ей всегда везло и должно везти.

Сначала судьба сделала подарок Оксане самим фактом ее появления на свет. Мамочке было пятнадцать лет, и она не сразу сообразила, что время прерывания нежелательной беременности безвозвратно упущено. Родители мамочки попытались исправить ошибку и уже договорились с частным врачом за немалую сумму, но в последний момент узнали, что отец ребенка, которого они планировали привлечь к уголовной ответственности, – сын крупного городского чиновника.

И тогда им пришла идея получше – женить свой скромный бизнес по производству пластиковых стульев на возможностях главы администрации крупного промышленного центра. Чиновник попытался откупиться, но родители малолетней мамочки проявили настойчивость – или свадьба, или тюрьма…

Неожиданно для всех семья получилась счастливой и крепкой – через три года у Оксаны родилась сестра. И это тоже можно было бы назвать везением, если б Оксане не стало казаться, что маленькую Настю все любят сильнее – и родители, и бабушки с дедушками. Сначала она с этим боролась – клеветала на сестру, подставляла ее, а потом решила – и пусть. Пусть Настю любят больше – из этого даже можно извлечь для себя выгоду. Она станет прекрасной Золушкой, недолюбленной, и делающей всю работу по дому, и ждущей своего счастья – ведь вторым большим подарком судьбы была ее внешность…

Оксана с детства знала, что красивее всех, и окружающие подтверждали это сначала возгласами «Ой, какая куколка», а потом и просто молчаливыми восхищенными взглядами.

Красота – это не только пропорции, это в первую очередь магнетизм, и Оксана знала, что вызывает восхищение не только точеной фигуркой, огромными голубыми глазами, темной гривой волос, глянцево-смуглой кожей и врожденной грацией. Что-то в ней есть такое, что не дает оторвать глаз… от чего нельзя отказаться… что тянет, не отпускает и даже топит и убивает – как наркотик, как неизлечимая болезнь.

Она вызывала зависимость, пусть нездоровую, от которой при всем желании невозможно избавиться, и Оксане такая власть над людьми нравилась – она давала возможность добиваться всего, не затрачивая много сил, нервов и времени.

Иняз, например, был покорен одним взглядом на декана факультета, который и разговаривал-то с ней вроде бы на отвлеченные темы – откуда она, о чем мечтает, почему восточные языки, зачем ей карьера переводчика и так далее…

Декан добивался Оксаны все время ее обучения – бросил семью, купил ей квартиру, засыпал подарками, но… Заслужил только пару вечеров с бокалом вина, полуулыбку, скользящий поцелуй в щеку… Она умела ускользать, как луч света. А он, уже тяжело ею больной, не мог ни пригрозить своей властью, ни забыть, ни найти ей замену…

Таких историй было много – Оксана испытывала свою власть над мужчинами, экспериментировала, добиваясь поставленных целей, но сама никогда не влюблялась.

Почему?

В душе стояла маленькая ледяная крепость, и, наверное, она и была основой того наркотического магнетизма, которым обладала Оксана.

Декан тот, к слову сказать, спился, заработал цирроз и умер…

А ледяная крепость помогала ей трезво смотреть на жизнь, делать карьеру и верить в свою исключительность.

Размениваться не хотелось. Ее любовь должна иметь статус президента, доходы олигарха, внешность кинозвезды.

И тогда ее крепость – нет, не рухнет и не растает, – но хотя бы перестанет быть крепостью и гостеприимно распахнет ворота.

Конечно, она мечтала о любви. Но в большей степени как о благополучии и власти над другим человеком, чем о чувстве.

Чувства – это беззащитность. А значит, не для нее. Она привыкла подпитываться чужими эмоциями, брать из них жизненную энергию – пить кровь, одним словом, – с тем только отличием от вампиров, что жертвы сами выстраивались к ней в очередь.

Вот только все были мелковаты. Бедноваты и страшноваты. Ни один не тянул на главную мечту ее жизни, но Оксана знала – мечты сбываются, даже несбыточные, потому что она – особенная.

Впрочем, однажды она все-таки вышла замуж. Но вспоминать об этом не хотелось…

Ошиблась. Просчиталась. Думала – очередной подарок судьбы, оказалось – злая ухмылка.

Но ничего, это была страница не из ее жизни. Она ее вырвет, уничтожит и забудет. Впрочем – уже забыла… Уже не помнит. Только иногда удивляется – как ее, такую умную и красивую, угораздило…

Утром она критично осмотрела себя в зеркале – место переводчика и референта генерального директора крупной международной строительной компании «Стройком» оказалось вакантно, – и хотелось выстрелить эффектным своим появлением, убить генерального наповал и с любопытством потом наблюдать, как он будет выковыривать стрелы из своего сердца – с мясом и кровью…

Генеральный там, кстати, говорят, ничего себе. С потенциалом и не урод.

Она устроилась в «Стройком» через кадровое агентство и встречалась пока только с секретарем.

Оксана сняла строгий брючный костюм, переоделась в розовый сарафан с открытой спиной и распустила волосы, собранные в строгую «улитку».

Пусть легкомысленно, зато наповал… Дресс-код при такой жаре многое позволяет.

Туфли она решила сменить на босоножки, выбирала долго – белые, серебристые, розовые… Остановилась на золотых – шпилька сантиметров двенадцать. «Как бы на голову выше генерального не оказаться, – с усмешкой подумала Оксана. – Они, генеральные, все Наполеоны. Мелкие, щуплые, но с гонором великанов».

Олигарх класса «С» – называла она таких генеральных.

Оксана тряхнула гривой волос, посмотрела в последний раз на себя в зеркало и осталась довольна.

Заглянул хозяин – пожилой таец, – спросил, когда Оксана расплатится за квартиру. Она заверила его, что деньги будут буквально завтра, а когда дверь захлопнулась, с раздражением подумала, что, какой бы красоткой она ни была, зарплаты в «Стройкоме» на покупку коттеджа с бассейном все равно не хватит, даже если десять лет голодать и ходить в обносках.

Она выпорхнула из комнаты, закрыла за собой дверь, прошла на стоянку и села в красный кабриолет – подарок самой себе.

Движок заурчал сыто и ровно, как объевшийся кот, которого гладит хозяйка. Оксана надела темные очки в пол-лица – ширма, за которой она прятала глаза и душу, – и втопила педаль газа в пол.

Расступитесь все, едет победительница…

И путеводная звезда, и ангел-хранитель, и дьявол-искуситель, все у нее в кармане, все на службе…

К офису «Стройкома» она подлетела со скоростью метеора и затормозила в полуметре от группы европейцев, почтительно разговаривавших с тайцами по-английски.

Европейцы в испуге отпрыгнули от алого капота, тайцы, в силу природной лени, не сдвинулись с места, но побледнели… Когда Оксана вышла из машины, испуг и бледность у тех и других сменились восторгом и восхищением. Она процокала каблуками мимо, чувствуя на себе пожирающие взгляды.

У Барышева было отличное настроение.

Дела шли даже лучше, чем он рассчитывал.

Подрядчики попались толковые, ни со сроками, ни с качеством работ проблем возникнуть не должно. Огорчало только одно – сомнения зама.

Стрельников мужик толковый, надежный, с таким хоть в разведку, хоть в бой, но очень уж осторожный, он отмерял не семь раз – четырнадцать, и все равно не спешил «отрезать», перепроверял, перестраховывался, назначал экспертизы, делал перерасчеты, собирал совещания и выслушивал мнения разных специалистов.

Сергей и сам не любил скоропалительных решений и действий, но скрупулезность и обстоятельность Петра Петровича его иногда раздражали.

И все же Барышев уважал исключительную добросовестность Стрельникова, поэтому убеждал его всегда исподволь, ласково, уговорами, шутками и собственным авторитетом, с которым, что ни говори, Петр Петрович очень считался.

– Вот посмотри, – Сергей разложил на столе чертежи отелей в ортогональной и перспективной проекциях и экспликацию будущих зданий.

Петр Петрович склонился над ними с тем трепетом и почтительностью, с какими всегда изучал любые документы.

– По-моему, решение очень толковое, – как всегда немного издалека и не очень настойчиво начал Барышев, убеждая заместителя в том, что к работе все готово и нет никаких рисков.

Петр Петрович сменил очки на другие, с более сильными диоптриями, и снова склонился над чертежами, которые видел уже, наверное, в сотый раз. Этот этап означал, что первый порог недоверия чертежи прошли. И теперь им предстояло преодолеть еще более вдумчивый и серьезный подход зама.

– Да, похоже, похоже…

Петр Петрович почти бороздил носом по линиям, казалось, еще немного, и он начнет эти линии нюхать и щупать. Над одной из ортогональных проекций Стрельников завис надолго, и Барышев почувствовал нетерпеливое беспокойство.

– Что? Есть сомнения? – Сергей тоже склонился над чертежом и сделал вид, что внимательно его изучает, хотя знал здесь каждый миллиметр, каждую цифру и штрих.

– Не знаю, не знаю… – Стрельниковский палец, короткий и сильный – скорее палец работяги, чем инженера, – уперся в сочленение перекрытий и несущих колонн. – Вот эти опоры меня смущают. Бетон может не выдержать. Не знаю, не знаю… – Он снова склонился над чертежом и забороздил по нему носом, беззвучно шевеля губами.

Этот этап означал, что чертежам грозят перепроверки и экспертизы.

Барышев вздохнул, но его хорошее настроение не испортилось – это же не зам, а золото. С таким хоть отели строй, хоть крепости – века простоят. Только и строиться им предстоит века, потому что расчеты не один десяток лет проверяться будут…

– Ты не знаешь, а я знаю, – похлопал он Стрельникова по плечу и быстро свернул многострадальные чертежи, которые от тесного общения с Петром Петровичем теперь источали аромат его терпкого парфюма. – Расчеты абсолютно правильны! Сам проверял. Так что бери все это хозяйство и – с Богом!

Барышев улыбнулся – иногда следует проявить свою власть генерального, а то воз не сдвинется с места.

– Когда самолет? – спросил он, давая понять, что вопрос решен и перерасчетов не будет.

Стрельников, погрустнев, сменил очки на прежние и посмотрел на часы.

– Через два часа.

Вот за что еще любил Сергей Стрельникова, так это за армейскую субординацию. Генерал сказал – солдат сделал. Генеральный решил, зам подчинился…

– Так скоро? – расстроился Барышев. – А я хотел тебя в гости позвать. Ну, ладно, в следующий раз. Прилетишь дней на пять хотя бы, все тебе здесь покажу.

Сергей вдруг почувствовал себя очень неудобно перед Петровичем. Он тут царь-батюшка, решил и постановил, а Стрельникову за свои сомнения перед комиссией Стройнадзора в Москве придется отдуваться.

Поэтому он подмигнул ему и, заговорщицки понизив голос, сказал:

– Да не кисни, не кисни! Смелей! В случае чего вали все на меня.

– Шутить изволите, – невесело улыбнулся Петр Петрович. – Рад, что у босса хорошее настроение. А дней на пять не получится. Кто в лавке-то останется? Ты тут с концами пропал, а «Стройком», между прочим, присмотра требует. А если уж совсем точным быть – хозяйского глаза.

– Мой глаз здесь сейчас нужен, Петь, здесь, – вздохнул Сергей, все еще чувствуя свою вину перед замом. – Сам ведь знаешь, слишком много на карту поставлено.

– Вот именно, – буркнул Стрельников.

– Ну, не бурчи, не бурчи… А ты у меня на что? Твой глаз не хуже моего будет.

Решительно ничего не могло сегодня испортить настроения Барышеву – ни сомнения зама, ни то, что приходится «включать сатрапа»… Он с нежностью посмотрел на фотографию Ольги с детьми, стоявшую на столе.

– Или я не прав? – весело поинтересовался он у Петровича.

– Прав, прав, – вроде бы как оттаял тот. – Ладно. Когда сам-то в Москву собираешься?

– Ох, не знаю, Петя, не знаю… Время покажет. Кстати, о времени, – Барышев взглянул на часы. – А мы с тобой, пожалуй, кофейку глотнуть успеем.

Петр не успел ничего ответить – ожил селектор, заговорив мужским голосом с жутким акцентом:

– Господин Барышев, господин Винай просит помнить вас о встрече с инвестор.

– Тьфу ты, черт, совсем забыл! – чертыхнулся Барышев, но селектор тут же продолжил:

– И еще новый переводчик хотать прийти к вас. Будете принимать?

– Принимать, принимать… – пробормотал Барышев, отключая селектор, и тоном сатрапа и генерального, не терпящим возражений, сказал Стрельникову: – Так, сейчас мы по-быстрому переводчика сбагрим и все-таки вдарим по кофейку. Подождут инвесторы…

Дверь в этот момент открылась, и Сергей замер на полуслове…

Он миллион раз потом себя спрашивал, что так поразило его, и миллион раз не находил ответа.

Ведь красивых женщин он видел не раз, а на красивейшей был женат…

– Добрый день. Меня зовут Оксана. Я ваш новый переводчик, – сказала девушка с лазурными глазами и закрыла за собой дверь, словно отрезав путь к бегству. Не себе, а тем, кто сидел в кабинете.

Петр Петрович с удивлением увидел, как Барышев, словно зомби, переложил на столе какие-то папки, не отводя глаз от посетительницы. Она тоже смотрела на него с изумлением – как будто увидела в кабинете генерального совсем не то, что ожидала увидеть.

Девушка, конечно, была симпатичная, но это не повод так неприкрыто, так разрушительно и бесстыдно, не стесняясь посторонних глаз, терять голову, как шеф.

Опора, как говорится, не выдержала.

Собственно, случилось то, чего он и опасался. Расчеты оказались неточными. На какую-то сотую, а может быть, тысячную долю…

Петр Петрович, усмехнувшись, вышел из кабинета. Он почувствовал злость на Барышева.

Нет, злость – сильно сказано – раздражение.

Ладно, отправил его с сырыми чертежами в Москву, так еще и от драной кошки речи лишился…

Видел он Ольгу Михайловну. Эта худосочная фея в подметки ей не годится.

Стрельников сел в машину и закурил, решив во что бы то ни стало дождаться Барышева, «дерябнуть» с ним кофейку и как бы между прочим упомянуть в разговоре, что переводчица какая-то… недоделанная. Ну, очень уж озабоченная.

Сменить бы ее на нормальную.

А то скажет как строитель строителю – эта балка о двух концах, начнет интриги плести, воду мутить, глазки строить.

Оно нам надо? Все, что запланировано, мы и без нее построим…

Сигарета закончилась, и почти докурилась вторая, когда из дверей офиса наконец вышел Барышев – оживленный, с горящими глазами, немного бледный и на себя не похожий – слишком стремительны и суетливы были его движения, слишком много он улыбался и как-то отрешенно смотрел, словно не видел ничего вокруг, кроме… спутницы.

Оксана шла рядом с ним, ее подол интимно задевал его брюки, а каблуки неприлично громко отстукивали гулкую дробь.

За шефом и переводчицей шла стайка тайцев – говорливая, в черных костюмах.

Стрельников тихо выругался.

Нет, он Барышеву не так все скажет, а на нормальном русском – как прорабы объясняют рабочим, в чем те не правы…

– Сергей! – окликнул он шефа, потому что тот и не думал замечать хоть что-то вокруг себя.

Барышев замер, невидящим взглядом уставившись на Петра Петровича.

– Ну, поехал? – отстраненно улыбнулся он.

– А по кофейку? – раздраженно поинтересовался Стрельников, сканируя взглядом Оксану – проверяя на вшивость, на глупую женскую вшивость. Что, думаешь, все от тебя штабелями падают, семьи бросают и активы предприятий на твое имя переписывают?!

Не выдержав его взгляда, Оксана пошла вперед.

– Ты уж извини, не вышло с кофейком, – Барышев тревожно посмотрел на Оксану, словно боясь, что она исчезнет из вида. – Сам понимаешь, инвесторы, будь они неладны. Ну, давай, прилетишь, позвони. Машину брось на стоянке, я заберу, – последние слова Сергей договаривал уже на ходу, догоняя худосочную переводчицу.

За ним проследовала стайка говорливых инвесторов в черных костюмах – одинаковых, как набор оловянных солдатиков.

Стрельников посмотрел им вслед и нажал на газ.

– Инвесторы у него, – проворчал он. – Шизофрения у тебя, а не инвесторы…

Петька разомлел и заснул у нее на руках, и няня унесла его в детскую, нежно нашептывая что-то на сложной смеси тайского и английского.

Ольга села в шезлонг, отхлебнула сока со льдом и с тоской подумала, что Петька будет спать часа два. Чем заняться? Написать очередной пейзаж – небо, солнце, пальма, дом?..

Она вздохнула, встала и подошла к мольберту… Можно по памяти написать московский дворик, занесенный снегом, или… идея, пришедшая в голову, развеселила ее и воодушевила.

Ольга сменила холст на бумагу, вместо масла взяла акварель и легкими, полупрозрачными мазками набросала фантасмагорию – грезы вперемешку с реальностью, сон с явью, мечту с зыбким желанием… На этой картине были и контуры пальм, и снежные шапки на елях, и тусклое небо с бледным солнечным диском, и буйство южных красок, и приглушенная серость российских улиц, и ослепительный снег, и первобытная зелень…

Она так увлеклась работой, что не заметила, как в дом нагрянули гости.

– Это мой дом. Прошу вас, господа! – услышала она бодрый барышевский бас и, застигнутая врасплох, хотела прошмыгнуть в дом, потому что полупрозрачный шелковый домашний костюм, больше смахивающий на пеньюар, ну никак не подходил для встречи гостей – наверняка важных, солидных и нужных, – других у Сергея здесь быть не могло…

Ольга не успела проскользнуть незамеченной в холл – человек шесть тайцев уже шли по дорожке к дому, впереди шагал Барышев, а рядом с ним…

Ольга невольно залюбовалась темноволосой девушкой в розовом сарафане, которая будто парила над землей, едва касаясь ее высокими золотистыми шпильками. Девушка двигалась с восхитительной грацией, в ней было столько естественной силы, уверенности в себе и ненавязчивой прелести, что Ольга непроизвольно потянулась за кистью – поймать контур этого стремительно легкого тела, – но вспомнила, что не одета, и… не нашла ничего лучше, чем спрятаться за мольберт.

Девушка оживленно объясняла что-то тайцам на их языке, показывая на дом…

Ольга смутилась и тут же разозлилась на себя за это смущение – в конце концов, она дома и не обязана с утра быть в вечернем платье.

Тайцы и девушка скрылись в доме, кажется, не заметив Ольгу, но Сергей, в последний момент обернувшись, увидел – и налетел на нее, возбужденно-радостный, чуть мольберт не снес с акварелью, – обнял, слишком крепко для чужих глаз, и поцеловал в губы, чего тоже не делал при посторонних.

– Оленька! А я гостей привез! – с несвойственным для него восторгом сообщил он, опять поцеловав Ольгу.

– Ты с ума сошел, Сережа! – зашептала она. – Почему не предупредил? Я в таком виде!

– Ну в каком таком? – Барышев отошел на шаг, окинул Ольгу восхищенным взглядом и опять прижал к себе. – Замечательный вид.

– Сережа, Сереж… ну, Сережа! – Ольга попыталась вырваться из его объятий, но он как-то слишком крепко держал ее – будто вцепился и ни за что не хотел отпускать…

Ольге это показалось немного странным – Сергей был сдержан в эмоциях, особенно если эти эмоции могли заметить чужие… «Наверное, какой-то феерический успех на работе», – подумала она, обняла его за шею, прижалась, прошептала:

– Потом, Сережа, потом, – и… наткнулась на взгляд синих миндалевидных глаз – внимательных, нет, любопытных, а скорее – очень удивленных, будто могучий, суровый и властный Барышев имел право заниматься всем, чем угодно, но только не такой ерундой, как обнимать и целовать жену.

Сергей, заметив, что Ольга смотрит через его плечо, обернулся.

И как будто немного смутился. Это тоже было для него необычно – если уж он что-то делал, то так, чтобы никто не сомневался в его уверенности.

Видимо, успех на работе был таким феерическим, что Барышева от озабоченной отрешенности, в которой он пребывал в последнее время, качнуло в другую крайность – восторженную зачарованность всем и вся…

Ольге даже неудобно стало за смущение мужа – она отстранилась и выпрямилась с вызовом, вздернув подбородок и без тени стеснения демонстрируя себя в полупрозрачном шелке. Она своего добилась – девушка стушевалась и начала оправдываться:

– Я прошу прощения, у вас такой большой дом… Я заблудилась!

– Ну что вы! – улыбнулся Сергей, снова настойчиво и словно напоказ обнимая жену. – Ничего страшного. Я сам в этом доме иногда блуждаю. Познакомься, Оль, – Барышев при этих словах чересчур сильно сжал ее плечо – снова словно вцепился, – это мой новый переводчик… То есть, я хотел сказать, новый переводчик нашей фирмы.

Ольга не очень отчетливо услышала его слова – опытным взглядом художника она отметила завораживающую гармонию в не совсем правильных чертах лица переводчицы. Вот бы попробовать нарисовать это лицо, передать его мимолетную изменчивость… Это все равно, что ухватить море – которое меняется каждую секунду, но прекрасно во всех своих проявлениях.

– Оксана, – протянула руку переводчица.

Ольга ее пожала, находясь в объятиях Сергея, который сжал ее плечо еще крепче.

– Оля.

Рука Оксаны оказалась сухой, горячей и сильной – с длинными пальцами и узким запястьем с блестевшим на нем золотым браслетом с подвеской-скорпиончиком. Скорпион, качаясь, поблескивал на солнце бриллиантовым глазом.

Интересно, удобно ли будет попросить ее попозировать?..

Надо спросить у Сергея.

– Между прочим, Оксана прекрасно знает город и местные обычаи, – весело сообщил Барышев. – Есть смысл попросить ее побыть твоим гидом. Оксан, вы ведь не откажетесь? Ольга здесь скучает.

– Конечно, не откажусь! Мне здесь тоже не очень весело. – Оксана подошла к мольберту и стала внимательно рассматривать Ольгину картину-фантазию, тайскую сказку с московским колоритом.

– Сереж, ты мне плечо сейчас сломаешь, – шепнула Ольга.

– Извини, – отдернул руку Барышев. – Я очень соскучился. Ведь месяц ничего не видел, не замечал… – Он потерся носом об ее ухо. Поцеловал в шею. Все это было чересчур для сдержанного Барышева. Чересчур, даже учитывая, что дела его идут хорошо.

– Сережа… Потом…

– Это вы рисуете? – спросила Оксана.

– Оля у меня художник! – не без гордости заявил Барышев.

– Слишком сильно сказано, – усмехнулась Ольга. – Занимаюсь, вернее, в Москве занималась рекламой. А это… – Она подошла к мольберту. – Так, для себя.

– А по-моему, вы очень талантливы, – серьезно сказала Оксана. – Очень.

– Вы просто добрая, – рассмеялась Ольга и, спохватившись, что у нее небрежно-легкомысленно-вызывающий вид, двинулась по дорожке к дому. – Я пойду переоденусь. Извините.

У дверей, оглянувшись, она наткнулась на растерянный взгляд Сергея, который смотрел на нее, словно на уплывающий спасательный круг.

– Кто эти люди у нас в гостиной? – спросила Ольга.

– Инвесторы, – ответил он отрешенно.

«Ему надо отдохнуть, – озабоченно подумала она. – Хотя бы день полного безделья».

А Оксану нужно обязательно попросить попозировать. У нее удивительное лицо.

Черт бы побрал эти переговоры и этих инвесторов – они трещали на тайском, как куры в курятнике…

В висках остро стучали молоточки, а сердце бухало как-то странно – словно ударяясь в позвоночник.

Наверное, он перегрелся…

Наверное, это давление…

А еще едва уловимый аромат сандала, исходящий от Оксаны, – одуряющий, несмотря на свою ненавязчивость и неуловимость.

Почему Ольги все еще нет? Неужели можно так долго переодеваться?

Он готов был бежать за ней, его удерживали только рамки приличий – пожилой таец что-то бурно ему объяснял, а Оксана переводила.

Слуга – как две капли воды похожий на инвестора – подошел с соками и шампанским на подносе.

Барышев взял бокал и выпил залпом, так и не поняв, что ему досталось – шампанское или сок.

Хуже всего было то, что он совсем не понимал, о чем так бурно говорит инвестор…

Наверное, он действительно перегрелся. И переутомился. И чокнулся. Нужен хотя бы день полного отдыха.

Барышев старался не глядеть на Оксану, но почему-то видел ее, даже если смотрел в упор на инвестора.

Немного вытянутые к вискам глаза, нос с еле заметной горбинкой, тонкие руки, легкими взмахами помогающие переводу, скорпион, хищно сверкающий бриллиантовым глазом. Сандал…

И сердце, стучащее в позвоночник.

Ольга подошла незаметно, соткалась словно фея из воздуха – в бирюзовом платье до пола, с высокой прической, в сапфировых серьгах, которые он подарил ей на годовщину свадьбы.

Родная. Спасительная. Освежающая, как морской бриз. И отрезвляющая, словно московский холодный ливень.

– Что ты так долго?! – Барышев схватил ее за руку и отвел в сторону.

– А что ты хочешь? – тихо спросила Ольга, ослепительно улыбаясь гостям. – Я же должна была привести себя в порядок! И вообще, ты даешь, Сережа… Разве можно без звонка гостей приводить! А если б я, к примеру, голову мыла…

Последний аргумент был совсем ни к чему, потому что Ольга отлично знала, что Сергей на него ответит: «Ты в любом виде прекрасна!»

– Ну, не сердись, – прошептал он ей, щекоча дыханием ухо. – Все они очень нужные бизнесу люди, свалились на меня неожиданно. Я хотел их в ресторан отвезти, а они в один голос: «Ах, это так интересно! Как живет русский бизнесмен в нашей стране! Ах, мы хотим увидеть ваш дом!» Ну… вот и вышло. Позвонить хотел, да в суматохе забыл.

«Не сказал, – с легкой грустью подумала Ольга. – Не сказал, что я в любом виде прекрасна…»

– А ты у меня и с мокрой головой все равно красавица! – уже не шепотом, а во весь голос произнес Барышев.

– Тихо, Сереж! – дернула его за рукав Ольга. – Зачем об этом всем сообщать?

– Да они ни бум-бум, – рассмеялся Сергей. – И потом, я же правду говорю. – Он скользящим поцелуем коснулся ее виска. – Мне кое с кем потолковать надо. А ты давай хозяйничай.

Барышев подошел к Оксане, перекинулся с ней парой слов, и они вместе направились к двум инвесторам, налегавшим на шампанское.

Легко сказать – хозяйничай…

Ольга с натянутой улыбкой огляделась по сторонам и покивала «очень нужным бизнесу людям», перепутав парочку из них со слугами, которые по случаю торжественного приема тоже вырядились в костюмы.

Чтобы занять чем-то руки, она взяла с подноса стакан и стала тянуть через соломинку опостылевший арбузный коктейль, который слуги готовили по нескольку раз на дню.

– Хотите с кем-нибудь поговорить? Нужна моя помощь? – раздался за спиной грудной низкий голос Оксаны.

– Да о чем мне с ними говорить? – обернувшись, улыбнулась Ольга. – Об инвестициях?

– Ну, тогда давайте где-нибудь спрячемся! – Оксана так заговорщицки и по-свойски подмигнула, что Ольга весело рассмеялась.

– Неплохая идея! Я, если честно, только об этом и мечтаю. А как же Сережа без вас справится?

– Сергей Леонидович уже перешел на международный язык жестов, – Оксана кивком указала на Барышева, который одной рукой похлопывал инвестора по плечу, а другой подливал ему в бокал невесть откуда взявшейся русской водки.

Инвестор блаженно улыбался и интенсивно кивал на каждое слово Сергея.

Ольга с Оксаной одновременно прыснули, и этот смех мгновенно сблизил их лучше, чем задушевные долгие беседы. Не сговариваясь, они направились на террасу.

Оксана достала из крохотной золотистой сумочки сигариллу и закурила.

– Если честно, терпеть не могу такие приемы, – Ольга села в кресло-качалку и стала раскачиваться.

– Не любите гостей?

– Очень люблю. Но только гостей, а не инвесторов.

Они снова рассмеялись – Ольга звонко и весело, откинув голову на спинку кресла, а Оксана грудным глубоким смехом, негромким, но заразительным.

– Чем же вы себя здесь развлекаете? – поинтересовалась она.

– С этим беда! Умираю от безделья. Языка не знаю, знакомых нет… Вожусь с сыном.

– У вас сын? – удивилась Оксана.

– У меня четверо детей. Три мальчика и дочка.

Оксана глубоко затянулась, и столбик пепла на конце сигариллы стремительно вырос.

– Они… все здесь? С вами?

– Только младший, – вздохнула Ольга. – Остальные в Москве. Учатся в школе. Я по ним ужасно скучаю… А у вас есть дети?

Оксана поискала глазами пепельницу, не нашла – и затушила сигариллу о поднос с фруктами, стоящий на столике рядом.

– Нет. Я не замужем, – сказала она и добавила: – Сейчас не замужем.

Ольга хотела сказать ей: «У вас все впереди, вы совсем юная», но почему-то не очень корректно задала вопрос «в лоб»:

– А как вы здесь оказались? Приехали по контракту?

– Это длинная история. Как-нибудь, когда у нас с вами будет время, я ее расскажу.

Вот балда, обругала себя Ольга – повела себя как беспардонная простушка-домохозяйка, совсем тут одичала и расплавилась от жары. Теперь неудобно просить ее позировать, объяснять, что у нее удивительное лицо – не идеальной красавицы, нет, но идеальной… соблазнительницы.

Ольга невольно улыбнулась – да, будь она режиссером, то на роль Клеопатры не нашла бы лучшей актрисы.

Яркой и загадочной, искренней и скрытной одновременно.

Роковой, одним словом.

Ольга так бы и нарисовала ее – в одеяниях египетской царицы со змеями вокруг рук.

И почему Оксана стала переводчицей? Моделью она сделала бы блестящую карьеру, только говорить ей об этом еще более некорректно, чем напрямую спрашивать, как она тут оказалась.

Ольга вздохнула. Вот Надька на ее месте выпалила бы все, что думает, и ни секунды не грузилась бы светским этикетом.

– Хотите, на днях где-нибудь посидим с вами и поболтаем? – спросила Оксана, словно уловив некоторую неловкость Ольги. – Я знаю в городе пару уютных местечек.

– Ой, это будет просто замечательно! – искренне обрадовалась Ольга возможности убить хотя бы пару часов приятной беседой. – А когда?

– Я вам позвоню.

– А, вот вы где! – на террасу ворвался Барышев – огромный, громогласный и возбужденный. – Оля! Нехорошо! Меня уже спрашивают, куда исчезла очаровательная хозяйка.

– Ты стал понимать тайский?! – расхохоталась Ольга.

– Не дословно, но… – Сергей сделал в воздухе замысловатое движение пальцами и посмотрел на Оксану. – Поэтому мне нужна переводчица. А ты немедленно возвращайся к своим обязанностям! – рявкнул он на Ольгу, изображая праведный гнев.

– Слушаюсь, мой господин! – Она вскочила и три раза поклонилась Сергею, сложив на груди руки, как покорная восточная жена.

– То-то! – пробасил Барышев, целуя ей руку.

Оксана засмеялась своим удивительным низким смехом.

– А вы мне и в самом деле нужны, – уже серьезно сказал ей Барышев. – Надо кое-что объяснить насчет нашего строительства в прибрежной зоне этому… Черт, все время забываю, как его зовут… – Сергей озадаченно нахмурился, пытаясь вспомнить замысловатое тайское имя.

– Ничего страшного, сейчас выясним, деликатно и незаметно… – Оксана, улыбнувшись, направилась в дом.

Ольга отметила вдруг для себя, как покорно и завороженно идет Сергей за Оксаной, как уверенно ведет она его за собой и как они вместе динамично и органично смотрятся…

Совсем одичала и расплавилась от жары, рассердилась на себя Ольга. Так и до Надькиной маниакальной ревности докатиться можно.

Завтра же она начнет учить тайский язык. Интересно, почему ей до сих пор не приходила в голову эта мысль? И учительница у нее уже есть – замечательная, опытная, знающая, занятия с которой будут и приятной безделицей, и с пользой проведенным временем.

Ольга широко улыбнулась и вошла в гостиную с решимостью очаровать всех инвесторов международным языком жестов.

Главное – не перепутать их со слугами…

Она гнала по Сукумвит-роуд и думала, какой удивительный сегодня день.

День маленьких приятных открытий.

На новом месте работы она произвела фурор. Впрочем, ничего другого Оксана и не ожидала.

Открытием же было, что шеф оказался вовсе не «класса С» и не Наполеончик местного розлива. Барышев Сергей Леонидович вполне тянул на ту самую «главную мечту» Оксаны, которая не имела права не осуществиться.

Мощь, сила, благородство и – чего уж там – внешность поразили Оксану. А главное, она нутром поняла, нюхом учуяла: Барышев сегодняшний и Барышев завтрашний – разные люди. Это человек роста и перспектив. Как раз то, что ей нужно. Он не такой, как все эти зажравшиеся, закостенелые, «мелкопоместные» барчуки, которые и завтра так и останутся «мелкопоместными».

А вот Барышев…

Сегодня глава «Стройкома», завтра – президент страны.

Именно такого подарка судьбы она и ждала.

Именно для этого получала образование и строила карьеру, а не выскочила замуж за первого попавшегося «папика» в семнадцать лет…

Жена у него, конечно, очаровательная, только немножко клуша – простовата, как любая домохозяйка, да и возраст не тот, чтобы составить Оксане конкуренцию.

Четверо детей – вот главный минус. Барышев, даже при полностью снесенной башке, скорее всего, не забудет о бедных брошенных им малютках и будет всю жизнь замаливать перед ними и перед бывшей женой свой грех, но ничего, она и на это согласна – овчинка выделки стоит.

И потом, она же не станет сидеть сложа руки… Не исключено, что дело ограничится поздравительными открытками и минимальными алиментами… Будущему президенту страны такая «история болезни», конечно, может навредить, но ничего, она будет работать над этим вопросом.

Сейчас задача номер один – преодолеть патологическую порядочность Барышева и обернуть ее в свою пользу.

И первый кирпичик в фундамент уже заложен – вон как Сергей Леонидович цеплялся за свою женушку, прилюдно ее нацеловывал, словно вопил: не подходи, мой дом – моя крепость!

Она эту крепость разрушит одним щелчком. А для начала… станет лучшей подругой Ольги.

Оксана даже рассмеялась от удовольствия – таким гениально простым показался ей этот план.

Ольга уже лежала в кровати, а он все не мог развязать галстук.

Пальцы дрожали, словно его мучило жесточайшее похмелье. Хуже всего было то, что Ольга в упор смотрела на его отражение в зеркале, хотя на коленях у нее лежал толстый глянец. Пришлось улыбнуться. Улыбка вышла жалкой и виноватой, поэтому Барышев резко нахмурился и раздраженно рванул узел галстука вверх.

Ольга встала, подошла к нему и быстрыми, неуловимо-нежными прикосновениями избавила его от петли на шее.

– Сереж, ну ты совсем… Сам же себя задушишь! Ну что ты нервничаешь?

– Да не нервничаю. Устал. – Он уткнулся ей носом в плечо. – Как собака устал. – А сам подумал: «Прости… за эти дрожащие руки, за то, что вдруг включились низменные рефлексы».

– Твои инвесторы остались довольны вечером? – Ольга погладила его по спине.

– Надеюсь. А так, шут их разберет, народ тут сложный.

– Я, во всяком случае, делала все, что могла. Улыбалась во весь рот. У меня теперь скулы болят.

Она раздела его как маленького – помогла снять пиджак, расстегнула ремень и рубашку.

Господи, как же ему стыдно за это свое смятение, за кобелиную стойку на запах сандала, за все. Сергей быстро скинул одежду и стремительно нырнул под простыню, будто голое тело могло выдать истинную причину его дурацкого поведения.

Ольга почему-то не легла – села рядом.

– Ты молодец… – сказал он и закрыл глаза, чтобы не видеть ее любящего взгляда.

– Это ты молодец, – засмеялась она и взъерошила ему волосы. – Устроил с бухты-барахты светский прием…

Ольга помолчала, а потом вдруг задумчиво сказала:

– А Оксана эта… она симпатичная.

Сердце дало короткий сбой и… припустило в бешеном ритме. Открыв глаза, Сергей в упор посмотрел на Ольгу.

– Симпатичная? Да, наверное… Я, правда, не очень-то к ней присматривался.

Он бы руку дал отрубить, чтобы это «не очень присматривался» было правдой.

Да в конце концов, что он такого сделал, почему ведет себя как нашкодивший кот?! Барышев схватил Ольгу в объятия и рывком потянул на себя.

– Симпатичная, симпатичная, – засмеялась она. – Милая… и даже очень! – А потом обхватила его руками и прижалась всем телом. – Знаешь, я почти счастлива.

– Почти? Интересно. Почему почти?

– Потому что мне не хватает Машки, Мишки и Костика, и еще – я мучаюсь без работы.

– А почему счастлива?

– А счастлива, потому что тебя люблю… ужасно люблю… Я даже не думала, что могу так любить. Правда, правда…

Барышев почувствовал облегчение. Ну вот, все решилось.

Какой, к черту, сандал, ему все почудилось.

Сергей впился в Ольгины губы сумасшедшим удушающее-агрессивным поцелуем.

Все померещилось…

Просто он так заработался в последнее время, что забывал смотреть на Ольгу, слушать ее, дышать ею.

В нем нет ни йоты пространства для другой женщины. Его мир – это Ольга, его жизнь – Ольга, его космос, бог, ангел-хранитель, его кровь и плоть…

Дим Димыч все утро капризничал, но, как только пришла няня, стал паинькой – и каши поел, и горло дал посмотреть, и на прогулку оделся, не хныкая. Инга Сергеевна ничего особенного не делала, чтобы он ее слушался, но Димыч все ее указания выполнял беспрекословно. Надя иногда с тоской думала – может, ему не хватает бабушки, и поэтому пожилая няня стала для него непререкаемым авторитетом?

– А теперь другую ножку давай. Вот так… – слышался из коридора голос Инги Сергеевны. – А теперь шапочку… Вот какая у нас шапочка красивая. Тепло Димочке будет!

Надя вздохнула – она тоже говорила не раз Димке-маленькому, что шапочка у него неземной красоты, но на попытки надеть ее сын отвечал диким ревом и воплем «саска похая не хошу!», что означало – «не хочу надевать плохую шапку».

Шапок было куплено великое множество – и ушанки, и «шлемы» с ушками, и даже буденовки, но все они были «похие». Надя так часто повторяла: «Дима, одевайся», что в конце концов сын на вопрос: «Как тебя зовут?» стал всем отвечать: «Димаодевайся». Грозовский решил, что с этим безобразием надо заканчивать, и привел Ингу Сергеевну – высокопрофессиональную няню, у которой были рекомендации чуть ли не на уровне депутатов Госдумы.

– А теперь шарфик повяжем, и все, – пропел ласковый голос няни.

Решив воспользоваться покладистостью Дим Димыча, Надя вышла в коридор.

– Может, еще косыночку сверху? Мороз.

– А у нас под шапочкой косыночка. А сверху это уже лишнее будет, Надежда Ивановна. Вы мне поверьте. Впрочем, если настаиваете, могу и косыночку, и платочек, и шапку-ушанку… Пусть ребенок сварится. – Инга Сергеевна достала из шкафа пуховый платок и стала повязывать его Димке поверх шапки.

При всей своей незаменимости и суперпрофессионализме няня порой бывала просто несносна.

– Да нет, нет, – забрала Надя платок. – Это я так просто…

– Вот именно, что так просто, – назидательно проворчала Инга Сергеевна. – А с ребенком просто нельзя. С ребенком все как раз очень сложно!

«Черт меня дернул ввязаться в ее тонкий воспитательный процесс, – с горечью подумала Надя. – Дожила… Няня в доме командует. Скоро разрешения буду спрашивать к сыну подойти».

– Конечно, конечно, – пробормотала она, целуя Димку-маленького в пухлую щеку. – Идите гулять. Давайте я вам дверь открою.

Она распахнула дверь, и няня вышла с гордо поднятой головой, ведя за руку Дим Димыча, который ковылял рядом в толстом комбинезоне, переваливаясь, как пингвиненок.

Надя уже закрывала дверь, когда няня резко обернулась.

– Кутать ребенка – это же дикость просто! – громко заявила она.

Надя хотела ответить, что дикость – читать ей нотации за ее же деньги, но вдруг подумала – пусть. Пусть читает. Пусть хоть плешь проест, лишь бы Димке хорошо было. Все-таки ему так не хватает бабушки – доброй и любящей, ничего, что немного ворчливой.

Надя подошла к окну и загадала: если Димка-маленький помашет ручкой – значит, Димка-большой ей не изменяет. А если нет…

Димка махал всегда, но вариант «если» существовал все равно – забудет, или няня уведет его не в ту сторону, и он просто не увидит окна.

Нет, вот они. Инга Сергеевна усаживает его в санки, сын оборачивается, но… голову не поднимает, смотрит на пробегающую мимо собаку. Поехали. Все. Забыл. Зачем загадывать такие глупости?!

Надя отвернулась от окна и не увидела, как Дим Димыч ей помахал. Она подумала – если не взять себя в руки, если не занять свою голову чем-нибудь немедленно – она чокнется. От безделья, от ревности, от невозможности включиться в работу со всеми своими талантами и кипучей энергией.

Надя прошлась по квартире, внимательно рассматривая мебель, картины и безделушки на полках. Пожалуй, она займется дизайном гостиной – сколько можно жить в холостяцком минимализме Грозовского. Скучные «римские» шторы она сменит на роскошные яркие портьеры, вместо точечных светильников повесит большую люстру с подвесками, цепочками и десятками маленьких лампочек, на крашеные кремовые стены наклеит обои – тоже яркие, в цветочек, под стать портьерам, чтобы жить веселее было. И мебель обязательно поменяет. Если честно, Надя ненавидела эти два белых кожаных кресла и огромный диван. Они, словно зуд от укуса комара, постоянно напоминали о том, что у Грозовского до нее на этих креслах-диванах протекала бурная личная жизнь.

Она купит нормальную мебель – из мягкого уютного флока, чтобы не прилипать голыми частями тела к холодной противной коже, к которой много кто до нее прилипал…

На диване небрежно валялась рубашка Грозовского.

– Вот, опять где разденется, там и бросает, – вслух проворчала Надя, схватила рубашку и… зачем-то понюхала.

Вернее, она знала, конечно, зачем понюхала, и, как бы ни оправдывалась перед собой, что хотела определить, отправить рубашку в стирку или нет, на самом деле – «вынюхивала» признаки неверности мужа.

Рубашка пахла чужими духами. Для этого даже принюхиваться не стоило – так сильно, так явно она пахла. Пожалуй, ее и в руки необязательно было брать, чтобы учуять Димкину неверность.

Надя, зажав улику в руке, почти пробежала в спальню, к своему трюмо и, открывая многочисленные флакончики, стала сравнивать ароматы с тем, что исходил от рубашки, но – конечно же – ничего похожего…

Она любила терпкие, сладкие, а этот – холодный, с горчинкой.

Слезы хлынули из глаз на рубашку.

Ну вот, все и выяснилось – тупо, примитивно и пошло, как в бульварном романе. Она погрязла в быту, стала неинтересна, и Димка, ее Димка Грозовский, который всегда имел репутацию мачо, плейбоя и писаного красавчика, отрывается на стороне с дерзкими, стильными, длинноногими, свободными девками.

Куда ей, расплывшейся после родов, с непослушной рыжей копной волос, которые не укладывают и не распрямляют никакие средства, куда ей – в тридцать-то с лишним лет…

Надя впилась глазами в свое отражение. Ну, конечно, плюс пять лишних килограммов к прежним десяти лишним, яркие веснушки, которые ничем не выводятся, и морщины… Вокруг глаз, у губ, а если пореветь еще часик, то и на лбу складки залягут.

Надя вытерла слезы и затолкала рубашку в пакет. Ничего, она просто так не сдастся. Не на ту напали.

Через десять минут Надя с уликой в пакете мчалась на своем «Жуке» в «Солнечный ветер».

Грозовский только собрался позвонить Наде, как она влетела в кабинет – разъяренная, в распахнутой настежь куртке…

– Это что?! – сунула она Диме рубашку под нос.

– Рубашка, – пощупал он ткань. – А что тебя так взволновало, матушка?

– Ты понюхай, понюхай рубашку-то!

Не выражая никаких признаков беспокойства, Грозовский послушно понюхал.

– И что? – ледяным тоном поинтересовался он.

– А то, что духами пахнет! Не моими! Не придуривайся! – Надя размахнулась и швырнула трофеем в Диму. Сорочка повисла на Грозовском, закрыв лицо.

Грозовский под ней тяжко вздохнул и достал из стола шикарный флакон с туалетной водой.

– Понюхай. Этим пахнет?

Надя понюхала.

– Этим. Эта стерва, что, тут у тебя поселилась?! – она задохнулась от гнева и огляделась, словно надеялась застукать пассию мужа на месте преступления, но никакого криминала, кроме пепельницы, переполненной окурками, не обнаружила.

– Послушай, – Дима медленно стянул рубашку с лица, – у меня рекламное агентство, а не ветеринарная клиника. А в рекламном агентстве, да будет тебе известно, на каждом шагу встречаются рекламные образцы. Так вот, это, – он угрожающе ткнул пальцем во флакон, – рекламный образец. Мы его, – Грозовский вскочил и проорал во всю силу легких, – рек-ла-ми-руем! Тут все этим воняют! Даже уборщицы!

– Димочка, Димочка, – попятилась к двери Надя. – Димочка, успокойся. Я все поняла…

– Поняла?! – рявкнул Грозовский.

– Да, да, да, рекламным образцом пропахли даже уборщицы…

– Ну и хорошо, – Дима бухнулся в кресло и вытер раскрасневшееся лицо рубашкой. – Нервная ты стала, матушка, сил нет. Нужно тебя на курорт отправить.

– Я постираю, Димочка, – Надя выхватила у него сорочку и сунула в пакет. – А на курорт я без тебя не поеду.

– Поедешь! – шибанул он кулаком по столу.

– Поеду, поеду, – пропела она и выскользнула из кабинета с видом нашкодившей кошки.

Грозовский едва успел спрятать образец в стол, как Надькина вихрастая голова опять просунулась в дверь.

– Но только с тобой! – грозно выкрикнула она и скрылась.

– Ну вот что ты будешь с ней делать! – засмеялся Дима. – Ужас, сколько счастья в семейной жизни.

Он закурил и подумал – надо бы и правда Надьке путевку купить, а может, и себе тоже. Работа подождет, а семейное счастье – нет. Его еще укреплять и укреплять…

Поспешно ретируясь из кабинета Грозовского, Надя заметила, как от двери быстро отошли две девицы и деловой походкой двинулись на ресепшн. Подслушивали, поняла она.

– Наша Отелло настроена решительно, – донесся до нее заговорщицкий шепот.

– Да уж, бедный Дездемон! Ужас! Сцена у фонтана! – рассмеялась Ася, обязанностью которой было улыбаться посетителям за стойкой ресепшн.

Девчонки сгруппировались у стойки, оживленно перешептываясь.

Надя решительно направилась к ним – сейчас вам будет сцена у фонтана… Совесть надо иметь – следить, подслушивать и кости мыть жене шефа.

– Привет! – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, поздоровалась она.

– Ой, Надюх! Как ты хорошо выглядишь! – воскликнула Ася.

– Похорошела! Помолодела! – поддакнула Катя.

– А похудела-то как! – сделала контрольный выстрел Настя.

Ладно, оттаяла Надя, в конце концов, если б я на их месте была, то тоже бы такой концерт ни за что не пропустила! Шеф и ревнивая стерва-жена, шоу-биз отдыхает…

– Спасибо, девчонки, – улыбнулась она, пряча пакет с рубашкой за спину. – Ну, как тут у вас дела?

– Ничего, слава богу, у тебя как?.. – Ася потеребила гелевыми ногтями шелковый платок на Надиной шее. – Процветаешь?

– У меня все отлично.

– Сын растет? – спросила Настя, просканировав Надину располневшую фигуру, ненакрашенное лицо и остановив взгляд на новых бриллиантовых сережках, подаренных Димой неделю назад в ответ на ее заявление, что «он ее в упор не видит».

– Растет, – вздохнула Надя, тряхнув головой, чтобы закрыть вызывающе крупные бриллианты гривой волос. – Большущий вымахал.

– На кого похож?

– На рекламу детского питания. Мордатый. Щеки со спины видать.

– Разговаривает? – спросила Катя.

– Вовсю, – Надя рассмеялась, вспомнив «разговоры» Дим Димыча. – Смешно так… Ой, цитоцек! Мозно мамухать? Это вместо понюхать…

Девчонки дружно расхохотались, а Надя с тоской подумала – как же она соскучилась по работе! По своему кабинету, по вечным проблемам и болтовне на ресепшн.

– Все слова у него перевернутые. У нас сундук стоит старинный, так он его кудюга называет… А вчера вообще умора… – Надя замолчала на полуслове, заметив, как почти двухметровая девица в мини, на шпильках, с макияжем кинозвезды, получающей Оскара, заглядывает во все кабинеты и что-то записывает в блокнот.

Девица шаталась по агентству, как у себя дома, походкой, которой завоевывают подиумы. Она была стопроцентно во вкусе Грозовского – длиннющая, худющая и беспардонная.

– Это кто еще такая? – сглотнув, спросила Надя, чувствуя, как пересохло в горле от нового приступа ревности.

– Это? Наш новый офис-менеджер, – ответила Ася.

– Вместо тебя взяли, – уточнила Катя не без легкого злорадства.

– А ты не знала? – похлопала нарощенными ресницами Настя.

Девица, заметив Надю, остановилась и что-то спросила у проходившей мимо бухгалтерши. Та, очевидно, дав ей исчерпывающую информацию, пошла дальше, а офис-менеджер уставилась на Надю с нескрываемым удивлением.

«У такого красавца такая жена?» – отчетливо прочитала Надя в ее округлившихся глазах.

Она ринулась в кабинет Грозовского. Пинком открыла дверь.

Дима по ее виду понял, что лучше молчать. По крайней мере, первые десять секунд.

Надя схватила переполненную окурками пепельницу и сунула ему под нос.

– Это что, я спрашиваю?!

– Пепельница, – покорно ответил Грозовский.

– Почему полная?

– Курю много.

– А офис-менеджер тебе на хрена?! Завхоз то бишь! Для красоты по офису шляется?! Почему пепельницы не моет?!

За спиной дышали – подслушивали девчонки, еле сдерживая раздирающий их смех.

Грозовский вздохнул, встал и, сграбастав Надьку в объятия, всерьез и надолго принялся ее целовать.

При этом он показал фигу девчонкам, которые поспешно закрыли дверь.

На базаре было всегда так – сначала Ольга испытывала эйфорию от бесконечных рядов ярких экзотических фруктов, но потом, отдавая водителю очередную покупку с экзотическим названием, думала: «Господи, ну куда мне все это, все равно не съедим…»

Вот и сейчас, передавая Саше несколько свежих мангостинов, она поняла, что больше всего на свете хочет соленый огурец – хрустящий, с пупырышками, чтобы из холодильника, и обязательно из банки рукой…

Ольга остановилась и огляделась. Здесь такой точно не найти. Хотя, казалось бы, нет только птичьего молока.

– Чем-то помочь, Ольга Михайловна? – спросил Саша.

– Саш, а где тут можно купить…

– Здравствуйте! – перебил ее грудной низкий голос.

– Здравствуйте, здравствуйте! – оборачиваясь, Ольга уже знала, кого увидит.

Оксана стояла перед ней в молочного цвета брючном костюме, открытых сандалиях без каблуков и держала в руках какой-то пакет.

Странно было видеть ее без шпилек, без макияжа и с пакетом вместо крохотной сумочки.

«Все равно очень красивая», – невольно подумала Ольга.

– Хозяйничаете? – кивнула Оксана на большую корзину в руках водителя.

– Да. Вот, на базар вырвалась… Все-таки какое-то развлечение.

– Не самое лучшее, наверное, – грустно усмехнулась Оксана.

– Ну, почему, интересно, – Ольга хотела рассказать о своем желании найти соленые огурцы, но передумала. – Диковин полно всяких разных. А главное – жутко красиво.

– Да, с этим здесь полный порядок. И с красотой, и с жутью.

Какая-то она была сегодня другая – эта переводчица. Не такая блистательная. Усталая. И немного желчная. Это не шло ей, лишало очарования и загадочности – ее главного козыря и оружия.

– А ведь я ждала вашего звонка! – только чтобы поддержать разговор, сказала Ольга.

Идея просить уроки тайского сейчас показалась ей неудачной – ну чего ради заставлять человека работать в свободное время? Вон какой у нее измученный вид.

– Вы не поверите, но я именно сегодня собиралась позвонить! – Оксана натянуто улыбнулась и оглянулась – будто хотела сбежать.

– Поверю, поверю, хотя вы наверняка обманываете! – Ольга опять чуть не рассказала про свой бзик на соленые огурцы, но удержалась – Оксана явно была не расположена к беседе.

– Ладно, ваша взяла. – Переводчица виновато склонила голову. – Замоталась. Но звонить собиралась. Это правда. Не сегодня, но вообще…

– Как-нибудь, когда-нибудь, – закончила за нее Ольга. – Понятно.

– Какая вы! Просто Эркюль Пуаро. От вас ничего не скроешь.

– А вам есть что скрывать?

– Сейчас подумаю… Нет! Я рассказала все, что знала, господин следователь!

Они рассмеялись вместе, как тогда, в гостиной, потому что в этом словесном пинг-понге было что-то свое, родное, московское. Саша тоже заулыбался, обнажив обаятельную щербинку на верхних зубах. Они пошли к выходу с рынка, с трудом пробираясь сквозь толчею. Саша прокладывал путь, и минут через пять им удалось добраться до парковки.

– О нашем уговоре не забыли? – рискнула напомнить Ольга. – Поболтать в кафе.

– Конечно, помню. Давайте завтра. – Оксана задумалась. – Завтра у меня почти свободный день. Буду занята недолго, так что мы с вами можем посидеть в уютном местечке, как договаривались. Посидим и поболтаем. Я ведь и в самом деле собиралась вам звонить сегодня. Погодите-ка… – Оксана открыла шикарный красный кабриолет «Мерседес», бросила на сиденье пакет и достала из бардачка пухлый ежедневник. – Вот, смотрите, что тут написано?

– Ольга Барышева. Позвонить, – вслух прочитала Ольга крупную запись на последней странице.

– А число какое?

– Сегодняшнее. – Ольга расхохоталась. – Ну вы и хитрюга!

– Со мной опасно иметь дело! – подмигнула Оксана. – Я страшно коварная! Значит, договорились? Завтра в двенадцать?

– Договорились. Какая шикарная… – Ольга кивнула на алый кабриолет.

– Неплохая, – пожала плечами Оксана. – Хотя… думаю сменить ее. Надо же время от времени что-то менять в своей жизни. Ну, счастливо! – Она газанула и помахала рукой, сверкнув скорпионом. – До завтра.

Кабриолет умчался, оставив ощущение нереальности.

Странная она какая-то… Такая дорогая машина у переводчицы… И зачем было показывать ежедневник, если уже призналась, что звонить не собиралась?

Ладно, в любом случае убить завтра пару часов не помешает. А может, даже удастся уговорить ее попозировать.

Откуда-то налетели чумазые оборванные дети, стали дергать Ольгу за юбку и кричать:

– Бат! Мани!!!

Ольга полезла в сумку за кошельком, но Саша, проживший в Таиланде не один год и знающий тонкости обращения с местными попрошайками, сделав зверское лицо, закричал:

– Вон! Прочь!

И еще что-то грозное на тайском.

Дети бросились врассыпную.

– Ольга Михайловна, они же вас на кусочки порвут, если что-то дадите, – покачал головой водитель, укладывая пакеты в багажник.

– Саш, вы не знаете, где купить соленые огурцы? Хорошие. Чтоб с пупырышками и холодненькие.

Саша с удивлением посмотрел на нее.

– В Москве, – вздохнул он. – Причем лучше самому посолить, но только в Москве.

Народная примета такая – как не накрасишься, так обязательно встретишь всех знакомых.

А главное, будто назло, очки темные дома забыла.

Можно было, конечно, не окликать барышевскую жену, прошмыгнуть незаметно, но Оксану увидел шофер, который наверняка удивится, что переводчица шефа не поздоровалась с его женой.

В результате получился дурацкий разговор. И хоть он приближал ее к намеченной цели – задушевной дружбе с женой Барышева, – сомнения, а стоит ли овчинка выделки, оставались. Четверо детей – слишком тяжелое ярмо, даже если на кону место первой леди…

…Фешенебельные районы сменились убогими постройками. Оксана привычно лавировала по узким улочкам на своем кабриолете и раздраженно думала – да будь оно все неладно… Время идет, молодость и красота утекают по каплям, а она все еще ютится в дешевой съемной лачуге, получает копейки, мучается ночами от липкой жары и москитов и ждет, ждет, ждет – когда выпадет козырная карта. Вроде бы дождалась, да только у короля такой выводок, что он уже и козырным не кажется.

Оксана резко затормозила возле двухэтажного старого дома, «хижины дяди Вани». Дядя Ваня – Бончай, тут же выскочил Оксане навстречу, жадно ощупывая глазами ее пакет с покупками, золотой браслет и, как всегда, конечно же, машину, и затараторил:

– Уже неделю бесплатно живешь, мне это не нужно, нет денег, съезжай с квартиры…

– Да пошел ты! – по-русски закричала Оксана. – Кого ты еще в свою помойку поселишь?!

– Нет денег, съезжай, – бормотал Бончай, преследуя ее по пятам.

Оксана выхватила кошелек из пакета и высыпала все деньги в ковшиком сложенные ладони хозяина.

– Остальное на той неделе отдам, – зло сказала она. – Мне аванс пока на новой работе не выдали.

Бончай недоверчиво покачал головой: «На такой машине, и денег нет», – читалось в его глазах.

Оксана, как смогла, хлопнула хлипкой дверью перед его носом. От этого удара, кажется, дом чуть не рухнул.

Она включила вентилятор и стала доставать из пакета продукты – фрукты, йогурт, колбасу, сыр, всего по чуть-чуть, потому что все это, кроме фруктов, придется съесть до вечера – холодильника в этой халупе не было.

На глаза навернулись слезы.

Ну почему она не выскочила замуж за того жирного директора лесопромышленного комплекса, он ведь вены из-за нее резал…

Или за депутата Госдумы, который отдыхал здесь месяц назад и пользовался ее услугами переводчицы! Правда, он вены не резал, только плакал, когда она ему отказала.

Или за… Сомбуна, владельца сети магазинов электроники. По крайней мере, у нее был бы сейчас холодильник.

Есть не хотелось, но Оксана через силу стала жевать колбасу.

Чтобы не пропала.

Депрессии были постоянными спутниками ее жизни.

Они накрывали Оксану внезапно, на пустом месте, безо всяких на то причин. Жизнь, еще вчера представлявшаяся прекрасной, вдруг приобретала исключительно черные краски. Казалось, ничего впереди нет. Она все придумала – свою красоту, молодость, перспективы…

Впереди только бедность, старость и серая безысходность.

В такие моменты ей хотелось не плакать, не сводить счеты с жизнью, нет – ей хотелось, чтобы всем было так же плохо, как и ей. Особенно тем, у кого все есть. Тем, кто всего добился. Сделать для этого она ничего не могла, и от бессилия ей становилось еще хуже.

Доев колбасу, Оксана взяла мобильник и позвонила Ленке в Москву. Подруга давно стала ее единственным доверенным лицом, потому что…

Потому что была бедная, некрасивая и смотрела Оксане в рот.

Не успел отзвучать первый гудок, как Ленка схватила трубку.

– Алё!

– Это я, подруга. Как там Москва? Стоит еще?!

– Куда она денется, – у Ленки что-то шкворчало, наверное, жарила картошку. – А ты чего такая мрачная? Как у тебя дела?

– Лен, ну что ты все время одно и то же спрашиваешь… Хреновые у меня дела! Напиши себе это где-нибудь на стенке.

– В прошлый раз ты другое говорила… Что случилось-то?

– Что, что… денег нет, долгов куча, и машину еще купила.

– Ну вот! – восхитилась Ленка. – А говоришь – денег нет!

– Так в кредит… Всю зарплату сжирает.

– Ну… – растерялась Ленка. – А поскромнее нельзя быть?

– Нельзя. Надо выглядеть и соответствовать.

– Ага, значит, работу ты все-таки нашла! – сделала вывод не отличавшаяся сообразительностью подруга. – Хорошую?!

– Нормальную. Не ахти, но… – Оксана закурила сигариллу, последнюю в пачке, на новую уже не было денег. – Господи, Ленка! Выбираться мне надо из этой поганой страны… Только не знаю как!

– Ну вот, – Ленка явно расстроилась. – У тебя ж такие планы были… – Шкворчание прекратилось – наверное, она сняла сковородку с плиты. – Ты что все-таки делать-то собираешься? – с набитым ртом, жуя, поинтересовалась подруга.

– Я ж говорю – выбираться отсюда. Любыми путями. Достало все!

– И… у тебя есть варианты?

– Варианты всегда найдутся… – Оксана опять вспомнила Барышева.

Вариант?

В Москве у него наверняка не одна квартира, загородный дом, пара-тройка машин, прислуга, активы, счета… Вот только выводок неприлично большой.

– Ты ж меня знаешь, – усмехнулась она, – я сдаваться не привыкла. Ладно, Ленк, у меня деньги на мобильном кончаются, пока.

– Звони еще, не забывай! – закричала Ленка и, подавившись своей картошкой, закашлялась.

– Позвоню, позвоню… Я не забываю, Ленка, мне ведь, кроме тебя, и звонить некому. Чао-какао! Все. Пока.

Сигарилла закончилась, деньги на симке тоже… Спасение было только в том, что депрессия исчезла так же внезапно, как началась…

Оксана задумалась. Затушила окурок в старой мраморной пепельнице. Потеребила золотого скорпиончика.

– А почему бы и нет? – спросила она его. – Не самый легкий, но вполне возможный вариант.

День начался как обычно – с деловых переговоров.

На этот раз их инициатором стал господин Винай.

Барышев привык прислушиваться к партнерам, но последнее слово оставлял всегда за собой. На этот раз идея Виная вызвала у него много скепсиса, но выслушать его аргументы он обязан хотя бы из уважения.

Протеже Виная оказался как две капли воды похож на него – тот же рост, та же прическа, та же белоснежная улыбка, абсолютно идентичный костюм от Хьюго Босс.

Сергею даже показалось, что у него двоится в глазах, но через пару секунд он понял, как их различать. У протеже на мизинце блестел бриллиант в несколько карат, а у господина Виная такого помпезного украшения не было.

Ох, не любил Сергей драгоценностей на мужских мизинцах, хотя понимал – это всего лишь способ известить окружающих о своем статусе. Например, его, главу «Стройкома», заставить принять «правильное» решение – мол, мои финансовые возможности отлично демонстрируют мои деловые качества.

Барышев откинулся на спинку кресла и приготовился слушать, всем своим видом демонстрируя заинтересованность и лояльность.

– Господин Тханет мой давний деловой друг, – на ломаном, но довольно неплохом русском начал Винай. – Он не раз оказывал мне услуги. Очень ценные услуги! Господин Тханет согласен на определенных условиях войти в правление нашей фирмы в качестве… своего рода консультанта.

«Ага, господин Тханет, оказывается, делает мне огромное одолжение, давая согласие войти в правление фирмы», – про себя усмехнулся Барышев, а вслух произнес:

– О каких же условиях идет речь?

– О весьма незначительном, учитывая его опыт и связи, финансовом вознаграждении. Поверьте мне, господин Барышев, я знаю, о чем говорю. Господин Тханет является членом Кабинета министров. Его возможности почти безграничны. Его помощь нам необходима. Вы же знаете, специфика нашей страны весьма своеобразна.

Сергей задумался… Интересно, насколько «почти безграничные возможности» адекватно соответствуют «незначительному финансовому вознаграждению»? Впрочем, в строительном бизнесе никогда не вредно присмотреться к человеку, входящему в состав Кабинета министров.

– Ну… специфика любой страны весьма своеобразна, – осторожно произнес Барышев и, подумав, добавил: – Но если господин Тханет поможет нам решить кое-какие проблемы с Ко Чангом, к примеру… Я разговаривал на днях с потенциальным инвестором. Там какие-то сложности с оформлением собственности на земельные участки.

– Разумеется, господин Барышев, разумеется, – воодушевленно закивал Винай, бросая взгляд на своего протеже. – Я думаю, этот вопрос в компетенции господина Тханета!

Винай что-то по-тайски спросил у чиновника, и тот утвердительно кивнул, сохраняя при этом величественный вид вершителя судеб.

– Господин Тханет готов приложить усилия! – заявил Винай. – Он уверен в успехе!

– Ну что ж, прекрасно. Давайте поступим следующим образом – отложим наш разговор на некоторое время. Мне надо подумать.

Вот так, получайте, господины Винаи-Тханеты, близнецы-братья. Мы, русские, вовсе не рубахи-парни, все, что касается бизнеса, выверяем по миллиметру, просчитываем на десять шагов вперед.

Винай спал с лица, но сумел удержать улыбку.

– Ваше право, господин Барышев, ваше право… – пробормотал он, делая равнодушно-напускной вид. – В любом случае я буду уважать ваше решение. Только советую его не слишком оттягивать. Это в наших с вами интересах.

«В твоих», – мысленно поправил его Барышев и встал, давая понять, что разговор закончен.

– Ну, не такой уж я тугодум, – сказал он. – День-два. Думаю, мне этого времени хватит.

– Ту-го-дум, – задумчиво повторил Винай, тоже вставая. – Интересное слово, что оно означает?

– Ну… как вам сказать, – Сергей улыбнулся. – Тугодум – это человек, который думает медленно.

– О, это не про вас, вы думаете быстро!

– В иных ситуациях не следует особо торопиться.

– Вы очень мудрый человек, господин Барышев, очень мудрый. Я только добавлю – главное, не перепутать ситуации.

Вот именно. Главное – понять, кто что с этого будет иметь. Жалко, Петра нет с его дотошностью. Он бы этих «господинов» как элементарный чертеж прочитал.

– Очень рад знакомству. Очень! – сказал Барышев, пристально глядя в глаза члену Кабинета министров.

Винай перевел.

– Позвольте вас проводить…

Они вместе вышли из кабинета – Сергей впереди, «близнецы-братья» чуть позади. Барышев очень надеялся, что разговор закончен, но возле лифта Тханет, глядя на него, вдруг что-то сказал.

– Господин Тханет спрашивает, как много вы уже повидали в нашей стране, – перевел Винай.

– Пока немного, к сожалению, но то, что я видел, произвело на меня неизгладимое впечатление, – любезно ответил Барышев и озабоченно посмотрел на часы, давая понять, что времени у него больше нет. Тханет намека не понял и произнес еще что-то. Винай перевел:

– Господин Тханет бывал в Москве, она ему тоже очень понравилась…

Тханет еще что-то говорил с величественным видом, Винай переводил, но Барышев перестал их слышать…

В конце коридора он увидел Оксану. Вернее, сначала заметил белоснежный шелк ее платья, мелькнувший в лестничном пролете, и нет никакой гарантии, что это Оксана – в офисе она не единственная женщина, и уж тем более не единственная, носившая белые платья…

Только почему вдруг ухнуло сердце – ринулось вниз, потом подступило к горлу, вернулось на место и изо всех сил, как молот, ударило в позвоночник…

Это оказалась действительно она. Барышев видел, как Оксана остановилась, чтобы поговорить с секретарем, который спускался вниз. У нее в руках была деловая черная папка, диссонирующая с сумасшедше-красивым, почти бальным, платьем.

Сергей почувствовал, как в висках застучало, спина заболела, а на лбу выступила испарина.

С ним творится что-то неладное. Неправильное. Возмутительно отталкивающее и отвратительное. Что-то, чему он не может дать объяснения и чему не в состоянии противостоять.

Винай тронул Сергея за руку и что-то сказал.

– Что, простите?.. – не отрывая взгляда от Оксаны, спросил Барышев.

– Господин Тханет выражает восхищение вашей родиной.

– Да, да… спасибо, спасибо.

Оксана обернулась, их взгляды пересеклись… Она ему улыбнулась.

«Я должен ее уволить, – твердо решил Сергей. – Немедленно. Не объясняя причин».

Оксана позвонила утром и назначила встречу в полдень, в кафе «Приг-тай».

Не подозревая, какому испытанию предстоит подвергнуться, Ольга надела легкомысленный сарафан на бретельках, с высоким разрезом, шпильки и без пятнадцати двенадцать уже сидела за столиком, ожидая свою новую подругу.

Через пару секунд она поняла, что совершила большую ошибку, приехав сюда без водителя и в столь провокационном наряде. Вся мужская часть посетителей, включая бармена и официантов, пожирала ее глазами.

Ольга почувствовала себя голой. И бесстыжей.

Ну почему она забыла, что это не Москва, что в глубине нетуристических кварталов одинокая женщина в столь откровенном наряде да еще европейской наружности воспринимается как…

У Ольги даже холодная испарина выступила, когда она подумала, за кого ее принимают все эти тайские мужики с сальными, прожигающими насквозь глазами… Она попыталась натянуть сарафан на обнаженную ногу, но разрез был очень высоким, и голое тело обнажалось то тут, то там.

Оксана, как назло, опаздывала. Появилось настойчивое желание удрать, но в Ольге вдруг проснулись упрямство и гордость – что, она нашкодившая девчонка какая-то? Плевать ей на этих восточных самцов, пусть думают что хотят.

Она оставила в покое подол сарафана, подозвала официанта и на плохом английском заказала зеленый чай…

Оксана сидела в машине и не без злорадства наблюдала за тем, как Ольга мается под похотливыми взглядами местных мачо. Она специально назначила встречу в этом кафе, зная здешнюю специфику – тут собирались игроки, мошенники, сутенеры, любители клубнички и откровенные извращенцы.

Наконец Ольга успокоилась, перестала дергаться и подозвала официанта.

«Концерт окончен», – с сожалением подумала Оксана, вышла из машины и направилась к Ольге, приветственно помахав Атхиту – хозяину кафе, давнему своему приятелю.

– Ради бога, извините меня. – Она подошла к Ольге и села напротив. – Задержали в офисе.

– Ничего, ничего, – Ольга улыбнулась, и Оксана с удовлетворением отметила вымученность ее улыбки. – Может быть, пойдем отсюда в другое место? – снизив голос, предложила Ольга. – Здесь я себя чувствую, как в зоопарке, причем не в качестве посетителя, а скорее – наоборот.

– Бедная… – покачала головой Оксана, изображая сочувствие. – Намучились? Это я, дура, виновата! Ну почему я по-другому не условилась. Надо было мне за вами заехать. Не волнуйтесь, это самое спокойное место в городе. Меня тут знают. Ну, посмотрите, видите – никто нас уже глазами не ест.

Барышевская жена – клуша и домохозяйка – бросила взгляд по сторонам и убедилась, что Оксанино появление избавило ее от раздевающих взглядов.

Пусть подумает – почему…

Хорошая гимнастика для ее закостенелого, подернутого сытым жирком мозга.

– Ну что? Успокоились? – улыбнулась Оксана самой обаятельной из своих улыбок.

– Кажется, да, – Ольга в упор посмотрела на бармена, который тряс шейкер, не обращая на них никакого внимания.

Ужас. Как такой монстр, акула, будущий президент – Барышев – живет с этой… овцой.

Оксана вспомнила его сегодняшний взгляд в офисе, когда шеф стоял у лифта и, поедая ее глазами, похоже, совсем не слушал своих собеседников.

– Ну, вот и славно! – бодро сказала она. – Что будем пить? Здесь фантастический клубнично-манговый шейк. Вы любите клубнично-манговый шейк?

– Не знаю… – замялась Ольга, – возможно, люблю.

– А вот мы сейчас проверим. Атхит! – она подозвала хозяина, сделала заказ и объяснила Ольге: – Меня на него подсадил бывший муж.

– Муж? – удивилась Ольга. – Он был тайцем?

– Французом.

Оксана с интересом следила за лицом Ольги, на котором отчетливо читались все эмоции. И как с таким лицом выживать? Ни соврать, ни притвориться – лакмус, а не лицо. Может, Барышева она этим и взяла? Мужики с деньгами и властью любят, когда у жены нет второго дна.

Надо учесть.

Надо попробовать это сыграть.

– Ну как? – спросила Оксана, глядя, как Ольга пробует шейк.

– Божественно! – воскликнула та.

«Божественно!» – мысленно передразнила ее Оксана. Нужно порепетировать перед зеркалом эту глупую непосредственность.

Пригодится для будущих президентов.

– Вы, наверное, жили в Париже, раз муж – француз?

– Ни дня! Выходила замуж за француза, собиралась в Париж, а оказалась здесь… – Оксана не соврала ни слова, словив кайф от своей откровенности.

Пусть барышевская жена почувствует себя «жилеткой» – чуть-чуть, – такие овечки любят быть доверенными лицами даже у простых переводчиц своих богатых мужей.

– У мужа была здесь работа, так что мне во Франции и побывать не удалось, сразу из Москвы – сюда. Привез и бросил. То есть бросила его я, но только он-то давно уже в том самом Париже, а я тут застряла…

Ольга посмотрела на нее сочувственно. Разве что не обняла и по голове не погладила.

– Да, невесело… А разводиться было обязательно? – спросила она.

– Не то слово!

Все. Хватит откровенности на первый раз…

– Что вы на меня так смотрите? – не удержалась она от жесткого тона. – Жалеете, что ли? Бросьте. Все в порядке. – Оксана достала сигариллу, хотела закурить, но передумала и убрала ее обратно в пачку.

Черт дернул ее на этот эксперимент с откровенностью. Отчего-то от него запершило в горле и захотелось заплакать, хотя с депрессией было покончено еще утром – чашкой крепкого кофе и многообещающим взглядом Барышева.

– Все в порядке, – задумчиво повторила Оксана. – Тепло, море, солнце, красиво… Слушайте, а вы вообще что-нибудь, кроме рынка, здесь видели? – поинтересовалась она.

– Очень мало. Сережа все время занят, а без него мне ездить на экскурсии не хочется.

– Все ясно. – Оксана решительно встала. – Поехали! Я вам сейчас такие красоты покажу! Поехали, поехали!

– Да меня и уговаривать не надо, – заверила ее Ольга, тоже вставая. – Я об этом и мечтать не могла!

«Я тоже», – направляясь к машине, подумала Оксана.

Бедная овечка… Неужели ты не понимаешь, что тебе никогда не стать первой леди!

Никогда.

Таиланд, который показала ей Оксана, поразил Ольгу.

Они заехали на ферму крокодилов и в парк камней, побывали в океанариуме на Сукумвит-роуд и в Мини-Сиаме на окраине города, где в миниатюре были представлены все достопримечательности страны.

Экскурсия, правда, закончилась в магазинах. Но шопинг, такой утомительный и неинтересный в одиночестве, в компании новой подруги приобрел веселый и бесшабашный размах. Ольга приобрела столько безделушек и сувениров, что теперь, разбирая пакеты в гостиной, ужасалась их количеству.

– Уф! Накупила бронзулеток! Куда мне их столько? – посмотрела она на Оксану, обессиленно лежащую на диване.

– Этого много никогда не бывает. Обожаю цацки.

Ольга достала коралловые бусы, приложила к груди Оксаны и полюбовалась контрастом загорелой кожи, белого платья и красных бусин.

– Красиво. Ну-ка, примерьте!

– Ну что вы! – Оксана отвела ее руку с бусами.

– Это ваша вещь. Я вам ее дарю.

– Не надо, не надо… – Оксана села, ногами нащупывая босоножки.

– Нет, дарю! – Ольга, не слушая возражений, надела кораллы ей на шею. – И вообще, давай на «ты», а? – весело предложила она.

– Давай, – согласилась Оксана. – Только… – Она взялась за бусы, чтобы снять их, но Ольга остановила ее, мягко взяв за руку.

– Погоди! Не надо… Ну-ка… – Ольга легким движением чуть повернула и приподняла голову Оксаны за подбородок.

Та с недоумением в глазах подчинилась. Ольга отошла на пару шагов и полюбовалась на точеное лицо – тонкий нос с небольшой горбинкой, высокий лоб, миндалевидные глаза, четко вылепленный подбородок, длинную изящную шею, перетекающую в высокую линию груди… Нигде и никогда она не найдет больше такую удивительную модель.

– Еще чуть выше подними голову! – скомандовала она. – Стоп!

Оксана, не понимая, что от нее требуется и почему Ольга так дотошно рассматривает ее, поправила волосы, подумав, будто столь пристальное внимание вызвано непорядком в прическе.

– Да опусти ты руки! – возмутилась Ольга, твердо решив для себя – она не отпустит сегодня Оксану, пока не напишет ее портрет.

На лице Оксаны недоумение сменилось смущением, и она опустила руки.

– Вот… Вот так вот и сиди, я сейчас тебя нарисую…

Ольга бросилась к мольберту – благо он всегда стоял наготове, прямо здесь, в гостиной, – и закрепила на нем бумагу.

– Что, прямо сейчас?! – В глазах Оксаны промелькнуло замешательство, и Ольга решила, что она, как всякая женщина, считает – в данный момент она недостаточно хорошо выглядит для того, чтобы позировать.

Неужели она не знает, искренне не догадывается, как хороша любая: уставшая, без «парада» и даже немного напуганная столь внезапным предложением побыть моделью.

– Сиди, не двигайся, не мешай… – Ольга сангиной стала быстро рисовать портрет. – У тебя удивительное лицо, замечательное… Я никогда подобных не встречала… Понимаешь, такая завораживающая гармония редко встречается… Боюсь даже, что не смогу ее передать…

– Дышать хоть можно? – усмехнулась Оксана.

– Можно. Дышать можно, а больше ничего нельзя…

Из-под быстрых штрихов появлялось лицо – на удивление живое, со всеми тонкими нюансами, несмотря на скудость художественных средств – всего лишь красноватая сангина. Вдохновение, охватившее Ольгу, нарушил телефонный звонок.

Она неохотно взяла мобильный, даже не посмотрев, кто звонит, потому что не могла оторвать взгляд от портрета, и правой рукой все еще наносила «оживляющие» и уточняющие штрихи.

– Алло… – рассеянно сказала она в трубку.

– Оль… – послышался на том конце плачущий Надькин голос. – Оль, я больше так не могу!

Рыдания в трубке резанули по сердцу, Ольга отбросила мелок и с размаху плюхнулась в кресло.

– Надюха?! Господи! Что с тобой? Что случилось?! – закричала она.

– Я не могу просто… – всхлипнула Надя. – Я в себе это ношу, ношу… Мне надо кому-то сказать, а кому я еще могу… – Надька замолчала, залилась горючими слезами на том конце, в промозглой далекой Москве…

– Что ты несешь, Надь? Ты можешь сказать, что случилось?

– Что случилось, что случилось, – невнятно пробормотала подруга и выкрикнула: – Да ничего!

У Ольги от сердца отлегло, значит, ничего серьезного, – все живы, здоровы, а Надька опять навыдумывала невесть что из-за невозможности применить в каком-нибудь деле свою кипучую энергию.

Ольга точно знала – когда Надьке нечего делать, у нее включается бурная фантазия.

– Фу, напугала. Чего тогда ревешь, раз ничего не случилось?

– Димочка мне изменяет, вот что!

– С чего ты взяла?

– Я точно знаю!

– То есть прямо вот так взяла и с поличным его застукала! Да еще наверняка в своей супружеской постели, – засмеялась Ольга.

– Ну хорошо, точно не знаю, – сбавила обороты Надька, перестав рыдать. – Но я уверена.

– Почему?

– Потому что чувствую! Вот. Знаешь, такие мысли зря в голову не приходят. Дыма без огня не бывает!

– Ой, Надька… Занять тебе себя чем-то надо, кроме ребенка, – вздохнула Ольга.

– Вот! Думаешь, почему он мне работать не разрешает, а?

– Не знаю. Если честно, не понимаю.

– А я понимаю! – торжественно провозгласила Надя. – Потому что не хочет на моих глазах быть! А почему?

– Ну, почему?

– Значит, скрывать есть что! В агентстве смазливых девиц пруд пруди, сама знаешь. А на мое место тоже не бабку-пенсионерку взяли, а молоденькую и длинноногую. Видела я, как она в сторону Димочки глазами зыркает, и как на меня смотрела – тоже видела.

– Ну, и как она на тебя смотрела? – еле сдерживая смех, поинтересовалась Ольга.

– Удивленно – вот как! Смотрела и думала, что я Димочке не подхожу, потому что он красавец, а я… – Надька опять зарыдала в голос.

– Надь, ну чего ты воешь белугой… Дай-ка мне Димку, я ему мозги промою по старой дружбе!

– Ничего я не вою… А Димочки нет. Он в Петербург на два дня уехал…

– Надька, немедленно перестань рыдать! – всерьез рассердилась Ольга. – Ну, кому, как не тебе, знать, что Димка тебя любит!

– Любит он меня! Откуда ты знаешь? Это, может, он раньше любил, а теперь…

– Перестань нести глупости.

– И ничего не глупости! – зашлась в новом приступе плача Надя. – Вовсе не глупости! Хорошо тебе, у тебя Сережа такой!

– Да, мне хорошо, у меня Сережа, – сказала Ольга, а сама вдруг подумала – надо спасать Надьку! Надо срочно спасать, а то все эти истерики уже попахивают психическим расстройством. – Ты вот что, кончай там дурью маяться, а то доведешь Димку до белого каления своими подозрениями дурацкими. Знаешь что?! Бери-ка своего Дим Димыча в охапку и приезжай ко мне!

– Но ведь… – попыталась что-то растерянно возразить Надя, но Ольга ее перебила:

– Приезжай, приезжай! Развеешься, дурь из башки выветришь, да и я по тебе ужасно соскучилась! Тут такая красотища!

– А это… Кто Димочку кормить будет? Стирать, убирать…

– Да плюнь ты на все! И с Димочкой твоим драгоценным ничего без тебя не случится. Приезжай!

– Нет, ну как же это я так вдруг поеду? – Надька, наконец, перестала плакать, и хоть сопротивлялась огорошившему ее предложению, в голосе зазвучало сомнение, которое вполне могло перерасти в согласие. – Нет, Оль… И Грозовского одного оставлять, и вообще… Нет!

– Да!

– Ну, разве что… Димка в Канаду собирается ехать через неделю… Может быть, тогда мне к тебе и поехать, все равно его месяц не будет, а?

– Вот и договорились! – обрадовалась Ольга своей победе.

– Ну, хорошо, я подумаю.

– И думать нечего! Жду тебя! Чтобы через неделю тут была как штык! Все! Целую.

Пока Барышева болтала по телефону с какой-то умалишенной подружкой, Оксана выкурила сигариллу, обдумывая забавную мысль – угораздило же ее вляпаться в эту бодягу, позировать. Додружилась…

Удивительное, видите ли, у нее лицо. Интересно, она один ее портрет нарисует или задумает серию с последующей выставкой-продажей?..

Шея от долгой неподвижности затекла, а правая рука, которую почти полчаса пришлось продержать на спинке дивана – занемела.

Зато Ольга, кажется, прониклась к ней безграничной симпатией и доверием. Оно того стоило – это позирование. Теперь все тайны барышевской семьи – ее тайны. А зная слабые места в фундаменте волшебного замка под названием «любовь», проще его разрушить. Подмыть, подточить изнутри… Сделать так, будто сам этот замок разрушился вовсе без ее участия.

– Это моя подруга, самая близкая, – прервал ее мысли голос Ольги.

Оксана затушила сигариллу в подносе с фруктами и всем своим видом изобразила чрезвычайную заинтересованность.

– Я так и подумала. Какие-то проблемы?

– Ой! – засмеялась Ольга и, махнув рукой, с провинциальной и совершенно неподобающей жене «акулы бизнеса» нежностью сказала: – Дурища такая. От ревности с ума сходит!

– У нее есть для этого повод?

– Да в том-то и дело – ни малейшего! Муж в ней души не чает, сын у них чудесный… А она вбила себе в голову чушь какую-то и мается. Ну, ничего, через неделю ко мне прилетит, я из нее эту дурь вытрясу. А ты мне поможешь. Хорошо?

«Опять нарвалась, – с раздражением подумала Оксана. – Если так дело пойдет, я скоро вместе с ней буду принимать роды у ее любимой кошки!»

– Вытрясать из кого-то дурь – мое самое любимое занятие, – с дурашливой серьезностью заверила она Ольгу. – В этом деле мне нет равных!

Ольга засмеялась, и пришлось поддержать ее смех с самым искренним и непосредственным видом.

– Я смотрю, вы уже вполне подружились! Отлично! – неожиданно громыхнул барышевский бас.

Они обе повернулись к двери и увидели его – огромного, улыбающегося и немного смущенного.

– Ой, Сережа! – бросилась к нему Ольга и, схватив за руку, затараторила со своей раздражающей Оксану непосредственностью: – Мы провели такой чудесный день! Мы вместе катались по разным злачным местам!

– Однако! – шутливо нахмурился Барышев, стараясь не смотреть на Оксану.

– Не слушайте вы ее. Все места были абсолютно невинными. – Оксана подошла к нему так, чтобы он не мог ее не видеть…

Шеф сразу занервничал и, заметив мольберт, слишком поспешно подошел к нему.

Отлично. Он, конечно, еще не на крючке, но наживку заглотил так глубоко, что выкрутиться ему не удастся, как бы ни избегал он взглядов и близкого расстояния.

Кажется, портрет его не порадовал. Похоже, он его неприятно потряс… И это тоже было подтверждением Оксаниной победы и пошатнувшегося волшебного замка.

– Это ты сейчас нарисовала? – с наигранным равнодушием спросил жену Барышев и, не дожидаясь ответа, отрешенно добавил: – Похоже, похоже…

– Сережа! – Ольга оттеснила его от мольберта. – Портрет еще не готов. Не смотри! Кстати, к нам прилетает Надя.

Оксана все-таки поймала его взгляд и насладилась замешательством, которое в нем мелькнуло.

А теперь радуйся приезду Нади, мысленно приказала она. Радуйся, радуйся, да посильнее, чтобы жена не заметила твоих бегающих глаз, дрогнувшего голоса, испарины и паники, готовой прорваться наружу.

– Правда? – словно повинуясь Оксане, громко и радостно закричал Сергей Леонидович. – Да что ты говоришь! Отлично! Это просто замечательно! Я очень рад!

Хватит. Переборщил. Выдаешь себя с головой. Посмотри, с каким недоумением смотрит на тебя женушка…

Барышев замолчал, не зная, чем еще отвлечь себя от магнетического объекта, на который обжигающе больно было смотреть. На его спасение, в гостиную вошла пожилая тайка, ведя за руку маленького ребенка.

Барышев схватил его на руки, поцеловал в щеку и скорее себе, чем кому-то еще, сказал:

– Сын… Как я соскучился!

– Ой, кто это к нам пришел! – запричитала Ольга. – Это Петя пришел?!

Сын, как две капли воды похожий на Барышева, уткнулся ему в плечо.

– Он стесняется и спать хочет, – словно оправдываясь, сказала ей Ольга. – А вообще он шустрый.

– Прелесть, а не малыш! Красавец, – улыбнулась Оксана.

…Только такие кошки, как ты, способны так много рожать. Интересно, если оставить Барышева тебе, сколько ты ему еще наштампуешь таких шустрых прелестей?

Все, не могу больше на это смотреть. Противно…

– Ну, мне пора! – Оксана взяла свою сумку и нанесла последний удар, глядя на Барышева в упор: – Вам очень идет быть отцом. До свидания!

– Счастливо! И спасибо за все, Оксана! Все было просто высший класс! – Забрав сына у Барышева, Ольга подтолкнула мужа к ней. – Ну, что ты стоишь, Сережа! Проводи Оксану до машины.

Барышев хотел что-то сказать, но не стал – поплелся за Оксаной как на заклание…

Дурочка. Какая же дурочка у тебя жена.

Я не буду такой.

Я буду тонкой, умной, изысканной и… до конца никогда и никем не прочитанной.

Димка улетел в Канаду вечером, а утром Надя уже паковала чемодан.

Билет в Таиланд был куплен заранее, банка соленых огурцов для Ольги приготовлена, оставалось только решить, что из вещей брать с собой, и этот вопрос оказался наитруднейшим и практически неразрешимым.

Как обойтись без спортивного костюма с начесом? А с другой стороны, зачем он ей нужен, если в Таиланде жара? Но опять же – все время, что ли, там жара? Вдруг налетит ветер и похолодает? Окочуриться же можно в сарафане-то…

Надя достала костюм из чемодана, потом положила, потом снова достала. Потом все-таки положила и стала закрывать чемодан, который категорически не хотел закрываться. То есть без костюма – пожалуйста, а с ним – ни в какую.

В Наде проснулось упрямство, и она уселась на крышку, пытаясь застегнуть непокорный замок.

– Вот зараза, – тихо ругнулась она.

– Заза, – повторил Димка-маленький, гонявший по комнате игрушечную машинку.

– Это плохое слово! – строго сказала Надежда. – Не говори его.

– Заза! – упрямо повторил Димка.

Замок почти застегнулся, но в этот момент зазвонил телефон. Надя, соскочив с чемодана, схватила мобильник.

– Да, Димочка! Как ты там, а?

– Нормально, – весело сообщил Грозовский. – Лететь не передумала?

– Нет, летим.

– Огурцы Ольге взяла?

– Да взяла, взяла! Я ей много чего взяла, с голоду не помрет.

– А карточку? Наличные деньги ты сразу потеряешь, матушка, я тебя знаю.

– Ой, Дим, я с этими карточками как-то не очень…

– Не очень будет, когда без денег останешься.

– Ну, хорошо, хорошо, возьму! – Надя выдвинула ящик серванта и достала кредитку. – Все, взяла.

– Точно? – усомнился Грозовский. – Врешь ведь, чтобы меня успокоить.

– Вот, взяла, кладу в сумку, теперь не забуду! – Надя демонстративно положила карточку в кошелек, а кошелек в сумку, будто Дима мог это видеть.

– Ладно, верю. Теперь главное – сумку не потеряй.

– Димочка, ну что ты со мной как с больной! Ничего я не потеряю. Ты-то там как?

– Говорю же, нормально. Холодно только.

– А в Канаде сейчас тоже зима?

– Надь, не пугай меня.

– А, ну да, ну да… глупость спросила. Просто в Таиланде-то сейчас лето, я поэтому и…

– Матушка моя разлюбезная, на досуге подгони географию, двойка тебе! В Таиланде сейчас зима!

– Да ты что! – поразилась Надя. – А Ольга говорит – жара…

– Там зимы такие… летние!

– А… ну, понятно. Ну, дура я, двоечница. Зато люблю тебя так, как ни одна умная любить не будет.

– Я тебя тоже люблю, хоть и шибко умный.

– Правда? Я не верю, – засмеялась Надежда, хотя верила сейчас стопроцентно в признание Димки, потому что ее ревность улетучилась сразу же, как только она приняла решение ехать к Ольге. Просто, как по команде, выключилась эта дурацкая ревность.

– Ну и не верь, все равно люблю.

– Ой, мамочки! – Надя глянула на часы. – Все, Димка, все! У меня времени с гулькин нос, а еще ничего не собрано! Все! Целую!

– Самолет не перепутай! – крикнул на прощание Грозовский, но Надя уже отключилась.

– Твоя взяла, – сказала она костюму с начесом и выкинула его из чемодана. В благодарность тот закрылся с легким щелчком.

– Дима, одевайся! – закричала она сыну. – Дима! Одевайся!

Надька прилетела под вечер.

– Ни фига себе, хоромы какие! – восхитилась она, подходя к дому. – Ой, бассейн! – Она в восторге замерла возле лазурной воды. – И плавать можно, что ли?

– Сколько влезет! – заверила ее Ольга.

– Павать! – сонно повторил Дим Димыч и, присев на корточки, побулькал рукой в воде.

– Ну, вот, будет теперь Петьке моему компания, – Ольга подхватила Димку на руки и унесла в детскую. Усыплять его не пришлось – когда она укладывала Дим Димыча в кроватку, он уже спал.

Ольга постояла пару минут у кроватки, полюбовалась на Димку-маленького. У него были рыжие кудрявые волосы, как у Нади, и тонкие черты Грозовского.

Когда она спустилась в гостиную, Надя стояла у мольберта и рассматривала портрет Оксаны.

– Что это? – спросила она.

– Ой, это так, еще не закончено. Нравится?

Надя уже прохаживалась по гостиной, разглядывая безделушки, картины и мебель.

– Тетка-то? – равнодушно переспросила она. – Ничего!

– Ну, ты скажешь! – улыбнулась Ольга. – Какая же она тетка! Я тебя с ней познакомлю. Она сейчас приедет.

Утром Ольга позвонила Оксане, но ее мобильный не отвечал. Тогда она попросила Сережу передать его переводчице, что она ждет ее вечером в гости – поболтать, познакомить с подругой. Сережа мог, конечно, забыть, потому что в ответ на просьбу рассеянно покивал и пробормотал: «Хорошо, хорошо, если увижу», но Ольга надеялась, что Оксана приедет – так хотелось показать Надьке «Клеопатру» и узнать, что она о ней думает.

Надькины суждения – прямые и подчас неожиданные – часто попадали в самую точку и раскрывали суть явления или человека. Это необходимо сейчас Ольге для портрета. Не могла она ухватить взгляд – он получался не Оксанин – слишком лиричный, как у милой девушки, любующейся природой.

«Милой девушкой» Оксана не была, Ольга хорошо это понимала, но что там таится в этих красивых глазах – хитрость, жесткость, замечательное коварство, придающее такой шик, – Надька с первого взгляда диагноз поставит.

– Подруга, что ли, новая? – осмотрев Ольгины владения, Надя забралась на диван с ногами.

– Ну, пока не знаю… – Ольга присела на краешек рядом с ней. – А вообще, наверное, подруга. Она хорошая, тебе понравится.

– А кто это у тебя так свинячит? – Надькин взгляд уперся в затушенную сигариллу в подносе.

– Ой… подруга. Новая! – Они расхохотались. – Она по вечерам забегает на полчаса, позировать.

– Ладно, займусь ее воспитанием, – сказала Надя и взяла Ольгу за руку. – Ну, рассказывай давай, как ты тут живешь?

– Надька, мы с тобой каждый день по часу разговаривали, что тебе рассказывать? Ты все знаешь.

– Так то по телефону. По телефону какой разговор? Нет, ты вот теперь рядышком сидишь, я тебя вижу, так что давай. А я слушать буду.

– Тогда уж ты лучше рассказывай! Это я послушаю, что ты там себе накрутила. Бедный Димка!

– Это он-то бедный! – прыснула Надя, но тут же скорчила сочувственную гримасу. – А вообще, и правда. Ну что я могу с собой поделать? Все мне чего-то мерещится… Очень уж Димочка хорош, вот я и боюсь за него – а вдруг?

Надя покривлялась, изображая, как «хорош Димочка» – высоко задрала нос, подвигала плечами, повернула голову вправо-влево, свысока посматривая на Ольгу.

– Уважительная причина, – засмеялась Ольга. – Надо было тебе замуж выходить за косого и кривого, чтоб, кроме тебя, никому он был не нужен. Так, что ли?

Ольга тоже не поленилась и изобразила «косого-кривого», прищурив глаз и скособочившись.

– А чего, может, и так. За косого, кривого и горбатого. Так оно спокойней было бы…

Надя замолчала, глаза у нее округлились, брови поползли вверх.

В дверях стояла Оксана.

В пронзительно-голубом платье в пол. Словно пришла на бал, а не на дружеские посиделки.

Надька даже рот приоткрыла от изумления при виде такой сногсшибательной красоты.

– Привет! – подскочила Ольга, обрадовавшись. – Сергей передал, что я просила прийти?

– Нет. Наверное, забыл, – улыбнулась Оксана. – Ты же вчера сама говорила, что подруга приедет.

– Забыла. Вот! Надюха моя и приехала!

Оксана царственно подошла к дивану и протянула Надежде руку.

– Здравствуйте. Вот вы какая!

– Здрасьте… – Надя зацепила мизинцем большой палец Оксаны и приветственно потрясла в шутливом рукопожатии, завороженно уставившись на золотого скорпиона, раскачивающегося на запястье Оксаны. – Это какая же я?

– Как раз такая, какой я себе вас и представляла. – Оксана отцепила руку от Надиного мизинца и села в кресло напротив, положив на колени крохотный синий клатч. – Мне о вас Оля рассказывала.

– Да? – насторожилась Надежда, возмущенно уставившись на подругу. – Это чего ж ты про меня рассказывала, интересно?

– Только самое хорошее, – успокоила ее та, присаживаясь рядом.

– Так хорошее или правду?!

Все трое рассмеялись, словно были знакомы сто лет.

– Давайте что-нибудь поедим, – предложила Ольга. – Я, например, голодная.

– Ой, девочки! – Надя треснула себя по лбу, вскочила. – Совсем из головы вон! Я мигом!

Она выбежала в холл, приговаривая:

– Вот башка дырявая, и зачем только перла!

– Бурный темперамент у твоей подруги, – усмехнулась Оксана.

– Что она еще придумала? – Ольга озадаченно посмотрела Наде вслед, но та уже появилась в гостиной, волоча за собой по полу большой баул.

– Зови своих басурманов! – громко крикнула Надя Ольге, будто находилась не в двух шагах, а на другой планете. – Пусть посуду несут!

Они не заметили, как Оксана поморщилась – словно зуб заболел. Или будто очень сильно натерли туфли…

– У нее челяди полный дом, – объяснила Оксане Надя, выкладывая на стол банки и свертки. – Прям боярыня Морозова! Ну вот, сувениры с родины! – Она развернула пакет, продемонстрировала глянцевую палку сервелата, сунув ее под нос сначала Оксане, потом Ольге, чтобы понюхали. – Красота, а не колбаска! Вчера в нашем гастрономе купила. А это… – Надя торжественно извлекла из баула трехлитровую банку, завернутую в старую газету. – Это огурчики солененькие! С рынка…

Вслед за банкой последовало еще много чего – Надя слегка запыхалась, а рыжие волосы растрепались, когда она любовно перечисляла:

– Это грибочки маринованные, это сало, это хлебушек бородинский, это икорочка красная, икорочка черная, а вот… водочка!

У Ольги дух захватило от вида всех этих разносолов, будто и не было никакого Таиланда, будто они праздновали в Москве чей-то день рождения и сейчас, после водочки, огурцов и грибочков, затянут вместе «Отвори потихоньку калитку»…

– Какая же ты молодец, Надька, – только и могла сказать Ольга.

– Да уж… – подтвердила Оксана. – Сто лет такой красоты не видела.

Через пятнадцать минут они сидели за накрытым столом на террасе и, хоть «про калитку» не пели, но по сто граммов выпили и закусили всеми шедеврами русской кухни.

– Ты на икорочку-то налегай, не стесняйся, – Надя бухнула на тарелку Оксане две столовые ложки черной икры. – Ничего, что я на «ты»?

– Это просто замечательно! – заверила ее Оксана, дожевывая бутерброд с сервелатом и закусывая соленым огурцом.

– Ну вот и слава богу! Оль, ты ж огурцы просила, чего не ешь?

– Да я уже полбанки стрескала! – захохотала Ольга. – Кстати, Надька, ты вечернее платье с собой взяла?

– Я костюм теплый не взяла, – с набитым ртом ответила Надя. – А вечерних платьев даже два – в цветочек и в крупный цветочек!

– Отлично. Сейчас доедим все это великолепие и пойдем красоту наводить. Нас вечером на прием в наше посольство пригласили.

– И меня тоже? – выпучила глаза Надька в шутливом ужасе.

– Это меня – тоже, а тебя, Надежда Ивановна, в первую очередь.

– Понятно, с корабля, значит, на бал. А что, нам не привыкать! – Надя пальцами вытерла рот и весело посмотрела на Ольгу.

– Оксан, у тебя приглашение есть? – спросила та.

– Есть, – кивнула Оксана. – Я, собственно, потому так и оделась.

– Значит, вечером берем посольство штурмом! – торжественно провозгласила Ольга. – Нашей неземной красотой и очарованием!

– Да запросто! – Надя высоко подняла рюмку.

Они звонко чокнулись и залпом выпили.

Словно это был не жаркий и душный Таиланд, а Москва, где еще греться и греться…

Первый раз светский прием не стал для Ольги тяжелой обузой.

А все потому, что рядом крутилась, болтая без умолку, Надька с прической-«гнездом» и в разухабисто-цветастом платье.

Кто сказал, что на приемах нельзя громко смеяться и задавать вопросы типа: а не тошно вам в такую жару в этом смокинге?

Во всяком случае, Надька уже через пару минут стала центром внимания, душой общества и запросто болтала с дипломатами и гостями.

Ольга нарадоваться не могла своей «терапии» – ну, и где ревнивая фурия, изматывающая себя и Димку фантазиями на тему «он мне изменяет»? Какой-то смазливый поддатый сотрудник посольства воодушевленно рассказывал Наде об «этой дивной стране», а она хохотала и вставляла в его пламенную речь реплики «да бросьте вы», «да не может быть», «да не гоните»…

Ольга поискала глазами Оксану, но нигде не увидела ее голубого платья. Избавившись от болтливого собеседника, подошла Надя и взяла Ольгу под руку.

– Оль, – огляделась она по сторонам, – а где Сережа-то? Чего-то я его не вижу, где он?

– Да где-то здесь, – пожала Ольга плечами.

– Ведь даже поздороваться с ним по-человечески не успели!

– Наздороваетесь еще! – рассмеялась Ольга. – Дома. Он тебя, кстати, очень-очень ждал!

– Да-а?! – удивилась Надежда, подхватывая у проплывающего мимо слуги с подноса бокал шампанского. – А чего это он, соскучился, что ли?

– А то! Без тебя, Надька, жизнь чопорная и скучная!

Они захохотали, обнявшись и расплескав шампанское на Ольгино платье, дружно завизжали, привлекая к себе взгляды всех присутствующих.

Он знал, что пропал и сопротивляться бессмысленно.

Сопротивление смерти подобно. И несопротивление тоже. Так что выход один – пропасть. С непредсказуемыми последствиями на самом ее дне – летальный исход, нет ли, но в любом случае – трагический.

Сергей недавно прочел в прессе аккуратное выражение в отношении крупного политика: «Ему нужно избегать даже видимости неподобающего поведения».

Вот и ему нужно.

Вот он и избегал.

И не потому, что был крупным политиком и от этого «неподобающего поведения» зависела его карьера, а потому, что… любил семью и любил Ольгу, несмотря на злокачественную страсть, захватившую его разум и тело.

Он не смог уволить Оксану.

Собирался несколько раз за неделю, но в последний момент тушевался, терялся, бормотал какую-то чушь типа «зайдите позже»…

А сегодня выдал ей пригласительный на прием в посольство.

Потому что решился.

Потому что стыдно врать самому себе.

Самым унизительным и головокружительным было то, что Оксана все понимала.

Барышев ощущал исходящее от нее электричество, но не знал, не улавливал, что оно означает – начало такой же болезни, как у него, или… отторжение и возмущение.

Сегодня он это узнает.

Нахрапом – потому что надоело бледнеть и маяться.

Все надоело. В пропасть – так со всего маха. И будь что будет, потому что иначе вместо «неподобающего поведения», на которое настроилось тело, случится инфаркт.

Он видел, как Оксана отыскала его глазами, взяла бокал шампанского и вышла на открытую террасу.

Сергей выждал пару минут и вышел за ней, рационально и холодно отметив, что Ольга не смотрит в его сторону.

Облокотившись на перила, Оксана стояла лицом к нему, и бокала в ее руке не было, словно она за ненадобностью выбросила его в темноту.

То, что она без шампанского, то, что лицом к нему, говорило – ждала.

Можно было не уточнять ее настроения и намерений, но Барышев, прежде чем рухнуть в пропасть, зачем-то спросил:

– Вам скучно? Почему вы ушли сюда и стоите в одиночестве?

– Может быть, для того чтобы услышать от вас этот вопрос? – как сквозь вату прозвучал ее низкий, с хрипотцой, голос, отключающий все остатки сознания.

Он схватил ее, наверное, грубо, но по-другому не мог, им управлял сейчас маленький дьявол, от которого он так и не сумел отбиться. Схватил, прижал, заломил и губами нашел ее губы, пахнущие почему-то водкой и черной икрой.

Дьявол, икра и водка…

Как пусто внутри, и как изнуряюще сладко, и кажется, уже не выплыть и не победить эту вязкую злую напасть…

Если Ольга сейчас заметит его, он застрелится. И если не заметит – застрелится все равно.

Потому что это не его суть и не его жизнь – задыхаться от сладострастия к чужой бабе, пахнущей несчастьями и сандалом…

* * *

Кран заурчал и плюнул в турку грязной водой.

Кофе откладывался на неопределенное время, но даже это не смогло испортить ей настроение.

Оксана вылила воду и, выключив плитку, поставила турку на хлипкую полочку, кособоко висевшую на одном гвозде.

Ничто не испортит ей настроения. Даже если Бончай опять придет клянчить деньги.

Она скинула легкий халатик – вентилятор мало спасал от жары – и, оставшись в лифчике и стрингах, по-турецки уселась на деревянный лежак, который служил ей кроватью, и закрыла глаза, вспоминая вчерашний вечер.

Был всего один поцелуй, но какой! И это при том, что Ольга с ее чокнутой рыжей подружкой в любой момент могли их застукать.

Господи, какой кайф она испытала! Не столько от поцелуя, сколько от того, что на террасе могла появиться его жена… Или не она, кто-то еще – неважно! Главное – Барышев потерял над собой контроль.

Впрочем, поцелуй был тоже хорош – шеф вгрызся в нее, как голодающий в кусок хлеба с маслом.

Он и был голодающим. Что могла дать ему клуша-жена – рисуночки, кофе в постель, поцелуйчик перед работой, пресный и быстрый секс?

Он истосковался по настоящей женщине – той, которая умеет дразнить и держать в тонусе. От которой сносит крышу.

Он истосковался по настоящей страсти, потому что, имея четырех «прелестей», вынужден был думать только о том, как их достойно содержать – кормить, одевать, обучать, развлекать…

Оксана открыла глаза, посмотрела на убогую обстановку. Еще немного терпения, выдержки, здравого расчета и… она будет первой на пути к заветной вершине.

Жаль, что похвастаться пока никому нельзя. Впрочем… кое-что она все-таки может сказать. Без подробностей. Просто чтобы облегчить душу и не взорваться от распиравших эмоций.

Оксана схватила телефон и набрала Ленку.

– Да… – томно ответила подруга на фоне льющейся воды.

Наверное, она в ванной…

– Ленка! Это я! Привет! – не сдержавшись, радостно прокричала Оксана.

– Что с твоим голосом? – поинтересовалась Ленка.

– Голос? Нормальный у меня голос.

– Слишком веселый.

– А тебе какой бы хотелось услышать?

– Такой и хотелось. Рассказывай, что случилось. В прошлый раз ты мрачнее тучи была.

– Скажите пожалуйста, какие мы проницательные, – удовлетворенно хмыкнула Оксана. – Ничего у меня не случилось!

Приятно было тянуть кота за хвост, осознавая, что Ленка почувствовала феерические перемены в ее жизни.

– Врешь! – Лена выключила воду и приготовилась внимательно слушать.

– Ну, хорошо, вру, случилось!

– Ну?! – кажется, она даже ногой притопнула от нетерпения.

– Не скажу. Рано еще! – Оксана звонко рассмеялась, представив, как разочарованно скуксилась подруга.

– Я ж не глазливая, – обиженно протянула она.

– Может, и не глазливая, а вдруг? – Оксана снова рассмеялась, но тут же серьезно добавила, не удержалась: – Зацепила одного стоящего мужика, вот что! Но пока только зацепила… На самый кончик крючочка, понимаешь? Сорваться может.

– Да когда у тебя кто срывался? – хохотнула Ленка и снова включила воду.

– Ты мне льстишь, как всегда, – усмехнулась Оксана. – Только тут есть некоторые отягчающие обстоятельства…

– Женат, что ли?

– Угадала.

– Ты такие препятствия без разбега брала!

– Да, только у Жан-Поля не было детей, а здесь… четверо.

Ленка озадаченно присвистнула.

– Вот именно, – вздохнула Оксана, но тут же бодро добавила: – Но мы не ищем легких путей! Ладно, Ленк, мне на работу пора. В бой! Закреплять достигнутые успехи…

– Подожди, Ксюх, а…

– Все, Ленк, больше ничего не скажу, и так лишнего наболтала. Целую! Пока!

Оксана нажала отбой и подошла к стойке с плечиками – шкафа в этой халупе не было.

Что бы надеть для «закрепления успеха»?

Причем так, чтобы «объект» не заметил, что она этот успех закрепляет?

Она выбрала шелковый оранжевый комбинезон с открытой спиной, но, подумав, заменила его на длинную льняную юбку цвета слоновой кости и черный кружевной топ. Получился образ соблазнительной паиньки, которая паинькой только прикидывается… А у самой черти в глазах! Дразнят, словно языки пламени, дотронешься – обожжешься, но не дотронуться невозможно…

Косметики – минимум.

Нужно показать, что произошедшим она обескуражена и выбита из седла – муж подруги все-таки!

Но произошедшее – сильнее ее, поэтому – оранжевый блеск для губ, достаточно яркий, чтобы не выглядеть совсем уж монашенкой, но и довольно прозрачный, чтобы не наводил на мысль, что она старательно привлекает к себе внимание.

Оставшись довольна собой, Оксана взяла сумку и вышла из комнаты.

Словно из-под земли перед ней вырос Бончай.

– Неделя прошла, платить надо, – заученно произнес он.

– Хоть бы что-нибудь новенькое сказал, черт косоглазый, – по-русски произнесла Оксана и, доставая деньги из кошелька, на тайском добавила: – Совесть надо иметь, столько драть за такую помойку!

– Можете съехать, если не нравится, – широко улыбнулся Бончай, обнажив ряд крупных желтых зубов.

– Без твоих советов обойдусь, – огрызнулась Оксана и побежала к машине.

Настроение не испортилось, несмотря на то что кошелек существенно похудел.

Ольга на цыпочках вышла из спальни, тихонько прикрыв за собой дверь.

Семь утра – время, когда жара еще не вступила в свои права, и можно заняться чем-то, на что днем нет ни сил, ни желания, например разобрать наконец покупки, которые они сделали с Оксаной неделю назад, разложить все по полочкам и по шкатулкам.

Да и вообще, привычку рано вставать она искоренить не смогла.

Утро, самое хлопотливое время в Москве, когда вокруг все шло кувырком – дети собирались в школу, а Сергей на работу, Петька требовал внимания, и вечно все всё теряли, роняли, путали, кричали, да еще хотели позавтракать, причем каждый чем-то своим, любимым, и надо было всех собрать, накормить, отправить в школу и на работу…

Здесь, в Таиланде, утро вдруг превратилось в полнейший штиль.

И Ольга маялась, по привычке находя и придумывая дела, которые можно было бы и не делать. Или делать, но руками многочисленных слуг…

На кухне, озадаченно оглядываясь, стояла Надежда.

– Та-ак! – протянула она. – Хочу завтрак сварганить. Яйца есть?

– Даже не думай! – зашептала Ольга. – И не мечтай! Тут это не принято. – Она дернула Надю за руку и глазами показала на дверь, где в растерянности столпилось трое слуг – повар, помощник повара и еще один, Ольга называла его «официантом», он сервировал стол и подавал блюда. Или он только сервировал, а подавал другой?..

– Да приди ты в себя, Надюха! Пошли отсюда. Пошли, пошли… – Ольга за руку потянула ее к выходу.

– Елки… Народищу-то нагнали! И все на одну яичницу?

Они вышли в холл, оттуда на террасу, где уже оказался накрыт стол – тосты, фрукты, булки, соки, салаты и еще что-то, чему Ольга не знала названия, какие-то местные соусы и джемы.

– Не, ну это что? – Надя возмущенно оглядела стол. – Они нам креветками с вареньем завтракать предлагают? Я не понимаю, ты что, яичницу себе приготовить не имеешь права?

Ольга отрицательно помотала головой и чинно уселась за стол.

– Ничего себе! Ой, я ж не одета! Как креветки-то есть? Счас…

Надя умчалась и вернулась минут через пять в длинном красном сарафане и широкополой соломенной шляпе.

– Вот, теперь можно. – Она села за стол и тут же уставилась пронизывающим взглядом на щуплого слугу с подносом, который принес кофе и хлопотал вокруг них, расставляя чашки.

– Только умоляю, не вздумай учить его носить поднос, – улыбнувшись, тихо посоветовала Ольга.

– Вот еще!

– Я же вижу, как ты на него смотришь.

– Это как же? Как же я на него смотрю?!

– Плотоядно.

– Больно нужно! – Надя прожгла тайца каким-то особенным взглядом, и тот поспешил уйти. – Хотя, между прочим, могла бы и этому поучить…

Они стали пить крепкий кофе из крохотных чашек, маленькими глоточками, весело поглядывая друг на друга.

– Тебе бы школу домоводства возглавить! – поделилась Ольга осенившей ее идеей. – Или нет! Ты должна открыть собственное агентство по найму домашних работниц, а? Идея? – Она расхохоталась, представив Надьку начальницей, дающей прикурить паре десятков своих сотрудниц, возомнивших, что они умеют гладить, стирать, готовить, мыть полы и посуду.

Надя задумалась, посмотрела в чашку и… перевернула ее вверх дном на блюдце.

– А что, зря смеешься, неплохая идея-то. Вот возьму и открою! Людям же всегда нужно, чтобы кто-то им окна помыл или полы… Нет, ей-богу! Возьму и открою! А то дома сидеть прям мочи нет…

Она подняла чашку и стала разглядывать причудливые кофейные узоры, образовавшиеся на стенках.

– Вот! Даже на кофейной гуще агентство выходит, как ни крути!

Они засмеялись, одновременно потянувшись к румяным булкам.

– Доброе утро!

На террасу вышел Сергей, а за ним, словно тень, слуга, чтобы отодвинуть-придвинуть стул, подать кофе, салфетку и упредить любое желание хозяина. Барышев сел за стол и раздраженным жестом попросил слугу уйти.

Ольга с беспокойством всмотрелась в его лицо – бледные щеки, темные круги под глазами, бегающий взгляд.

Не поцеловал, даже не посмотрел…

Взял чашку и, глядя в стол, на белую скатерть, начал пить маленькими глотками, хотя обычно кофе выпивал залпом.

– Сереж, ты почему ничего не ешь? – спросила Ольга.

– Не хочется.

И опять – не посмотрел, даже не поднял глаз.

– Вот-вот, – вмешалась Надежда. – Димочка тоже с утра не ест. Кофе, и все. Я ему говорю – кушать надо с утра, а он ни в какую. Кстати, Сереж, мы с тобой так по-человечески и не поздоровались!

– Очень рад, что ты приехала, Надь. – Он скользнул по ней взглядом и опять уставился в скатерть. – Я разве тебе этого вчера не говорил?

– А ты еще раз скажи! Не развалишься!

Сергей допил кофе, так ни разу и не взглянув на Ольгу.

– Сережа, ты что, заболел? – забеспокоилась она.

– Нет, с чего ты взяла?

И опять – не посмотрел в глаза и, словно опасаясь развития темы о своем нездоровье, переключился на Надежду с каким-то неестественным интересом.

– Ну, как тебе тут? Как Паттайя?

– Так я ж еще ничего не видела! С самолета – сюда, потом прием этот… В окне машины чего-то мелькало… Вроде ничего себе! Красиво.

Сергей не слушал – Ольга видела это по его лицу. Она встала, подошла к нему, пощупала лоб. Он отстранился.

– Оль, ну что ты…

– Нет, у тебя вид какой-то… Ты точно хорошо себя чувствуешь? По-моему, температура. Вон, испарина…

– Тебе кажется. – Барышев резко встал, поцеловал ее в щеку – отстраненно, казенно, для проформы, не так, как целовал всегда, даже когда был бешено занят и все мысли поглощала работа.

– Сереж… – Она взяла его за руку, но он ее мягко освободил и сунул в карман.

– Я абсолютно здоров! Ну, я поехал, опаздываю. Пока, до вечера! – Сергей махнул рукой Наде и стремительно вышел.

– Что с ним такое? – растерянно пробормотала Ольга. – Непонятно.

– Ну, может, живот прихватило или еще что… – пожала плечами Надя. – Климат тут у вас для русского человека неполезный.

Она встала, поправила шляпу и с томным видом направилась по дорожке в сад. Ольга пошла за ней.

Нет, все, она поставит Сергею условие: или день полного отдыха, или…

Что «или», Ольга никак не могла придумать. Не было никакой карательной меры, которую она могла бы применить к Барышеву.

Может, пожаловаться Петру Петровичу? Кажется, Стрельников имеет влияние на Сергея и мог заставить его не только в сто первый раз перепроверить расчеты, но и настоять на коротком отдыхе.

…Ни Ольга, ни Надя не видели, как служанка, убирая со стола посуду, замерла над чашкой с кофейной гущей. Она долго рассматривала замысловатый узор, потом схватила чашку и сунула ее в общую кучу грязной посуды на подносе.

– Bad, very bad, – пробормотала она, уходя с террасы. – Death sign! [1]

Оксана увидела, как Барышев выходит из «Мерседеса» и стремительно направляется к офису.

Он был погружен в себя, по сторонам не смотрел и поэтому ее не заметил.

Оксана хотела ему посигналить, но такая демонстрация отношений с шефом была бы преждевременной. Хотя стоит, наверное, рискнуть.

Интересно, что бы он сделал? Сухо кивнул? Помахал рукой? Или вообще не в его правилах реагировать на автомобильные гудки? Так и подмывало проверить, но Оксана решила – рано. Всего один поцелуй… Рыбка еще непрочно сидит на крючке, того и гляди сорвется в силу своей добропорядочности и хорошего воспитания. Рыбку еще подсекать и подсекать, поэтому неосторожные движения ни к чему.

Как назло, привычное место на парковке оказалось занято. Они все были заняты, места на парковке, а Барышев уже подходил к двери, еще пара секунд, и он скроется из вида, так и не заметив ее эффектного выхода из машины, летящей походки, обворожительной полуулыбки и прочих «подсекающих» ухищрений.

Недолго думая, Оксана бросила кабриолет поперек парковки, перекрыв выезд сразу нескольким машинам, и почти бегом стала догонять Барышева.

Наверное, это было глупостью – мчаться за шефом на глазах у его водителя, – но так хотелось закрепить успех первого поцелуя, увидеть в его глазах, нет, не страсть, не влюбленность, но хотя бы смятение загнанного в угол самца, который не в силах справиться со своими инстинктами.

Оксана знала, как бить и куда. Конечно, не было уверенности в стопроцентном успехе – она не дура, чтобы думать, что будто мужики одинаковые, но разведка боем прошла успешно, а значит, есть вероятность полной победы.

Триумфальной и феерической.

Неужели вы не заметили, Сергей Леонидович, что у вас нет другого выхода, кроме как связать свою жизнь со мной?

Дети? Прискорбное обстоятельство, но сами решайте – убивать свою жизнь на их прибавление и воспитание или…

Жена? Как говорится, не стенка.

Сдавайтесь, или я иссушу вас, как зной плодородную землю, выпью кровь, вытру ноги, перешагну и пойду, а вы погибнете, и не спасут вас ни дети, ни старорежимная женушка…

Она почти нагнала Сергея у лифта, но дорогу ей вдруг преградили два тайца. Оксана в сердцах чуть не отпихнула их, но в последний момент, поняв, что это сотрудники «Стройкома», остановилась и натянула на лицо улыбку.

– Могу быть чем-то полезна?

Нажав кнопку вызова лифта, Барышев замер в ожидании кабины.

Обернись! У тебя спина должна гореть от моего взгляда.

– Вы не могли бы в пять часов помочь нам провести совещание? – пролопотал таец.

– Да, конечно, – не глядя на него, сказала Оксана.

Не обернулся. Открыл свою черную папку и уставился в бумаги.

– Тогда я попросил бы вас кое-что подготовить, – залопотал второй. – Нужно, чтобы перед каждым участником совещания лежало на столе, ну… такое краткое содержание темы совещания.

– Хорошо.

Барышев захлопнул папку. Огонек на панели лифта, обозначающий этажи, приближался к первому.

Оксана рванулась к лифту, но таец мягко придержал ее за руку.

– Если вас не затруднит, зайдите в секретариат и возьмите тексты для перевода, а потом…

Огонек остановился, двери раскрылись, Барышев шагнул в лифт.

– Да чтоб ты пропал, скотина! – с улыбкой прошипела Оксана тайцу по-русски.

– Что? – не понял он.

– Что? – повторил второй.

– Обязательно! Я все поняла! – Оксана все же легонько толкнула их и подскочила к лифту.

Двери захлопнулись у нее перед носом. Последнее, что она увидела, – холодный высокомерный взгляд Барышева.

Он смотрел на нее так, словно первый раз видел. И даже не подумал остановить лифт…

Чтобы привести мысли в порядок и успокоиться, Оксана пошла на десятый этаж пешком.

Где она допустила ошибку?

Может, в ответ на его поцелуй стоило залепить пощечину? Мол, я порядочная девушка, вы женаты, и все такое… Это был бы куда более прочный крючок, чем ее умелые, порочные объятия.

Сегодня Барышев выглядел бы виноватым, побитым, заискивающим. Он попытался бы объяснить свой безумный поступок, а объяснить его можно только так – влюбился, голову потерял, простите…

Вот с этой отправной точки было бы легче стартовать. А теперь…

Оксана остановилась возле двери генерального.

Ну, ничего, прорвемся. Она знает, что делать.

– Я доложу, – подскочил секретарь.

– Не надо!

Оксана рывком распахнула дверь.

Барышев сидел за столом с каменным лицом. Его выражение не изменилось, когда он увидел Оксану. Но это ее не смутило – она зашла в кабинет, плотно закрыла за собой дверь и, спиной привалившись к ней, со счастливой улыбкой сказала:

– Я думала о тебе всю ночь!

Он должен был хотя бы смутиться. Или испугаться, что секретарь услышит. Или выпалить «Вы уволены»! Это означало бы – она его зацепила, и сопротивляться он может только таким способом.

Но, не оправдав ожиданий, шеф, словно не услышал ее судьбоносных слов и абсолютно индифферентным тоном сказал:

– Очень хорошо, что вы зашли. Сегодня прилетает несколько человек из «Стройкома». Вы не могли бы поехать в аэропорт их встретить?

– Разумеется, Сергей Леонидович…

Вот это пощечина. Оплеуха… Нет, удар в солнечное сплетение, стало трудно дышать, а на глаза навернулись слезы.

Да за кого он ее принимает? За дешевку, которую можно потискать в свое удовольствие в уголке, а потом дать понять, что она просто шлюха?

Скотина. Сытая, бездушная скотина. Нужно ударить его, вмазать изо всех сил, и не пощечину дать, а кулаком в лицо, чтобы с этой самодовольной рожи стерлись высокомерие и презрительный холод.

Ведь говоря «я думала о тебе всю ночь», она надеялась его тронуть. Решила, что эти слова по-настоящему заденут потаенные струны души, ущипнут за сердце. Ведь она не легкодоступная мелкая дрянь, она… роковая женщина. Во всяком случае, до этого момента была ею.

Оксана впилась в Барышева взглядом, в котором не могла не читаться ненависть. Он и не думал держать удар – равнодушно опустил глаза и стал изучать какие-то бумаги.

Урод. Она ему отомстит.

Посмотрим, чья возьмет – его дешевая благообразность или… ее талант всегда добиваться поставленной цели.

Она не станет бить его кулаком в лицо – это примитивно.

Она будет действовать тоньше и изощреннее – жилы тянуть, душу рвать, и какие бы замки он на себя ни навешивал, она не будет Оксаной Пуатье, если не взломает их.

Сглотнув подступившие слезы, Оксана вздернула подбородок и тоном, от которого должна была появиться изморозь на окнах, спросила:

– Когда надо быть в аэропорту, Сергей Леонидович?

– Самолет через час. Наверное, стоит ехать прямо сейчас, на дорогах пробки, – продолжая изучать документы, буркнул Барышев.

Оксана развернулась на каблуках и вышла.

Медленно спускаясь по лестнице, она вдруг поймала себя на мысли, что очень хотела бы, чтобы такой мужик, как Сергей, ради нее оскорбил и послал бы такую роковую красотку, как она.

Нет, она его не ненавидит. Просто хочет заполучить его теперь еще больше – потому что он крепкий орешек, лакомый кусочек и… потому что он безумно понравился ей своим высокомерием, холодностью и недоступностью.

Надо выпытать у Ольги подробности их неземной любви…

Торговые ряды не произвели на Надю никакого впечатления.

– Ну что тут такого, чего у нас нет? – заявила она Ольге и тут же стала скупать все подряд – бусы, платки, браслеты, коврики и даже народные средства от всевозможных заболеваний.

– Угомонись, Надь, – рассмеялась Ольга. – Как ты все это домой попрешь?

– Молча. А этот хмырь нам зачем? – Надя кивнула на шофера, который с несчастным видом тащил за ними сумки, обреченно принимая все новые и новые покупки.

Саша сегодня уехал с Сергеем, поэтому Ольгу с Надей сопровождал шофер-таец, имя которого Ольга так и не смогла запомнить.

– Нет, вот чего он за нами таскается и таскается?! – Надя резко остановилась и уставилась на шофера.

– Так он сумки твои тащит!

– А я пять минут уже не покупаю ничего! Пусть к машине шурует!

– Да чем он тебе мешает?

– А чего он все время в затылок дышит? Вот ты посмотри на него, – возмутилась Надя. – Ну, ни на шаг ведь не отстает, паразит этакий!

– Это же его обязанность! – Ольга взяла подругу под руку и повела вперед, к лотку, где во всей красе и разнообразии стояли кальяны. – Он нас охраняет! Здесь без сопровождения особо не разгуляешься – очень опасно.

– Господи! – Надежда в сердцах вырвала руку. – Да сроду я никого не боялась! Слушай, давай от него смоемся, а? Ну, надоел!

Надя, схватив Ольгу за руку, нырнула в толпу, куда-то свернула, опять нырнула, с ловкостью проворной змеи просочилась между торговыми палатками, опять повернула.

– Надь! – хохотала Ольга. – Надь, ты с ума сошла?!

Но как она ни упиралась, Надежда тащила ее за собой, обнаружив неожиданную сноровку и силу.

– Опасно тут, видите ли, без сопровождения, – ворчала она на бегу, затаскивая Ольгу в какой-то парк, а потом снова выводя на рынок – через другой вход. – Да это они меня пусть боятся!

– Надька! Ну ты маленькая, что ли?! – запыхавшись, смеялась Ольга, но, как ни старалась свернуть с проложенного ею маршрута, не могла. – Надька!

Когда они остановились, обтекаемые толпой, в каком-то неизвестном Ольге районе рынка, шофера-носильщика-охранника, имени которого Ольга не помнила, и в помине не было.

– Другое дело, – оценила плоды своей деятельности Надежда. – Вот теперь начнем наш шопинг сначала!

Барышев был на взводе.

Нервы вдруг сдали, и все вопросы, которые решались в рабочем порядке, приобрели раздражающе-неразрешимый характер.

Сотрудники казались ему непроходимо тупыми.

Ботинки вдруг стали натирать ноги.

Бумаги валились из рук, и приходилось то и дело наклоняться и поднимать их.

Голос почему-то пропал, он прокашливался и по два раза повторял фразу.

Кондиционер гнал теплый воздух.

От себя самого тошнило.

Алексей Гаврилович, талантливый инженер, проявлял чудеса непонятливости, вот уже полчаса втолковывая Барышеву, что работать в таком темпе, значит, завалить стройку, что сроки поставок постоянно срываются, материалы и оборудование задерживаются, а Николай Сергеевич, не менее талантливый его коллега, ему поддакивал.

– Да поймите вы, – сорвался на крик Барышев, но тут же потерял голос, прокашлялся и повторил тихо, но зловеще: – Поймите, мы здесь не у себя дома. Тут производственные проблемы по-другому решаются…

Чтобы не продолжать бесполезный разговор, он захлопнул папку, встал и вышел из кабинета.

– Но, Сергей Леонидович, я еще три дня назад отправил заявку на оборудование! – Алексей Гаврилович и не думал отставать, нагнав Барышева в коридоре.

– Да! – Николай Сергеевич тоже догнал, они окружили его, зажали в тиски, давая понять, что от них просто так не отделаешься. – Вчера пришли новые транспортеры. Почему нельзя вписать их в заявку?!

Барышев хотел заорать, что он все сказал, даже рот открыл, но в конце коридора заметил знакомую светлую юбку…

Он потерял ориентацию. Забыл, с кем и о чем разговаривает.

– Да, да… – пробормотал он. – Я тоже так считаю…

Талантливые инженеры как-то враз разжали свои «тиски» и дали ему дорогу туда, в конец коридора…

– Конечно, конечно, – бормотал Сергей, не замечая крайнего изумления на лицах сотрудников.

– Ты что-нибудь понял? – спросил Алексей Гаврилович.

Николай Сергеевич в ответ пожал плечами:

– Тепловой удар, – с сомнением констатировал он.

У Ольги голова шла кругом от бесконечных торговых рядов, покупок и продавцов, хватавших их за руки и кричавших наперебой на ломаном русском:

– Покупай! Туук! Дешево!

– Надь, сил уже нет, пошли в машину, – взмолилась Ольга, чувствуя, как гудят и подкашиваются от усталости ноги. – Да и шофер с ума, наверное, сходит!

– Ой! Это тоже входит в его обязанности – с ума сходить? – Надя схватила с прилавка какое-то блюдо, повертела его в руках. – Хорошая вещь. На стену в кухне повешу. Или нет, фрукты на него положу, красотища будет!

Унять Надьку не было никакой возможности, поэтому Ольга нагнулась и сняла босоножки. Сотни глаз уставились на ее босые ноги. Ну и пусть, подумала она, сил больше нет мучиться на высоких шпильках.

Надя сыграла на блюде туш и полезла в сумку за кошельком.

– Бери! Туук! Дешево! Бери! – закричал торговец.

– Ну ты смотри! – Надя еще раз обшарила сумку. – Это же надо же! Кошелек сперли!

– Точно? Посмотри как следует! – Ольга поспешно проверила свой кошелек, он был на месте.

– Да я всю сумку уже перерыла. Ну надо же! – Надя всплеснула руками и огляделась, словно по лицам толпившихся рядом людей хотела вычислить вора. – Ну и народ здесь! На ходу подметки режут!

– Ну вот, – расстроилась Ольга. – Так я и знала. Добром это не кончится! Зря мы с тобой… – она неожиданно вспомнила имя шофера, – от Сакды сбежали.

– Да ладно, – махнула рукой Надежда. – У меня и денег-то было в кошельке с гулькин нос. – Она снова порылась в сумке, выхватила кредитку и с торжествующим видом помахала ею в воздухе. – Вот! Вот они денежки мои где! Вот! А я-то, дура, все Димочку не слушала, от карточки отбрыкивалась. А Димочка у меня у-умный!

– Блюдо-то покупаем? – засмеялась Ольга.

– Да ну! У меня все настроение пропало. Пойдем отсюда!

– Бери! Бери! – закричал торговец и, прыгая вокруг них, потряс блюдом. – Хороший вещь! Гуд, гуд! Красивый!

– Пойдем быстрее! – потянула ее за руку Ольга. – Бежим!

– Хороший вещь! Гуд, гуд! – торговец заколотил кулаком в блюдо, и оно ответило гулким звоном.

Торговец замельтешил и так заорал, что показалось – он не один, а целая толпа, и все норовят схватить их за руки и постучать в блюда, которых тоже очень-очень много.

– Ладно, Оль, давай купим, ведь он не отвяжется, – сдалась Надя.

– Хау мач? – спросила торговца Ольга, запуская руку в сумку за кошельком. – Хау мач зис?

– Бери! – вопил таец и бил в блюдо.

Вокруг них стала собираться толпа.

– Мани сколько, господи боже мой! – закричала Ольга, вырывая блюдо из рук торговца.

– Ноу мани! – завопил он. – Так бери! Мани ноу!

– Чего ноу-то? – Надя забрала кошелек у Ольги и достала пару купюр. – Как без мани-то? Чумной какой-то!

Она попыталась всунуть купюры тайцу, но он замахал руками.

– Вери бьюти вумен, вери! Ноу мани!

Ольга не знала уже, плакать или смеяться, а толпа аплодировала и кричала: «Вери бьюти вумен!»

– Он в тебя влюбился, Надька, – пихнула она подругу в бок.

Надька нахмурилась, покраснела, забрала у Ольги злосчастное блюдо.

– Даришь, что ли? Ноу мани? – сурово спросила она торговца.

– Ноу! Ноу! – закричала толпа, а торговец закивал, как китайский болванчик.

– Ну, ноу так ноу, – Надя пожала руку торговцу. – Спасибо, спасибо… Сенкью вери мач! Нет, все-таки народ местный ничего, приветливый! – обернулась она к Ольге. – Мне в Москве никто ничего не дарил на рынке!

Нужно было делать ноги, бежать, прорываться к выходу, но момент был упущен. Ольгу за руку цепко схватил какой-то старик-таец – горбатый, древний и сморщенный, как выжженная земля.

– Сильвер гуд! Вери гуд! Пошли!

Вырываться не было ни сил, ни возможности. Ольга поплелась за стариком, держа в руках босоножки.

– Ой, Оль, там тоже дарить будут?! – Надька сыграла на блюде бравурный марш и пошла за Ольгой. – Нет, я сюда перееду! Точно перееду и Димку уговорю! Вот это я понимаю – тысяча и одна ночь!

Депрессия опять захлестнула ее мутной волной.

Или накрыла черным крылом.

Оксана меняла эти определения в зависимости от тяжести состояния.

Сегодня, пожалуй, было «черное крыло», потому что от «мутной волны» не хотелось напиться.

Полдня она проторчала в аэропорту, встречая сотрудников «Стройкома» из Москвы. И хоть это не входило в ее обязанности, она и встретила, и улыбалась, и даже гидом работала по дороге в офис, показывая из окна машины местные красоты и достопримечательности.

После такого насилия над собой алкоголь ей был необходим как лекарство, и Оксана втопила в пол педаль газа.

Атхит встретил ее, как всегда, с улыбкой.

Их связывали давние дружеские отношения, подоплекой которых были…

Впрочем, об этом Оксана предпочитала не вспоминать, как и о своем неудачном замужестве.

Во всяком случае, в «Приг-тай» к ней относились в большей степени как к «своему парню», чем как к ослепительно-красивой женщине. И в этом тоже было ее достоинство и умение – заставить восточных мужчин уважать себя.

– Привет. Что-то редко ты появляешься, – вкрадчиво сказал Атхит, наклонившись к ней.

– Привет, Атхит. Работа, – ответила на тайском Оксана.

– Что будешь пить? Как всегда или как в прошлый раз – клубнично-манговый шейк?

– Как всегда, – усмехнулась Оксана и, подумав, добавила: – Только двойную порцию.

Хозяин скользнул за барную стойку и сам, без помощи бармена, приготовил две порции виски со льдом, с любопытством поглядывая на Оксану.

– Неприятности? – поинтересовался он, поставив перед ней два стакана.

По-дружески так поинтересовался, без тени флирта, будто она не красавица, которой неприлично появляться одной в злачных местах, а деловой партнер. Впрочем, когда-то оно так и было…

Оксана гордилась таким отношением.

Видел бы Барышев…

Хотя, если бы даже и видел, вряд ли оценил бы.

Чистоплюй.

Заслуживает своей пресной женушки, толпы сопливых детей и скучной «правильной» жизни.

Как бы она проучила этого чистоплюя!

Жадно и страстно… Чтоб имя свое забыл. А детей и подавно.

Оксана залпом выпила виски и похлопала по руке хозяина кафе, севшего рядом.

– Все нормально, Атхит. У меня – все нормально! – И добавила горько, по-русски: – Гори оно все огнем…

– Мне нравится слушать, как ты говоришь на своем языке.

«А я устала говорить по-тайски, понимать по-тайски и думать по-тайски, хочу в Москву, – подумала вдруг Оксана. – Так хочу!»

– Хороший ты мужик, Атхит… – снова сказала она по-русски. И вдруг почувствовала озноб.

А может, она влюбилась?

Какого черта она захотела напиться средь бела дня? Депрессия – да, но и еще что-то, от чего хочется просто по-бабьи завыть.

Первый раз ситуация вышла из-под контроля. Вернее, второй, но фиаско с официальным мужем она привыкла считать эпизодом не из своей жизни.

Оксана залпом выпила второй стакан виски.

– Нет, определенно что-то случилось, – озабоченно пробормотал Атхит, но она не услышала.

Ольга понимала, что нет в этой ювелирной лавочке ничего особенного – штамповка и ширпотреб, – но руки отчего-то тянулись то к одному украшению, то к другому…

Как будто она никогда не бывала в салонах Булгари.

Возникло ощущение нереальности происходящего и невозможности себя контролировать… Словно гипноз какой-то.

Впрочем, с Надеждой происходило то же самое. Имея в ушах серьги от Тиффани, она с горящими глазами жадно щупала простенькие серебряные сережки.

– Спроси, спроси, сколько стоят, – страстно шептала она. – Или нет, погоди, вот эти! – Надя отложила сережки и схватила другие – массивные и жутко безвкусные. – Смотри, по-моему, эти лучше…

– А мне те больше нравятся, – Ольга взяла тоненькие «висюльки» с бирюзовыми вставками. – По-моему, очень изящные…

Ювелир все выкладывал и выкладывал перед ними новые украшения, в глазах уже рябило, а голова отказывалась соображать – зачем это все? Да и вообще – не подделка ли?

Между ними ввинтился маленький юркий человечек – смуглый, как африканец.

– Рашен? – схватил он за руку Ольгу. – Русский? Да?

– Ты смотри! – удивилась Надежда. – По-нашему говорит! Русские мы, – закивала она человечку. – А ты кто ж по национальности будешь?

– Таиланд! – расплылся он в улыбке.

Ольга попыталась высвободить руку, но его цепкие пальцы крепко зажали ее запястье.

– Тоже торгуешь? – Надя потрясла у него перед носом огромными сережками, смахивающими на две помпезные люстры эпохи Людовика XIV. – Сколько вот эти стоят?

– Эти не надо, плохой, дорого, – на ломаном русском затараторил человечек и потянул Ольгу к двери. – Я знать, где хороший и мало денег!

– Где?! – засверкали глаза у Надьки. Она бросила на прилавок сережки-«люстры» и тоже ринулась к двери.

– Надь, пойдем, что ты его слушаешь?! – Ольге наконец удалось вырвать руку, и теперь она сама вцепилась в запястье Нади, стараясь утащить ее из этой странной лавки и подальше от подозрительного типа.

– Да погоди ты! – отмахнулась Надежда. – Ну, где, где хороший и мало денег?!

– Надь… Надя!

– Оль! – Подруга возмущенно постучала себя пальцем по лбу. – Ты сама подумай. Может, у них день такой сегодня особый! Один блюдо нам подарил, а этот, видишь, подешевле товар покажет…

– Покажет, покажет! – закивал человечек. – Обязательно! Мало денег!

– Ой, не думаю, – вздохнула Ольга, понимая, что сопротивляться Надькиному напору она не может.

– А чего тут думать! – Надя схватила ее за плечи и потащила на улицу. – Пойдем да посмотрим!

– Пойдем, пойдем! Я показать!

Темнокожий таец быстро пошел впереди них, на прощание сказав продавцу в лавке что-то по-тайски. Продавец сдержанно кивнул и убрал украшения с прилавка в витрину.

– Ой, Надька, вечно ты что-нибудь придумаешь!

Ольга еле поспевала за Надей и шустрым человечком, жалея, что снова не может снять босоножки на шпильках.

Они прошли пару жилых кварталов и оказались на узкой улочке, по обе стороны которой тянулись высокие глухие заборы.

Ольга давно поняла, что они вляпались во что-то непонятное и, скорее всего, опасное, но эти заборы вызывали у нее такой страх и оторопь, что удрать от человечка и потеряться показалось ей опаснее, чем идти за ним.

Надя устала, наконец сбавила прыть, умерила шаг и тоже обратила внимание, что место, где они оказались, не очень-то подходит для ювелирных салонов.

– Вот черт, – пробормотала она. – Все идем и идем… Эй, дядя! – окликнула она смуглого. – Далеко еще?

Таец заулыбался и зазывно замахал рукой, приглашая следовать за собой.

– Слушай, давай вернемся! – решилась Ольга.

В конце концов, что они, не найдут дороги обратно?..

– Ну, вот еще! – возмутилась Надя. – Столько шли!

И ринулась за странным проводником с новой прытью.

Заборы кончились, они повернули за угол, потом еще, потом почему-то вернулись метров на сто назад и опять куда-то свернули…

Ольга с ужасом поняла, что им никогда, ни за что одним не выбраться из этого лабиринта.

Опять навалилось ощущение нереальности происходящего и невозможности себя контролировать. Нет, это точно гипноз, решила она. Так у нас в России цыгане заставляют ничего не соображающих теток отдавать им деньги и золото.

– Надя! – закричала она в панике.

– Пришли, – невозмутимо сказал проводник, остановившись у непрезентабельного одноэтажного домишки.

– Ну чего ты орешь, как резаная, – зашептала Надя, пихнув Ольгу в бок. – Я слышала, хорошая ювелирка на Востоке в таких вот халупах и продается.

И она втянула Ольгу в узкое, темное, душное помещение.

Они прошли по бесконечно длинному коридору и оказались в неожиданно большой и светлой комнате, где не было ни витрин, ни прилавков, только большой стол посредине и пара стульев с высокими резными спинками – вполне европейская мебель в совершенно неевропейском доме.

– Куда-то мы не туда зашли, – огляделась Ольга, отмечая плотные жалюзи на окнах – свет давали точечные светильники на потолке и стенах.

Смуглый живчик вынырнул откуда-то с высокой пирамидой коробок, которые едва не соскользнули на пол, пока он донес их до стола. Жестом фокусника он поочередно открыл коробки, и в свете галогеновых ламп ярко заблестело золото.

Сережки, браслеты, цепочки, кольца…

– Видишь, без обмана! – радостно воскликнула Надежда. – Ты смотри, смотри, красота-то какая! – подтолкнула она ее к столу. – Это тебе не Картье! Экзотика!

Надька с наслаждением стала перебирать украшения, то и дело прикидывая их к себе и любуясь своим отражением в зеркале, которое угодливо держал перед ней смуглый человечек.

– Хороший товар, – приговаривал он. – Красивый! Вы выбирать, я – продавать! Совсем мало денег! Туук! Дешевый!

Ольга почти не взглянула на украшения. Она вдруг заметила, что из смежной комнаты, которую она не сразу увидела, за ними наблюдает группа мужчин. Старший из них тяжелым взглядом буравил Ольгу, а два других подавали какие-то знаки смуглому живчику. Тот мимолетно на них поглядывал и еле заметно кивал.

Ольга почувствовала, как засосало под ложечкой – от страха, от предчувствия беды. Она выхватила у Надежды толстую золотую цепочку, бросила ее на стол и дернула подругу за руку по направлению к той двери, в которую они вошли.

– Надька, бежим!

– Ты что?! – попыталась сопротивляться та, но, увидев, как из соседней комнаты к ним рванулись человек пять тайцев, оказалась впереди Ольги, безошибочно находя дорогу к выходу.

Ольга не отставала, отмечая, что топот ног позади постепенно стихает. Каблук хрустнул, но не сломался, просто стал неустойчивым, и Ольга старалась не опираться на него на бегу.

Никогда в жизни она так быстро не бегала.

Будь перед ней трехметровый забор, она перемахнула бы через него, не задумываясь. Надька тоже летела, почти не касаясь земли. Они мчались, как два метеора, не замечая ничего вокруг, не понимая, в каком направлении и куда бегут.

Лишь бы живыми остаться.

Лишь бы не числиться для Грозовского и Барышева пропавшими без вести…

Вот ведь дуры, стучало в голове у Ольги. Вот ведь две кошмарные дуры!

Остановились они, только когда у нее окончательно отвалился каблук.

– Ну? Довольна? – задыхаясь, спросила Ольга. – Хорошо еще, что погони нет.

– Может, потому и нет, что никто нас трогать не собирался? – еле дыша и хватаясь за дерево, предположила Надя. – Может, он и вправду просто хотел нам свои цацки продать…

– Да? Ну, тогда давай вернемся! Ты видела эти рожи? Видела, как они на нас пялились?! В лучшем случае нас упрятали бы в какой-нибудь бордель, в худшем – ограбили и убили.

– Ой! – схватилась за сердце Надя.

– Вот тебе и ой, – Ольга огляделась. Вокруг раскинулся какой-то пустырь с редкими приземистыми домишками, непохожими на жилые. – Интересно, где это мы?

– А ты чего, не знаешь, что ли? – испугалась Надежда.

– Представления не имею, – Ольга сняла босоножки, ощутив под ногами горячую колючую гальку.

– Вот те раз! – всплеснула руками Надя. – А как же мы домой доберемся?!

– Это бы и я хотела знать.

– Ой, мамочки! Ау, что ли, кричать? Так они тут по-русски не понимают.

– Придется звонить. – Ольга достала из сумки мобильный телефон.

– Точно! – Надя выдохнула облегченно и даже перекрестилась. – Звони давай. Пусть Сережа за нами приедет.

– Нет уж! Сереже я звонить не буду. Он рассердится. Он столько раз говорил, чтобы я не вздумала одна по городу шляться…

Ольга быстро набрала номер.

– Погоди, а кому ты тогда звонишь-то? – удивилась Надя. – Шоферу, что ли? Так он все равно Сереже расскажет, что мы сбежали. Если уже не рассказал.

Алкоголь ее сегодня не брал.

Облегчения не наступило, поэтому повторять эксперимент с двойным виски смысла не было. Оксана попросила фирменный клубнично-манговый шейк и, когда Атхит ушел за заказом, решила вдруг – плюну на все и уеду в Москву…

В сумке зазвонил телефон. На дисплее высветилось «Ольга Барышева».

– Да! – Оксана не смогла скрыть насмешливой интонации. – Слушаю, Оль!

– Оксана, мы потерялись, – раздался в трубке жалобный Ольгин голос.

– Что?! Как потерялись?

Вместо внятного ответа барышевская жена начала сбивчивый и сумасбродный рассказ про то, как они с Надькой «сбежали от шофера», потом «как дуры пошли за каким-то подозрительным типом» и «еле сбежали от толпы каких-то маньяков»…

Рассказ подкреплялся Надькиными ахами и охами.

– Что делать, не представляю, – закончила Ольга.

– Кажется, мы где-то за городом, – добавил Надин голос. – Нас тут точно прибьют.

– Так, для начала надо успокоиться, – приказным тоном осадила их Оксана. – Оля, посмотри по сторонам, что ты видишь?

– Стена какая-то, – растерянно ответила Ольга.

– Какая стена?

– Обыкновенная, кирпичная…

Кажется, у барышевской жены задрожал голос… «Вот бы туда, к этой кирпичной стене, пару отморозков из банды Атхита, которые занимаются торговлей живым товаром», – со злорадной грустью подумала Оксана, а вслух сказала:

– Оль, ты посмотри внимательно, там рядом храм есть?

– Нет, – всхлипнула Ольга.

– А что есть?

– Тут еще, кроме забора, храм есть, – сообщил Надин голос.

– Ах, все-таки храм…

«Удивительные дуры, – подумала Оксана. – Интересно, это деньги богатых мужей сделали их такими кретинками или врожденный идиотизм позволил удачно выскочить замуж?»

Дурами ведь легче управлять.

– Оля, Надя, успокойтесь! Кажется, я знаю, где вы. Сейчас приеду. Стойте и никуда от этой стены не отходите!

Оксана сунула телефон в сумку и встала. Подошел Атхит с порцией шейка, удивленно посмотрел на нее.

Или все-таки сдать двух этих овечек его отморозкам?

Нет, пошло… Как бы не пришлось терпеть потом Ольгин портрет в своей супружеской спальне и воспитывать четверых ее милых малюток.

Оксана достала из сумки кошелек, отсчитала сумму, вдвое превышающую стоимость заказа.

– Извини, Атхит, дела, – сказала она и побежала к машине.

Атхит посмотрел ей вслед, покачал головой и, сунув деньги в карман, понес шейк обратно за барную стойку.

До маленького храма за железной дорогой Оксана домчалась за полчаса.

Эти две курицы, глупо отсвечивая бриллиантами, переминались с ноги на ногу посреди пыльной дороги – красные, измученные, вспотевшие… Причем Ольга держала в руках босоножки с отломанным каблуком, а Надя – какое-то дикое безвкусное металлическое блюдо, прикрывая им голову от солнца.

Ужас. Просто фотографируй и продавай в светскую хронику, в московскую, разумеется. Будни жены главы «Стройкома» и ее ближайшей подруги…

Жена и подруга завизжали от радости, увидев Оксану, и кинулись наперебой пересказывать историю про «толпу маньяков». Оксана слушала их с усмешкой и горько думала – как жаль, что вы оттуда удрали, как жаль, что для вас все так хорошо закончилось.

Впрочем, это были не ее мысли, это двойная порция виски, наверное, давала себя знать таким извращенным способом.

До барышевского дома дорога показалась ей бесконечно долгой. Ольга с Надеждой трещали на заднем сиденье, как две сороки, и хохотали, и били по очереди в это дурацкое блюдо, извлекая жуткие звуки, от которых вспархивали птицы в придорожных кустах.

– Приехали! – завопила Надежда, ударив в злополучное блюдо и спугнув очередную стайку птиц с ближайшего дерева.

– Оксана, ты должна обязательно зайти!

Будь оно все неладно.

Ольга, взяв ее за руку, проникновенно заглянула в глаза. Оксана мягко высвободила руку.

– Не могу, Оль. Честно, дела.

– Значит, никак? – расстроилась Ольга. – Не поднимешься?

Если только попозировать обнаженной… до прихода Сергея.

– Ну, хоть на полчасика!

– Ну чего ты? – теперь Надя вцепилась ей в руку. – Пойдем! Отметим наше чудесное спасение.

– Не могу, мне надо вернуться в офис.

Не церемонясь, она вырвала руку и даже не попыталась скрыть раздражения.

Пусть думают что хотят.

– Жалко, – вздохнула Ольга. – Ну, ладно. Спасибо тебе еще раз. Если б не ты, мы совсем бы пропали.

– Ничего. Мне это было нетрудно. Честно говоря, я думала, ты знаешь, что бесплатный сыр…

– …бывает только в мышеловках, – засмеявшись, закончила Ольга.

Одним словом, сама себя признала дурой. Оксана улыбнулась и похлопала ее по руке.

– Вот именно! Ну, счастливо!

Машина с готовностью сорвалась с места, словно ей тоже надоели эти две клуши с их глупыми разговорами и безвкусным блюдом.

Он слышал только ее голос – фразы, которые она переводила.

И не очень хорошо понимал, что говорил сам. Хотя совещание было архиважным, от его результатов зависели сроки строительства.

– Если не считать небольшого недоразумения с задержкой поставки на стройплощадку монтажного оборудования, работы идут по графику, – перевела Оксана, глядя Сергею в глаза.

– Сергей Леонидович, это тот случай, я вам докладывал, – вмешался Алексей Гаврилович, болевший за строительство отелей так, будто это было делом всей его жизни.

– Я помню, – кивнул Барышев. – Насколько мне известно, оборудование уже доставлено? – обратился он к тайскому коллеге.

Оксана перевела, не отрывая от Барышева взгляда.

Тайский коллега понял, что слова адресованы ему, и быстро ответил.

– С опозданием, господин Барышев, – перевела Оксана.

– Понятно, – кивнул Сергей и тут же подумал: а что понятно? О чем они говорят?

Может, попросить ее отвести взгляд? Прямо сейчас, при всех попросить, и добавить – «а то я не соображаю совсем ничего»…

Он постучал ручкой по столу – нервно, словно подгоняя путающиеся мысли.

Что бы такого сказать, чтобы не попасть впросак и не выглядеть дураком?

– Ну что ж, я думаю, мы все сделали из этого соответствующие выводы…

Оксана перевела.

Ни у кого не возникло вопросов, никто не посмотрел на него удивленно – даже талантливый Алексей Гаврилович.

Оксана наконец отвела взгляд.

– На этом все, господа, совещание закончено.

Барышев встал, наблюдая за тем, как все собирают свои бумаги, укладывают их в папки, встают и уходят.

Оксана уходила последней.

Он знал, что не должен ее окликать, но мало ли, что он знал…

Существовал какой-то другой, отдельный от него Барышев, который принимал неправильные, подленькие, плохие решения, и он не мог ему противиться, вернее – пытался, но тот, второй, был гораздо сильнее его.

– Оксана! – озвучил очередное подленькое решение второй Барышев. – Задержитесь на пару минут, пожалуйста!

Она замерла, не оборачиваясь. Только тихонько закрыла дверь перед носом секретаря.

Зачем «задержитесь»?

К чему он ей это сказал?

И что теперь делать?

Сергей подошел к ней вплотную, его подлый клон – напарник и неприятель – уже подсказывал, что нужно закрыть дверь на замок.

Но Барышев, чтобы окончательно не сойти с ума от этого раздвоения, твердо сказал себе – нет.

Кажется, он сказал это вслух, потому что Оксана резко развернулась, полоснула по нему взглядом и вышла, громко хлопнув дверью.

Догони… Схвати за руку… Затащи в кабинет… Закрой дверь на ключ…

Разве не так делают девяносто девять начальников из ста с понравившимися им секретаршами, переводчицами и прочими сослуживицами? А тот один, кто не делает этого, просто больной.

Импотент.

Сергей все-таки закрыл дверь на ключ. От самого себя. Вернее, от того, второго Барышева.

Из коридора доносился веселый голос Оксаны, которая говорила что-то на тайском.

«Не могу, – подумал Сергей. – Не могу больше, сил нет бороться…»

Где-то он слышал – лучше жалеть о том, что сделано, чем о том, что не сделано.

Барышев сорвал галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Он догнал ее у машины.

Схватил, затащил в кусты, чтобы из окон офиса никто не увидел, и набросился, целуя все доступные, не закрытые одеждой участки тела. Их было так мало, что пришла мысль эту одежду сорвать – прямо тут, в кустах, перед офисом, где совсем рядом проходили его сотрудники к своим машинам.

Скорпион с бриллиантовым глазом царапал ему шею, грудь и лицо – Оксана отвечала на его поцелуи так, как ни одна женщина не отвечала, – с бесстыдной жадностью и неприличной ненасытностью, словно в их паре мужчиной была она. Она расстегнула ему рубашку, и холодный скорпион оцарапал спину – так, что, кажется, потекла кровь.

У него в кармане зазвонил телефон.

– Не отвечай, – приказала Оксана и, не отрываясь от поцелуя, сама, на ощупь, сбросила вызов.

Телефон опять зазвонил, требовательно возвращая его в действительность. Ее рука опять потянулась к нему в карман, но Барышев ее перехватил, ощутив под пальцами холодного, колючего скорпиона.

– Не отвечай! – не приказала – взмолилась Оксана.

– Не могу, – сквозь зубы процедил он и, чувствуя вкус ее помады, прежде чем ответить на вызов, невольно вытер рот.

– Слушаю. Барышев.

– Сереж… – отдаленно прозвучал Ольгин голос. – Ты… где? Так поздно? Ты где, Сереж?

В кустах. Целуюсь со своей переводчицей. Потому что лучше жалеть о том, что сделано…

– Немного задержался, – хрипло ответил он, пытаясь восстановить дыхание. – Сегодня было очень много работы, Оль…

Оксана смотрела на него во все глаза, а он… испугался, что Ольга услышит в трубке ее прерывистое дыхание. Так испугался, что в глазах потемнело, хотя на улице и так было темно.

– Не волнуйся, я скоро приеду, – прошептал он в телефонную трубку. Когда он так шептал, Ольга понимала, что у него важное совещание…

– Сереж, побыстрее, я жду… А то… начну ревновать, как Надька! – засмеялась она и отключилась.

Он схлестнулся взглядом с Оксаной, и черт его знает, что в ее глазах было – ненависть, любовь или просто страсть, – он в этом не разбирался.

– Я не свободен, – пробормотал Барышев. – Пойми, я не свободен… Я с ума от тебя схожу, но я не свободен.

Она деловито кивнула, так же деловито достала из сумки белый платочек и тщательно стерла с его лица следы своей губной помады.

Он так и не понял, что это было – своего рода пощечина или «я все понимаю, прости и прощай»…

Барышев поплелся к машине, чувствуя, как жжет между лопаток – то ли Оксанин взгляд, то ли порез от скорпиона.

На следующий день Оксана подкараулила этих двух куриц у магазина.

А где их еще можно было подкараулить?

На второй по счету ее затяжке они вышли – веселые, загруженные пакетами и, как всегда, хохочущие.

– Привет! – Оксана помахала рукой. – Ну что, снова ищете приключений?

Подруги, увидев ее, заулыбались, словно к ним подкатила ближайшая родственница, от которой им должно достаться наследство.

– Да нет, хватит с нас приключений! – Ольга все же чмокнула ее в щеку, едва прикоснувшись губами. – Привет, спасительница.

– Мы теперь без няньки – ни-ни! – Надя указала на зевающего шофера.

– Если я вас в качестве няньки устрою, предлагаю поехать со мной на пляж, – улыбнулась Оксана.

Почему пляж? Кажется, она собиралась предложить весьма утомительную пешую прогулку по городу… Ах, да, она заметила, что дамы на этот раз не на каблуках, а в удобной обуви, поэтому прогулка не будет утомительной.

Правильно, значит, пляж…

На фоне этих дебелых мадам она будет выглядеть сногсшибательно – загорелая, с идеальной фигурой, не прошедшей испытаний ни возрастом, ни родами.

– Ой, а мы как раз новые купальники купили! – обрадовалась Надежда.

– Ну, значит, сам бог велел, – подмигнула Оксана.

– Поехали, – решилась Ольга.

– Только ты скажи ему… – Надя глазами указала на насторожившегося шофера, который буравил их взглядом. – А то он на нас волком смотрит!

– Я с ним договорюсь, – Оксана вылезла из машины, подошла к «Мерседесу» и сказала на тайском водителю:

– Можешь ехать домой. Я привезу госпожу и ее гостью сама.

К сожалению, ни у Ольги, ни у Надежды безобразных растяжек не оказалось.

Это немного расстроило Оксану, впрочем, совсем чуть-чуть, потому что все равно рядом с этими тетками она выглядела юной прекрасной феей. Она и без них так выглядела, но рядом с ними это было особенно заметно.

Жалко, не видит Барышев. Жалко, не сделает правильных выводов, от кого он не свободен.

Впрочем, почему же не видит?

– Надь, сфотографируй нас с Ольгой на мобильный! – крикнула она.

Надя небрежно отщелкала несколько кадров, сунула телефон Ольге и убежала купаться.

– Надя! Перекупаешься! – закричала ей та. – Ну, что ты как маленькая!

В ответ Надежда с визгом врезалась в воду, подняв фонтан брызг.

– Ну что с ней будешь делать! – всплеснула руками Ольга.

– А ничего, – меланхолично сказала Оксана, вытягиваясь на песке. – Дай человеку морем насладиться.

Ольга легла рядом, стала пересыпать горстку песка из руки в руку.

– Господи! Хорошо-то как! – Она посмотрела на небо, потом на море, на плюхающуюся возле берега Надю и с наслаждением закрыла глаза. – Обожаю вот так лежать и слушать море…

Оксана, пользуясь тем, что у Ольги закрыты глаза, еще раз критически осмотрела ее тело…

По большому счету – бабеха, но все равно в форме… Спортом, что ли, занимается? На массаж бегает? Спа-процедурами увлекается?

Конечно, с барышевскими деньгами многое себе можно позволить… Даже неплохую фигуру после четырех родов.

– А Сережу жалко, – не открывая глаз, вдруг сказала барышевская жена.

– Почему? – спросила Оксана.

– Он этой красоты почти не видит, – пробормотала Ольга. – Все работа, работа…

Оксана достала из сумки сигариллу и закурила. Нужно срочно чем-то занять себя, чтобы не фыркнуть «дура»!

Ольга вдруг села и опять стала пересыпать песок из руки в руку.

– Ты знаешь, с Сережей что-то происходит в последнее время.

Оксана удивленно приподняла брови.

– Что?

– Он какой-то… какой-то удрученный. Его что-то мучает. Ты не знаешь что?

Ольга заглянула Оксане в лицо.

Я! Я его мучаю! Неужели ты не догадываешься, курица?!

– Нет… – Оксана так глубоко затянулась, что перед глазами поплыли цветные «мушки». – А почему ты думаешь, что я должна это знать?

– Потому что это наверняка связано с работой. Какие-то неприятности, скорее всего… Больше нечему!

Оксана выдохнула дым ей в лицо, но Ольга этого не заметила, пересыпая песок из руки в руку и занятая своими мыслями.

– Он никогда таким не был, – продолжала она говорить будто сама себе. – Значит, у него там что-то серьезное. Ты ничего не знаешь?

Оксана отрицательно помотала головой.

– Может быть, ты постараешься узнать?

Оксана пожала плечами. Эта молчаливая пантомима позволила ей справиться с эмоциями. Ведь если Барышев ведет себя дома так, что даже курица заметила, что с ним что-то не то, значит…

Или его просто мучает чувство вины?

Так, что он теряет контроль над собой и не может этого скрыть.

– Узнай, пожалуйста, тебе это сделать легче, чем мне, – Ольга горько усмехнулась и высыпала горсть песка Оксане на ногу. – Ты его, пожалуй, чаще меня видишь.

– Даже не знаю, что тебе сказать… Постараюсь, только вряд ли получится. Я в дела фирмы не вникаю, мое дело – переводить.

Оксана увидела у берега водный мотоцикл, отбросила сигариллу, вскочила.

– Слушай, пошли на байке покатаемся!

– На байке? Давай! – Ольга неторопливо встала.

На берег, стуча зубами, выскочила Надя.

– Ну что, морская царевна, доплюхалась? – засмеялась Ольга. – Губы посинели и зубами стучишь?

Оксана преградила Наде дорогу.

– Мы на байке кататься! Хочешь?

– Н-н-нет! Я л-лучше п-полежу на с-солнышке!

Надя упала на песок и зачем-то накрылась полотенцем – видимо, чтобы согреться.

– Вот дурында! – вздохнула Ольга.

«Обе вы… дурынды», – подумала Оксана, решительно направляясь к мотоциклу.

Ничего, сейчас она покажет класс!

Мотоцикл выписывал на воде фигуры высшего пилотажа – на бешеной скорости разворачивался, вставал на дыбы, разве что сальто не делал в воздухе.

Мотоциклом управляла Оксана.

Надя тревожно смотрела на эти кульбиты, ей казалось безумием вот так вот кататься на водном байке, а еще ей казалось, что у Ольги испуганные глаза.

– Оля! Крепче держись! – закричала она.

В то же мгновение мотоцикл сделал очередной резкий разворот, и Ольга, не удержавшись позади Оксаны, полетела в воду.

– Оля! – взвизгнула Надя.

Байк продолжал нарезать виражи – Оксана не заметила, что Ольга упала в воду.

Или сделала вид, что не заметила?..

Ольга хорошо плавала, и, в принципе, в том, что она оказалась в воде, не было ничего страшного, но мотоцикл, на огромной скорости носившийся рядом, превратился в убийцу.

– Оксана! Оксана! Оля, держись! – Надя, подпрыгнув, замахала руками, но Оксана ее не видела. Она лихо рулила, проносясь в опасной близости от Ольги, которая тоже кричала, но ее крики тонули в реве мотора.

– Да что же это… – Надя огляделась вокруг – никаких спасателей и в помине нет, а отдыхающие, которых на этом пляже оказалось не так уж много, занимались своими делами – играли в волейбол, загорали, у многих в ушах были наушники.

Ольга, взмахнув руками, ушла на пару секунд под воду, вынырнула, опять замахала руками, забила ими по воде, опять ушла под воду и снова вынырнула – бледная, обессиленная, испуганная.

Надя побежала к воде…

Плавать она не умела, оставалось только кричать. Она остановилась, когда вода оказалась ей по плечи, и заголосила так, что пляжники наконец обратили внимание на мотоцикл и на тонущую Ольгу.

Кто-то засвистел, кто-то бросился в воду, кто-то начал куда-то звонить. Оксана заметила, наконец, орущую Надю и Ольгу, которая все реже появлялась на поверхности, барахтаясь из последних сил.

Или сделала вид, что только сейчас заметила?

«Слишком много свидетелей для такой преступной невнимательности», – вдруг подумала Надя.

Оксана заглушила мотор и прыгнула в воду. Она очень быстро и ловко подняла Ольгу на мотоцикл, словно та была пушинкой, а Оксана спасала утопающих не первый раз.

Надя почувствовала слабость в ногах, перед глазами все поплыло… Кто-то подхватил ее и поволок к берегу…

Настроение было каким-то… странным.

Вроде бы она побывала на волосок от смерти, и это должно ее угнетать, но угнетало совсем другое…

Осталось ощущение, что Оксана помогла ей нехотя, в последний момент, вволю насладившись ее страхом и мучениями.

– Ей медаль надо дать, – тараторила Надька, рассказывая Барышеву за столом историю чудесного спасения Ольги. – Да, медаль! За спасение утопающих! Тут у вас есть такие медали? У нас-то есть.

Сергей ел, не глядя на Ольгу, хмурился и молчал. Он осунулся, побледнел, руки его заметно дрожали. Ольга с радостью списала бы эти симптомы на сегодняшнее происшествие, но не получалось, не срасталось… Сергей был таким уже больше недели.

– Сама не понимаю, как это получилось, – вздохнула она. – Ладно, с мотоцикла свалилась, не удержалась, так еще и ногу свело! А от ноги все тело как-то заклинило, что ли… В общем, запросто утонуть могла.

Сергей отложил вилку и еще больше нахмурился, так и не взглянув ни разу на Ольгу.

– Ну да! Олька вообще уже ко дну пошла, а Оксана ее – хвать – и вытащила! – Надька жестами продемонстрировала это «хвать», но Сергей даже не посмотрел на нее. – Она молодец! Вот молодец!

– В самом деле молодец, – отрешенно произнес Барышев, глядя в пустую тарелку.

– Да нет, Сереж, она просто чудо какое-то! – горячо воскликнула Ольга. – Она очень хорошая, Оксана, очень!

Ольга больше для себя это сказала… Чтобы неприятные мысли не лезли в голову…

– Храбрая и настоящий друг! – поддержала ее Надежда.

– Оль… – словно не слыша ничего, сказал Сергей, – положи-ка мне еще кусочек ростбифа… или нет! – Он вдруг засмеялся, вытер руки салфеткой и встал. – Хватит, наелся. Я пойду, девочки, мне еще поработать надо. Спасибо.

Ольга с недоумением посмотрела на его удаляющуюся спину. Ей показалось, что муж стал ниже ростом и похудел.

– Нет, я уверена, что у него какие-то неприятности, – пробормотала она.

– Вообще-то, у него жена чуть не утонула, – фыркнула Надя. – Чем не неприятность, скажи?!

Надька встала, потянулась, посмотрела на озабоченную Ольгу и рассмеялась:

– Оль, ну все ж хорошо закончилось! Знаешь, есть поговорка такая – кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

– Ну спасибо! – улыбнулась Ольга. – За перспективы…

Они вышли из дома к бассейну, в котором отражалось звездное небо.

– Макнуться, что ли, перед сном, а? – задумчиво спросила Надя. – Макнусь!

Она быстро разделась и плюхнулась в воду, обдав Ольгу фонтаном брызг.

Все это приобретало масштабы то серьезной болезни, то мелкой безделицы и веселого приключения.

То казалось, что он подлец и предатель, то – что нормальный мужик со здоровыми признаками полигамии. Его словно швыряло – сначала в холодную воду, потом в кипяток.

В общем, он запутался и потерял почву под ногами. От этого стало неспокойно и неуютно жить, а главное, страдала работа.

Он просто не мог о ней, о работе, думать. Он днем и ночью размышлял об одном – подонок он или просто обычный мужик с нормальными рефлексами.

Утром Барышев вызвал к себе кадровика.

– Валерий, скажи, пожалуйста, на фирме есть еще переводчики?

– А что, Оксана не справляется? – перепугался кадровик.

– Справляется, но мне бы хотелось, чтобы переводчик владел не одним языком, – отрезал Сергей.

– Но она владеет! У нее же еще и хороший английский…

Черт бы побрал этот английский. Он должен был догадаться, что это не аргумент.

– Я тебе задал вопрос! – Сергей не нашел ничего лучшего, как прикрикнуть.

– Понятно… – пробормотал совсем сбитый с толку кадровик.

– А если понятно, пришли мне другого синхрониста! А Оксана… пусть поработает с документами.

Кадровик вышел, а Барышев вытер вспотевшие ладони о брюки.

Вот так мы – директорским авторитарным решением по своим рефлексам.

Продержаться бы только подольше… Барышев вздохнул и полез в стол за сигаретами, хотя еще в Москве бросил курить.

– Ну, все, хватит, – скомандовала Ольга детям. – Пора обедать и спать!

Петька и Дима, плюхавшиеся рядом с ней в бассейне в спасательных кругах, весело завизжали и попытались уплыть, выражая протест против обеда и дневного сна. Но Ольга поймала и передала в руки Наде сначала Петьку, а потом Димыча.

Надя, вытирая их полотенцем – сразу обоих, закрыв с головой, – хохотала, щекотала малышей, заглядывала в «укрытие» и приговаривала:

– А вот кто это там у нас спрятался?! Ку-ку!

– Ку-ку! – хором отвечали Димыч и Петька, стараясь перекричать друг друга.

Няня увела детей в дом, Ольга вылезла из бассейна и села на бортик.

– Чего пригорюнилась-то? – подсела к ней Надя.

– Да так… Всякие мысли в голову лезут… Дурные.

Если бы Надя спросила какие, Ольга не смогла бы их сформулировать.

Скорее это были не мысли, а просто предчувствие.

Но Надя ничего не спросила. Она просто сказала:

– А ты их гони!

– Стараюсь, – улыбнулась Ольга, подумав, что плохие мысли прогнать гораздо проще, чем дурные предчувствия, которые словно клешней сжимают время от времени сердце и заставляют его бешено колотиться.

Ольга хотела сказать, что очень соскучилась по детям, по работе, по Москве, и, наверное, поэтому на нее напала хандра, но не успела – зазвонил телефон.

Она с готовностью схватила трубку – наверное, Сергей… Может, освободится пораньше?..

– Сереж!

– Дима вообще-то, – весело фыркнул в трубку Грозовский. – Ты на дисплей не смотришь? Привет.

– Ой, не смотрю, – засмеялась Ольга. – Привет, Дим!

– Димочка! – взвизгнула Надя и ухом прижалась к трубке. – Почему он тебе звонит?

– Потому что телефон моей жены не отвечает! – ответил, услышав ее, Дима. – Вы где там? В море?

– В бассейне! – засмеялась Ольга. – Разговоры всякие разговариваем.

– Дай… – Надя потянула трубку к себе, но Ольга не отдала.

– Дела-то как ваши? – поинтересовался Грозовский, но тут же вздохнул: – Хотя какие в бассейне дела…

– Хорошие у нас дела! – закричала Ольга, со смехом борясь с Надей за телефон. – Отличные даже.

– Как бы я хотел вас увидеть…

– А ты бы взял и приехал!

– Дай, ну дай же! – Надя буквально повисла на Ольге. – Димочка-а-а!!!

– Димка, она у меня трубку вырывает! – Перестав мучить Надьку, Ольга отдала наконец телефон, отошла в сторону и села в шезлонг.

– Димочка! Але, Дима! – закричала-затараторила Надя, захлебываясь эмоциями и словами и вызывая невольную улыбку у Ольги. – Как дела, Димочка? Хорошо. Ты здоров? У нас все нормально! – Она начала быстро ходить вдоль бассейна туда-обратно и будто улетела отсюда – туда, к Димке, в Канаду, а тут оставила только свое пышнотелое рыжеволосое отражение. – Ты здоров?! Ты когда в Москву возвращаешься? Во вторник? На следующей неделе? – Надька прилетела обратно, растерянно посмотрела на Ольгу и, хлопая глазами, сказала: – Оль, он в Москву возвращается… – И тут же решительно сообщила в трубку: – Димочка, тогда мы тоже… тоже возвращаемся! Да, и не спорь! Мы тут и так загостились, надоели уже…

Ольга возмущенно показала Наде кулак, но подруги уже опять не было рядом – она мыслями и всем существом снова умчалась на другой континент, к своему ненаглядному Грозовскому, поэтому посмотрела на Ольгин кулак пустым невидящим взором.

– Нет, Димочка, и не уговаривай! Ты что, нас видеть не хочешь? А что я еще думать должна?! Ладно, ладно, хорошо, хорошо, ничего я не начинаю… Целую тебя!

Она нажала отбой, все тем же отсутствующим взглядом посмотрела на Ольгу и отрешенно сказала:

– Надо в Москву лететь…

– Зачем? – Ольга понимала, что задала бессмысленный вопрос, который подруга, скорее всего, не услышала.

Но Надька сверкнула глазами, всплеснула руками и даже немного скандально заявила:

– Так Димка ж во вторник приезжает! Не слышала, что ли? Ты что? Я тут, а он там, да?!

– Ну и что? – мягко возразила Ольга. – Он без вас в Москве пожить не может?

– Он-то может… – вздохнула Надя и, тряхнув рыжей гривой, выпалила: – Я не могу!

Близкое расставание с Надей почему-то вызывало тоску, близкую к депрессии.

Умом Ольга понимала, что это и не расставание вовсе, будут все равно бесконечные телефонные разговоры, да и она сама вернется рано или поздно в Москву, но на душе скребли кошки.

Надька была кусочком той жизни, по которой Ольга очень тосковала в этом солнечно-пальмово-фруктовом раю.

Опять наступит томительное безделье, опять будет нестерпимо хотеться снега, соленых огурцов, утренней суеты и всего того, что здесь нельзя получить ни за какие деньги.

Появилась, правда, новая подруга, но о ней Ольге пока не хотелось думать. Казалось, она упускает что-то важное и значимое, не думая об Оксане, но как только она начинала размышлять об этом, у нее возникало то самое тоскливое, дурное предчувствие, которое ни прогнать нельзя было, ни понять.

– Ты вещи все уложила? – спросила Ольга Надю за обедом.

– Еще вчера. И Димыча, и свои. Вот с подарками закончу, и вроде все.

– А в ресторан в чем пойдешь? Нас же Сергей пригласил сегодня вечером отметить твой отъезд, ты не помнишь?

– Помню. А что, так нельзя?

Ольга скептически осмотрела Надькину цыганскую юбку и майку с принтом Микки-Мауса.

– Можно, конечно…

– Ладно, достану из чемодана вечернее платье. Аккуратненько залезу, достану, а потом обратно с краешку засуну… Сережа-то когда за нами заедет?

– Часов в пять, – Ольга, вздохнув, глянула на часы. Было без пяти пять.

– Успею еще, – деловито констатировала Надя и положила себе внушительную порцию свинины с грейпфрутом.

– Может, не полетишь все-таки? Осталась бы хоть на недельку!

– Не трави душу, подружка, – с набитым ртом ответила Надя. – Я Димочку вечность не видела… Он с голоду без меня помрет. Девахи опять же рекламные ждут не дождутся, когда он без моего присмотра останется…

Зазвонил мобильник, на дисплее высветилось «Сережа». Ольга потянулась к телефону и вдруг поймала себя на остром нежелании отвечать на звонок. Вернее, на том самом предчувствии…

– Да, Сереж, – тихо произнесла она в трубку, уже понимая, что скажет муж.

– Оль. – Его голос прозвучал виновато, но твердо. – Извини меня и извинись, пожалуйста, перед Надей. В ресторан пойти не получится. У меня срочная командировка, уезжаю рано утром. Да, и не ждите меня, я сегодня поздно буду. Придется провести совещание и кое-что подготовить к поездке. И не сердись, пожалуйста, я сам расстроен…

Он произнес всю эту длинную тираду, не дав ей вставить ни слова…

– Не можешь, значит, не можешь… – У Ольги в груди словно застряла ледышка. Она закашлялась. – Я все понимаю, Сереж. Жалко просто… Надюша у нас сегодня последний вечер.

– Оль, я все объяснил. Не могу, – отрезал Сергей.

Ледышка от его слов увеличилась до размеров Арктики.

А если бы она не взяла трубку? Как бы он отменил ресторан и сообщил о срочной командировке?

– Ладно, пока. – Ольга нажала отбой и медленно положила телефон на стол. – Ресторан отменяется, – сообщила она Надежде. – У Сережи завтра командировка…

– Значит, платье из чемодана доставать не надо, – задумчиво сказала Надя и, помолчав минуту, добавила: – По-моему, вам надо вернуться в Москву. Ну их к лешему, эти командировки!

Командировка действительно оказалась срочной и необходимой – в этом не было ничего надуманного. Предстояло съездить в Бангкок, чтобы окончательно согласовать в министерстве планы строительных площадок. Тем не менее после разговора с Ольгой осталось ощущение, что он ее обманул.

Малодушно, мелко и как-то подленько.

Хотя даже вечернее совещание, на которое он сослался, тоже было насущной необходимостью – без него командировка теряла смысл. В общем, Сергей не покривил душой ни на йоту, но казалось, что соврал. Наверное, он как-то по-иному должен был сообщить – мягче, не так ультимативно, без «не могу, все». Это звучало как «отвяжись и заткнись». Грубо и обидно.

Он, сам того не желая, показал жене, что у него есть личное пространство, в которое он пускает ее по своему усмотрению.

Я все объяснил. Не могу. Все.

Ольга очень тонкий человек и расценит эти слова если не как пощечину, то как с грохотом захлопнутую дверь перед своим носом.

Будь оно неладно, это совещание…

Сотрудники уже почти расселись по местам, когда в кабинет вошла Оксана – в строгом черном платье с воротником под горло, почти без косметики и с черным ободком в волосах – будто в трауре.

Барышев вздрогнул, увидев ее, словно обжегся…

– Что ты здесь делаешь? – тихо спросил он.

– Я знаю, что вы просили меня заменить, Сергей Леонидович, но, к сожалению, другой переводчик уехал сегодня утром вместе с господином Винаем. Так что вам придется потерпеть мое присутствие еще несколько дней.

Десятки глаз увидели, как у Барышева задрожали руки, а на лбу выступила испарина.

– Возможно, вам это неприятно, – тихо и невозмутимо продолжала Оксана, – но компания не в состоянии в такое короткое время найти еще одного переводчика, поэтому вас в поездке в Бангкок буду сопровождать я.

Она улыбнулась мило, но официально, показав безупречно ровный ряд белоснежных зубов, и села на свое привычное место по правую руку от шефа.

Барышев сжал и разжал кулаки.

– Господа… – начал он, но внезапно охрип и вынужден был прокашляться под насмешливым взглядом Оксаны. – Господа, нам с вами нужно решить несколько важных вопросов… В зависимости от решений я буду выстраивать стратегию переговоров в министерстве.

Пока Оксана переводила, он, глядя на нее, думал: правильно говорят – желающих судьба ведет, а нежелающих тащит.

Бог свидетель, он сделал все, чтобы вычеркнуть эту женщину из своей жизни.

Но она неизменно оказывается на его пути, хочет он этого или нет…

Сказать, что она обиделась, было нельзя.

Какая обида, она все понимает – он замотан, измучен работой, все время и силы отдает делу, в которое вложил почти все свои деньги.

Он старается ради нее. И детей.

И все же горький осадок от разговора остался.

Что ему стоило сказать: «Совсем немножечко потерпи, милая, и все это закончится – поздние совещания, внезапные командировки, мой хмурый вид…»

Она бы и потерпела. Без горького чувства, что ее просто поставили перед фактом, который она молча должна проглотить.

Сергей приехал далеко за полночь. От ужина отказался, не поцеловал, не сбросил, как всегда, сразу пиджак, не расслабил галстук.

Молча прошел на террасу и закурил, уставившись в темную линию горизонта. Ольга подошла сзади, положила ладони на его плечи.

– Ты опять куришь?

– Да. Не смог бросить.

– Надолго уезжаешь?

– Дня на три, на четыре…

Он говорил как робот. Просто отвечал на ее вопросы, потому что надо было ответить. Ольга вздохнула и убрала руки с его плеч.

– Ненадолго. Это хорошо. Я не люблю, когда тебя нет рядом.

Он вдруг на секунду зажмурился, смял горящую сигарету в пальцах, отбросил ее и схватил Ольгу за руки.

– Поедем со мной! Поедем!

Он не просил, он умолял – разве что на колени не бухнулся. И что это значило, Ольга не понимала.

Сергей так просит прощения за некрасивый сухой разговор по телефону?

Он прижал ее крепко к груди, целовал шею, затылок, лицо и все шептал:

– Поедем! Прошу тебя… Очень прошу… Ты мне нужна! Поедем.

Или эта горячность и перепады настроения – просто следствие банального переутомления?

Ольга взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза.

Они были несчастные. Панически несчастные. Наверное, такие глаза были у нее, когда она тонула… Что его мучает? Что он хочет, но не может сказать?

Ольга хорошо знала – пытать мужа бесполезно, он скажет, только когда сочтет это нужным.

– Сереж, я не могу с тобой поехать. Завтра улетает Надя. Я должна ее проводить.

Он сжал ее руки, она едва не вскрикнула от боли.

– Я прошу тебя! – шепотом взмолился он. – Прошу!

– Нет, Сережа, я не могу, – твердо сказала Ольга.

– Неужели так трудно выполнить мою просьбу?! – взорвался он. Но тут же, сбавив обороты, тихо и очень настойчиво попросил: – Поедем со мной, Оля.

…Сколько раз она вспоминала потом этот момент и понимала – он спасал тогда себя, ее, спасал свою семью, а она не догадалась, не уловила признаков беды, несмотря на то что дурные предчувствия мучили ее по несколько раз на дню. Да и не обязана она была ничего понимать…

Ольга решила – переутомившийся самодур. Тиран и сатрап. Он приказал, а все должны ему подчиняться. И она – в первую очередь.

Поэтому повторила:

– Я же тебе объяснила, я не могу не проводить Надю. Это будет просто свинством с моей стороны. Если бы не Надя…

– К черту Надю! – закричал он. – Я последний раз прошу, поедем вместе в эту поездку!

– Ты с ума сошел? Что значит к черту Надю?!

Ольга вытаращила на Сергея глаза, глядя на вздувшуюся пульсирующую на его шее вену. Он первый раз кричал на нее.

Это был уже не переутомившийся – а взбесившийся самодур!

– Это значит, что я прошу тебя поехать со мной в Бангкок!

– Знаешь, Сережа, – очень тихо сказала Ольга, – твои слова мало похожи на просьбу! И я не понимаю, почему ты так злишься.

– Потому что… – Барышев задохнулся от гнева, его лицо пошло красными пятнами, – потому что не выношу твоего упрямства! Терпеть не могу капризов!

Это был их первый семейный скандал.

– Не смей на меня кричать. Не терпишь капризов? Знаешь, я тоже. Ты испортил мне вечер, а потом являешься домой ночью и устраиваешь истерику. Можешь тут стоять и злиться сколько влезет. Я пошла спать. Спокойной ночи!

Ольга гордо развернулась и ушла с террасы с высоко поднятой головой. Она бы с удовольствием хлопнула дверью, но дверь была раздвижной, поэтому эффектного жеста не получилось.

Барышев, сжав кулаки, смотрел ей вслед, желваки ходили ходуном на его скулах.

Ольга не захотела его спасать, хотя должна была все понять пресловутым женским чутьем, которое, как он слышал, никогда не подводило любящих женщин…

Почему она не бросилась выцарапывать его из плена пошлых и грязных соблазнов?

Это было обидно. С одной стороны. А с другой…

С другой – он был горд, что его жена оказалась намного выше его мелкого грехопадения.

Любая другая унюхала бы, учуяла запах измены, а Ольга, которая всякого в жизни хлебнула и получила много жестоких уроков – измену и предательство в том числе, – Ольга осталась чистой.

И его считала таким же чистым. Он накричал на нее, устроил истерику, а она – списала все на его дурной характер.

Он недостоин такой жены.

Он заслуживает дрянного виски, душного номера и нежелания принять душ, потому что с грязным телом легче терзаться грязными мыслями.

Оксана поселилась в соседнем номере. Барышев ходил от стены к стене, глушил виски прямо из бутылки и слышал, нет, чуял – каждый ее вдох-выдох, каждое движение…

Если он напьется до свинского состояния, то уснет и не сделает то, что сделать обязательно должен.

Но свинское состояние не наступало – не хватило бутылки, второй, а третьей у него не было.

Выхода тоже.

Вернее, он был, но только один – тот, которого он хотел избежать, но не смог.

Сергей пьяно икнул, взял бутылку, на дне которой плескались остатки светло-коричневой жидкости, вышел в коридор и замер перед дверью Оксаны.

Как принято стучать такому козлу, как он? Громко или очень громко?

Может, следует открыть дверь ногой?

Точно, ногой! Барышев размахнулся, чтобы пнуть дверь номера, но она вдруг распахнулась сама.

На пороге стояла Оксана в полупрозрачном фиолетовом пеньюаре.

Она втащила Барышева в номер – стремительно, как хищник добычу, – забрала бутылку, раздела его и толкнула на кровать, будто он и вправду был добычей – хорошим, добротным куском мяса для изголодавшейся львицы.

И она делала с этим куском мяса все, что хотела… Насытилась. Напилась. Отвела душу.

А он оказался все-таки пьян, как свинья, чтобы оценить ее мастерство, ее страсть, ее красоту «и пр.», как ему вдруг подумалось.

Так и всплыло в пьяном мозгу под ее поцелуями – «и пр.»…

Барышев засмеялся в самый неподходящий момент, она отпрянула – голая, горячая и, наверное, прекрасная.

– Извини, – икнул Сергей. – Где здесь душ?

– Там же, где у тебя, – сказала Оксана, прожигая его глазами.

Он поплелся в ванную комнату, почти не ощущая пол под ногами.

Вот теперь можно помыться. Жесткой мочалкой с мылом.

Вряд ли это поможет, но хоть какая-то более-менее радикальная мера от «и пр.».

Холодная вода постепенно приводила в чувство, но реальность оказалась такой мерзкой, что снова захотелось напиться.

Тем более что в ванную зашла Оксана – голая и, наверное, прекрасная.

Со скорпионом на запястье.

Она шагнула к нему под струю холодной воды. Попыталась прижаться, но он сделал шаг назад, завернулся в полотенце и вышел из ванной.

Как невежливо он поступил…

Не слился с ней в объятиях под душем.

Ничего, пусть глотает.

Если он последний козел по отношению к Ольге, то и Оксана получит свою порцию «козла».

Барышев лег, нащупал на тумбочке пачку Оксаниных сигарилл, закурил.

Редкая оказалась гадость – он поперхнулся крепким дымом, закашлялся до слез.

Пришла Оксана, похлопала его по спине, прижалась всем телом.

…Голова катастрофически прояснялась от хмеля… Где-то в глубине пиджака вибрировал мобильный.

Жена, подумал Сергей. Ольга хочет пожелать мне спокойной ночи.

– Не бери, – прошептала Оксана и впилась в него поцелуем.

Телефон вибрировал, поцелуй не кончался. Он схватил ее за запястье, расцепил на своей шее руки. На него бриллиантовым глазом уставился скорпион.

– Зачем тебе этот зверь?

– Я по гороскопу Скорпион.

Он не хотел знать, кто она по гороскопу. Зачем спросил?

– А почему от тебя так пахнет сандалом?

– Люблю мужской парфюм и всегда им пользуюсь.

Ему было плевать, какой парфюм она любит.

Телефон замолк, успокоился.

– Я люблю тебя, – сказала Оксана, прижавшись к его груди щекой. – Я первый раз в жизни люблю…

Барышев сделал вид, что заснул – даже всхрапнул для убедительности. Она пальцами провела по его лицу, щекоча скорпионом, будь он неладен…

Может быть, еще не поздно все исправить?..

Вернуться на свою орбиту и больше никогда не сходить с нее, а этот экскурс в чужую галактику забыть, как дурной сон?

Нет, не получится.

Потому что тяга к Оксане стала неизлечимой болезнью, алкоголизмом, наркоманией, тяжелейшей зависимостью, от которой существовало только одно лекарство – сама Оксана.

Сергей вдруг задал себе вопрос – а если бы он был свободен, связал бы с ней жизнь?

Ответа не было. Он не знал.

Потому что жизни без Ольги не представлял.

Оксана проснулась в шесть утра.

Барышева рядом не было…

Подушка была примята, а в пепельнице лежал смятый окурок сигариллы, подтверждая, что ночные события ей не приснились.

– Сергей! – позвала она, но Барышев не отозвался. На балконе его не было, в ванной тоже.

Наверное, пошел к себе в номер, чтобы привести себя в порядок, решила Оксана.

Но соседний номер был закрыт и на стук никто не ответил. Может… он в ресторане.

Оксана бросилась вниз, на первый этаж, но ресторан еще не работал.

– В котором часу господин из номера 214 вышел из отеля? – обратилась она к портье, увидев, что ключ от барышевского номера висит на стойке.

– Господин из номера 214 выехал из отеля около двух часов назад, – ответил с легким поклоном портье. – Точное время я не помню, но, если хотите, я посмотрю в компьютере…

– Выехал?! – Оксана решила, что ее впервые подвело знание тайского языка. – Вы сказали – выехал?!

– Да, мадам. Посмотреть в компьютере время?

– Нет, не надо…

Она поплелась к выходу, плохо соображая, куда идти и что делать.

Он снова ее унизил. Использовал, как девку, снятую на панели.

Злые слезы подступили к глазам, но Оксана не позволила себе заплакать.

На коленях приползет, землю будет лизать у ее ног, чтобы она только на него посмотрела.

Оксана вышла на улицу, села на лавочку и позвонила.

– Атхит, здравствуй, это Оксана. Помнишь, ты говорил, что твоя бабка колдунья? Сколько она возьмет, чтобы приворожить одного человека? Вернее, присушить, да так, чтобы дышать без меня не смог…

– Я уже успела соскучиться, Надь! Как Димыч? А Димка большой как? Приехал?

Ольга сидела в кресле-качалке и разговаривала с Надей по телефону, когда на террасу ворвался Сергей.

Он упал перед ней на колени, схватил ее руки и стал их бешено целовать, вместе с мобильником, который она держала.

– Прости меня! Прости! – горячо зашептал он. – Я так виноват перед тобой, так виноват!

– Ну что ты, Сережа, что ты! – Ольга прижала его голову к своим коленям, поцеловала в затылок, погладила по короткостриженым волосам. – Ты был взвинчен, раздражен, ты устал… Я тебя давно простила!

– Родная моя, любимая! Я подлец, я мерзавец! – Ольге показалось, что он заплакал – так вздрогнули его плечи и задрожал голос.

Она испугалась. Плачущий Барышев – это было чем-то настолько противоестественным, что смахивало на психическое расстройство.

– Перестань, Сережа! Что ты такое говоришь? Ты же знаешь, что я люблю тебя! Перестань!

Он как-то странно всхлипнул и сграбастал ее в объятия вместе с креслом. И так прижал, что Ольга едва не вскрикнула.

– Сережа!

– Извини… – Он ослабил хватку и, неудобно стоя на коленях, пристроил голову у нее на груди – как маленький мальчик, как сын, которого первый раз в жизни обидели во дворе большие мальчишки, и он примчался домой просить у нее защиты.

– Что случилось, Сережа? Почему ты вернулся так рано?

– Ничего не случилось, все в порядке, – сказал он голосом, каким сообщают о том, что все летит в тартарары. – Просто… просто мы возвращаемся в Москву, Оля.

* * *

Московский воздух показался ей пьянящим.

Ольга надышаться им не могла. Здесь даже выхлоп казался каким-то особенным – своим. Старые «шестерки» и «Волги» чадили неповторимым, непередаваемым черномасляным дымом, напоминая – ты дома, наконец-то ты дома!

Но дома Ольгу при виде горы чемоданов и сумок охватил веселый ужас.

– Да-а, – засмеялась она, без сил плюхнувшись на диван, – это мне не разобрать никогда! Господи, Сережа, так я и не пойму, к чему была такая спешка? Ничего толком не успела сделать! Вот сейчас, хоть убей, чтобы я вспомнила, где что лежит…

– Вспомнишь, – Барышев сел рядом, сжал ее руку и окинул комнату странным взглядом – словно видел ее впервые и пытался удостовериться, что это его дом и его гостиная. – Вот разберешь и тогда вспомнишь…

– А вообще-то, я рада, что моя экзотическая жизнь закончилась. – Ольга положила голову ему на плечо. – Хватит с меня! Хватит с меня моря, бананов, пальмов и обезьянов! С этого дня отдыхать будем только в Арктике!

Сергей потерся щекой о ее волосы.

– И детей сейчас привезут… – мечтательно сказала Ольга и, бросив взгляд на огромные напольные часы, подскочила. – Мамочка моя! Детей же привезут, а у меня ничего не готово!

Она заметалась по комнате, начала открывать сумки и чемоданы, но, поняв, что достать подарки все равно не успеет, застыла на месте.

– Нет! – всплеснула руками Ольга и повторила: – Мне этого не разобрать никогда!

Она поддела ногами тапки, стоявшие в коридоре, и выскочила за дверь, в чем была – в легкой блузке с короткими рукавами и шелковых брюках. Сергей подумал, что надо бы тоже выйти встретить детей, да и Ольга без верхней одежды простудится… Но сил не было.

Он встал, подошел к бару, налил себе стопку водки…

Он все равно сбежит. От себя самого. Не получится скрыться в Москве, схватит в охапку детей и Ольгу и помчится в глухую тайгу; если и там нахлынет тоска по смуглой коже, миндалевидным глазам, аромату сандала и золотому скорпиону – побежит дальше, в Арктику; а если и там… Он изменит имя, фамилию, побреется наголо, сделает пластическую операцию. Да мало ли способов убежать от себя самого…

Он залпом выпил водку.

Она показалась ему водой.

– Господи! Машка, Мишка, Костенька! – Раскинув руки, Ольга попыталась обнять выскочивших из машины детей всех сразу, но у нее не получилось – в объятия попался один Костик, а Мишка и Маша с визгом повисли на ней, едва не повалив в снег.

– А ты подарки привезла?! – в один голос завопили Миша и Маша.

– А вы как думаете? – засмеялась Ольга, целуя их в щеки.

– Привезла, – рассудительно сказал Костик и, подумав, добавил: – Папу!

Барышев выскочил на крыльцо и гаркнул во всю мощь своих легких:

– Оля, ты с ума сошла! А ну, быстро в дом! Простудишься!

– Папа! – кинулась к нему Машка.

– Папа! – побежал за ней Мишка.

– Мой папа! – наперегонки с ними ринулся Костик.

– Нет, мой! – закричала Маша.

– А вот и мой! – перекричал ее Мишка.

Барышев сграбастал их всех в охапку – у него получилось, – расцеловал кого куда – в мохнатые шапки, в глаза и даже в вязаные рукавицы. Кажется, в глазах у него блеснули слезы…

Ольга смотрела на всю эту кутерьму и думала: ну, наконец-то… наконец-то все как прежде.

И ее больше не мучили никакие бредовые предчувствия.

Из-за подарков, конечно, вышли мелкие конфликты – не могли не выйти, потому что это была борьба не за вещи, а за родительскую любовь.

– А это кому? – ревниво спросила Маша, выхватывая из горы свертков блестящую коробку, перевязанную ярко-красным бантом.

– Это тоже тебе, – дипломатично ответила Ольга.

– А это? – отложив коробку, Маша вытащила сверток с изображением вертолета.

– Это Косте.

– Ну вот! – надула губы Машка. – Все Косте да Косте…

– Машка! Нахалка! – засмеялась Ольга. – Костя, а ну бери скорей свои подарки, а то Машка все захапает.

– Мне не жалко, – заулыбался Костик. – Пусть хапает. Ей вертолет через пять минут надоест.

– Ну, стратег! – захохотал Сергей. Он сидел на диване и с удовольствием наблюдал за этой веселой возней. – А я-то хотел сказать, молодец, девочкам уступает.

– Мам, а Петьку вы там оставили? – почему-то шепотом спросила Маша.

– Что ты, глупенькая… Спит Петька. Устал и спит. – Она обняла Мишку, увлеченно рассматривающего радиоуправляемый джип. – Ну что, нравится?

– Лучше бы настоящий, но пока и этот сойдет.

Барышев снова захохотал, и Ольга тоже, ощущая абсолютное, безоговорочное счастье.

Они не заметили, как Машка вытащила из вещей тубус и одну за другой стала разворачивать Ольгины тайские картины.

– А это что? Ой! Красиво-то как!

Над одной картиной она замерла особенно долго.

– Мам, это кто?

Машка повернула лист ватмана. На Ольгу насмешливо смотрели миндалевидные глаза Оксаны.

– Нравится? – улыбнулась Ольга.

– Угу. Только тут ненарисованное осталось.

– Дорисую, – Ольга взяла у Маши портрет и развернула его к мужу. – Сереж, посмотри, а она и в самом деле получилась, правда?

Барышев посмотрел на портрет, и взгляд его сделался вдруг отсутствующим.

– Да, неплохо, – сухо сказал он, встал и подхватил Машку на руки. – Это кто у нас такой большой и взрослый?!

Достал его этот Таиланд, решила Ольга. Так достал, что и вспоминать не хочет.

Она вдруг почувствовала совершенно искреннее раскаяние – и чего напридумывала себе про Оксану? С чего решила, что она могла позволить ей утонуть?

Определенно, жара навевает какие-то кровожадные мысли. Не зря все ужасы в кино принято показывать именно в экзотических пейзажах…

– А ведь я даже с ней не простилась. Неудобно… Надо ей позвонить. Слышишь, Сережа?

Но Барышев ее не услышал. Посадив Машку на плечи, он с гиканьем помчался на кухню. За ним побежали Костя и Миша.

– Пап, так нечестно! Меня покатай!

– Нет, меня, пап! Я легче!

Ольга засмеялась, свернула портрет и бросила его на стол.

Не будет она Оксане звонить.

Не такая уж близкая та ей подруга.

Обожгло. Ошпарило, когда он увидел портрет.

Швырнуло с небес на землю или, наоборот, с земли в космос?

Барышев, стараясь не разбудить Ольгу, встал и спустился в гостиную.

Сердце привычно бухало в позвоночник, словно Оксана была рядом…

А она и была…

Сергей развернул портрет и перестал дышать, глядя в Оксанины глаза, на ее нежный овал лица, тонкий, с едва заметной горбинкой нос.

Наваждение, вот… Он подобрал, наконец, нужное слово. Не любовь, не страсть, не блуд, а наваждение.

Поэтому с ней ему плохо, а без нее – невыносимо.

Он прижался губами к портрету, словно надеясь почувствовать горьковатый вкус ее кожи.

От портрета пахло Ольгиными духами.

– Сережа! – послышался на лестнице голос Ольги. – Ты где?

Барышев, отпрянув от портрета, быстро сунул его за диван, не свернув. Напустив на себя озабоченный вид, он обернулся. Ольга обеспокоенно на него посмотрела и обняла.

– Почему ты встал? Поздно уже.

– Я еще пороюсь немного в бумагах, завтра надо ехать в «Стройком».

Он прижался губами к ее волосам – так, как минуту назад прижимался к портрету Оксаны.

– Бедный! Бедный мой Сережа… Все работает, работает…

Сергей ощущал, как бьется ее сердце – спокойно, уверенно, без тени сомнения в его любви. Он отпрянул – а вдруг она ощутит его сердце, которое колотится словно у загнанного в тупик зверя?

– Иди спать, – тихо сказал он.

– Спокойной ночи.

Ольга развернулась и царственной походкой самой красивой, самой любимой и самой счастливой женщины пошла на второй этаж, в спальню…

– Прости, – одними губами неслышно сказал ей Барышев. – Ради бога, прости…

Он достал портрет из-за дивана, свернул и положил на стол так, будто его не трогал.

О таком везении нельзя было даже мечтать.

Генеральный вдруг взял да уехал в Москву, поручив руководство строительством своим новоиспеченным замам, Алексею Гавриловичу и Николаю Сергеевичу.

Такое фантастическое стечение обстоятельств даже немного пугало Виная, и он вел себя очень сдержанно, боясь спугнуть удачу слишком радостным взглядом, улыбкой или чересчур бодрым тоном.

– Господа, – сдержанно начал он экстренное совещание, старательно выговаривая русские слова. – Неотложные дела в Москве заставили господина Барышева покинуть нас… – Винай окинул взглядом сотрудников, отметив неестественную бледность переводчицы, усмехнулся про себя и продолжил: – Обстановка на строительстве сейчас напряженная. Сроки окончания работ уже согласованы со всеми инстанциями, нарушать их нам нельзя ни при каких обстоятельствах. С сегодняшнего дня прошу всех руководителей подразделений со всеми вопросами обращаться непосредственно ко мне. – Винай потупил взгляд, почувствовав, что не может скрыть торжества. – А также к господину Тханету. Пользуясь случаем, хочу представить вам нашего нового члена совета директоров.

Тханет сухо кивнул, русские сотрудники и новые замы посмотрели на него с плохо скрываемым недоумением.

– Как долго будет отсутствовать Сергей Леонидович? – поинтересовался Алексей Гаврилович, не сумев скрыть раздражения.

– О! Мы надеемся – недолго! – воскликнул Винай, бросив взгляд на Тханета, который в знак согласия кивнул. – Нам будет очень не хватать господина Барышева.

– По оперативным вопросам, касающимся конкретных ситуаций на стройплощадках, тоже к господину Тханету? – с усмешкой спросил Николай Сергеевич.

– По всем вопросам, без исключения, – мягко, но с нажимом ответил Винай. – Господин Тханет обладает огромным опытом в строительном бизнесе.

Замы переглянулись между собой, потом с другими сотрудниками. Только переводчица не участвовала в этом немом проявлении неудовольствия тем, что функции генерального теперь исполняют Винай и Тханет.

– Простите, а как давно господин Тханет вошел в совет директоров? – постукивая по столу ручкой, мрачно спросил Алексей Гаврилович.

– Я вижу, вас мучает любопытство. Это не самое похвальное качество…

Что возомнил о себе этот русский? От его неприкрытого раздражения и подозрительности Винаю стало не по себе, а удача, которую он так боялся спугнуть, показалась призрачной.

– Но я отвечу на ваш вопрос, – повысив голос, продолжил он. – Перед самым своим отъездом господин Барышев лично просил господина Тханета об этом. Господин Тханет, обремененный множеством забот государственного масштаба, все же любезно принял его предложение… Я удовлетворил ваше любопытство?

Алексей Гаврилович пожал плечами и с отсутствующим видом уставился в окно. Николай Сергеевич в упор смотрел на Виная. Переводчица равнодушно разглядывала свой маникюр, а остальные сотрудники изображали вежливое внимание.

Черт их поймет, этих русских… Никогда не знаешь, что у них на уме. Вроде бы открыто выражают эмоции – неудовольствие, недоверие, подозрение, – но как они будут действовать потом? Запрячут весь негатив подальше и станут безропотно подчиняться или предпримут какие-то действия, чтобы избавиться от новых начальников?

Это был тот самый «тонкий момент», от него зависел весь грандиозный план и на нем шатко держалась сегодняшняя удача…

– Ну что ж, в таком случае совещание закончено. – Винай встал и позволил себе широко улыбнуться, улыбка «соответствовала моменту» и могла добавить бонусы к его руководящим качествам.

Барышев никогда так не улыбался своим подчиненным.

– Благодарю и прошу всех приступить к работе на своих местах. И… помните о сроках, пожалуйста!

Сотрудники начали расходиться, нет – расползаться, как осенние мухи, вяло и неохотно, будто им совсем не хотелось «приступать к работе на своих местах» и «помнить о сроках».

Винай поймал взгляд Тханета и еле заметно кивнул – мол, все нормально, ситуация под контролем, и пусть у всех смурные лица, все равно стройкомовцы будут плясать, как говорят русские, под их дудку.

– Это на редкость удачное обстоятельство, на редкость, – тихо сказал он сообщнику. – Оттуда Барышеву будет сложно вникать во все подробности…

– Теперь я знаю, по какой схеме действовать, – шепнул Тханет. – Как ты относишься к процедуре банкротства?

– Спокойно, если банкрот не я, – усмехнулся Винай.

Она закурила у открытого окна.

Она проиграла. На своем поле, в свою любимую игру. И не просто проиграла, а получила душевные травмы, несовместимые с прежней жизнью.

Барышев снился ей каждую ночь – холодный, равнодушный, надменный. Да что там снился – она им бредила во сне и наяву, и это было невыносимо, потому что бредить должен он, он обязан быть несвободным от нее…

Бабка-колдунья пообещала, что так и будет. За кругленькую сумму, разумеется. Она сожгла локон Оксаниных волос, что-то бормоча над огнем, а потом по-тайски заверила, что «он твой раб навсегда»…

Но раб улетел в Москву с женой и детьми.

А она осталась в теперь уже ненавистном Таиланде – с долгами, злостью, жалостью к себе и невозможностью что-то изменить.

Если это и есть любовь, то к черту ее…

– Ноу смокинг, мэм! – жестами помогая себе, громко сказал ей уборщик.

– Да пошел ты! – на русском огрызнулась Оксана и, с ожесточением затушив сигариллу в цветочном горшке, стремительно пошла к лифту.

На какое-то мгновение ей показалось, что там стоит Барышев. Но видение растворилось, ощерившись пустой кабиной.

Я отомщу за свое унижение, глотая слезы, решила Оксана.

И за это видение отомщу.

Не знаю как, но отомщу…

Он делал глупости, как мальчишка.

Одну за другой…

Если бы Ольга была чуть подозрительнее, чуть испорченнее, она давно усмотрела бы в его поведении не переутомление и не раздражительность от усталости, а паническое бегство от самого себя, попытки выскочить из собственной шкуры и удрать, удрать от зависимости по имени Оксана.

Как бы он был рад дикой и некрасивой сцене ревности – с битьем посуды, с пощечинами, с угрозами в адрес соперницы…

Но Ольга была не такая. Она восхищалась красотой этой самой соперницы и даже ее рисовала.

Она думала о людях только хорошее, несмотря на то что люди не раз наказывали ее.

Вот и он тоже… наказывает. За то, что она любит его без ревности, без подозрений.

Сегодня утром, собираясь на работу, он взял с собой портрет.

Украл. С мыслью, что закроется в кабинете и порвет его в мелкие клочья.

Но не порвал.

Не смог оторвать глаз от утонченного, хищного, соблазнительного лица. Сидел, смотрел, как загипнотизированный, и думал – чего больше в этом портрете, Ольгиного таланта или Оксаниной красоты…

В дверь кто-то стучал, но он не мог встать и повернуть ключ.

– Сергей Леонидович, с вами все в порядке? – послышался встревоженный голос Петра Петровича.

– Нет, – тихо сказал Сергей, смял портрет и бросил его в мусорную корзину. – Со мной все очень плохо…

Он встал, чтобы открыть дверь, но вдруг увидел, что из корзины на него насмешливо и порабощающее смотрит Оксанин глаз.

– Минуточку! – крикнул он заму, схватил портрет, наспех разгладил его помятости и спрятал в стол. – Я сейчас…

Руки дрожали, когда он открывал замок.

Петр Петрович посмотрел на него так, будто понял – генеральный прячется за закрытой дверью от самого себя…

Новая няня оказалась сущим монстром.

Ольга ожидала увидеть все, что угодно, только не поджарую суровую тетку с мужеподобным лицом.

– Меня Анна Алексеевна зовут, – с порога представилась тетка, даже не взглянув на хозяйку и не затруднив себя улыбкой.

– Здравствуйте, – сказала растерянно Ольга и вынуждена была попятиться, потому что няня вошла в прихожую с напором и скоростью бронепоезда.

– Плечиков не найдется? – Анна Алексеевна сняла пальто и недовольно осмотрела вешалку.

– Что? – не поняла Ольга, потому что внешний вид и манеры няни вогнали ее в ступор.

– Плечики! – гаркнула та.

– А! Да, конечно. Вот, пожалуйста. – Ольга достала из шкафа вешалку и протянула Анне Алексеевне.

«Да, это не Мэри Поппинс, – подумала Ольга. – Это фрекен Бок…»

Как бы ей поделикатнее отказать? У Петьки от одного ее вида случится истерика.

Няня тем временем, недовольно осмотрев плечики, медленно и обстоятельно повесила на них свое драповое пальто с воротником и манжетами из чернобурки, а потом все это богатство водрузила на крючок с таким видом, будто вынуждена доверить драгоценности бомжу.

– Простите, я бы хотела сразу сказать… – довольно резко начала Ольга, но Анна Алексеевна не дала ей договорить.

– А вы не спешите, – так ни разу и не взглянув на нее, фрекен Бок по-хозяйски прошла в гостиную и, словно оставшись недовольной увиденным, отрезала:

– Может, чаю для начала предложите?

– Чаю?

– А лучше кофе.

Ольге показалось, что она ослышалась. Ее вдруг стал разбирать смех – в ее дом вломилась какая-то хабалка, представилась няней, развалилась на диване, требует чая, потом кофе, а она, Ольга, слова не может вымолвить, чтобы ее послать. Надьке расскажи – обхохочется. Нужно достать мобильный и начать снимать – может, это собьет с няни спесь и заставит ретироваться.

Но мобильник остался в спальне.

– Извините, я правильно поняла? Вы по поводу работы? – на всякий случай уточнила Ольга. А то вдруг… Вдруг это налоговая инспекторша, проверяющая жизнь главы «Стройкома» изнутри? Или дама из органов опеки, изучающая условия жизни детей – одного приемного и троих родных?

Это для Ольги они все родные, а для опеки…

Анна Алексеевна порылась в сумке и достала кипу бумаг.

Точно инспекторша. Или из опеки.

– Вот. Рекомендации! – тетка сунула бумаги Ольге в руку. – Да вы возьмите, возьмите! Вам же их прочесть нужно.

И все-таки фрекен Бок.

– Это, конечно, хорошо, что у вас есть рекомендации… – Ольга положила бумаги в нянину сумку, – но я…

– А про вас мне все данные дали в агентстве, так что вы можете мне ничего не рассказывать… Ну так что, дадите кофе?

Надьке расскажи – обхохочется.

Еще минута, и эта, с позволения сказать, няня ноги на стол положит и прикажет опахалом ее обмахивать.

«Очень попрошу вас выйти вон», – приготовилась сказать Ольга, но тут в гостиную забежал Петька.

Заметив няню, он замер, прижавшись к Ольгиной ноге.

– Ест хорошо? – сурово спросила Анна Алексеевна, оглядев Петьку. – А то не люблю с уговорами возиться!

– Очень попрошу вас… – собралась с духом Ольга. – Видите ли, Анна Алексеевна, я не думаю, чтобы мы с вами могли…

– Кашу любишь? – не слушая ее, спросила няня Петьку.

И тут произошло невероятное – Петька с разбегу запрыгнул Анне Алексеевне на колени, схватил ее за руку и спросил:

– А ты какие сказки знаешь?

– Разные, – серьезно ответила фрекен Бок. – Но рассказываю их только тем мальчикам, которые кашу хорошо едят и слушаются. Будешь меня слушаться?

Петька потерся щекой о ее плечо – так, как терся только об Ольгу, и сказал:

– Буду!

Надьке расскажи – обхохочется. Жаль, камеры нет, эту сцену заснять.

И почему это няня показалась Ольге мужеподобной? Милое женственное лицо. А глаза… Серые, ласковые глаза, мягкие, добрые руки, которые треплют Петьку по вихрастому затылку.

Не Мэри Поппинс, конечно, но и не фрекен Бок.

– Без сахара и с молоком! – рявкнула няня и, видя, что Ольга не трогается с места, еще громче добавила: – Кофе, говорю, мне без сахара и с молоком!

Ольга, развернувшись, пошла на кухню. «Надо будет уточнить у нее мои обязанности», – с усмешкой подумала она.

Нет, надо срочно позвонить Надьке… Вместе похохочем.

Ольга взяла телефонную трубку, но, услышав Петькин смех, стала все-таки варить кофе.

Сергей еще утром, в дороге, хотел позвонить Оксане, но не успел – светофор зажегся зеленым, и он трусливо нажал отбой.

Теперь, в кабинете, за запертой на замок дверью, он смотрел на ее портрет и думал – если сейчас позвонить, то светофор не спасет… И стук в дверь не спасет, потому что обеденный перерыв и мало кому придет в голову к нему зайти.

Вот если бы на телефоне закончились деньги…

Но такого в биографии Барышева не случалось ни разу.

А еще бывает, что абонент недоступен…

Но абонент взял трубку со второго звонка, словно только и делал, что ждал, когда он позвонит.

– Алло… – тихо сказала Оксана. – Я слушаю. Не молчи. Я же знаю, что это ты. Наберись храбрости, скажи хоть что-нибудь…

Барышев нажал отбой, скомкал портрет и бросил в корзину для мусора.

С чего вдруг эта… укротительница скорпионов решила, что звонит именно он? Этого номера она не знает.

Наберись храбрости…

Да он же просто хотел убедиться, как ему противен ее голос!

Он достал из корзины портрет, расправил его и положил на стол.

Ольгина все-таки работа. И ее таланта в этом рисунке гораздо больше, чем красоты натурщицы.

Новая офис-менеджер с дурацким именем Люция раздражала Диму безмерно.

Мало того, что она высовывала язык, когда записывала его распоряжения в крохотный блокнотик, так еще и переспрашивала каждое слово. Ее не спасали ни точеная фигурка, ни кукольные ресницы – интеллект, похоже, был обратно пропорционален длине ног и количеству косметики на лице.

– Сменить мебель в переговорной! – почти проорал Грозовский, склонившись к Люции, которая эффектно восседала на подоконнике, скрестив безупречные ноги в ажурных колготках и туфлях на километровых шпильках.

– Переговорной? – вскинула на него Люция глаза с ресницами-веерами.

– Пе-ре-го-вор-ной! – пролаял в лицо ей Дима. – Причем срочно, поняла?!

– Поняла… – то ли переспросила, то ли подтвердила офис-менеджер и что-то записала в блокнотик ручкой с красным пушком на кончике.

Этот пушок действовал на Грозовского как на быка красная тряпка.

– Только без самодеятельности!

– Самодеятельности?

– И мне каталог покажешь сначала, ясно?

– Каталог?

Дима взвыл от бессилия и пнул стул.

– Слушайте, Лю… как вас там?

– Ция!

– Вы в блондинку перекрашиваться не пробовали?

– А мне пойдет? – Она кокетливо потрогала волосы – стопроцентный «блонд» – и вдруг спохватилась: – Ой, а я сейчас кто?!

– Ну, хоть одна здравая мысль! – Грозовский в порыве признательности пожал ей руку, заодно сдернув с подоконника.

В этот момент в кабинет ворвалась Надя.

Грозовский поспешно отдернул руку от Люции, но было поздно – зоркий Надькин взгляд успел заметить подробности происходящего.

– Ой, я потом зайду, – томно выдохнула офис-менеджер и, вильнув бедрами, вышла из кабинета.

У Нади потемнели глаза.

Грозовский предусмотрительно отошел подальше и, сделав озабоченный вид, начал перекладывать бумаги с места на место.

– Дима! – Надя подошла вплотную к столу, и Дима отодвинул от нее подальше тяжелую пепельницу. – Димочка, что эта девица тут делала?!

– Господи, Надька, когда тебе только надоест?!

– Ты мне зубы не заговаривай! Я тебя спрашиваю, что она тут делала?! В твоем кабинете? Что?!

– Что делала, что делала… – Дима попятился, но тут же уперся спиной в стену. – Не то, что ты думаешь! – закричал он, понимая, что только нападение спасет его от Надькиной ревности и темперамента. – Она работает тут! Эта девица тут работала!

– В этих… колготках?! – Надя замысловатыми жестами изобразила, очевидно, ажур.

– Но ведь не без! Тут много всяких разнообразных девиц работает! И мне плевать, в чем они ходят или… без чего! Я не сплю с ними, я сплю с тобой! И если ты не прекратишь этот идиотизм, то я не знаю, чем все это кончится!

Для убедительности Дима применил коронный прием, которым пользовался лишь в крайних случаях, – он схватил с полки рекламный образец и грохнул его об пол. Образцом на этот раз оказался флакон духов… В кабинете удушливо завоняло фруктовой композицией с преобладанием цитрусовых…

Прием сработал. У Нади сделалось испуганное лицо, и она бросилась Диме на шею – прямо через стол, свалив пепельницу на пол.

Окурки смешались с духами.

– Димочка! – зашептала ревнивая жена, покрывая обиженное лицо Грозовского страстными поцелуями. – Димочка, Димочка… Ну что ты так?! Ну, извини меня, пожалуйста, я же… Я же не знала…

– Что ты не знала?! – стараясь не сбавлять оборотов, прокричал Грозовский. – Что ты не знала?! Не знала она!!!

Он понимал, что за дверью уже столпились рекламные девушки, с наслаждением подслушивая семейный скандал, но мириться было преждевременно – к Надьке в любое мгновенье могла вернуться ревность. Он по опыту знал – нужно свирепствовать еще пару минут.

– Черт знает что! Шагу ступить нельзя!

– Димочка!

– Работаешь тут, работаешь!

– Ну, Димочка…

– Как будто я распоследний… урод!

Надя вдруг отцепилась от него, повалилась на стол и зарыдала в голос.

Такого удовольствия рекламным девушкам он доставить не мог, поэтому крикнул в сторону двери:

– Концерт окончен!

Послышался удаляющийся стук каблуков и смех.

– Э, матушка… – Дима обнял жену. – Что за мокроту ты разводишь? Тут документы, между прочим, всякие важные… Ну, хватит, хватит, нос вытри, балда!

Он протянул ей платок, который обнаружил в собственном кармане с утра – котята с бантами на шее указывали на то, что платок заботливо положила Надя.

– Димочка, я ведь по делу к тебе, – всхлипнула она. – Пришла совершенно официально! – Она вытерла слезы котятами и вернула их Грозовскому.

– Да ну? – весело удивился Дима. – Очень интересно! Официально?

– Да! – Надя слезла со стола и, пригладив волосы, села на стул. – Совершенно официально. Как деловой партнер.

Заинтригованный Грозовский наспех навел порядок на столе, сел в директорское кресло и, стараясь не расхохотаться, с деловым видом сказал:

– Слушаю вас. Весь внимание.

– Дима, я собираюсь сделать у тебя заказ.

– Не понял.

– Ну, понимаешь, Димочка, мне надо прорекламировать мое бюро.

– Твое бюро? – смеяться Грозовскому расхотелось. – Ка… какое еще бюро?

– Вот как раз и не знаю еще, как назвать-то его, – с энтузиазмом сообщила Надежда. – Вот я заказ у тебя и делаю!

– Что?! – Дима вскочил, чувствуя, что с удовольствием бы разбил еще что-нибудь, но из образцов на полке лежали только канцтовары и предметы личной гигиены. – Что, черт возьми, происходит?!

– Димочка, я решила оказывать услуги населению…

– Какие, стесняюсь спросить? – прошипел Грозовский.

– Бытовые, Димочка, бытовые. Да не волнуйся ты так! Ну, будешь оформлять заказ или мне с твоей офис-менеджером по душам поговорить? – Надя угрожающе побарабанила пальцами по столу.

Дима со стоном выдохнул, сел и закрыл глаза, чтобы успокоиться.

У Надюхи тоже были свои фирменные приемы – «с офис-менеджером поговорить»…

– Ладно, – он открыл глаза и, посмотрев на Надю, издевательски уточнил: – Только, может, по-родственному договоримся, без оформления?

– Ага, размечтался, – усмехнулась Надежда.

Через два часа она, давясь от смеха, пересказывала свой «деловой разговор» Ольге.

– А я ему говорю так спокойно: «Дима, что ты мне голову морочишь всякими глупостями, я к тебе по делу пришла, совершенно официально».

– Ну? – хохотала Ольга, подливая ей чай. – А он?

– А он… Он орать стал, как дикий крокодил! Что ты, Димку не знаешь, что ли?

Ольга хорошо знала Димку, поэтому они обе чуть со стульев не упали от смеха.

– Ой, не могу, – держась за живот, простонала Ольга. – Не смеши меня больше, Надюш!

– Да я и не смешу, я правду рассказываю. Я уж думала, что никогда ему объяснить не смогу, что за бюро собираюсь открыть. Говорю, ну, помнишь, фирма такая была давно, «Заря», что ли, называлась… Она, эта фирма, и полы мыла, и окна, и еще что-то там… Вот, говорю, я тоже такую хочу открыть. Найму людей, буду брать заказы. А он все никак в толк не возьмет! Прям беда с этими мужиками.

– Ну и что в конечном итоге? – Ольга утерла слезы, выступившие от смеха. – Понял он?

Надя, сделав «деловое» лицо, передразнила Грозовского:

– «Агентство рассмотрит и предложит варианты разработки бренда и рекламной продукции». Понял, слава те, господи! У меня хоть кто поймет! Я ж понятно объясняю.

Они опять захохотали.

В детской послышался Петькин смех, топот и строгий голос Анны Алексеевны:

– А ну-ка, кто у нас не умеет убирать за собой игрушки?

– Слушай, – отдышавшись, спросила Надя. – Ты няню-то нашла?

– Сейчас… – Ольга вытянула руку, призывая Надю перевести дух. – Сейчас я тебя веселить буду.

– Подожди! – взмолилась Надежда. – Дай хоть чаю глотнуть!

Она шумно сделала пару глотков, выпрямилась и приказала:

– Ну! Теперь начинай!

Ольга не успела и слова сказать, как они снова покатились со смеху.

Из детской спустилась Анна Алексеевна с Петькой на руках, хмуро обозрела все это безобразие, забрала бутылочку с соком и гордо ушла, выразив прямой спиной и высоко поднятой головой все свое возмущение.

– Суровая, – перестав смеяться, поделилась впечатлением Надя.

– Не то слово, – шепнула Ольга. – Я ее боюсь.

– Да я свою тоже боюсь! Такая зануда, прям спасу нет!

– Нет, эта не зануда. Она просто… какой-то монстр!

– Монстр?! Так зачем же ты монстра в дом пустила?

– Да я особо и не пускала. Просто Петька… Ты же знаешь, он такой бука, чужих боится. А к ней сам на руки полез! Сразу! Представляешь?! А сейчас он вообще от нее не отходит. Без нее ни спать, ни есть не желает. По вечерам, когда она уходит, мука мученическая с ним управляться!

– Да, – вздохнула Надежда, – и как раньше без нянь управлялись?

– Так, тихо… – Ольга опять предостерегающе подняла руку. – Больше смеяться я не могу!

– Тогда проводи меня! Поздно уже.

Ольга накинула куртку, и они вышли из дома, стараясь не шуметь, чтобы не вызвать недовольства няни.

Возле ворот, наскоро припаркованная, стояла машина Нади – зеленый «Фольксваген»-«жук». На заднем стекле красовалась наклейка – туфля на каблуке, – означающая или предостерегающая, что за рулем женщина.

– Ну как? Привыкла? – кивнула на «жука» Ольга. – Я смотрю, ты из машины не вылезаешь, а раньше боялась даже покупать.

– Вспомнила! Это когда было… Я уже Шумахером себя чувствую.

– Ну, смотри, Шумахер, не очень-то расслабляйся! Поезжай аккуратно и не торопясь.

– Ну вот, и ты туда же! – фыркнула Надя, эффектно распахивая дверь и садясь за руль. – Мало мне Димки! Он каждый день достает меня со своими наставлениями!

– Ничего, ничего! Правильно достает! Потерпишь.

Ольга подождала, пока Надя накрасит губы, глядя в зеркало заднего вида.

– Ну все, поехала, – наконец сообщила она и, вдруг выскочив из машины, чмокнула Ольгу в щеку, оставив след яркой красной помады.

– Надька! Ты для этого губы красила? – Ольга потерла щеку, испачкала руку, засмеялась и схватила пригоршню снега, чтобы запустить им в Надю.

– Тихо! Это способ такой излишки помады с губ удалять. Я в журнале вычитала. – Надя снова села за руль и завела движок. – Сереже привет. Где он у тебя, кстати? Поздно уже вроде…

Ольга бросила пригоршню снега в забор и вздохнула.

– Он теперь очень поздно возвращается. Чуть ли не ночью. Сложный период на работе.

– Понятно.

Надя уехала, а Ольга снова взяла в руки снег и помяла его, чувствуя, как он обжигает холодом испачканные помадой пальцы.

Вот так и Сережа в последнее время.

То обжигает холодом, то от его горячности в проявлении любви становится как-то не по себе… Словно он сам себе доказывает, как сильно ее любит.

Ольга медленно пошла в дом, размышляя – разогревать ужин, или муж снова вернется за полночь и скажет, что «приличные люди в такое время только курят»?

Она набрала его номер, но он сбросил вызов.

Опять срочное совещание, поняла Ольга и направилась в ванную, чтобы полчаса до ухода няни полежать в теплой воде и придумать, как убедить Сергея взять хотя бы трехдневный отпуск.

Барышев мчался в аэропорт, подгоняя водителя.

– Вы можете побыстрее?

– Пробки, – бесстрастно ответил водитель. – Я ж не на вертолете.

Позвонил мобильный. Сергей сбросил вызов, даже не посмотрев кто. Он был уверен, что звонит Ольга.

Но когда убегают, на звонки не отвечают, кажется, так…

А он убегал. Как преступник. Мчался в Паттайю, потому что где-то к вечеру сил смотреть на портрет не осталось – он не двигался, не дышал, не поблескивал бриллиантовым глазом скорпиона, не пах удушающе сандалом, не разговаривал.

Когда Барышев понял это, он схватил телефон и заказал билет на ближайший рейс до Паттайи. Зашел Стрельников, бросил на него короткий и почему-то неприязненный взгляд, спросил:

– Сергей, ты совсем уходишь? Я только что из мэрии. Надо бы обсудить кое-что. Хорошо бы сегодня.

– Только не сегодня, Петя, только не сегодня… – Сергей быстро собрал бумаги в папку, схватил пальто, показывая всем своим видом, что очень торопится.

– Да куда ты собрался? – нахмурился зам. – Что происходит?!

Барышев вышел из кабинета и побежал к машине. Он убегал, а когда убегают, на вопросы замов не отвечают…

– Рейс-то у вас во сколько? – озабоченно поинтересовался водитель.

– Через тридцать пять минут регистрация заканчивается, – буркнул Барышев, посмотрев на часы.

– Можем и не успеть. Вон, вся трасса забита, – водитель кивнул на бесконечные вереницы машин – слева, справа, сзади, впереди, – которые словно поймали Сергея в ловушку.

Барышев тоскливо посмотрел в окно – нет дороги в аэропорт. Жизнь расставляет ему препятствия, провидение не дает сделать очередную глупость. Он достал телефон, посмотрел последний вызов – и точно Ольга. Наверное, хотела спросить, будет ли он ужинать или, как всегда, только курить.

Петька, наверное, уже спит. Машка, Мишка и Костя бесятся в детской. Ольга смотрит в окно, когда откроются, наконец, ворота и он приедет.

А там, в Паттайе, сидит одинокая хищница и, сжав в цепкой руке мобильник, ждет как манны небесной его звонка.

С чего бы?

Он ведь ей никто. И она ему – пшик, видение, призрак, сумасшедшая греза.

А дома Петька, Машка, Мишка, Костя и Ольга. Он не заметил, как начал загибать пальцы – получился сжатый кулак. Целый кулак против призрачной хищницы в нереально далекой Паттайе.

– Разворачивайтесь, – приказал он водителю.

– Что вы сказали? – не понял тот, бросив недоумевающий взгляд на Барышева в зеркало.

– Разворачивайтесь. Поехали обратно.

– Да не волнуйтесь, успеем! Сейчас МКАД проскочим, а там…

– Не надо. Едем обратно.

– Ну, как скажете.

Водитель пожал плечами, резко перестроился в левый ряд и показал поворот. Ему загудели те, кого он подрезал, и Сергей зажмурился под этим шквалом автомобильных сигналов.

Правильно ли он поступает?

Он потерял ориентир, запутался, не видит берега, его то засасывает в воронку, то ему удается из нее выбраться, но что будет дальше, никому не известно.

Перед тем как вернуться домой, он заехал в офис и в клочья порвал портрет.

А обрывки сжег, подпалив зажигалкой. Оставался еще пепел, и Барышев хотел выбросить его в окно, потом – закопать в цветочный горшок, но такая «казнь» показалась ему недостаточно жестокой. Он пошел в туалет и смыл пепел в унитаз. Не учел только, что он очень легкий и не смывается. То, что от пепла оказалось не так-то легко избавиться, вызвало в Сергее суеверную панику – Оксана не хотела от него уходить, и даже смешные, варварские и детские методы не приносили успеха.

Сергей выкурил три сигареты подряд, обозвал себя идиотом и поехал домой.

Ольга, конечно, спала, но, едва он начал раздеваться – в темноте, стараясь не шуметь, – сразу открыла глаза и сонно пробормотала:

– Ты что, только пришел? Бедный, бедный мой… Бедный!

Запутавшись в одежде, Сергей повалился на кровать и сграбастал ее в объятия.

– Ты меня любишь?

– Ну вот опять… – встревожилась Ольга. – Господи, Сережа! – Она потрогала его лоб и даже нащупала пульс. – Ты в порядке?

– Любишь?!

– Конечно, люблю.

Он стал целовать ее – жадно и грубо, – словно это был для него последний шанс понять, как сильно она нужна ему…

– Сережа, – Ольга вырывалась и отбивалась, она не понимала, что с ним, вернее, понимала, но по-своему. – Сережа!

Он ослабил хватку, откинулся на спину.

– Все. Не могу больше, – вслух сказал Сергей и набрал в грудь воздуха, чтобы признаться жене, что как он ни уничтожал свою гадкую страсть, она оказалась сильнее него.

– Вот и я говорю, Сережа, так больше нельзя. – Ольга покрыла его лицо легкими, нежными поцелуями. – Пообещай мне, что ты возьмешь отпуск.

– Что?! – не понял он. – Что ты сказала?!

– Ну, хотя бы на три дня, – умоляюще прошептала Ольга. – А то ты сам на себя не похож. – Она засмеялась. – Иногда ты меня пугаешь.

…Конечно, он ничего ей не сказал. Закрыл глаза и унесся в далекую Паттайю.

Самолет, наверное, уже взлетел… С каждой секундой он приближается к наглой и дикой хищнице, которая, зажав в руке мобильный, днем и ночью ждет его звонка.

Только его в этом самолете нет…

Отпуск Сережа, конечно, не взял.

Пробормотал что-то про сроки и идиотов-подрядчиков. Впрочем, Ольга и не рассчитывала, что они сегодня рванут всей семьей в подмосковный санаторий. Про сроки и подрядчиков она знала и сама.

Когда она проснулась, Сергей уже уехал. Как всегда, не позавтракав и, как повелось в последнее время, даже не попрощавшись.

День закружился по графику, с той только разницей, что была суббота и дети вернулись из школы раньше.

– Мишка, Машка, Костя! Вы где?! – крикнула Ольга, услышав в прихожей веселую возню.

Они ворвались в кухню в шапках и обуви – на полу сразу появились лужицы талого снега, но Ольга и слова не успела сказать, как Машка повисла на ней.

– Мам! А Мишка говорит, что Костя нам не родной, а я говорю, что ты его просто потеряла, когда он был маленький, а потом нашла, правда?!

– Ты что, Мишка, выдумал, глупости какие! – возмутилась Ольга, прижимая к себе зареванного Костика. – Какой же он нам не родной? Самый что ни на есть родной, правда, Костя? – Она расцеловала его в мокрые щеки, сняла шапку и пригладила светлые волосы.

– А ты долго меня искала? – заглянул он ей в глаза.

– Долго.

Ольга взяла сына на руки, прижала к себе, чувствуя, как колотится его сердце, требуя честного ответа.

– Долго. Долго, сыночек, искала и нашла… Ну все. – Она поставила Костика на пол и снова надела на него шапку. – Можете не раздеваться, мы едем за игрушками! А то Новый год на носу, а у нас на елку вешать нечего.

– Ур-ра! – завопили дети, и громче всех Костик.

Крики сопровождались прыжками, и Анна Алексеевна, возникшая на пороге кухни с Петькой на руках, посмотрела на Ольгу как на преступницу. Потому что только у нерадивой мамаши дети прыгают одетыми в кухне и кричат как дикари.

– Мам, а мы Петьку возьмем?!

Анна Алексеевна еще больше нахмурилась, повернулась, чтобы уйти и оградить малыша от дурного влияния.

– И Петьку возьмем, – твердо сказала Ольга, в упор глядя на няню, и тоном стервозной хозяйки добавила: – Я сейчас с детьми в город еду по магазинам, так что вы можете быть свободной. Только Петю оденьте, пожалуйста!

Дети выскочили из дома и с гиканьем помчались к машине, а няня, ни слова не говоря, стала доставать Петькины вещи из шкафа в прихожей. Делала она это с таким видом, будто Ольга заставила ее ловить лягушек.

Ольга усмехнулась и пошла наверх, собираться.

От добра добра не ищут. Несносный характер Анны Алексеевны компенсировался необъяснимой любовью к ней Петьки… Пусть хмурится, злится, думает что угодно, главное – ребенок ее обожает и, когда няня уходит, ревет и требует «Аню». Ольга даже подумывала, не предложить ли ей проживать в доме, чтобы «Аня» всегда была под рукой. И только нянин гонор останавливал ее сделать это предложение.

Ольга быстро переоделась, взяла сумку и, выходя из комнаты, случайно задела тубус с рисунками. Он упал, раскрылся, и тайские пейзажи, разлетевшись по полу, опять напомнили ей о жаре, бесконечной скуке и дурных предчувствиях, возникших на почве безделья.

Ольга быстро сложила рисунки, но какое-то беспокойство заставило ее пересмотреть их. Не хватало портрета Оксаны. Наверное, Машка себе забрала, решила она и пошла к детям.

Они уже сидели в машине, бурно обсуждая игрушки.

– Я по телику видела ангелочка с флейтой! Ну такой красивый! – тараторила Маша.

– Нужен твой ангелочек, – фыркнул Мишка, – да еще с флейтой. Я у Антона танк видел – вот это класс!

– Танки на елку не вешают!

– На елки все вешают!

– А мне все равно, какие игрушки, – вздохнул Костик. – Лишь бы красивые.

– Маша, ты мои рисунки трогала? – строго спросила Ольга, садясь за руль.

Машка отрицательно замотала головой.

– Честно? Там портрет тети красивой был, помнишь?!

– Мам, не помню я и ничего не трогала!

Ольга хотела сказать, что одно из двух – или не помнишь, или не трогала, но Петька, сидевший до сих пор тихо, вдруг заплакал и закричал:

– Я с Аней гулять хочу! Я с Аней!

– Господи, – взмолилась Ольга. – Да что ж это такое?! Петя! Прекрати сейчас же, слышишь?!

Но Петька ничего не слышал, он рыдал и вопил:

– Я с Аней! С Аней!

– Ну, я не знаю, что делать… – Ольга достала телефон. – Анна Алексеевна, мы не можем без вас уехать. То есть Петька не может. Вы не могли бы…

– Уже иду, – буркнула в трубку няня, одновременно появляясь на крыльце и застегивая на ходу свое драповое пальто с чернобуркой.

– Только ехать не больше сорока километров в час, – мрачно приказала она, садясь рядом с Ольгой.

– Может, все-таки шестьдесят? – язвительно поинтересовалась Ольга. – А то до вечера не доедем.

– Сорок, – отрезала няня. – У вас дети.

Решение, хоть и назрело давно, тем не менее было внезапным.

Последней каплей стал «дядя Ваня», который в очередной раз пришел требовать деньги за квартиру.

– Сегодня уже двенадцатое, – без стука заглянул он к Оксане в комнату. – Почему не платишь? Хочешь жить даром?

– Ты когда кран починишь? – прошипела Оксана на опостылевшем ей языке. – Вода идет через час по столовой ложке! Деньги требуешь, а содержать дом не хочешь?!

Она вскочила с кровати и, забыв, что на ней только трусы и лифчик, потрясла перед носом «дяди Вани» банкой с желтоватой водой, которую нацедила впрок, чтобы было хоть чем умыться.

– Тебе не нравится? – равнодушно спросил Бончай. – Съезжай! Найди себе хорошую квартиру. А пока платить будешь?

Оксана раздраженно надела халат, достала кошелек и отсчитала деньги.

– Этого мало, – Бончай помял купюры в прокуренных пальцах.

– Козел, – по-русски обругала его Оксана и вытрясла из кошелька последние деньги. – На! Подавись!

Бончай ушел, а она достала сумку и стала швырять в нее вещи с вешалки.

Решение, хоть и назрело давно, все же было спонтанным.

На билет, правда, денег не осталось.

Вчера она заплатила кредитный взнос за кабриолет, и он съел большую часть зарплаты.

Остальное «доел» «дядя Ваня».

Но ничего, она придумает что-нибудь…

Волоча за собой огромную сумку, в которую с трудом вошли все шмотки, Оксана вышла из комнаты и постучала в соседнюю дверь. Ей открыла толстая тайка, тоже квартирантка, имени ее Оксана не знала.

– Помнишь, ты хотела это купить? – Оксана сняла с запястья золотую цепочку со скорпионом и покачала им перед носом соседки.

– Сколько? – Глаза у тайки неотрывно следили за раскачивающейся, словно маятник, подвеской.

Оксана назвала сумму, которой ей хватило бы на билет до Москвы и на несколько ночей в гостинице.

Через двадцать минут она неслась в аэропорт. Кабриолет она бросит на стоянке. Ничего с ним не случится.

Правда, у нее почти нет теплых вещей, но это неважно. Пока обойдется курткой, а потом…

Потом у нее будет все.

* * *

Ленке Серегиной было двадцать четыре.

Не то чтобы много, но и не мало. Некоторые в таком виде уже не только замужем побывали, но и развелись, и детей нарожали, и по второму кругу штамп в паспорте поставили.

А Ленке не удалось ни разу штамп этот разнесчастный у судьбы отвоевать. Она понимала, конечно, что причина этому ее внешность – жидкие волосы, маленький рост, худоба и сутулость, из-за которых в школе ее дразнили «дохлой креветкой». Лицо тоже подкачало – оно было круглым, плоским и рябым.

Ленка по этому поводу не очень расстраивалась – а чего нервы зря тратить, если все равно ничего исправить нельзя. Она вообще была человеком веселым и независтливым, привыкла находить плюсы в минусах.

Пусть она некрасивая – козлов-подлецов меньше прилипнет. Пусть не слишком умная – проблем с поступлением в вуз не будет, потому что и поступать незачем. Пусть у ее родителей ни денег, ни связей, зато бабулька оставила ей в наследство маленькую квартирку.

А принца она найдет – такого же бедного и некрасивого…

А не найдет, так и не надо – чего нервы зря тратить, если все равно ничего исправить нельзя.

Не любила Ленка Серегина переживать.

Вон у Оксаны, подружки единственной, и красота, и ум, а нервов сколько себе мотает в поисках какого-то особенного, необычного, ей одной предназначенного счастья…

Зачем? Вот и сегодня позвонила – и как снег на голову:

– Я в Москве. Приезжай в гостиницу «Аэрополис», увидимся.

Ленка на свой страх и риск оставила в секонд-хенде, где работала, свою напарницу-продавщицу и помчалась на Ленинградку. Переживать она не любила, но только за себя, а за других – с удовольствием.

Гостиница оказалась шикарной. Ленка, поймав свое отражение в зеркале – в затертом пуховике, вязаной шапке и унтах из секонда, – даже немного смутилась, хотя это и было не в ее правилах. Всякие там дресс-коды не для нее…

– Оксана Пуатье в каком номере? – спросила она у портье, протянув свой паспорт. Тот, поморщившись, вопросительно посмотрел на охранника и ничего не ответил.

Пришлось все-таки позвонить Оксане, и та сказала портье что-то такое, от чего он даже улыбнулся Ленке, пропуская ее к лифту.

На унтах таял снег, образуя в скоростном чуде техники небольшую лужицу. «Вот зараза, – подумала Ленка, – не могла где попроще остановиться, оштрафуют еще за лужу…»

Ее никто не оштрафовал, она вообще, слава богу, никого не встретила, пока дошла до Оксаниного номера.

Дверь распахнулась до того, как Ленка успела в нее постучать. Оксана возникла на пороге в шикарном пеньюаре шоколадного цвета и с зажатой в зубах сигариллой.

– И-их! – взвизгнув, Ленка бросилась Оксане на шею. Сигарилла обожгла ей щеку, и Ленка завизжала еще громче.

– Тихо, – Оксана втащила ее в номер и плотно закрыла дверь. – Постояльцев перепугаешь.

– С ума сошла! – Ленка потерла обожженную щеку. – Не предупредила, ничего! Я бы хоть тебя встретила! Ненормальная!

– Ладно тебе, – усмехнулась Оксана. – Так интересней.

– А я слышу – ты! Сразу даже и не поняла, что из Москвы… Ой! – Ленка, отойдя на шаг, осмотрела Оксану с ног до головы, а потом медленно обошла вокруг. – Ну-ка, дай я хоть рассмотрю тебя! Обалдеть! Выглядишь на все сто! Похудела, морда загорелая…

Лена не льстила ни капельки – говорила чистую правду. Красивее Оксанки она в жизни никого не видела – даже актрис. Она бы повесилась с такой красотой, а что с ней делать-то, что ни сделаешь – все равно продешевишь. Так что – тьфу-тьфу-тьфу, – проживет она со своим носом-картошкой, проблем меньше будет. А то вон у Оксанки при всей ее красоте взгляд какой… Словно ее поезд ушел, а она на перроне осталась – в неглиже, хоть и шикарном.

– Раздевайся давай! – легонько ткнула ее в бок Оксана.

Лена размотала километровый вязаный шарф, стянула шапку и сняла пуховик. Секонд-хендовские унтики она решила оставить, вспомнив, что носки у нее не только разные, но и штопаные. А чего зазря целые таскать, если их все равно не видно?..

Плюхнувшись на кровать, Ленка попрыгала на упругом матрасе, огляделась. Не номер, а апартаменты – на потолке лепнина, на мебели позолота, на стенах картины, на полу белый ковер с ворсом по щиколотку. Обалдеть. Вот еще причина, по которой Оксанина красота ей на фиг не нужна – с рябой мордочкой можно на такой антураж не тратиться, и поскромнее угол сойдет.

– Ничего себе, устроилась! Шикарно! – похвалила она номер, невольно жалея денег, на него потраченных. – Слушай, это ж сколько он стоит, а?

– Да уж, – вздохнула Оксана, присаживаясь рядом. Она глубоко затянулась, откинувшись на подушки, и Ленка снова отметила – глаза, как будто поезд ушел. Последний.

– У тебя что, много их, денег-то? – возмутилась Серегина. – Ты что, не могла у меня пожить?

– Да брось ты, – отмахнулась Оксана, и столбик пепла упал на сиреневый шелк покрывала. Оксана небрежно смахнула его на пол.

– Нет, ну в самом деле, что за манера деньгами сорить! Сдавай свои апартаменты, и ко мне.

– Нет, дорогая моя, твоя хрущевка занюханная сейчас мне не подойдет, – усмехнулась Оксана.

– Здрасьте! Занюханная! – от возмущения Ленка даже унтиком топнула, стряхнув с него новую порцию талого снега. – С чего это она занюханная?! Я, между прочим, только что ремонт сделала. И квартира очень даже неплохая. Комната светлая, девятнадцать метров, кухня – шесть, от метро пять минут ходьбы, и дом кирпичный! Ты занюханных не видела!

– Ну, извини, я не то хотела сказать, – равнодушно улыбнулась Оксана.

– Тоже мне! Ишь мы какие! Поди поищи еще! Занюханная!

– Ну, хватит, Ленк! – Оксана затушила сигариллу в огромной пепельнице, обняла подружку за плечи и снисходительно потрепала ее не первой свежести свитерок. – Ну, не хотела я тебя обижать, правда!

– А ты думай, что говоришь! – надулась Лена, хотя на самом деле на Оксану никогда не обижалась. Ей было лестно, что такая красотка, по сути, волчица-одиночка, выбрала единственной подружкой ее – секонд-хенд в унтиках.

Ленка понимала, что дружба, скорее всего, на том и завязана, что она – не соперница и плюс ко всему независтлива, но это неважно… Пять лет назад у Оксаны на улице рассыпалось содержимое сумки, и Ленка бросилась помогать собирать ключи-помады, так и завязалось, понеслось…

Ленка оказалась не просто подружкой, а доверенным лицом королевы. Фавориткой. Такой, по крайней мере, она себя ощущала. И этим гордилась.

– Ну? Не злишься? – ткнула ее «королева» в бок и достала из сумки флакон духов. – Посмотри-ка, что я тебе привезла.

– Ой! Кайф какой! – Лена тут же надушилась – уши, запястья и унтики, – мех ароматы хорошо держит. – Мои любимые! С ума сойти! Спасибо.

Она любила маленькие подарочки от Оксаны – тратиться самой на дорогой парфюм Серегина не могла себе позволить, а женскую мишуру любила.

– И вот тоже… – Оксана сняла с себя коралловые бусы и повесила Ленке на шею.

– Обалдеть! – только и смогла сказать та, представив, как завтра откроется от удивления рот у напарницы в секонде и как она небрежно скажет – «друг подарил».

– Собиралась второпях, ничего больше не успела.

– Да ладно, куда больше-то! – Ленка осторожно потрогала бусы. – Мне идет?

– Самое оно!

– Ну, спасибо тебе! – она чмокнула Оксану в щеку. – Давай, рассказывай! С чего это ты так торопилась?

– Да как тебе сказать… – Оксана вытрясла из пачки новую сигариллу, прикурила. Холеные пальцы еле заметно дрожали.

– Только не тяни. Я же от любопытства помираю! Зачем прилетела?

Подружка прищурилась – вроде бы от дыма, вот только вдруг глаза у нее заблестели, будто слеза навернулась, а уж это-то точно не от дыма случилось, Ленка свою королеву хорошо знала.

– Ну? Ты чего?! – затрясла она Оксану за руку. – Что случилось-то? Твой, этот… он тебя что, бросил?!

Оксана резко встала, прошлась по комнате, зло ответила:

– Меня не бросают. От меня… сбегают. Когда понимают, что крючок – вот здесь! – Она пальцем показала на сердце. – Испугался он, понимаешь. Мужики, они же все трусы. Кто-то больше, кто-то меньше, но все!

– Поня-ятно… – вздохнула Ленка.

Вот они, ужасы красоты. Страсть, измены, страдания… Не дай бог, чтобы у нее так руки дрожали, голос срывался и слезы бежали…

– И ты примчалась за ним?

Оксана кивнула, бросив взгляд за окно, где хлопьями валил снег, а небо было затянуто серыми тучами.

– Ну и с чего ты решила, что он сейчас храбрости наберется? Откуда такая уверенность? – с сочувствием спросила Лена.

– Нет у меня уверенности… Но попробовать-то можно. Что я, в конце концов, теряю?

Нервы, хотела ответить Ленка, но сказала:

– Да ничего вроде…

У них, у королев, свои ценности, и нервы, кажется, в них не числятся.

– Вот, – криво улыбнулась Оксана, – а приобрести могу. Много.

Да, нервы в этих ценностях точно не числятся. Тем более что за деньги эти нервы теперь восстанавливаются, как зубы, – она по телевизору слышала. Только ей денег и на зубы жалко, а уж на такую непонятную субстанцию… Лучше их пожалеть, не трепать, не мучиться.

– Ой, Оксанка, может, не по себе дерево рубишь, а?! Четверо детей! Это ж с ума сойти!

– Да ладно. Все не так уж и страшно. Его – только один.

– Ой… Это что ж, он на бабе с тремя детьми женился?

– С двумя.

– Тоже не слабо! А еще один откуда взялся?

– Усыновили.

– С ума сойти!

Оксана замолчала и выдохнула дым Лене в лицо, словно говоря этим: «А поумнее что-нибудь сказать можешь?»

Лена закашлялась. Единственное, что она могла добавить умного: «Беги, Оксанка!»

Такую ораву он никогда не бросит. Такая орава его вместе с тобой догонит, разует-разденет и последний кусок отнимет.

– Времени у меня мало, понимаешь, – тихо и жестко сказала Оксана, глубоко затянулась и отвернулась к окну, где света белого не было видно из-за валившего хлопьями снега. – Очень мало. Я прилетела всего на неделю, так что действовать надо решительно.

– А как? – спросила Лена, подумав вдруг, что слово «решительно» у Оксаны может означать все, что угодно – вплоть до криминала… Да, Оксана, если чего захочет, и убить способна. Жену и четверых детей. Во всяком случае, жене от ее «решительности» точно невесело придется…

– В том-то и вопрос, как? – вздохнула подруга. – Как, не знаю, но очень аккуратно, словно сапер на минном поле… Ошибиться нельзя.

Точно криминал задумала, перепугалась Ленка.

– А жена его… он ее не любит?

– Любит, не любит! При чем тут эти сантименты?

– Ну… все-таки… – нервно сглотнула Ленка, глядя, как дрожит сигарилла в Оксаниных пальцах и как зло пульсирует жилка на загорелой шее.

– Ты меня еще спроси, люблю ли я его, – ухмыльнулась Оксана.

– Что же, он тебе совсем не нравится?

– Ленка! – захохотала подружка. – Ты прелесть! Нет, ну просто ископаемое какое-то! Любовь…

Оксана все смеялась, закинув голову, а Лена думала: «По-моему, это ты ископаемое, подруга. Чтобы мужика от четырех детей решить увести, это напрочь крышу должно снести. Хочешь, любовью это называй, хочешь еще как…»

– Ладно, – резко оборвала смех Оксана. – Есть у меня одна мыслишка… Ну-ка… – Она достала из бара бутылку коньяка и две рюмки. – Давай-ка выпьем за успех предприятия!

Ленка не любила коньяк, ей больше по душе было шампанское, но не поддержать Оксану она не могла – ведь ближе подружки у нее нет и вряд ли когда-нибудь будет. И даже если это «предприятие» отдает гнилым душком – пусть, какая ей разница. За свое счастье каждый имеет право бороться так, как считает нужным.

Серегина залпом выпила обжигающий, невкусный коньяк.

«Тьфу-тьфу-тьфу, чур меня все эти страсти-мордасти», – снова подумала она и мысленно перекрестилась.

Они сидели в греческом ресторане и, держась под столиком за руки, пробовали какой-то сложный салат.

Это было смешно – потихоньку тискать друг другу руки под скатертью, – но так головокружительно здорово, что Ольга не чувствовала вкуса «Хориатики», щедро приправленной специями.

…Сергей позвонил в три часа дня, и Ольга, увидев его вызов, сильно перепугалась – он никогда не звонил в это время, а значит, что-то случилось.

– Что?! Что, Сережа?!

– Оля! Оля, у меня есть пара часов свободных! – радостно сообщил он, не заметив ее тревожного тона. – Давай где-нибудь в городе пообедаем…

– А дети? – растерялась она.

– Бросай детей на произвол судьбы!

«Произволом судьбы» он, очевидно, считал Анну Алексеевну, так что можно было рискнуть…

– Ладно. А где?

– Знаешь, подъезжай к Покровке, а там решим… Только не возись долго, я голоден, как лев, нет, как стая львов!

У Сергея был особенный голос – молодой и веселый, и даже – влюбленный, как прежде, когда он выдергивал ее «посидеть» в ресторане в самое неподходящее время – когда она мыла голову, например, или собиралась сама приготовить пирог, и тесто было уже на подходе, требуя внимания, начинки и горячей печки.

– Сереж, ну почему ни раньше, ни позже? – смеясь, возмущалась Ольга.

– Потому что сейчас ты особенно красивая, и мне срочно-срочно нужно похвастаться тобой в общественном месте! – всегда повторял он одну и ту же отмазку.

Ольга все-таки провозилась, выбирая платье, прическу и украшения.

Вдруг ему – срочно-срочно, как прежде, – нужно похвастаться ее красотой?

И вот теперь он держал ее руку в своей под скатертью и был прежним Сережей – немного шальным от любви, хотя и утверждал, что от голода.

– Чего они сюда напихали? – проворчал он, ковыряя в тарелке. – Не пойму никак.

– Не вкусно?

– Странно. То ли кислое, то ли сладкое, то ли соленое.

– Дай попробую! – Ольга выдернула руку из его горячей ладони и потянула к себе его тарелку.

– Э-э! – Барышев шутливо шлепнул ее по запястью полотняной салфеткой. – Нечего! Свое иметь надо!

– Ну дай, жадина! – Ольга ловко подцепила вилкой лист салата в каком-то соусе и попробовала.

Вкус был не соленый, не кислый, не сладкий. Он был восхитительный, потому что это был вкус прежней жизни.

– Девушка! – гаркнул Сергей так, что пробегавший мимо официант вздрогнул и обернулся. – А ну-ка, прекратите ко мне приставать! Что вы себе позволяете?! Я вас не знаю!

– А давайте познакомимся, – подмигнула ему Ольга.

– Я с незнакомыми не знакомлюсь, – сурово сообщил Барышев.

Официант, поняв, что это игра, двинулся дальше, пряча улыбку.

– А вы сделайте исключение! Видите, какая я симпатичная! – Ольга повертела головой, давая рассмотреть свой профиль.

– Отстаньте! Я сейчас полицию вызову! – Сергей достал телефон и помахал им в воздухе.

– А я не боюсь!

Ольга схватила его тарелку, поставила перед собой и быстро-быстро стала есть точно такой же салат, что был в ее тарелке.

– Ах, вы еще и грабить!

Барышев потянул тарелку к себе. Ольга – к себе. На пол полетели вилка и нож. На них с опаской покосился все тот же официант – покачав головой, он дал понять, что их игры зашли слишком далеко, так и до потасовки с битьем посуды недолго…

– Вот он сейчас точно полицию вызовет, – прыснула Ольга. – И нас с тобой с позором отсюда выставят!

– Не выставят. – Барышев расправил широченные плечи и огляделся с видом хозяина жизни – в его глазах мелькнул шальной огонек. – У меня денег много. Откупимся, – заявил он.

Ольга налюбоваться на него не могла. Это был прежний Сергей – ироничный, самоуверенный и спокойный. Без истерических перепадов настроения и болезненной отрешенности, с нервозными проявлениями любви.

Он посмотрел на улыбающуюся Ольгу. Взял за руку и спросил заговорщицким шепотом:

– Ты чего?!

– Ничего. Ты сейчас на себя похож. А последнее время сам не свой был.

Он смутился – немного, будто она уличила его в каком-то маленьком грешке вроде курения в постели.

– Столько неприятностей было на работе…

– А теперь кончились неприятности?

– Кончились. – Он поцеловал ей руку. – Все неприятности кончились… Знаешь что, не поеду я обратно в «Стройком», давай махнем куда-нибудь погуляем, а?!

– Давай!

С таким Сергеем Ольга готова была махнуть куда угодно – хоть в другую галактику. Она поспешно встала и взяла сумку.

– Подожди, – улыбнулся Сергей. – Надо все-таки расплатиться. Или ты предпочитаешь уходить от погони?

– Это идея, – шепнула Ольга. – Будет что вспомнить.

– Я тебе и без погони экстрим организую. – Барышев положил на стол деньги, подхватил Ольгу на руки и понес к машине.

Официант, глядя им вслед, снова покачал головой – он как раз нес странной парочке десерт.

Перед Надей стоял трудный выбор – сделать логотипом своей фирмы красивый вензель, в контурах которого угадывался пылесос, или строгое пересечение букв Д и П – «Домашний Помощник».

Эскизов, предоставленных Димкой, было пять. Три она отмела сразу – слишком громоздкие и плохо запоминаются, – а теперь мучилась, выбирая из оставшихся двух.

Вензель или строгая лаконичность?

Вензель шикарнее, а пересечение букв – эффектно в своей простоте.

Надя взяла эскизы в обе руки и прошлась по комнате…

Ну, Димка, перестарался.

Мог бы и один эскиз организовать – мучайся теперь…

Как хочется вензель, но ведь потом она будет жалеть о буквах. А если буквы возьмет, по вензелю станет страдать. Она себя знает. Хоть бы мода какая была на эти логотипы, легче было бы выбирать… Кстати, надо у Ольги спросить, может, и есть такая мода?

Надя положила эскизы перед собой на стол и взяла телефон. Он зазвонил у нее в руке.

– Тьфу ты, кого еще принесло? – Она посмотрела на незнакомый номер. – Алле.

– Надя? – мягко спросил женский голос.

– Это я. А кто это?

– Это Оксана. Помнишь Таиланд?

– Ой, Оксана! Привет! Ты где? Ты откуда? – затараторила Надя, почувствовав вдруг радость оттого, что кусочек тайской жизни неожиданно ворвался в московские будни.

– Я в Москве, – сказала Оксана. – Хочешь, можем встретиться сегодня в городе, поболтать…

– Зачем в городе? Ко мне приезжай! Я совершенно свободна!

Надя посмотрела на эскизы и вдруг решила – оба возьму! У всех один логотип, а у нее будет два. И пусть только Димка скажет, что это неправильно! Она начальник, она и решает, что правильно, а что – нет…

– Записывай адрес! – произнесла она в трубку.

На том конце послышалась возня, отдаленный голос Оксаны сказал: «Дай ручку!» Наверное, она была не одна.

Продиктовав адрес, Надя пошла в кухню.

Надо пирог испечь, решила она. С брусникой и яблоками. Оксана такой экзотики сто лет, наверное, не ела.

С энтузиазмом замесив тесто, Надя обнаружила, что яблоки закончились и брусника тоже. В холодильнике нашлись только ананас, бананы, киви и авокадо.

– И здесь Таиланд, – вздохнула она. – Как будто не уезжала из сказки. Из сказки… Из сказки…

Она схватила телефон и набрала Грозовского.

– Димка! Мне новый логотип нужен! На рисунке восточная красавица – ну, с животом голым и с подносом, на котором фрукты… И название новое – «Сказки Шахерезады»!

– Ну, матушка, ты не заказчик, а тиран, – проворчал Димка.

– Сделаешь?

– А куда я денусь?! – заорал он. – Как будто у меня выбор есть…

Только перед Новым годом кружили такие ажурные снежинки, только перед Новым годом в воздухе парил запах счастья и праздника.

– Люблю зиму, – сказала Ольга, теснее прижимаясь к Сергею.

Они шли по заснеженному парку, и все вокруг было волшебным и нереальным – огромные ели, сугробы, а главное, уединение. В парке, кроме них, почему-то никого не оказалось.

Словно это не Москва. Словно другая галактика. Счастливый сон.

– Снегурочка моя, – Барышев остановился и поцеловал Ольгу в нос. – Холодно. Зимой-то!

– Зато красиво. Ну, посмотри, какая благородная строгость, – Ольга показала на занесенные снегом лавочки, на величественные ели, но Сергей не отвел от нее глаз, и это ее смутило – как прежде, когда она его немножко боялась. – Посмотри, Сереж, белый снег и темная зелень… Ни одного яркого, кричащего цвета, оттенка… Очень стильно.

– Ну, если с такой точки зрения, – улыбнулся Барышев.

– Нет, правда, над нашей зимой поработал очень талантливый художник.

– Я бы на его месте добавил в палитру чего-нибудь веселенького. Чего-нибудь такого, в цветочек, в горошек… или в барабанчиках.

– В барабанчиках?

– Когда я ходил в детский сад, я был отчаянно влюблен в одну девицу из старшей группы. Она носила платье в очень красивых барабанчиках. На редкость романтичный рисунок.

Барышев сказал это с таким серьезным видом, что Ольга даже заподозрила, что он не шутит.

– У тебя, значит, всегда был дурной вкус, – вздохнула она.

– Не знаю, не знаю… – У него в глазах наконец мелькнуло тщательно скрываемое веселье. – Никто на мой вкус не жаловался!

Они захохотали вместе, и так это было здорово – взявшись за руки, хохотать в безлюдном зимнем парке, под парящими в воздухе особенными новогодними кружевными снежинками, что Ольга подумала – стоило полгода страдать в Таиланде от безделья и зноя ради таких вот счастливых минут.

Она заметила неподалеку киоск.

– Ой, Сережа! Давай мороженое купим!

– Да ты что! – ужаснулся Барышев. – Какое мороженое, у меня зуб на зуб не попадает.

В подтверждение своих слов он вполне естественно задрожал и заклацал зубами.

– Ну купи, Сережа, купи… – прижалась к нему Ольга.

– Снегурочка, – проворчал Барышев, достал кошелек и повел ее к киоску.

Если купит эскимо – значит, трудных моментов в нашей жизни больше не будет, загадала Ольга. Если клубничное – рецидив возможен, но она теперь знает, как с ним бороться – прогулками в этом парке.

– Тебе эскимо или фруктовое? – спросил Сергей.

– Сам выбери.

Он купил и эскимо и фруктовое с кусочками ананаса…

Ольга засмеялась – на ананас она ничего не загадала, но тут же решила, что это к исполнению всех-всех желаний… Правда, желание было только одно – чтобы Сергей оставался таким всегда, даже если на работе у него все рухнет, развалится и взорвется.

Пришлось есть сразу с двух палочек – по очереди. Ольга измазала в мороженом нос, губы и подбородок, и чувствительность губ стала как после хорошей анестезии…

– Стой, – Сергей, обняв, остановил ее и извлек откуда-то из недр своего пальто большой клетчатый носовой платок. – Ты вся испачкалась! – Он вытер ей нос, губы, подбородок, забрал остатки мороженого и зашвырнул в сугроб – эскимо и счастливое, ананасное. – Все, больше вдали от крана с водой ничего есть не будешь!

– Хорошо. – Ольга с трудом справлялась с артикуляцией. Замороженные губы отказывались шевелиться, но она медленно и старательно выговорила длинную фразу: – Я буду теперь есть мороженое только в ванной комнате.

– Лучше уж просто сидя в ванне… – Поняв, в чем проблема, он согрел ей губы долгим поцелуем. Они целовались, пока их не замело снегом…

Ольга легонько постучала его по спине, стряхивая белые хлопья.

– Сереж, а Сереж!

– Что?

Он явно был недоволен прерванным поцелуем – хмурился и смотрел на ее губы.

– Ты такой зануда, Сереж.

– У тебя тоже тяжелый характер.

– А ты… ты… Ты мой самый любимый из всех зануд!

– Та-ак, – протянул угрожающе Барышев. – Про всех других, пожалуйста, поподробнее…

Ольга со смехом бросилась убегать, но он догнал ее снежком в спину.

«Господи, как хорошо, что мы вернулись», – счастливо подумала Ольга.

Во всех неприятностях был виноват душный, изнуряющий, сказочный Тай…

Визит к Надежде напоминал поход к стоматологу – неприятно, но надо.

А как еще легко и непринужденно оказаться у Барышева за семейным столом? Только через ближайшую подругу Ольги.

Таксист домчал Оксану до Надиного дома за двадцать минут. Москва кипела вокруг, пульсировала, дышала непривычно ритмично и часто, вызывая тоску и головную боль. Тонкая курточка не спасала от мороза, да и не мороз, скорее всего, был причиной ее озноба.

Она человек ниоткуда. И прибыла – в никуда.

Москва чужая. И Таиланд чужой. Никто не ждет ее ни там, ни здесь, и только убогая Ленка интересуется ее жизнью.

Семья – отец, мать, сестра – вычеркнула ее из своих рядов, столкнула со своей орбиты из-за некрасивой истории с наследством. А всего-то – она уговорила невменяемую бабушку написать ей дарственную на квартиру и загородный дом у знакомого нотариуса. Ее обвинили в мошенничестве и только при условии, что она перепишет квартиру, особняк и исчезнет, не подали заявление в милицию. На родную дочь. Сестру. Пусть подавятся трешкой в центре Саратова и домом за городом.

У нее будет все. И семейка прибежит руки ей целовать, чтобы простила…

Грозовская ждала ее на лестничной клетке. Гостеприимство решила продемонстрировать, что ли? На ней был салатного цвета брючный костюм с желтой молнией, мохнатые тапочки с заячьими мордами, а рыжую гриву удерживала заколка с розовыми висюльками-перьями.

Страшно даже представить, какой у нее муж. Хотя почему же… Муж просто слепой. И очень старый, раз вложил свои капиталы в такое… чудо с розовыми перьями.

Неприятно, но надо, вспомнила Оксана установку своего вынужденного визита и улыбнулась Надежде самой лучезарной улыбкой из своего арсенала.

– Привет! – Грозовская бросилась ей на шею, но, слава богу, не поцеловала устрашающе-яркими губами, а лишь на секунду прижалась щекой к щеке, защекотав розовым пером губы. – Представляешь, а я только что, ну, на днях прям, про тебя подумала!

– И что же ты про меня подумала?

Надя сграбастала ее в охапку и подтолкнула в просторный холл.

Ничего себе квартирка…

Оксана огляделась. Квадратов триста, не меньше, у нее глаз наметанный.

– Очень хорошо я про тебя подумала! – Надя достала из встроенного шкафа тапочки с медвежьими мордами и поставила перед Оксаной. – Вспоминала, как мы с Ольгой потерялись, а ты нас нашла. Давай повешу! – Она подхватила ее куртку и сунула в шкаф. – Ты тапочки надевай, надевай! Пол хоть и с подогревом, все равно ноги в тепле держать нужно!

Надо, приказала себе Оксана, всовывая ноги в безразмерные лохматые тапки, от одного вида которых захотелось сбежать.

– Ну, давай, проходи…

Все, чего так боялась Оксана, она получила сполна. Это был не поход к стоматологу. Это оказался визит к пьяному хирургу, который забыл, что на свете существует анестезия.

Потому что только под общей анестезией можно было ткнуть ее в бок и проорать в ухо:

– Садись! Ты чай будешь или кофе? У меня пирог есть сладкий!

– Нет, нет, спасибо, – пробормотала Оксана, присаживаясь на краешек стула так, словно собиралась вскочить и сбежать в любую секунду.

– Ой, да что ж это я! – Надя бросилась к плите, загремела кастрюлями. – Ты ж голодная, наверное! У меня борщ есть и котлеты. Я их сама делаю. Такие котлеты – ум отъешь!

– Надя! Не надо никаких котлет!

– Да ты их попробуй сначала, потом отказываться будешь! – Она достала из холодильника сковородку и бухнула ее на плиту.

Оксана представила, как будет давиться жирными жареными свиными котлетами, и почувствовала, что готова заплакать.

– Наденька! Не надо! – взмолилась она.

– А борща горяченького с мороза, а? Ты ж небось замерзла с непривычки-то…

– Надя! Я не голодна!

Надежда явно растерялась перед таким отпором.

– Ой, ну что за гость пошел! – по-бабьи всплеснула руками она. – Ладно, так чаю или кофе?

Оксана на секунду закрыла глаза. Неприятно, но надо… Не дай бог, еще сейчас престарелый муж ввалится, начнет знакомиться, предлагать выпить, заигрывать и шутить…

– Чашечку кофе, – улыбнулась она, встала и прошла в гостиную.

Здесь явно боролись вкусы двух разных людей. Надькино разухабисто-ярмарочное многоцветие в интерьере местами компенсировалось изысканно-сдержанными дорогими вещами.

Копеечная статуэтка пастушки и пастуха соседствовала с серебряным подсвечником тонкой работы, указывая на противоречие вкусов.

А муженек-то совсем не слепой, сделала вывод Оксана. Тогда почему рядом с его довольно тугим кошельком такая толстая рыжая деревенщина?

На столе лежали какие-то рисунки. Оксана от нечего делать стала перебирать их. Ничего интересного, какие-то вензеля и буквы – похоже на логотипы, только очень уж много и слишком разные.

– Ну, как тебе? – спросила Надежда, вкатывая в комнату сервировочный столик.

– А что это?

– Да я фирму открываю… – Надя, сдвинув эскизы, поставила перед Оксаной кофе в жуткой чашке с оранжевыми цветами и изысканную сахарницу темного стекла с металлом. – Это варианты логотипа, рекламные постеры, ну… и всякое такое, что полагается…

– Фирму? – Оксана не сдержала усмешки. – А ты серьезный человек, Надюша.

– А ты как думала! – Грозовская взяла свою чашку и прошлась вдоль стола, покачивая внушительным бюстом и розовыми перьями.

Кофе оказался хорошим. Того же класса, что стильные дорогие вещички в этом доме.

– А чем заниматься будет твоя фирма?

– Полы мыть, окна – уборка помещений.

– Понятно.

И как я сразу не догадалась, чуть не ляпнула Оксана.

– По-моему, ничего, – кивнула она на эскизы.

– А по-моему, не очень, – покачала перьями Надежда.

– Ну, я в этом мало что понимаю.

– А вот я как раз понимаю. Я ж в рекламном бизнесе работала. Нет, не то! – Надя взяла в руки эскизы. – Совсем не то! – Она веером бросила их на диван. – Я новые заказала. Ладно, ты мне лучше про себя расскажи. Ты по делу в Москве или так просто?

– Развеяться захотелось. Выдалась неделька свободная, решила слетать.

Оксана села в глубокое кожаное кресло и еще раз огляделась – да, бабла эта квартира стоит немереного… И квадратов здесь не триста, а все триста пятьдесят.

Ну ничего, если она выиграет главное сражение своей жизни, эта квартира покажется дешевым клоповником по сравнению с тем, что у нее будет.

– Ну и правильно! Правильно, что приехала! Новый год же! Неужели его под пальмами встречать? Это ж дикость какая-то!

Дикость – сидеть здесь и тебя слушать. Интересно, когда до нее дойдет, что нужно про Ольгу спросить?

Хлопнула входная дверь. Грозовская встрепенулась, тряхнула перьями.

– Димочка пришел! – восторженно сообщила она. – Димочка! Это ты?

В комнату заглянул…

Оксана от неожиданности поперхнулась кофе, потому что вместо престарелого «папика» на нее смотрел черноволосый высокий красавчик лет тридцати с небольшим.

– Это я, Надюш, я, – пробормотал он, отводя глаза от Оксаны. – Я на минутку. Мне еще в одно место заскочить надо, потом в агентство вернуться.

Вот зараза. Козел. Стопроцентный бабник, но от нее не впал в ступор, не оторопел, не потерял дар речи.

Любит, что ли, свою тетеху? Но этого быть не может… От него за километр несет грехом и соблазном.

– Добрый день, – улыбнулась Оксана красавцу своей самой соблазнительной улыбкой.

– Димочка, это Оксана. Помнишь, я тебе рассказывала?

– Помню, помню, – кивнул небрежно Димочка. – Очень приятно. Здравствуйте.

– Мне тоже. Я о вас много слышала.

Да мы с ним одного поля ягоды, догадалась Оксана. Он тоже привык, что от его неземной красоты впадают в ступор и теряют дар речи. Ну, ну…

Все понятно.

Надьку для семейной жизни он выбрал потому, что такая бесперспективная толстуха будет терпеть его измены. Его вольный образ жизни и холостяцкие привычки.

Бедная Грозовская.

Лучше бы у нее был престарелый папик, который ценил если уж не ее красоту, то хотя бы молодость.

– Не буду вам мешать, – Дима подошел к Наде, поцеловал в щеку, потрепал по спине и отхлебнул кофе из ее чашки. – Надюш, я сегодня поздно, не волнуйся.

Конечно, он сегодня поздно…

И завтра, и послезавтра. Ты, Грозовская, главное, не волнуйся. Хотя, по мне, так лучше бы ты извелась…

Думаешь, он на меня подчеркнуто не смотрит из-за того, что от тебя без ума?

Ну-ка, а если вот так…

Оксана уронила на пол сумочку-клатч и, наклонившись, потянулась за ней так, что высоко задралась юбка, а в декольте показалась грудь.

– Я ушел, – услышала она слова Димы, а когда поднялась, увидела его спину.

О его реакции на свои прелести можно было судить только по лицу Нади, а оно у нее… оказалось очень обеспокоенным.

Хлопнула входная дверь.

– Ну? Как тебе мой Димка? – стараясь казаться беспечной, спросила Грозовская.

– Очень… очень интересный мужчина, – сдержанно улыбнулась Оксана. Развлечение с мужем ей пришлось очень по вкусу. Хоть какой-то бонус за котлеты с борщом и эстетические страдания при виде розовых перьев, дешевых пастушек и расписных чашек.

– Понравился? – Грозовская не смогла скрыть тревоги, голос дрогнул, глаза скользнули по фигуре Оксаны – по высокой груди, тонкой талии, длинным ногам, которые не портили даже безобразные тапки.

– Очень, – подогрела ее тревогу Оксана, чувствуя, как адреналин разгоняет по жилам кровь.

– Да? Правда?! – Надежда попыталась изобразить безразличие, но в голосе послышалась плохо скрытая угроза. – Понравился, значит, очень…

Она побарабанила ногтями по столу и, уже не пытаясь казаться любезной, хмуро посмотрела на Оксану.

Оксана захохотала – давно она так не развлекалась.

– Замечательный у тебя Дима! И… не волнуйся, я таким мужчинам не нравлюсь. Это не мой тип.

– Ой, знаешь! Они все… типы! – Грозовская все еще хмурилась, и пальцы ее нервно теребили полу зеленого пиджака, но губы уже тронула улыбка, которую она не могла сдержать. – Да ты что думаешь, я всерьез, что ли?! – захохотала Надя.

– Так и я шучу!

– Это в каком смысле? – Надя перестала смеяться, лицо закаменело. Ее штормило, как истеричку со стажем, впрочем, она наверняка ею и была… С таким-то Димочкой.

Оксана встала и обняла Надю. Развлеклась, и хватит. В конце концов, не стоит забывать, что главная цель сражения – Барышев. А таких Димочек – миллионы. Дальше своего агентства он не прыгнет. Больше, чем на такую квартиру, не замахнется.

Среднестатистический мачо – неинтересно.

Получите его обратно, Надежда Батьковна, и распишитесь. Я сегодня добрая. Мне такие плейбойчики не нужны. Даже для коллекции.

Оксана прижалась щекой к плечу Нади.

– Боже мой! – пропела она. – Надя! Ты прелесть!.. А вообще, правильно. – Оксана стала серьезной и проникновенно заглянула ей в глаза… – Держи ухо востро, береги мужа! Хищниц вокруг пруд пруди!

Надька сразу расслабилась, расплылась, как квашня, в доверчивой детской улыбке.

– Ой, и не говори! На Димку все просто кидаются. Вот я и схожу с ума. Ой! Кофе остыл совсем. Сейчас я новый сварю.

– Нет, нет, не надо…

Как бы все по кругу ни завертелось – борщ, котлеты, скучные разговоры о фирме, которая моет полы и окна.

Оксане на глаза попалась фотография в рамке, где Надя и Ольга стояли в обнимку, и, чтобы перевести разговор в нужное русло, она взяла ее в руки.

– Ну а Ольга-то как поживает?

– Подожди… – выпучила глаза Грозовская, – а ты что, не звонила ей?!

– Нет. – Оксана поставила снимок на место. – Я потом, перед отъездом собиралась.

– Да ты что! – всплеснула Надя руками. – Ты что! Она же обидится!

– Да мне как-то не очень удобно, все-таки жена босса… – Оксана изобразила смущение. – Получится, что я навязываюсь.

– Интересные дела! – Надя куда-то сбегала и вернулась с телефонной трубкой. – Звони сейчас же! – приказала она.

– Нет, нет! Мне неудобно, нет!

Пусть потом рассказывает жене Барышева, как долго она уламывала Оксану связаться с Ольгой. Просто силой заставила.

– Ну, хорошо. Не звони, – вдруг легко согласилась Надя. – Я отвезу тебя к ней в гости. Неожиданно! Это же какой сюрприз будет!

Грозовская победно сверкнула глазами и решительно начала собираться – причесалась перед зеркалом, взяла сумку, бросила в нее мобильник, достала из шкафа сапоги.

– Ну, чего стоишь? – поторопила она Оксану. – Ты не представляешь, как Ольга обрадуется!

Оксана только сейчас заметила у нее на руке золотой браслет со знаком зодиака – Овном.

И хоть первая, вступительная часть сражения была легко и непринужденно выиграна, на душе появился горький осадок – эта рыжая деревенская деваха, подсмотрев, украла у нее фирменный знак. Маленькую изюминку, которую пришлось продать, чтобы приехать сюда.

Ничего, скоро у нее будет все. Первое, что она купит, – золотого скорпиона с бриллиантовыми глазами…

Оксана сняла дурацкие тапки и надела легкие полусапожки, которые, чудом сохранившись в Таиланде, дождались своего часа.

– Ты б еще в босоножках приехала, – проворчала Надежда и, порывшись в шкафу, достала песцовые унты. – Надевай!

– Я… нет, что ты…

– Надевай, я сказала, тут тебе не пляж с пальмами! Застудишь все, что можно.

Оксана, вздохнув, надела унты.

После медвежьих морд это было не самое тяжкое испытание.

Барышев все для себя решил.

Он не подлец, не подонок, а обычный мужик. Ну, дал слабину, ну, повелся на молодую соблазнительную самку – семью-то не развалил и даже больше стал ценить благородство Ольги, которая, несмотря на его идиотское поведение, ни в чем его не заподозрила.

Вот он бы… Он бы рвал и метал, если б заметил у Ольги признаки душевного неспокойствия. Он вспомнил, как ревновал ее, когда она поздно приходила домой из агентства, и как сходил с ума, когда ему казалось, что к ней неровно дышит Грозовский, даже женившись на Наде.

В общем, он нормальный мужик – ревнивый и с высоким уровнем тестостерона. Этот тестостерон подкидывает ему соблазны в виде Оксаны, но он же и дает возможность безумно любить и ценить Ольгу с ее невероятной женственностью, мягкостью, чистотой и твердостью духа.

Оксана – самка, а Ольга – женщина, и есть в этом бесконечно глубокая разница, понять которую можно, только вступив в запретную зону под названием «измена».

Он вступил, попробовал – гадко, мерзко, с тяжелым похмельем и еще более тяжелой тягой к рецидиву.

Этот вечер он провел дома. Навел порядок в рабочих бумагах, просмотрел альбом с семейными фотографиями.

Ломка по имени «Оксана» перестала мучить его в последние дни. Ужин в ресторане, прогулка в парке расставили все на свои места. А может, помогло ритуальное сожжение портрета.

Сергей спустился в гостиную и увидел Ольгу, собирающую разбросанные игрушки и фантики от конфет.

– Что дети делают? – тихо спросил он, боясь спугнуть воцарившуюся в доме тишину.

– Угомонились, – шепнула Ольга. – Кажется, заснули. Видишь, я даже игрушки сама убираю, только бы они опять беситься не начали…

Сергей поднял с пола пластмассовый автомат и куклу в пышном платье с перевязанным по-пиратски глазом.

– Надо их разводить по разным спальням, – озабоченно сказал он. – А то все вместе они превышают критическую массу.

– Отдать им комнату для гостей? – удивленно прошептала Ольга.

– Надо подумать… Может быть, переехать в дом побольше?

– Переехать? – в ужасе округлила глаза Ольга. – Опять?! Дай мне пожить хоть немного на одном месте! Мы же чуть больше года назад переехали. А потом этот Тай…

– Не любишь ты переезды! – Сергей обнял ее, держа в руках автомат и куклу. Ольга прижимала к себе робота, большой вертолет и розового зайца.

– Терпеть не могу! – с чувством сказала она.

– Но терпишь.

– Считай это жертвой с моей стороны.

– Страдалица! Мученица! Ну-ка, посмотри, что у меня там в кармане… Что-то мешает…

Ольга, зажав все игрушечное хозяйство между ним и собой, с готовностью сунула руку в карман его халата.

– Ой… – Игрушки посыпались на пол.

Ольга открыла бархатную коробочку – белым золотом с голубым бриллиантом сверкнуло кольцо.

– Красота какая…

– Надень. Я хочу посмотреть, как оно выглядит на твоей руке.

Кольцо пришлось впору на безымянный палец, но рассмотреть его ему не удалось – Ольга, обхватив плечи мужа руками, губами прижалась к его губам.

– Я люблю тебя, Сережа. С каждым днем люблю все сильнее…

Он хотел сказать, что словами не может выразить свои чувства, поэтому выражать их будет драгоценностями, каждый день, но… не сказал.

Перед глазами вдруг отчетливо всплыл портрет Оксаны. Он вспомнил, как долго не хотел заниматься огнем его край…

В этот момент в прихожей настойчиво затрезвонил звонок.

– Ты кого-нибудь ждешь? – удивилась Ольга.

– Нет, никого. Предлагаю не открывать.

– Нет, Сереж, неудобно. Это кто-то свой. Слышишь, как звонят!

Ольга бросилась в прихожую, а он стал собирать с пола игрушки, которые она уронила…

– Оксана! Откуда?! Вот это да! Ну надо же! – донеслись до него радостные восклицания Ольги.

Игрушки с грохотом посыпались на пол…

Ольга не ожидала, что так обрадуется, увидев на пороге рядом с Надеждой Оксану.

А может, это была даже не радость, а легкое чувство вины за то, что ее посещали дурные мысли относительно тайской подружки? Ведь именно чувство вины заставило ее вчера взять в руки сангину и по памяти восстановить портрет, который как в воду канул.

В общем, как бы то ни было, но, увидев, кого привела Надя, Ольга бросилась Оксане на шею и расцеловала.

– Ну?! – подтолкнула Надя Оксану, заставляя войти. – Кто был прав? Оль, представляешь, она ехать к тебе не хотела. Все неудобно да неудобно… Стеснялась! Еле уговорила!

– Как тебе не стыдно, Оксана! – Ольга помогла ей снять легкую курточку, отметив, как экзотично красиво смотрится загар переводчицы в московских декорациях. – И ты, Надька, бессовестная! Почему меня не предупредила?! Да раздевайтесь, раздевайтесь, девочки! Ой, ну надо же… Какие же вы молодцы, что приехали!

– Я хотела сюрприз сделать, – Надя, небрежно бросив шубу и сумку на кушетку, по-хозяйски прошла в гостиную. Оксана, мельком глянув на лестницу, ведущую на второй этаж, проследовала за Надей.

Было в ней что-то вкрадчивое, неискреннее… «Ну вот, опять началось, – обругала себя Ольга. – Может… я просто завидую ее молодости и красоте?» Эта мысль так развеселила ее, что она рассмеялась.

– Садитесь, девочки! Оксана, садись.

Барышева в гостиной не было, а на полу валялись игрушки. Что за напасть сегодня с этими игрушками? Убирали, убирали…

Ольга ногой отодвинула их в сторону, расчищая путь к дивану.

– Здесь у нас самое уютное место. Мы тут с Надюхой сидеть любим. Правда, Надь?

Надька тряхнула рыжей шевелюрой и смешными сережками-перышками.

– Правда, правда, – подтвердила она, с размаху плюхаясь на диван – на свое любимое место, в уголок, между грудой диванных подушек.

– Сейчас кофе сварю, – Ольга побежала на кухню, но вернулась – все-таки ее мучило чувство вины, иначе отчего бы она так суетилась, демонстрировала свою радость, в конце концов, не такая уж близкая ей подруга Оксана. Просто приятельница, которая чуть ее не угробила, но сама же и спасла…

– Ой, как же я рада! – словно оправдываясь сама перед собой, снова воскликнула Ольга. – Нет, все-таки ты хороша, Надька! Как маленькая, ей-богу! Не могла позвонить, что ли?! А вдруг бы я куда-нибудь уехала?

– Да ладно тебе! Никуда же ты не уехала. А сюрприз получился.

Интересно, куда делся Сережа? Почему не дождался гостей? Ведь он должен был слышать, кто приехал…

Оксана сидела на самом краешке дивана, скрестив изящные ноги и обхватив колени руками. В ее позе было столько же грации, сколько и напряженности – словно в любой момент она могла сбежать.

«С места преступления», – пришло неожиданное сравнение.

«Нет, ты определенно завидуешь ей», – обругала себя Ольга.

– Зато у нас сегодня редкий случай, – улыбнулась она, забыв о своем намерении сварить кофе. – Сережа дома!

Тонкие пальцы на изящных коленях напряглись так, что побелели костяшки. Оксана улыбнулась Ольге делано-любезной улыбкой – мол, если ты рада, что твой Сережа дома, то и я рада, хотя, в сущности, мне все равно…

«Что-то не так», – забеспокоилась Ольга.

Что-то не так…

Ну, почему, как только появляется хоть какое-то напоминание о Таиланде, ее начинает мучить тревога…

– Сережка дома?! – радостно завопила Надька. – Да ну?! – Но тут же изобразила шутливое недовольство. – А я-то думала, мы втроем посидим, по-девичьи…

– По-девичьи не получится, – заверила ее Ольга. – Сережа! – крикнула она в сторону лестницы. – Иди посмотри, кто к нам приехал!

Барышев не отозвался.

Если бы Ольга точно не знала, что он не выходил, то подумала бы, будто его нет дома…

– Работает, носа из кабинета почти не показывает, – зачем-то объяснила она.

Оксана сдержанно кивнула – мол, мне, в сущности, все равно, чем занимается твой Сережа, но если ты считаешь нужным объяснить, почему он не выходит…

– Сережа! Ну, иди скорей! Ты там заснул, что ли?

Барышев вошел со стороны кухни – бледный и какой-то всклокоченный, – словно появление перед гостями стоило ему неимоверных усилий. Ольга даже испугалась – может быть, ему плохо?

Она заметила, что Сергей переоделся – вместо халата на нем оказались джинсы и свитер, а значит, он все-таки готовился выйти к гостям…

– Ну? Что тут у вас? – преувеличенно бодро спросил Барышев, оглядывая всю честную компанию. Увидев Оксану, он высоко вскинул брови, чего за ним не наблюдалось даже в состоянии крайнего удивления. – Оксана! Неужели?! Рад вас видеть.

– Здравствуйте, Сергей Леонидович, – кивнула та, и костяшки на ее пальцах, кажется, еще больше побелели…

«Господи, да что же это со мной, – подумала Ольга. – Почему мне снова мерещится призрак несчастья, почему сердце дает сбои, дышать становится трудно, а в Оксане, за ее вежливой сдержанностью, видится желание полюбоваться на то, как она, Ольга, тонет, захлебывается, гибнет…

Я становлюсь подозрительной. У Нади за ее ревностью кроется комплекс несоответствия модельным стандартам, а у меня… Кажется, тот же самый комплекс».

Потому что рядом с Оксаной трудно не закомплексовать обычной земной женщине…

– Ты только подумай, Сережа! Оксана прилетела сегодня, к Наде заехала, а к нам не хотела!

– Да? Что же так?

– Она стеснялась.

Интересно, замечает Сергей Оксанину исключительную, необыкновенную привлекательность? Вряд ли, он почти на нее не смотрит…

А может, потому и не смотрит?

– Ну, это зря, зря… – натянуто улыбнулся он. – Зря стеснялись.

Ольга пристально посмотрела на Барышева. Он выглядел измотанным, постаревшим, а взгляд, панически заметавшись по комнате, остановился на баре, словно в нем было его спасение.

– Да, да… – растерянно пробормотала Ольга. – Скажи ей, Сережа…

– Мы всегда рады вас видеть… Оксана… – Он умудрился это вымолвить, не взглянув на переводчицу. Получилось, что он обращался бару.

– Ну, вы пока болтаете, а я пойду в кухню, что-нибудь сочиню.

«Сочинять» ничего не хотелось, Ольга вдруг почувствовала навалившуюся усталость, но все же направилась к кухне.

– Я, к сожалению, должен закончить работу, – услышала она барышевский бас за спиной и резко обернулась:

– Сережа! Ну, не убежит никуда твоя работа! Подари нам хоть полчасика своего драгоценного времени.

Он вздохнул, вымученно улыбнулся и присел на краешек кресла так, будто оно его жгло.

Ольга вышла в коридор и прижалась спиной к стене.

Что-то не так… Что-то во всем этом не так. А что – она не может понять.

Если причина его вернувшейся вдруг нервозности – Оксана, то почему он сначала не хотел выходить, потом собрался сбежать, но все же остался?..

Или нет – зачем он переоделся, если не хотел выходить, а потом стал ссылаться на занятость, хотя, переодевшись, явно собирался развлекать гостей?..

В общем, она запуталась.

Ольга поднесла к глазам кольцо с голубым бриллиантом. И улыбнулась.

«Я становлюсь подозрительной».

– Надо же, ведь только что все мы в этой вашей Паттайе сидели, а теперь тут. Чудно, правда? – услышала она веселый Надькин голос.

– Сергей Леонидович так неожиданно уехал, – светским тоном сказала Оксана.

– Да! – воскликнула Надька. – Прям будто гнался кто-то за ним. Оля ни собраться толком не успела, ни понять, что происходит. Ужас просто!

– Наверное, у Сергея Леонидовича были на то свои причины.

– Ну, это само собой, кто ж без причин так дергаться станет!

Они разговаривали так, будто Барышева в комнате не было.

«А я ведь подслушиваю, – поймала себя Ольга. – Первый раз в жизни, не отдавая себе отчета…»

Она быстро пошла в кухню и, пока варила кофе и накладывала в вазочки крекеры и конфеты, грустно думала о том, что вот он – кризис среднего возраста. Молодые красивые девушки вызывают неосознанную тревогу, а собственный муж, минуту назад признававшийся ей в любви, кажется теряющим голову ловеласом.

Когда она вернулась в гостиную, Сергей так и сидел на краешке кресла с напряженным лицом, а Надя с Оксаной рассматривали фотографии детей в альбоме.

– Вот это Мишка и Машка, – увлеченно комментировала Надежда, – сейчас они уже подросли, это прошлогодняя фотография… А вот Костик.

– Совсем не похож…

– Еще как похож! Вылитый Сережа. А вот это Петька, бандит. Что, скажешь, тоже не похож?

– Петька похож, – улыбнулась Оксана. – Копия Ольги, ну, и чуть-чуть Сергея Леонидовича.

– Ты где остановилась? – спросила ее Ольга, сервируя маленький столик. – Если хочешь, можешь пожить у нас. Дом большой. Правда, Сережа?

Барышев вздрогнул, прокашлялся и кивнул:

– Да, да… Конечно…

И опять посмотрел на бар, словно сил не было, как хотелось выпить.

Оксана отложила фотоальбом и взяла чашку. Отхлебнула маленький глоток кофе, похоже, обожглась, но не подала виду.

– Я вам очень благодарна, – посмотрела она на Ольгу, – но я остановилась в гостинице. У меня хороший номер.

– Какие у тебя планы? – спросила Ольга, хотя очень хотела спросить: «Зачем ты прилетела?»

– Никаких. Плыву по течению.

– Она же отдыхать приехала, – объяснила Надежда. – Чего ж на отдыхе планы строить? Их на работе хватает.

– Ну, тогда мы обязательно должны все вместе куда-нибудь сходить, – заявила Ольга.

Она села рядом с Оксаной и посмотрела на Барышева, который, вцепившись в подлокотники, напряженно, натянуто улыбался, переводя взгляд с Ольги на Надю, с Нади на Ольгу…

– Сережа, куда ты нас с Оксаной поведешь?

Его взгляд замер на Ольге, улыбка сползла с лица.

– Не знаю… Я должен подумать.

– Подумай, подумай. Мы тоже подумаем. Правда, девочки? Ой, кстати! Оксана! Сейчас я тебе кое-что покажу. Подожди минутку…

Ольга встала и пошла вверх по лестнице, спиной чувствуя удивленный взгляд Оксаны. Господи, как трудно и как противно изображать радушие, когда на душе скребут кошки, когда не можешь разобраться в себе и не очень понимаешь, что происходит.

Еще двадцать минут назад ее дом был тихой счастливой гаванью, а сейчас на нее внезапно налетел девятибалльный шторм.

И главное – никаких доказательств существования этого шторма нет, кроме собственных ощущений.

Ольга ушла, и Сергей понял, что все было бесполезно – ужин в ресторане, прогулка в парке, подаренное кольцо…

И сожженный портрет.

Он не может побороть в себе зверя, у которого желание заслонило не только разум, но и инстинкт самосохранения.

Он хотел Оксану, как алкоголик хочет с похмелья спасительный глоток водки.

Если отбросить все условности и приличия, он должен был наброситься на Оксану, как только увидел, но поскольку условности существуют, ему пришлось изобразить сколько-нибудь приличную мину при очень плохой игре.

Ольга наверняка это заметила. И все поняла. Поэтому и ушла, сославшись на какую-то ерунду.

Оксана поедала его глазами, не обращая внимания на Надькину болтовню.

– А мы с Димочкой на Новый год уезжаем, – уловил он последнюю фразу.

– Куда? – спросила Оксана, не отводя от него взгляда.

– Ой, даже не знаю толком. Димочка путевки купил. Где-то в Карелии пансионат какой-то на озере стоит. Красиво, говорят, там. Мы и Димку-маленького с собой берем!

– Здорово! – Оксана под столиком как будто случайно дотронулась до его ноги. Он не отстранился. Сил не было. Только бы Надя не заметила. А впрочем, пусть замечает. Плевать…

Он все-таки отодвинул ногу, а рука, державшая чашку, дрогнула, и горячий кофе выплеснулся на джинсы.

– А вы? Сергей Леонидович, вы куда-нибудь уезжаете на Новый год?

– Нет, – сухо ответил Барышев. – Мы Новый год встречаем дома.

– К ним и отец Сергея приезжает, – с энтузиазмом пояснила Надежда. – Да, Сереж? Мне Оля говорила.

Он кивнул.

Отец, Новый год, Оля, дети… Ну, за что еще уцепиться, чтобы не потерять голову от невозможного, притягивающего магнитом поля, которое Оксана всегда приносила с собой и оно засасывало, как черная дыра…

– Да, да, конечно. Это же семейный праздник, – сдержанно улыбнулась Оксана и снова прикоснулась под столом к его ноге.

– Все. – Барышев решительно поставил чашку на стол и встал. – Прошу прощения, но мне надо вернуться к работе. Иначе я не успею. В общем, извините меня. Рад был вас повидать. Еще увидимся.

«Сбегаешь?» – прочитал он в насмешливом взгляде Оксаны.

«Я несвободен», – ответил он одними глазами.

С лестницы быстро спустилась Ольга и развернула перед Оксаной большой лист ватмана.

– Вот. Смотри, – торжествующе улыбнулась она.

– Что это?! – У Барышева вдруг потемнело в глазах от дикого, животного страха – он сходит с ума, он точно сходит с ума, потому что Ольга держала в руках портрет, который он сжег, уничтожил, казнил…

– Как что, Сережа? – засмеялась Ольга. – Разве ты не видишь? Оксанин портрет. Неужели не похоже?!

– Да, но… – Он чуть не заорал: «Я его сжег, а потом утопил! Я убил его!»

– Что, Сережа?

Оксана, Надя и Ольга смотрели на него вопросительно-удивленно, а он, слушая бешеные удары своего сердца, вдруг сообразил – она нарисовала новый. Просто взяла и по памяти нарисовала.

Только почему не спросила, куда делся прежний?..

– Нет, нет, ничего… – Сергей попятился к лестнице. Наверху, в кабинете, стояла нетронутая бутылка виски, и только она могла унять его дикий страх перед собственной невменяемостью. – Ты… Это… – Он с силой потер виски. – Мне показалось, что этот какой-то другой…

– Первый Машка куда-то задевала, – засмеялась Ольга. – Я новый нарисовала. По-моему, даже лучше. Что скажешь? – спросила она Оксану.

– Просто чудо!

– Дарю. – Ольга протянула ей портрет. – А то изображения красивых девушек в нашем доме неизбежно теряются.

– Щедрый подарок, – Оксана взяла рисунок, явно не зная, что с ним делать. – Спасибо. Очень похоже, очень. – Она наконец догадалась свернуть бумагу в рулон. – Ну, мне пора…

Барышев с облегчением понял, что он в своем уме, но выпить не расхотелось. Наоборот – желание стало только сильнее, потому что Оксана встала, и ее фигура, ее взгляд вызвали в нем прежний – первобытный и дикий – инстинкт самца, который отключил ум и запустил низменные рефлексы. Барышев их ненавидел, но поделать с этим ничего не мог.

– Куда? – Ольга дотронулась до руки Оксаны. – Мы ведь даже не поговорили толком…

– Еще поговорим. – Оксана потуже свернула ватман и сунула под мышку. – Нет, правда, мне нужно еще многих знакомых навестить, – виновато улыбнулась она. – По магазинам хочу прошвырнуться. Сто лет в московских бутиках не была… Мы ведь еще увидимся.

«Уходи, – взмолился мысленно Сергей. – Уходи быстрее…»

– Ладно, поедем. – Надежда тоже встала, взяла сумку и вдруг пристально посмотрела на Барышева.

Его пот прошиб – неужели что-то заметила?

– Оль, я к тебе завтра, наверное, заеду, – очень многозначительно, как ему показалось, сказала Надя. – Или послезавтра. В общем, до нашего с Димкой отъезда.

Точно заметила… И наплетет что-нибудь Ольге со своими дурацкими домыслами.

Он схватил Надину шубу и помог ей одеться, тем самым не оставив себе выбора – Оксану тоже придется одеть. Он взял ее легкую курточку, подошел…

От ее близости закружилась голова.

– Ой, погоди, Оль! – воскликнула Надя. – Логотип-то мой! Ты ж мне обещала накидать свои варианты! Покажешь?

– Не закончила еще, так, наметки одни, но если хочешь, пойдем, глянешь.

– Еще как хочу! – Надя взяла Ольгу под руку и потащила на второй этаж. – А то Димкины спецы что-то невыразительное сделали.

Они ушли, весело переговариваясь, оставив его гибнуть рядом с Оксаной…

– Ты с ума сошла? Зачем приехала? – прошептал он, когда Ольга с Надей ушли.

Оксана продела руки в рукава куртки, обняла его за шею и заглянула в глаза.

– Хотела тебя увидеть. Очень хотела. А я всегда делаю то, что хочу. А ты?..

Сергей впился в нее поцелуем, жадным и грубым, потому что рефлексы окончательно победили ум и инстинкт самосохранения.

Ольга могла вернуться в любую секунду, но этот смертельный риск лишь раззадорил его.

– Надь, ты только не смейся надо мной, но мне что-то… – Ольга, машинально перебирая рисунки, не смогла найти нужного слова и замолчала.

– Что? – не поняла Надя.

– Тебе не показалось странным… – Ольга опять замолчала, потому что говорить об этом было дико.

– Да ты о чем, подружка? – Надя озабоченно заглянула ей в глаза. Она хорошо знала Ольгу – только чрезвычайные обстоятельства могли заставить ее мяться и чего-то недоговаривать…

– Да нет, ничего, это я так… Вот, посмотри, может, что-нибудь подойдет?

Надя взяла у нее эскизы и, не глядя, сунула в сумку.

– Оль, не темни. Что тебе покоя-то не дает?

Ольга покраснела, но наконец решилась.

– Оксана и Сережа… Она как-то смотрела на него… а он… Он, по-моему, ужасно нервничал.

– Здрасьте! – возмущенно всплеснула руками Надежда. – Приехали! Сдурела?!

– Кажется, да, – улыбнувшись, кивнула Ольга.

– Меня все время высмеиваешь и сама туда же! – Надя залепила Ольге шутливый щелбан. – Глупости! Слушать даже не хочу!

Она старалась, чтобы ее возмущение казалось как можно более искренним, потому что заметила не только Оксанины взгляды и нервозность Сергея, но и то, как Оксана то и дело прижималась ногой к его ноге…

Только верить в это нельзя. Показалось. Почудилось, убедила Надя себя еще там, в гостиной. Потому что в противном случае… Если уж и Сергей…

То Дима наверняка.

– Не смей даже думать об этом, – приказала она Ольге.

– Ты права, я полная дура, – согласилась та.

Когда они спустились, Сергей и Оксана мило и отстраненно беседовали о погоде в Москве.

– Обещают минус двадцать, – светским тоном сообщил Барышев.

– Придется купить что-нибудь потеплее, – не менее светски ответила Оксана.

Они распрощались, и когда за Надей и Оксаной захлопнулась дверь, Ольга вдруг решила рассказать Сергею о своей глупой ревности.

«Представляешь, я тебя так люблю, – хотела сказать она, – что не могу с собой ничего поделать, ревную к Оксане!»

– Представляешь, Сереж… – засмеявшись, начала она.

– Я потерял уйму времени, – перебил он ее, развернулся и пошел к лестнице. – Надо наверстывать.

Ольга раздумала признаваться, потому что поняла – это дурость, слабость и сумасшествие…

– Сереж…

Не оборачиваясь, он замер на лестнице.

– Что?

– Сереж, надо бы Оксану специально позвать в гости. Или давай отвезем ее в какой-нибудь хороший ресторан. Она в Паттайе столько со мной возилась…

Он медленно обернулся.

– Как ты считаешь нужным, – слишком уж равнодушно произнес он. – Мне, честно говоря, не до нее, но я попробую найти время… Нет, все-таки постарайся обойтись без меня.

Ольге вдруг показалось, что возле губ у него кораллового оттенка помада Оксаны.

«Я схожу с ума, – в ужасе поняла она. – Как это называется – паранойя? Нет, паранойя – мания преследования. А у меня мания измены».

– Сереж… – Ольга все же решила сказать про ревность, у нее был такой прием с детства – если чего-то очень боишься, надо об этом рассказать вслух и посмеяться…

– Да, – перебил Барышев. – Завтра отец прилетает. Встретишь его? У меня очень трудный день.

– Конечно, встречу…

Он ушел, а Ольга, вытянув перед собой руку, посмотрела на голубой бриллиант.

– Я полная дура, – вслух сказала она. – И кажется, пора выходить на работу, иначе… – Она рассмеялась. – Иначе я начну следить за собственным мужем!

Ей приснилось, что она тонет в болоте.

Вязкая жижа засасывала, не давала вздохнуть, но Ольга знала – она не погибнет. Сережа ее спасет…

– Сережа! – закричала она.

Две сильных руки подхватили ее и потянули вверх. Болото тащило вниз, руки – вверх… Шансов у трясины не было никаких. Ольга почувствовала, что может дышать.

– Спасибо, Сережа… – прошептала она и увидела перед собой строгое лицо Анны Алексеевны.

– Вы? – отшатнулась от нее Ольга. – А Сережа?

– Помрете, пока своего Сережу дождетесь, – проворчала няня.

Ольга зарыдала – ее должен был спасти Барышев, при чем тут няня?

– Ну, как хотите, – нахмурилась Анна Алексеевна, – можете дальше тонуть.

Она развернулась, пошла, кутаясь в воротник из чернобурки, а Ольга почувствовала, что ее снова засасывает. Опять стало трудно дышать, а зеленая ряска оказалась у подбородка.

Умру, но няню на помощь не позову, решила она.

Жить оставалось минуты две.

– Сережа! – из последних сил закричала она, теряя сознание.

– Ну и дура же вы, Ольга Михайловна, – обернулась няня. – Это ж ваш Сережа за ноги вас вниз тянет, а не болото!

«Что она говорит, – подумала Ольга, – что она говорит…»

– Цепляйтесь, – протянула ей руку Анна Алексеевна. – Я ваших детей воспитывать не собиралась.

Что-то где-то назойливо и противно пищало – так противно, что даже трясина показалась не такой опасной и мерзкой.

– Цепляйтесь! – разобрала Ольга слова в этом писке и… проснулась.

Рядом, на тумбочке, разрывался будильник тем самым противным звуком – цепляйтесь, цепляйтесь…

Ольга выключила его, не сразу вспомнив, что надо подняться в семь утра, чтобы встретить Леонида Сергеевича.

Сергея рядом не было. Он лег, когда она уже спала, и уехал, пока она еще не проснулась…

Сон оставил в душе такой тягостный отпечаток, что Ольга на автомате умылась, отправила детей в школу, передала Петьку на руки няне, села за руль…

«Это ж ваш Сережа за ноги вас вниз тянет, а не болото!»

Как такое могло прийти ей в голову, пусть в фантазиях, пусть во сне… Удрученная этой мыслью, Ольга не заметила Леонида Сергеевича, выходившего из зала прилета.

– Оленька! – окликнул он ее.

Она вздрогнула, вернулась в действительность и, обернувшись, увидела улыбающегося Барышева-старшего.

– Леонид Сергеевич! Ну, наконец-то! – Они обнялись и расцеловались.

Ольге показалось, что с его появлением в ее жизнь вернутся спокойствие и стабильность.

Всю дорогу до дома они хохотали и распевали старые комсомольские песни…

– Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка!

– Красный, Оленька, притормози! – на мотив песни предупреждал Леонид Сергеевич.

– Другого нет у нас пути, в руках у нас винтовка!

– Ну, вот и добрались, – весело сообщила Ольга, когда они зашли в дом. – Раздевайтесь, Леонид Сергеевич. Сейчас я вас кормить буду.

– Ну-ка, как тут у вас? – Барышев-старший снял пальто, прошелся по комнатам. – Все по-старому. Это хорошо, – поставил он свой «медицинский диагноз» и, подумав, добавил: – Не люблю, знаешь ли, перемен. Раньше любил, а теперь они мне как нож острый. Это старческое.

Он снял с полки фотографию в рамке – Ольга, Сергей и дети, – полюбовался и поставил на место.

– Я, Леонид Сергеевич, тоже перемен не люблю, – вздохнула Ольга. – А у меня это что?

– У тебя это основательность натуры. Да, и вот еще что, Оленька… – Он грозно нахмурился, но тут же не выдержал и рассмеялся. – Что ты меня все время имя-отчеством хлещешь? Зови меня папой. Давно пора.

– Хорошо… папа.

Они вместе расхохотались – так непривычно прозвучало для нее это слово.

– Ну вот! – похлопал ее по плечу Леонид Сергеевич. – Совсем другое дело! А внуки-то где?

– Судя по тишине, что-то затеяли, – обеспокоилась Ольга, но в ту же секунду в гостиную ворвались дети, вернувшиеся из школы.

– Дедуля! Дедуля приехал! – Машка ловким обезьяньим прыжком запрыгнула ему на шею.

– Дедушка! – Костик крепко обхватил его ногу и стал дергать к себе, стараясь отбить деда у Маши.

– Здорово, дед! – Мишка прыгнул на Машку, Барышев-старший крякнул, но устоял.

– Дети! Вы с ума сошли, – попробовала возмутиться Ольга, но тут в гостиную вошла Анна Алексеевна, и Петька, сидевший у нее на руках, заголосил:

– Деда, деда, деда…

Начинался привычный бедлам, от которого голова шла кругом, но без него жизнь теряла свои краски.

– Здорово, архаровцы, – прокряхтел Леонид Сергеевич, стараясь удержать равновесие. – Ух, вы мои дорогие! – Он завертелся, и Машка с Мишкой, спрыгнув с него, бросились к деду в объятия.

– Ух, соскучился я по вам!

Анна Алексеевна опустила Петьку на пол, и он присоединился к общей кутерьме с поцелуями.

– Мой дед! – кричала Машка, отталкивая Мишку.

– Пусть он сам скажет чей! – вопил Мишка.

– Деда, деда, деда… – бубнил Петька, дергая Леонида Сергеевича за брюки.

– Вы мне его так на кусочки порвете, – философски заметил Костик, щекой прижимаясь к щетине деда.

– А Сережа, как назло, целый день занят, – вздохнула Ольга. – Приедет только поздно вечером.

«Или рано утром», – мысленно добавила она.

Часы показывали полночь.

Оксана закурила третью сигариллу подряд и подумала – если через полчаса он не придет…

Поеду к нему сама.

Сначала в офис, а если в офисе не застану, поеду домой.

Плевать на его семейку.

Ворвусь, скажу, что люблю и он меня любит.

И будь что будет.

Хоть конец света.

Сначала она даже не поняла, что в дверь стучат – таким тихим был звук. Так не могли стучать ни горничная, ни Ленка…

Оксана вскочила, затушила сигариллу, скинула халат, оставшись только в полупрозрачной короткой сорочке.

«Этот шанс я не упущу, – решила она, подходя к двери. – Я вырву его у жизни с мясом и кровью».

Спрашивать, кто там, не имело смысла. Она распахнула дверь и сразу оказалась в грубых барышевских объятиях. От него пахло потом и дорогим табаком.

– Подожди… я закрою дверь, – прошептала Оксана.

– Плевать, – прорычал он. – Мне на все наплевать.

Он швырнул ее на кровать и стал быстро раздеваться.

Впрочем, дверь оказалась закрыта…

Было уже почти четыре часа утра, но Ольга потеряла счет времени – так хорошо, так по-семейному они сидели.

Уже и пирог был съеден, и салат закончился, и коньячок подходил к концу, а Барышев-старший все заводил новый и новый романс.

– Отвори потихоньку ка-алитку… Слушай, а наш капиталист вообще дома ночует? – пропел он.

– У капиталиста много работы, – на мотив романса пропела Ольга.

– Я бы его, если честно, выдрал, – вдруг серьезно признался Леонид Сергеевич. – Но уже не имею таких полномочий.

Ольга засмеялась, представив, как Барышев-старший порет ремнем Барышева-младшего за то, что тот поздно вернулся домой.

– Зря смеешься. Сколько бы дел ни было, ночевать нужно дома. И баста! – Леонид Сергеевич стукнул кулаком по столу.

– Ой, да я так рада, что мы вернулись из Тая! Пусть лучше здесь задерживается. Нет, там хорошо было, кругом красота, море… Но дома лучше. И потом… – Ольга подумала, что не стоит этого говорить, но коньяк сделал свое дело – развязал язык, и она сказала: – Сережа там в последнее время был очень взвинченный. Мрачный… Я просто не знала, как с ним себя вести. У него какие-то неприятности возникли. Он не говорил, но я же понимаю. А домой вернулись, и он сразу повеселел.

– Неприятности, говоришь… Это, конечно, многое объясняет, но не оправдывает. Мужчина не должен свои рабочие неурядицы в дом приносить.

– Но он же живой человек! У него нервы могут сдать!

– Нервы лечить надо. Это я тебе как кардиолог говорю. Досталось, значит, тебе от моего сыночка. Бедная девочка.

– Ничего. Это все ничего… – Ольга повертела в руках мобильный, раздумывая – набрать Сергея еще раз или не стоит выслушивать очередное сообщение робота, что «абонент временно недоступен». Она решила – не стоит, – и отложила телефон. – Вот только боюсь, снова у него что-то на работе. Вчера чернее тучи был.

– Я с ним разберусь, – пообещал Леонид Сергеевич. – Пороть не буду, но слова подходящие найду, обещаю.

– Ой, нет, нет! – замахала руками Ольга. – Не говорите ему, что я вам нажаловалась, не надо!

И зачем она наболтала лишнего, зачем пила этот крепкий коньяк, от которого ее всегда тянуло на излишнюю откровенность?

– Послушай… Да ты его боишься, что ли? – насторожился Барышев-старший.

– Не боюсь, но все-таки не стоит, – твердо сказала Ольга.

За окном послышался шум открывающихся ворот, двор осветили яркие фары.

– Ну вот! – обрадовалась Ольга. – Приехал наконец. Я уже волноваться начала.

Леонид Сергеевич молча разлил коньяк по бокалам.

Сергей появился на пороге бледный, с плохо завязанным галстуком, в измятом костюме.

Это ничего, стала успокаивать себя Ольга, он просто очень устал, долго ехал в машине, расслабил галстук…

– Здравствуй, папа, – глухо поздоровался Барышев, обнимая отца.

– Здравствуй, здравствуй, капиталист, – Леонид Сергеевич похлопал его по спине и заглянул в глаза.

Сергей сразу же отвел взгляд.

– Как долетел? – спросил он.

– Нормально долетел. Вот, Оленька встретила, все в порядке. Ты-то как, эксплуататор?

– Эксплуатирую потихоньку, – Сергей сел за стол, без тоста, не чокаясь, опрокинул в себя коньяк и налил еще.

– Буденного на вас, кровососов, нет с Ворошиловым! – Леонид Сергеевич поднял рюмку. – Давай за встречу!

– Да и без них проблем хватает, мало не покажется, – мрачно ответил Сергей и опять, не чокаясь, залпом выпил коньяк.

«Да что ж это с ним, – в отчаянии подумала Ольга, заметив, что руки у мужа дрожат. И тут же дала себе удобный ответ: – Устал, он просто дико устал… Только вот где он снимал галстук и почему так измят костюм?»

– Сережа, ты почему не ешь ничего? – спросила она, стараясь, чтобы голос не выдал волнения.

– Не хочу. – Барышев встал и сухо, вскользь поцеловал ее в щеку. – Ты извини, отец, я спать пойду. Мне вставать завтра рано. Завтра вечером поговорим как следует, ладно?

Его шаги гулко разнеслись по всему дому. Кажется, от него, когда он ее целовал, пахнуло сандалом. Как от Оксаны.

Впрочем, аромат сандала входит почти во все мужские парфюмы.

– Вот видите, у него опять настроение плохое, – Ольга отвернулась, чтобы отец не заметил набежавшие на глаза слезы.

– Да вижу, вижу… Все я вижу, – пробормотал Леонид Сергеевич.

«Это ж ваш Сережа вас за ноги вниз тянет» – вспомнились Ольге слова из страшного сна…

Оксана едва успела принять душ и накинуть полупрозрачный пеньюар, как он ворвался в номер – злой, порывистый, нетерпеливый, с легким запахом алкоголя…

Впрочем, как всегда.

Все произошло быстро, наспех и без чувств с его стороны, но с бешеной страстью, по-животному грубо.

Впрочем, как всегда…

Вроде бы она сильно продвинулась в завоевании крепости по имени «Барышев», а вроде – билась лбом в ее стену.

Дай бог, чтобы еще кипящую смолу сверху не выплеснули. В порыве страсти, так сказать…

В общем, того знаменитого – крепкого и занозистого – крючка в сердце, которым она гордилась, все никак не получалось. Карась наживку клевал, сжирал и уплывал. К тетехе-жене и четверым деткам.

И где ее ошибка? В чем просчет?

Может, и правда забеременеть? Двойней, к примеру. Справку знакомая акушерка за двести баксов выдаст, а за триста – и снимок УЗИ. Хотя за двойню, наверное, двойную плату возьмет.

Барышев после стремительного, словно украденного, секса вскочил, напялил брюки, рубашку, трясущимися пальцами стал завязывать галстук.

Узел, второй – не получилось… Резкий рывок, словно удавку на шее затягивает. Потом распутывает, и снова узел, второй – не получилось…

Не в силах смотреть на этот истеричный процесс бегства от нее, Оксана закрыла глаза и тихо, шепотом, попросила:

– Останься…

– Ты прекрасно знаешь, что это невозможно.

– Что еще, по-твоему, я должна прекрасно знать?

Он промолчал.

Повесился на своем галстуке?

Она открыла глаза. Барышев, склонившись, навис над ней – галстук, завязанный кое-как, болтался действительно словно удавка.

– Что ты хочешь? – прошипел он ей в лицо. – Скажи мне, чего ты от меня хочешь?

Все. Тебя, твой дом, твои деньги, твои машины. Твой «Стройком» и твое будущее президентство.

– В этом есть какой-то смысл? – спросила Оксана. – Если я скажу?

Он рухнул на кровать, сжал огромными лапищами голову. Оксане в какой-то момент показалось, что он расколет ее как орех.

Страдает. Мучается. Переживает.

Она положила голову ему на плечо. Нежно погладила по холодной, твердой щеке.

– Что мне делать? – прошептал могущественный глава «Стройкома». – Я не знаю, что делать…

Жениться на мне, дурачок. Другого выхода нет, иначе сойдешь с ума.

– Не думай об этом. – Оксана покрыла легкими поцелуями его лицо. – Помни только, что я люблю тебя.

Он молчал и не двигался, хотя должен был схватить ее в объятия и зайти на второй виток секса.

Нужно усилить атаку.

– Я люблю тебя, – повторила Оксана. – Я не представляю без тебя жизни. Только не бросай меня, только не бросай! Я злая, нехорошая, я тебя мучаю, но не бросай меня… Мне не надо много. Только бы видеть тебя, чувствовать твое дыхание, твои руки… Я люблю тебя.

Он стряхнул ее, как соринку, и вскочил.

– Иди, милый, иди. Прости меня и не думай ни о чем. Иди.

Только бы не зарычать от злости и не расцарапать ему лицо…

– Я приеду завтра, – сказал Барышев тоном, каким сообщал, что совещание закончено.

– Я буду ждать.

И всю ночь молиться, чтобы Ольга заметила твой плохо завязанный галстук и следы помады на воротнике рубашки… И мой длинный волос, зацепившийся за пуговицу пиджака.

– Я приеду, – повторил он и ушел, не поцеловав, не пожелав спокойной ночи и даже не махнув рукой на прощание.

Ничего, тем слаще будет победа. Такие рефлексирующие чистоплюи хоть и трудная добыча, но впоследствии – очень надежная.

Уж от нее-то он не будет бегать в гостиницу к какой-нибудь юной красотке – она знает, как закручивать гайки.

Жизнь с приездом Леонида Сергеевича превратилась в ежедневное веселое приключение.

Кулинарное в том числе.

Тесть оккупировал кухню и подпускал Ольгу к плите, только если хотел научить ее каким-нибудь тонкостям.

Сегодня он готовил лагман.

– Так! Славно булькает! – гарцуя возле плиты в Ольгином фартуке, провозгласил Барышев-старший и подтолкнул ее к кастрюле. – Вот. То, что надо. Приступаем к главному. Приступаем?!

– Приступаем, – согласилась Ольга, хотя главное, на ее взгляд, свершилось – подлива кипела, по кухне витал заманчивый аромат мяса и овощей со специями, а лапша янтарными полосками доходила в кипящей воде.

– Прежде всего ответь мне на вопрос – что есть суть и основа кулинарии? – строго спросил Леонид Сергеевич, поправив очки на переносице, как профессор на экзамене.

– Не знаю! – весело ответила ему Ольга.

– Ну, откуда ж тебе знать, – снисходительно потрепал он ее по плечу. – Суть и основа кулинарии – нюанс. Поняла?

– Никак нет, товарищ шеф-повар, – отрапортовала Ольга.

– Объясняю. – Барышев-старший запустил пальцы в одну из баночек с пряностями и бросил щепотку в подливу. – Вот, к примеру, такая малость, тьфу! А может дать жизнь блюду или, наоборот, уничтожить. Главное – знать, когда, куда и сколько этой малости добавить. И не дай бог! – Он поднял вверх указательный палец и погрозил им Ольге. – Не дай бог ошибиться хотя бы в одном из перечисленных моментов! Так, а теперь – нюхай!

Ольга, послушно склонясь над кастрюлей, понюхала.

Пахло бараниной, помидорами, зеленью со специями, словом – лагманом.

– Чувствуешь разницу? – торжествующе вопросил Леонид Сергеевич.

– Нет, – честно призналась Ольга.

– То есть как это нет? – Барышев-старший, за плечи отодвинув ее от плиты, с шумом втянул носом пар над кастрюлей. – Правильно, – констатировал он. – Разницы не ощущается, потому что это еще не все!

Он запустил пальцы в другую склянку и бросил в кастрюлю очередную щепотку каких-то травок.

– А теперь?

Ольга старательно принюхалась, пахло бараниной, помидорами, зеленью со специями… Хоть убейся – лагманом!

– Н-ну… – пожала она плечами, чтобы не расстраивать блестящего кулинара.

– Слушай, у тебя насморка случайно нет? – подозрительно посмотрел на нее тесть.

– Нет! – засмеялась Ольга.

– Тогда это случай из разряда безнадежных, – махнул рукой Леонид Сергеевич. – У тебя нечувствительный нос, а с таким носом в кулинарии делать нечего. Я вот, к примеру, по запаху определяю, достаточно ли соли!

– Ну да! – восхитилась Ольга и снова склонилась над кастрюлей, удивляясь, как можно учуять соль.

– Да. И это высший пилотаж. Ну, ладно, продолжим. Продолжим?

– А куда ж деваться?! – захохотала Ольга, понимая, что готова возиться с этим варевом хоть до вечера – так весело все получалось.

Барышев-старший откинул лапшу на дуршлаг и еще минут пять колдовал над кастрюлей, то уменьшая, то прибавляя огонь, что-то нашептывая и напевая.

Как он ни бился – пахло лагманом. Восхитительно, но – лагманом, и ничем больше, о чем Ольга не преминула ему сообщить.

– Ладно, – отмахнулся он от нее, – главное теперь, чтобы все это не перестояло. А где Сережа? Опять за полночь явится?!

– Сережа сегодня задерживается, – погрустнев, сказала Ольга. – Какие-то сложности у него в «Стройкоме». Он звонил днем.

Она соврала, Барышев не звонил. Но про сложности в «Стройкоме» она знала наизусть, поэтому просто повторила заученное за последние дни выражение.

– Ну, понятно, понятно… Конечно. Сложности.

Ольга видела, что Леонид Сергеевич верит в эту пустую отговорку не больше ее, поэтому, чтобы скрыть свое смятение, начала быстро накрывать на стол.

Во дворе послышался шум машины.

– Сережа! – Ольга, в чем была, выскочила на мороз. – Ну, наконец-то!

– Что за дурацкая привычка не одеваться? – сухо спросил ее Барышев и… прошел мимо в дом.

– Сереж… что-то случи…

– Я не буду ужинать, извини.

Он сбросил пальто, нервно разулся и поднялся к себе в кабинет.

Ольга закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Только бы не заплакать… Не завыть в голос.

Из кухни вышел Леонид Сергеевич, озабоченно посмотрел на Ольгу. В глазах у него был немой вопрос, и, чтобы он не успел его задать, Ольга поспешно сказала:

– Сережа не будет ужинать.

– А сам-то он где?

– Пошел к себе в кабинет. Ему надо работать.

– Работать? Ну, что ж, это похвально, – Барышев-старший сорвал с себя фартук, скомкал и зашвырнул в угол. – Только как бы не переусердствовал… Работать… Смотри, какой у меня сын работящий!

Леонид Сергеевич ушел в гостевую, а Ольга осталась стоять, закрыв глаза.

Чудесный вечер разбился, как хрустальная ваза…

Лагман не пах ничем, кроме лагмана. А муж не перестал ее игнорировать, даже подарив голубой бриллиант…

Ольга зябко поежилась, накинула шаль. Действительно, что за дурацкая привычка – бросаться раздетой навстречу Сергею?

Больше она никогда, никогда не будет выбегать к нему, как пятилетняя девочка.

Бриллиант – очень холодный камень…

Леонид Сергеевич все понимал – не маленький.

Сын ходит налево и потому, как человек, не до конца потерявший совесть, боится смотреть Ольге в глаза. И ему тоже.

В его бы время… выволочка на парткоме, за шиворот – и в семью.

А сейчас – это личное дело каждого. Хочешь, гуляй. Не хочешь, слыви тюфяком-подкаблучником.

Бешенство, клокотавшее внутри, требовало выхода, но прошли те времена, когда он мог указывать Сергею, чего нельзя делать…

Промаявшись минут пятнадцать в своей комнате, Леонид Сергеевич решил – он не имеет права не высказать своего отношения к происходящему. И даже не ради Ольги, которая все видит, все понимает, но из-за благородства и той самой «цельности натуры» не позволяет себе в адрес мужа подозрений, а ради самого же Сергея.

Ведь сам себя отравляет ложью, сжирает изнутри.

Леонид Сергеевич подошел к зеркалу, причесался, поправил связанный Ольгой джемпер и решительно направился в кабинет сына.

Только бы не вспылить, заклинал он себя, только бы не заорать на него, не припомнить парткомы и советские моральные нормы… Нельзя также говорить, что не для того они его с матерью воспитывали, чтобы он своим блудом жизнь семье отравлял.

Да еще какой семье!

Задумавшись, старший Барышев чересчур резко распахнул дверь кабинета, забыв постучать.

Сын лежал на диване в костюме и галстуке, закрыв глаза. Не спал, это точно, потому что нервно вертел в руке мобильный телефон, постукивая им по дивану.

– Работаешь, значит? – не удержался от язвительной интонации Леонид Сергеевич.

Сын открыл глаза, посмотрел на него в упор и снова закрыл.

– Я думаю, – сказал он. – Я всегда думаю лежа.

– Да, это кто как привык. – Леонид Сергеевич присел на край дивана. – Ты, значит, лежа…

Главное, не закричать, приказал он себе. И про партком – ни слова! Ни в коем случае.

– Ну, и что ты надумал?

– В каком смысле? – Сергей открыл глаза. Вблизи Барышев-старший увидел, какие они красные и измученные.

Тяжело врать-то! А раз тяжело, значит, не так уж все безнадежно.

– Слушай, Сергей, я ведь не Ольга, меня не проведешь.

– Что ты имеешь в виду? – холодно спросил сын. Так холодно, что не пробиться через эту глыбу льда ни увещеваниями, ни обращением к совести, которую он вдруг взял да потерял.

Только бы не заорать…

– Вот у тебя сейчас такое лицо, как в детстве было, когда ты врал.

– Перестань, отец.

– Я, конечно, могу и перестать.

– Вот и перестань!

– Но я все-таки продолжу. Что с тобой происходит?

– О чем ты?

Леонид Сергеевич почувствовал, что сдерживаться больше не может. Он вскочил, прошелся от стены к стене, остановился у окна и прижался лбом к прохладному стеклу.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я, – сквозь зубы произнес он. – Только не надо мне про неприятности на работе. Это ты Оле можешь лапшу на уши вешать. Со мной не выйдет. Давай выкладывай все начистоту. Будем вместе думать, как из того, во что ты влез по дурости, выбираться.

– Это не твое дело, отец, – жестко ответил Сергей, даже не посмотрев в его сторону.

– Что?! Что ты сказал? – Он не только сорвался на крик, но и саданул кулаком по раме. – Повтори!

– Я сказал, – с прежней невозмутимой холодностью процедил сын, – что тебе не следует лезть не в свое дело. Я уже не маленький, если ты этого не успел заметить. Я взрослый человек и не нуждаюсь в твоей опеке. В своих делах я разберусь сам. У тебя есть твои студенты, вот ты им лекции и читай на темы морали, а меня уволь. Хватит! – Он отшвырнул телефон на стол и сел. – Наслушался. Про партком и Буденного еще мне расскажи.

Леонид Сергеевич почувствовал тупую, ноющую боль в груди. Еще слово, и он потеряет сына.

В конце концов, эти нормы… морали могут меняться. В конце концов, он безнадежно устарел со своими парткомами, Буденными и взглядами на семью.

Он потер грудь, глубоко вдохнул и пошел к двери.

– Спокойной ночи, сын.

Ему показалось, что Сергей хочет вскочить, обнять его, признаться во всем и сказать: «Пап, запутался я, прости».

Но похоже, ему это только показалось.

Сергей снова лег и закрыл глаза.

Уеду завтра, решил Леонид Сергеевич, спускаясь по лестнице. Пусть разбираются сами. А то наворочу тут дел, да еще с сердечным приступом слягу. Они-то помирятся, разберутся с этими новыми нормами, а он…

Вдруг врагом на всю жизнь останется.

Все-таки личная жизнь – тонкая субстанция, и нельзя туда вот так, закатав рукава, лезть со своими устаревшими взглядами.

Надо срочно возвращаться домой.

Бежать…

Утром Сергей опять уехал, не попрощавшись, пока Ольга спала.

Вернее, она проснулась, когда он встал, но, верная своему вчерашнему решению не проявлять непосредственных чувств, сделала вид, что спит.

Она слышала, как он оделся, сквозь приоткрытые веки видела, как постоял пару минут у окна, о чем-то сосредоточенно размышляя.

Раньше бы она встала, прижалась к нему, обняла и спросила: «Все хорошо, Сереж? – И сама бы ответила: – Все хорошо. Главное, мы вместе, дети здоровы, а остальное – утрясется и рассосется».

Но теперь – нельзя встать, прижаться, обнять, спросить и самой ответить. Теперь она сохраняет свое достоинство. И гордость.

И так это больно и противно – их сохранять… Почему нельзя к нему кинуться и если не обнять, то хотя бы надавать пощечин и высказать все, что наболело?..

Он ушел – на цыпочках, крадучись, как преступник. А она осталась со своим достоинством и мокрой от слез подушкой.

А ближе к обеду ее поджидал еще один неприятный сюрприз.

Леонид Сергеевич вышел из своей комнаты с чемоданом и объявил, что уезжает.

– Как же так? – растерялась Ольга. – Вы же Новый год собирались с нами встретить! Леонид Сергеевич! Что случилось?

– Ничего не случилось, – ответил тесть, отчего-то стараясь не смотреть на нее. – То есть… из Новосибирска позвонили, вызвали. Необходимо завтра в институте быть. Заседание кафедры. Только и всего, Оленька, не огорчайся.

Врать Леонид Сергеевич не умел. Ольга видела – что-то он недоговаривает, что-то скрывает. И от этого снова захотелось заплакать, закричать и высказать все, что наболело.

И опять гордость не позволила этого сделать. Под ключ все эмоции, даже в кругу близких людей, иначе – наболтаешь лишнего, натворишь глупостей, разрушишь что-нибудь тонкое, а потом… Перестанешь быть женщиной, которой захочется дарить голубые бриллианты.

– Но вы ведь даже с Сережей не простились. – Ольга через силу улыбнулась, взяв тестя под руку. – Может, все-таки подождете до вечера, пока он с работы вернется… Леонид Сергеевич, ну, не уезжайте! – все-таки, не удержавшись, взмолилась она и едва не заплакала.

– Простился я с ним, – тяжело вздохнул тесть. – Вчера вечером как раз и простился. Опять ты меня по отчеству, Оленька, мы же договаривались. Эх, ты! – Он похлопал ее по плечу, пошел к двери – непривычно ссутулившись, опустив голову, но остановился вдруг, обернулся. Кажется, у него в глазах заблестели слезы. А может, так падал свет.

– Ну, давай, Оленька, давай я тебя поцелую!

Они расцеловались – тепло, в обе щеки, как родные, близкие люди. Какая тут к черту гордость… Ольга обняла его и прошептала, не скрывая слез:

– До свидания, папа. Я теперь… всегда все по вашему рецепту варить буду. Со специями и травками.

– Вот! Умница!

Он быстро вышел и направился к поджидавшему у дома такси.

Ольга побрела в детскую.

Там няня одевала на прогулку Петьку. Машка, Мишка и Костик носились по комнате, швыряя друг в друга свитера и носки.

– Если через пять минут не оденетесь, я вместо прогулки за уроки вас засажу, – сурово сообщила Анна Алексеевна детям.

– И я засажу, – величественно повторил Петька, сам натягивая носки.

Дети мигом угомонились, быстро разобрались, где чьи вещички, и по-солдатски быстро начали одеваться.

– Вы и с Петькой возитесь, Анна Алексеевна, и со старшими. Спасибо вам большое, – расчувствовалась Ольга.

– Из спасибо шубу не сошьешь, – неприветливо буркнула няня. – Я уж и сама собиралась вам напомнить, что к одному ребенку в няньки нанималась.

– Извините, я должна была об этом подумать, – растерялась Ольга. Она действительно упустила момент, когда все дети «прибились» к Анне Алексеевне и стали жить под ее неусыпным контролем. – Сколько я вам должна?

– Сочтемся. – Няня взяла на руки Петьку и направилась к двери с видом королевы. Остальные дети, как свита, потянулись за ней. – В следующем месяце будете расплачиваться, тогда и сочтемся.

– Пока, мам! – помахала Ольге Маша.

– Мам, ты только няню нам не меняй, – шепнул на прощание Мишка. – Она клевая!

– А ну не болтать! – прикрикнула «клевая» няня. – Михаил, санки бери! А Костик – коньки!

– Урра! – хором завопили мальчишки, кубарем скатываясь с лестницы.

Ольга осталась в детской, вдруг очень остро почувствовав одиночество.

У Сергея – работа и… еще что-то, у Леонида Сергеевича – студенты и лекции, детям хорошо с няней, а она…

Нужно сварить кофе и подумать, как жить дальше.

Что-нибудь хорошее и веселое придумать.

Пока кофе варился, Ольга позвонила мужу.

– Сереж, я выхожу на работу. После праздников. А еще я хочу Новый год встретить на крыше. Представляешь, небо, снег, елка, накрытый стол и мы с детьми… Как думаешь, можно это устроить?

– Оль, извини, я не могу сейчас говорить. Я на объекте, за городом, – глухо ответил Сергей.

Ольга представила его – в каске, ползающего по верхотуре лесов, – и нажала отбой. На объекте так на объекте.

Все равно она завтра же поговорит с Грозовским насчет работы, а Новый год встретит с детьми на крыше.

Надежда покупала в магазине подарки, когда сквозь витрину увидела притормозившую напротив в потоке машину Сергея.

Она уже расплатилась, поэтому, подхватив пакеты с коробками, вышла на улицу и помахала Барышеву рукой. Он сосредоточенно смотрел перед собой и ее не заметил. Пробка тронулась, и машина Сергея тоже.

– Сергей! – закричала зачем-то Надя, стараясь привлечь его внимание. Просто не привыкла, чтобы ее усилия не увенчивались успехом. Но Барышев проехал мимо с каменным лицом.

– Ну, ничегошеньки они не видят, кроме своей работы! – всплеснула руками Надежда, имея в виду и собственного Димку. Тоже вот так бы мимо проехал, если б она рядом кричала и руками размахивала.

Надя села за руль и, напевая, поехала к Ольге. Ничего она так не любила, как предпраздничную суету и вождение машины. Сейчас нагрянет к Ольге, вывалит новогодние подарки и попросит чаю – много-много и обязательно с чем-нибудь вкусненьким, у Ольги всегда домашняя выпечка найдется.

Ольга открыла дверь, зябко кутаясь в длинную шаль. У нее было грустное лицо и покрасневшие глаза. Заболела, наверное, решила Надежда, сгружая пакеты с коробками на пол.

– Уфф! – выдохнула она, сбрасывая шубу на небольшой диванчик в углу прихожей. – Привет! Умираю, пить хочу. Весь день по магазинам моталась, взмокла.

– Пойдем, я чай поставлю, – без обычного энтузиазма предложила Ольга и, плотнее закутавшись в шаль, побрела на кухню.

– Я ненадолго! – предупредила Надя, подхватывая пакеты. – Мы завтра утром уезжаем! Слушай, а у тебя чай готов уже? Если нет, воды дай, а то помру!

Ольга непонимающе на нее посмотрела, налила из кулера воды и протянула стакан.

Точно заболела, убедилась Надя, залпом выпив воду. Чайник был явно горячим, а заварник со свежезаваренным чаем стоял на столе.

– Ты есть хочешь? – рассеянно поинтересовалась Ольга, садясь за стол напротив.

– Только пить!

Не будет она нагружать Ольгу, вон как ее озноб бьет.

– Простыла? – сочувственно спросила Надежда.

– Что? А, нет. Просто… не по себе что-то. Ночью плохо спала. Зачем ты сумки сюда свои притащила?

– Надо. Вот, это тебе! – Надя достала из пакета самую большую коробку, протянула Ольге. – С наступающим, подружка!

– Спасибо, – Ольга, улыбнувшись, открыла коробку и посмотрела на дивной красоты блузку в райских птицах. – Очень красиво! У меня для тебя тоже кое-что есть. Потом принесу.

Отложив коробку, Ольга наконец разлила чай по чашкам, достала из холодильника шоколадный кекс.

– А это я Димочке купила, – Надя, развернув один из свертков, показала Ольге розовый галстук в красных сердечках. – Как думаешь, ему понравится?

– Веселенький, – грустно усмехнулась Ольга.

– Что, плохой?!

– Ну, почему же…

– Так я и знала, – вздохнула Надя и спрятала галстук в пакет.

Беда у нее со вкусом, вот что. Она знала это наверняка. Хоть убей – не понимала, почему яркие и веселые вещи, как правило, безвкусица, даже если стоят не одну сотню долларов.

– Вот не смогла удержаться, ну, не смогла! Сердечки такие миленькие, – пояснила она.

– А пусть Дима дома их носит, сердечки твои, – Ольга наконец-то рассмеялась своим обычным звонким смехом, и щеки у нее порозовели.

– Смешно тебе, да? Ладно, у меня еще для него подарок есть. – Надя торжественно извлекла на свет коробку с парфюмом. – Это уж без ошибки. Он только таким и пользуется. А ты что Барышеву даришь?

– Будешь смеяться, но тоже парфюм и галстук. – Ольга опять погрустнела и, словно вспомнив про шаль, плотнее в нее закуталась. Как в кокон.

– Слушай, а может, вы с Сережей к нам сегодня заскочите, а? Старый год хоть проводим, если уж Новый отдельно встречаем.

– А его сегодня в Москве нет. Уехал на весь день куда-то на одну из своих строек. Еще рано утром уехал.

– Как это утром уехал? – возмутилась Надежда. – Да я его днем видела!

Ольга вздрогнула и посмотрела на Надю так, будто она сказала что-то страшное.

– Где? – севшим голосом спросила она. – Где ты его видела?

– В центре. Я в магазине была, а он ехал. По улице. В машине.

Ольга, помрачнев, секунду помолчала, потом вдруг улыбнулась.

– Ну и как же ты его видеть могла, Надюха, если ты в магазине была, а он по улице ехал? Что ты говоришь-то, сама послушай!

– А вот и видела! – возмущенно воскликнула Надя.

Может, со вкусом у нее и беда, но со зрением и памятью полный порядок.

– Я ж из магазина-то выбежала!

– Ну?

И столько в этом «ну» было скрытой боли и призрачной надежды, что Надя растерялась.

– Ну, и что? – повторила Ольга.

– А он уже уехал, – пробормотала Надя.

– Он уже уехал, но ты его все-таки видела, – горько усмехнулась Ольга.

– Да нет же! Тьфу ты, черт! – Надя преувеличенно громко засмеялась. – Ладно, мне, скорее всего, и в самом деле показалось. То есть точно показалось! Как же я его видеть могла, когда он еще с утра уехал!

Теперь понятно, почему у Ольги красные глаза и почему она кутается в шаль. Да если б Димка сказал, что уехал, а сам…

Брр… Даже страшно представить.

Надя схватила нож и разрезала кекс на две части.

– Давай-ка лучше по сладенькому вдарим!

– Что-то ты уж как-то… чересчур вдарить собралась!

– А где еще гормоны счастья добыть, подруга?

Ольга кивнула, взяла свою половину и откусила от кекса большой кусок так, словно это было лекарство, которое обязательно надо принять.

– Завтра Новый год, – прошептала Оксана, прижимаясь к груди Сергея щекой.

Они лежали в истерзанной страстью постели и все никак не могли перевести дух.

Она слышала, как мощно колотится его сердце, и думала – мой, мой, только мой, хоть тысяча жен, хоть сотни детей…

– Слышишь, завтра Новый год! – потрясла она его за плечо.

– Да. Новый год. И что?

– Я тебя завтра не увижу.

Он ничего не сказал, только закурил, уставившись в потолок, а сердце его прибавило ходу, словно взбесившийся маятник.

– А послезавтра я улетаю… Ты можешь сделать мне подарок? Ведь на Новый год все делают друг другу подарки.

Барышев глубоко затянулся, задержал дыхание и словно не выдохнул дым, а выплюнул.

– Я собирался, – хрипло сказал он. – Мы сейчас поедем в самый шикарный магазин, и ты выберешь себе все, что хочешь.

– Все, что хочу? – Оксана приподнялась и заглянула ему в глаза. – Я хочу особенный подарок.

– Я же сказал…

В его глазах мелькнуло недовольство ее непонятливостью.

– Останься сегодня со мной.

Сергей с остервенением затушил сигарету в пепельнице, легонько оттолкнул Оксану от себя и сел.

– Ты же все знаешь.

«Знаю. Ты подкаблучник и трус. Но все равно будешь мой – пусть тебя ждут хоть тысяча жен, хоть сотни детей…»

– Только одну ночь! – Оксана обняла его за плечи. – Подари мне ночь. Я хочу хотя бы один раз проснуться рядом с тобой. Ну, пожалуйста, прошу тебя…

Он явно собирался сказать что-то резкое, но Оксана быстро закрыла рукой его рот. Она уже знала, как справляться с его нечистой совестью – просто не давать ей высказываться.

– Только одну ночь, – прошептала она. – Одну… Неужели я прошу слишком много?

Она протянула ему телефон, она уже знала, как справляться с его упрямством – просто самой проявлять упрямство, более сильное.

Он нерешительно взял мобильный из ее рук, и она сама нажала кнопку вызова Ольги.

– Оля… – Сергей так сильно закашлялся, что пришлось постучать его по спине и дать сделать глоток воды прямо из графина. – Оль, это я…

– Да, Сережа. Ты где?

Оксана прижалась к нему, чтобы слышать каждое слово.

– Все еще на объекте. Слушай, Оля, я ничего не успеваю. Наверное, задержусь тут до завтра. Ты не волнуйся.

– До завтра? – переспросила Ольга и, помолчав, добавила: – Ты знаешь, что Леонид Сергеевич уехал?

– Как уехал?

Барышев вздрогнул, словно его огрели кнутом. Ситуация выходила из-под контроля, и Оксана начала быстрыми поцелуями покрывать его спину.

Какой еще, к черту, Леонид Сергеевич… Из-за него он уедет? Надо выхватить телефон и нажать отбой. А еще лучше – крикнуть женушке, чтобы она катилась к черту.

– Папа сказал, что его вызвали, – услышала она голос Ольги. – Но… Сережа, он, по-моему, на что-то обиделся. Ты меня слышишь?

– Слышу, слышу, – пробормотал Сергей. – Нет, тебе показалось. Сама же говоришь, его вызвали.

Он отпихнул целующую его Оксану, встал, подошел к окну. Лицо его пошло красными пятнами.

«Как будто всю семейку притащил в мой номер», – зло подумала Оксана, глядя, как он с трудом подбирает слова, чтобы успокоить жену.

– Не волнуйся, Оль… Я приеду завтра. Все будет хорошо. Спокойной ночи…

Он размахнулся, чтобы выбросить телефон в открытую форточку, но взял себя в руки и сунул его под подушку.

– Я скотина. Я невероятная скотина, – сказал он, глядя Оксане в глаза.

«Ничего, я знаю, как с тобой справляться».

Она обхватила его за шею руками, ногами обвила туловище и повалила на кровать.

Надькин рецепт подействовал.

Гормоны счастья, добытые из огромного куска шоколадного кекса, сработали, и даже Сережин звонок не смог выбить ее из колеи.

Она слышала, какой усталый и измученный был у него голос, потому и не усомнилась – он на объекте, ночует в вагончике, со злым прорабом, которому такое соседство явно не по душе.

И потом, ведь Надя сама призналась, что не видела Сергея в Москве, он ей просто померещился в сумасшедшей предновогодней беготне за подарками.

Ольга спокойно, без сновидений выспалась, а утром повезла детей на новогодний спектакль. Уже наступили каникулы, и она больше всего любила эти последние дни уходящего года, когда все предвещает наступление чудесного праздника – запах елки, коробки с игрушками и подарками, составление праздничного меню и вечно снующие под ногами дети, которым не надо делать уроки, можно поздно ложиться и поздно вставать.

Нужно быть идиоткой, чтобы глупыми подозрениями и беспочвенной ревностью испортить себе предновогодний день.

Она сделает вот что. Она позовет Оксану встречать Новый год с ними на крыше. Чтобы самой себе доказать, что верит Сереже и верит в любовь.

Когда после спектакля они уселись в машину, Ольга была в прекрасном расположении духа.

– Ну, а кому понравилась маленькая разбойница? – весело спросила она детей, заводя машину. – Машка, тебе разбойница понравилась?

– Не-а, она старая, – поморщилась Машка.

– Разве? – засмеялась Ольга, ловко встраиваясь в поток машин на проспекте.

– Ага, – ворчливо ответила Машка. – Мы же близко сидели. И я видела, что никакая она не девочка, а тетя.

– В театре не бывает девочек, – объяснила Ольга. – Там взрослые артисты работают.

– А тогда пусть не обманывают! – Машка обиженно надулась и отвернулась к окну.

– Ничего ты, Машка, в искусстве не понимаешь… Костя, а тебе в театре понравилось?

– Мне все понравилось.

– А больше всего что?

– Мороженое.

Ольга расхохоталась.

– Вот и вози вас в театр! Мишка, а ты чего молчишь, а? Какой ты у нас важный…

В зеркале заднего вида она видела, что Мишка, напустив серьезный вид, смотрит в окно.

– Мам, что-то название знакомое – «Аэрополис». – Он указал на многоэтажное здание типовой советской застройки.

– Так это гостиница, в которой тетя Оксана живет! – обрадованно воскликнула Ольга. – Где мой телефон?

Телефон обнаружился у Машки, которая, пребывая в крайнем расстройстве от спектакля, гоняла на нем игрушки.

– Машка! – Ольга протянула назад руку и забрала мобильный. – Сейчас мы Оксану к себе заберем. Пусть она с нами Новый год встретит, а то она одна совсем…

Телефон после нажатия кнопки вызова неожиданно отключился.

– Ну, Маша! – возмутилась Ольга. – Ну сколько раз тебе говорить, чтобы ты с телефоном не играла! Бессовестная. Разрядила батарею своими играми дурацкими!

Она вдруг заметила свободное парковочное место недалеко от гостиницы и быстро нырнула туда.

– Ладно, сидите, я сейчас вернусь. Мишка, все двери заблокируй!

Она вышла из машины и быстро направилась к дверям, за которыми маячил огромный швейцар.

На продолжительный стук Оксана не открыла.

Ольга уже было подумала, что портье ошибся, заявив, будто она в номере, и собралась уйти, но дверь неожиданно распахнулась.

– Оксана… – Ольгу удивило замешательство, мелькнувшее у той в глазах, в одно мгновение переросшее в раздражение.

– Оленька! – Оксана, несмотря на то что была в полупрозрачном пеньюаре, вышла в коридор и плотно закрыла за собой дверь, давая понять, что приглашать Ольгу в номер не собирается. – Извини, я тебя не ждала. Не могу впустить. Я не одна, понимаешь? Извини меня.

– Что ты, что ты! – Ольга попятилась, ей показалось, что за всеми этими «извини» сквозит что-то грубое и… торжествующее. Мол, дура, неужели тебе до сих пор ничего не понятно…

– Я позвонить хотела, да телефон разрядился, – пробормотала Ольга, глядя не на Оксану, а на закрытую дверь ее номера. – Я пойду… Я хотела… ну, ладно, потом… Позвони мне, хорошо?

Не дожидаясь ответа, она развернулась и быстро пошла по коридору, словно убегая от собственных догадок и подозрений.

И зачем она сюда пришла? Бредовая идея – позвать Оксану на встречу Нового года. Не такая уж близкая она подруга. Да и не подруга вовсе – приятельница. Просто захотелось доказать самой себе, что Оксана ей… не соперница.

Глупо!

Ничего глупее она в жизни не делала.

Выбежав из гостиницы, она наткнулась на… машину Сергея. И не очень этому удивилась.

Ведь все и так было понятно…

Барышев ночевал не в вагончике с каким-то прорабом. Он ночевал здесь, в номере люкс.

Он ей врал, врал несколько месяцев, начиная с Таиланда. Он врал, изворачивался, клялся в любви, дарил дорогие подарки только для того, чтобы она ничего не заподозрила.

И Леонид Сергеевич так внезапно уехал, потому что все понял. И не смог ничего ей сказать.

Господи… Ольга прислонилась к машине Сергея, не обращая внимания на взвывшую сигнализацию.

Значит, тогда, на море, Оксана действительно хотела, чтобы она утонула…

А портрет… первый портрет, который бесследно пропал – Сергей просто забрал его.

Ольга засмеялась, потому что все это могло вызвать только смех. Потому что боль, которую она чувствовала, невозможно было пережить без смеха.

Ольга достала из сумки помаду и написала на боковом стекле воющего «Мерседеса»: «ТЕБЯ НЕТ».

Подумала и дописала: «ДЛЯ МЕНЯ».

Швейцар тревожно смотрел на нее сквозь стеклянную дверь. Сигнализация умолкла. Наверное, Барышев увидел ее в окно… Может быть, даже прочитал надпись.

Ольга вдруг обнаружила, что возвращается в номер. Она словно наблюдала за собой со стороны и вроде даже с усмешкой подначивала:

– Ну давай, давай! Посмотри им в глаза! И они пусть посмотрят!

Новый год с елкой на крыше…

Как хорошо, что не хочется плакать – только смеяться…

Она не стала стучать в дверь, просто распахнула ее ударом ноги – как в дешевой смешной мелодраме.

Оксана курила, лежа в кровати.

Барышев стоял посреди номера голый по пояс, прижимая рубашку к груди. Кажется, он ждал ее…

Как хорошо, что не хочется плакать.

– Оля, – чужим голосом сказал Сергей. – Оля…

Паника и конец света были в этом хриплом, надсадном «Оля».

Ольга и не представляла, каким жалким он может быть…

Оксана откровенно усмехалась, затягиваясь терпким дымом сигариллы.

Ольга захохотала.

Она хохотала долго, взахлеб, словно ничего смешнее в жизни не видела, чем полуголый, жалкий Барышев, хлопающий глазами, как провинившийся первоклассник, и злорадно ухмыляющаяся Оксана с зажатым в пальцах коротким окурком.

– Оля, – прошептал белый, как мел, Барышев и бухнулся на колени.

– Встань, Сереж, – тихо попросила Ольга, – это глупо.

Она развернулась и ушла, за ремень волоча по полу сумку.

Кажется, он что-то кричал ей вслед…

Кажется, Оксана его успокаивала.

Ольге не было до всего этого никакого дела.

Все органы восприятия мира как будто бы отключились.

Она не видела, не слышала, не осязала, не чувствовала.

Она жила и действовала на автомате.

На автомате вела машину, на автомате отвечала на вопросы детей.

На автомате заявила Анне Алексеевне:

– Соберите Петины вещи.

Потом невидящим взглядом осмотрела детей и прикрикнула:

– А вы быстро к себе в комнату и складывайте свои! Мы сейчас же уезжаем, то есть… переезжаем! Здесь будет ремонт. Нет. То есть да! Здесь будет ремонт и перестройка! Быстро!

Дети, замерев, испуганно смотрели на нее. Петька заплакал. Анна Алексеевна, подхватив его на руки, пошла в детскую.

– Я кому сказала! – закричала на детей Ольга.

Они гуськом потянулись по лестнице вверх, затравленно оглядываясь и готовые разреветься все вместе, хором.

Если бы Ольга соображала, что делает, она ни за что бы не допустила таких лиц у детей.

…Вещи почему-то не хотели влезать в чемодан. Ольга дергала молнию с маниакальным упорством, но ей не давал ходу то вывалившийся рукав, то подол юбки. Неожиданно сильные руки перехватили чемодан, быстро упаковали в него упрямые тряпки и легко застегнули молнию.

Ольга узнала – это были те самые руки, которые во сне вытаскивали ее из болота.

– Спасибо, Анна Алексеевна, – не слыша своего голоса, пробормотала она. – Вы на сегодня свободны. Я позвоню вам.

Анна Алексеевна посмотрела на Ольгу как на тяжелобольную, озабоченно покачала головой, хотела что-то сказать, но, решив, видимо, что это не ее дело и ей за него не платят, молча вышла из комнаты.

Как они переезжали, Ольга помнила отрывочно – улицы, светофор, сумки с вещами, ключ, застрявший в замке и с трудом повернувшийся, перегоревшая лампочка в коридоре, запах пыли и нежилого помещения.

– Мама, мам, а куда мы приехали? – чуть не плача, спросила Машка.

– Да ты что, Маш, не узнаешь?! – Ольга наигранно бодро размотала ей шарф и чмокнула в щеку. – Это же наша старая квартира. Мы в ней раньше жили.

Губы у Машки поплыли, она все-таки заревела – в голос, как маленькая. Петька, глядя на нее, тоже скуксился и захныкал, вцепившись Ольге в ногу.

– Машка эту квартиру не помнит, – мрачно констатировал Миша, раздеваясь и пристраивая куртку на вешалку. – Она ж тогда маленькая была!

– И я не помню! – сообщил Костик, который уже разделся и обследовал комнаты. – Но жить можно!

– Мама, мам, я не хочу тут, я домой хочу! – взвыла Машка, и ее поддержал Петька громким, заливистым плачем.

– Раздевайтесь! – закричала Ольга, не совсем понимая – она ли это кричит, и почему они оказались в этой пыльной, чужой квартире…

Сережа нас предал, вспомнила вдруг она. Да, да, Барышев променял семью на холодную, глупую дурочку, которая возомнила себя красавицей и хозяйкой жизни.

Все это так смешно и так пошло, что ее тошнит и кружится голова.

Пока Машка помогала раздеться Пете, Ольга прошла на кухню, включила чайник.

Придется учиться жить заново. Впрочем, она все это уже проходила, нужно просто вспомнить то ощущение, когда ты совсем одна и больше не на кого рассчитывать.

Ольга села на стул, у того подкосилась ножка, и она едва не упала, но удержалась. Вот так теперь придется учиться жить – балансируя на трех ножках.

Хорошо хоть, слез нет…

Сзади подошла Машка, обняла ее за шею.

– Мам, тут даже елки нет и подарков.

– Завтра все будет. И елка, и подарки. Завтра придет Дед Мороз и все принесет.

– Ну что ты врешь, мам? – всхлипнула дочь. – Ну нет же никакого Деда Мороза!

– Ну, вру, ну, нет. – Ольга прижала Машу к себе. – Но это же мы с тобой знаем, а Костя с Петькой еще маленькие. Ты им не говори. Хорошо?

– Все равно они скоро узнают, что чудес не бывает, – вздохнула Машка.

– Пусть узнают это попозже…

– А папа? Папа сюда приедет?

– Нет. Он нас предал. Променял на другую тетю…

Плакать совсем не хотелось.

Только выть. По-звериному – громко, отчаянно, тупо, с остервенением. Выплеснуть всю свою боль в этом вое – выплакать, раз нельзя ее высмеять…

В полночь, когда дети заснули, Ольга закрылась в ванной и, включив на полный напор воду, завыла, обхватив руками голову и раскачиваясь из стороны в сторону.

* * *

Никогда еще новогодние праздники не тянулись так долго.

Все оказалось не в радость – и суровая карельская природа, и даже Димкин роскошный подарок, шуба из белой норки. А все потому, что тридцать первого декабря Надя позвонила Ольге, чтобы поздравить ее с наступающим, и услышала…

Каждый раз при воспоминании о том, что она услышала, у Нади мурашки по коже бежали…

– Какой Новый год, Надь? – безжизненным голосом спросила Ольга в ответ на ее поздравления. – Елки нет, Сережи нет… Чудес не бывает…

– Как нет Сережи? – опешила Надя. – Куда он делся-то?

– Полюбил другую, – хихикнула Ольга. – Ну или не полюбил, а просто… Это неважно. Его нет. Для меня.

– Оль, да ты что говоришь?! – закричала Надя, но замолчала на полуслове, потому что все поняла.

Оксана.

Стерва, дрянь, для того и приехала на новогодние праздники, чтобы…

– Оля, – вкрадчиво прошептала Надежда, понимая, что Ольга находится на грани сумасшествия, и ее напускное равнодушие и болезненный смех – очень плохие симптомы, выдающие невыносимую боль. – Оль, ты там держись. Держись, слышишь?

Ольга промолчала, и это тоже было плохим признаком. Лучше бы она кричала, плакала, ругала Барышева последними словами…

– Оль, ты там покричи! Морду этой Оксане набей, слышишь?! Хочешь, я приеду, и мы вместе набьем? Ты меня слышишь?!

– Что? – равнодушно спросила Ольга. – А… да, и тебя с наступающим, Надюш…

Она повесила трубку, а Надя прорыдала до вечера, уткнувшись в белоснежную шубу.

– Матушка… – только и смог сказать Дима, увидев свой намокший от слез подарок и Надин распухший нос. – Даже боюсь спросить, что вызвало такую бурю эмоций накануне Нового года…

– Барышев гад! – всхлипнула Надя. – Подлец, козел, сволочь…

– Подожди… – Дима присел рядом с ней на диван и взял за руку. – При чем здесь…

– При том! – закричала Надя, вырывая руку. – Уж кто-кто, а он… – Она опять разразилась рыданиями, уткнувшись в шубу.

– А, понял, – догадался Грозовский. – Он что, изменил Ольге?

Надя ответила новым потоком слез.

В общем, все оказалось не в радость. Даже долгое уединение с Димкой, которому в кои-то веки никуда не нужно было бежать.

Надя уговорила его уехать из санатория на два дня раньше, потому что Ольга перестала отвечать на звонки.

Она застала ее – непричесанную, с серым лицом и безжизненным взглядом – на старой квартире. Ольга постарела на десять лет, нет – на целую жизнь.

– А, это ты… – сказала она, глядя мимо Надежды, и, шаркая тапками, поплелась на кухню, чтобы поставить чайник. Она горбилась, как старуха, куталась в блеклую шаль, как старуха, и руки у нее тряслись, как у старухи, когда она разливала чай.

На столе вместо обычной вазочки с вареньем стояла пепельница, полная окурков.

– Оль, ты что, курить начала? – встревожилась Надя.

Ольга пожала плечами, по-прежнему глядя мимо нее.

– Что? – спросила она. – А, да, кажется, чай несвежий…

– Оля, очнись! Жизнь-то не кончилась! – Надя шарахнула кулаком по столу. – Подумаешь, изменил… К черту его! Ты же сильная, Оль!

Ольга снова пожала плечами и, достав пачку дешевых сигарет из складок бесформенной серой одежды, закурила.

– Лень заваривать, Надь… Пей такой.

Надя поняла, Ольги здесь нет, осталась лишь ее оболочка – без души и без сердца, – все сгорело.

Она бросилась к ней, обняла и заплакала:

– Оленька… бедная моя… бедная…

– Надь, почему я бедная? Что случилось-то… Просто голова болит и настроения нет, – безучастно пробормотала Ольга.

Сергей в третий раз сосчитал все плитки на полу лестничной клетки и начал заново.

Он знал, что, когда считает в четвертый раз, в промежутке между тридцатой и пятидесятой плитками из квартиры выходит Ольга.

На сорок пятой дверь открылась и появилась она – с каменным лицом прошла мимо Сергея, сидящего на ступеньке, и стала спускаться. Он поднялся и поплелся за ней, как делал это уже неделю.

– Оля, я умираю без тебя и детей… Оля, я не прошу прощения, потому что знаю, такое простить нельзя… Оль, я только прошу позволить видеть хоть иногда тебя… и детей…

Подъездная дверь с грохотом захлопнулась перед его носом. «Как крышка гроба», – пришло в голову сравнение.

Барышев поднялся на два этажа выше, чтобы занять свою ступеньку, на которой дневал и ночевал уже больше недели. Он не мылся, не брился, не ел и пил только воду, которую выносила ему сердобольная бабушка, жившая в соседней квартире.

– Пей, милый, – приговаривала она, сочувственно глядя на Барышева. – Вода-то заговоренная, от всякой дури и хвори избавит. Вижу, человек ты хороший, только шибко запутался…

– Шибко, – кивал Сергей, до дна выпивая стакан заговоренной воды. – Очень шибко, бабуля…

Когда Барышев поднялся, бабулька уже поджидала его на лестничной клетке.

– Ну что, не простила?

Сергей отрицательно помотал головой.

– Ты, главное, не уходи. Сиди, пока не простит. Есть захочешь, ко мне постучи, я борща налью.

Бабка ушла, а Сергей снова начал считать плитки на полу. Где-то между двадцатой и тридцать пятой, при шестом пересчете, возвращалась Ольга с пакетами продуктов.

И ничего, что она проходила мимо, будто его здесь нет. Главное – он мог ее видеть, мог снова и снова сказать:

– Оля, я умираю без тебя и детей…

Больше всего на свете Анна Алексеевна хотела уволиться с этой работы.

Потому что приходилось очень далеко ездить, она безумно уставала от четверых маленьких детей, а ей было уже шестьдесят и хотелось хотя бы один день в жизни ничего не делать и провести его, лежа на диване и читая книжку.

Но уволиться она не могла – потому что, во-первых, нужно было помогать младшей дочери в одиночку растить сына, а во-вторых, Ольга Михайловна после переезда в эту квартиру впала в такой ступор, что оставлять с ней детей стало просто-напросто опасно.

Причину этого ступора Анна Алексеевна, конечно, прекрасно понимала, и от этого было вдвойне неприятно – она словно заново оказалась в ситуации, при которой ее младшая дочь осталась одна. «Хозяин жизни» не счел нужным скрывать наличие у него любовницы, и гордая жена ушла из дома с одним чемоданом, прихватив детей.

Разница была только в том, что этот «хозяин жизни» торчал постоянно на лестнице, зарос щетиной и имел такой несчастный и потрепанный вид, что невольно вызывал если не сочувствие, то как минимум желание принести ему еду и раскладушку. Анна Алексеевна исправно здоровалась с ним, а он – вставал и почтительно кивал, чуть ли не кланялся.

В общем, ситуация была неприятной, изматывающей, и как с ней справляться, Анна Алексеевна не знала. Она решила, что подождет еще денек-два, а потом устроит Ольге Михайловне выволочку – взрослая женщина, а ведет себя… как семнадцатилетняя девчонка, которой впервые изменил парень. Того и гляди, таблеток напьется или повесится, а что четверо детей сиротами останутся, наплевать…

Дочке, во всяком случае, такое промывание мозгов помогло – правда, не с первого раза и с отрезвляющей пощечиной. Так, может, и здесь поможет.

Анна Алексеевна подготовилась к разговору, пару раз прокрутила в голове резкие аргументы типа «ведете себя как дурочка» и «детей не замечаете, а они страдают», но… Ольга Михайловна на ее настойчивый стук сегодня почему-то не открыла.

– Она не выходила никуда, – выдохнул Барышев, сидевший на ступеньке с видом больной побитой собаки. – Стучите, звоните…

Но ни на звонок, ни на стук хозяйка не открывала.

«Если что с собой сделала, никогда себе не прощу», – подумала Анна Алексеевна, с новой силой заколотив кулаком в дверь.

– Ольга Михайловна! Черт! Ольга!

Там же Петька, стучало в голове, а вдруг и с ним что-нибудь… Она же как истукан, не соображает ничего!

Дверь распахнулась, Ольга посмотрела на нее невидящим взглядом и пропустила в квартиру. Всклоченные волосы, еще больше посеревшее лицо и пустые глаза – словно за эту ночь ушла, утекла из нее еще одна маленькая частичка жизни, и сегодня опять утечет, и завтра…

Господи, да разве мужики того стоят, чуть не закричала Анна Алексеевна, но вместо этого проворчала, раздраженно снимая сапоги и пальто:

– Сколько можно человека на лестнице держать?! Я вам стучу, звоню!

– Извините, – пробормотала Ольга и ушла в комнату, кутаясь в серую, старушечью шаль.

– Извините! – Анна Алексеевна пошла за ней, глядя, как Ольга прямо в тапках с ногами залезает на диван, натягивает на себя плед и привычно смотрит невключенный телевизор.

– Я час целый в транспорте давилась! – повысила голос няня. – Мне к вам с тремя пересадками ехать! Очень неудобно! Очень!

Ольга не реагировала, уставившись в пустой пыльный экран. Да она вообще меня не слышит, испугалась Анна Алексеевна и, подойдя поближе, закричала хозяйке в ухо:

– Просто не знаю, что и делать! Не с руки мне к вам ездить! И потом, устаю я у вас! Это же не дом, а какое-то детское учреждение! Столько детей!

Ольга встала и побрела на кухню, сгорбившись и шаркая тапками.

– Слава богу, что старшие наконец в школу уехали! – не сдавалась Анна Алексеевна, следуя по пятам за Ольгой. – А то просто с ума можно сойти, этому дай, за другим присмотри, третьего накорми, четвертый, того и гляди, лоб себе расшибет! И тесно! Две комнаты на такую ораву! Тесно… я не знаю, что делать!

Ольга замерла у плиты, словно не понимая, зачем подошла к ней.

«Дать ей, что ли, пощечину, – в отчаянии подумала Анна Алексеевна, – может, и уволит к чертям, зато в себя придет».

Няня уже приготовилась размахнуться…

Но тут Ольга к ней обернулась. Лицо ее искажала ярость.

– Можете убираться отсюда к чертовой матери! – заорала она и, сжав кулаки, стала наступать на няню. – Уходите! Никто вас здесь не держит!!! Убирайтесь!

– Ну, слава богу… – отступая, пробормотала Анна Алексеевна. – Прорвало наконец-то. Совсем другое дело! А то который день как неживая. Петя проснулся уже?

Ольга, словно очнувшись, смотрела на нее с удивлением – будто только что увидела.

– Анна Алексеевна?..

– На вашем месте я бы накрасилась, причесалась и переоделась, – уходя в детскую, проворчала няня. – А то страх смотреть!

* * *

Ленка, как всегда, была благодарная слушательница – молчаливая, понимающая и сочувствующая.

Она не перебивала, не давала советов, а главное – считала Оксану почти божеством и потому никогда не подвергала сомнениям ее слова и поступки. Оксана и ее жизнь были для Ленки увлекательным спектаклем с красавицей-актрисой в главной роли.

Она и сейчас восторженно смотрела, как Оксана бросает в чемодан вещи, и завороженно слушала ее монолог.

– Я не могу его достать, Ленка, понимаешь?! Телефоны не отвечают, в «Стройкоме» Барышева уже несколько дней не видели… Черт! – Оксана оглядела пустой шкаф и застегнула чемодан, придавив крышку коленом. – Черт! У меня кончилось время, кончились деньги! Я и так задержалась здесь! Меня могут уволить, а тогда вообще – хоть на панель!

Под «панелью» Оксана подразумевала сожительство с каким-нибудь средней руки бизнесменом, который первым при столь стесненных для нее обстоятельствах польстится на ее красоту.

Вот только ждать его можно долго… А до этого… опять поставлять с Атхитом малолетних девочек в городские бордели. Это, конечно, худший вариант развития событий, но…

…В последнее время мечты отчего-то перестали сбываться, и ее все больше затягивало болото жизненных неурядиц. Еще чуть-чуть, и она рискует пополнить ряды таких вот Ленок – неудачниц и серых мышек.

Оксана, присев на кровать рядом с ней, вытрясла из пачки сигарету – денег на сигариллы уже не хватило – и закурила. Поперхнувшись отвратительным дымом дешевого курева, Оксана закашлялась и со злостью затушила сигарету о тумбочку, хотя рядом стояла пепельница.

Ленка смотрела на нее с обожанием.

– Ну, вот скажи мне! – Оксана схватила ее маленькую безвольную ладошку и сильно сжала. – Скажи! Почему мне так не везет?! Всю жизнь! Ведь впроголодь всегда сидела, языки в общаге зубрила, глаза гробила, думала – выгрызу свое счастье у жизни! И что? Казалось, поймала удачу, схватила за хвост. Как же! Француз! Иностранец! Вот она, жизнь – Париж, миллионы, прислуга, бриллианты… Хрен тебе! Увез в эту тьмутаракань тайскую, посадил в четырех стенах и копейки считал, шизик несчастный! Лягушатник хренов! Еле развязалась с ним, чтоб он сдох! Сейчас тоже думала – вот он, шанс! И так все хорошо шло, так хорошо!

Она достала еще одну сигарету и опять закурила – сил не было, так хотелось заглушить хоть чем-нибудь кипевшую внутри злобу.

– Что-то ты не так, наверное, сделала, – вдруг подала голос благодарная зрительница, которая обычно воздерживалась от оценок и комментариев.

– Да все я не так сделала! – вскочила Оксана. – Все! Идиотка я! Ведь видела, с кем дело имею, видела! Нельзя было его за рога брать! Аккуратнее следовало, осторожнее… Господи! Всю жизнь горю из-за своей дури!

– Да ладно тебе… – Ленка потеребила коралловые бусы, подаренные Оксаной. – Ты красивая, все у тебя будет.

– Все будет, все будет, – пробормотала Оксана, открывая бар. – Слушай, Ленк, у меня тут виски есть. Давай выпьем!

– Да ты что! Мне еще на работу, – испугалась Серегина.

– Да хрен с ней, с работой. Позвони, скажи, что заболела!

– Ну, не знаю…

Оксане вдруг показалось, что подруга смотрит на нее не с таким уж и обожанием. Скорее – с сочувствием. Словно у любимой актрисы порвался наряд, и стало видно некрасивое, несвежее белье.

Стараясь прогнать это неприятное наваждение, Оксана быстро разлила по бокалам виски и первая, не чокаясь, залпом выпила.

– Не бросай меня, Ленка… не бросай, а? – прошептала она.

Ей вдруг стало понятно, что маленькая, некрасивая, рыжая Серегина – единственное существо в мире, которому она небезразлична. И это так не похоже на ее грандиозные планы на жизнь…

Господи, как спокойно, как хорошо, наверное, быть страшненькой и ничего не хотеть – забился в свою нору и живи. Глядишь – счастье само постучится, такое же страшненькое и без претензий.

Оксана налила себе еще виски и выпила – медленно, обдумывая неожиданную мысль: хорошо ничего не хотеть.

Хорошо быть серой мышкой и жить, забившись в тесную норку…

А все эти страсти-мордасти смотреть только по телевизору или… наблюдать у красивых и амбициозных подруг.

– Счастливая ты, Ленка, – вздохнула Оксана.

– С ума сошла? – возмутилась Серегина, отставив полный бокал на тумбочку.

– А что? Нормально живешь. А я вот… Ни кола ни двора. Дура ты, Ленка, счастья своего не понимаешь.

– Я, может, и дура… – Серегина вдруг схватила бокал и, зажмурившись, влила в себя виски.

– Не может, а точно…

– Ну дай сказать! Я живу нормально… как… как мышь какая-то! Серая такая, маленькая мышь! Радости я в жизни не видела. Ни любви, ни радости…

– Ах, тебе все же любовь с радостью подавай! – развеселилась Оксана. Значит, ее мысль оказалась неверна – такие, как Ленка, тоже всего хотят, только скрывают. И лишь виски развязывает им язык. – Может, и денег много тоже хочешь! – ткнула она в бок подругу.

– Главное, любовь, а с деньгами уж как получится, – грустно вздохнула Ленка и сама решительно разлила по бокалам виски. – Ну! Давай!

Они чокнулись, выпили, помолчали.

Оксана прикурила сразу две сигареты – может, хоть так удастся добиться желаемой крепости. Ленка смотрела на нее и правда без обожания. И даже без сочувствия. Скорее – с обыкновенным бабским любопытством.

– Ты, что ж, так и улетишь, не поговорив с ним? – словно подтверждая ее догадку, поинтересовалась Серегина.

– Не знаю, – зло огрызнулась Оксана. – Попробую отловить его сегодня. Последний раз!

Ольга приходила в себя медленно – словно после продолжительного наркоза.

Сначала она научилась понимать, что говорят няня и дети, потом заметила, что в подъезде «дежурит» Барышев, и, наконец, увидела, что выглядит ужасающе – серое лицо, запавшие глаза, непричесанные волосы.

В принципе, ей не было до всего этого дела, кроме детей, конечно, но с возродившейся восприимчивостью придется что-то делать – как-то реагировать на слова, что-то говорить, а у нее ни на что нет сил.

Даже приводить себя в порядок не хочется.

К чему?

Сегодня утром она безразлично взглянула на себя в зеркало и пригладила рукой волосы. Можно, конечно, причесаться, накраситься, переодеться, только – зачем, если глаза мертвые, внутри холодно, и хочется только спать, спать и спать…

Неожиданно в зеркале возникло отражение Анны Алексеевны. Няня смотрела на нее жестко, с вызовом. Сейчас выговаривать будет, догадалась Ольга и с усмешкой, глядя на няню в зеркало, сказала:

– Да знаю я все. Нельзя из-за мужика раскисать, потому что у меня дети и надо жить дальше. Ради них жить. Только… Не получается. Не получается…

– Тонула я как-то, – бесстрастно произнесла няня. – Давно, еще девчонкой была…

Ольга повернулась и уставилась на нее с недоумением. Еще не хватало выслушивать чужие воспоминания… Она фыркнула и раздраженно пошла на кухню, но Анна Алексеевна, как привязанная, последовала за ней.

– Пошла на Москва-реку, – монотонно рассказывала няня, – к экзаменам готовиться. Мы с матерью в Татарове жили, с Серебряным Бором рядом. Полезла в реку, заплыла далеко и в воронку угодила…

Ольга насыпала в турку кофе, налила воды, поставила на огонь. Заткнуть, что ли, уши демонстративно?..

– Вот я в этой воронке барахтаюсь из последних сил, а меня вниз все затягивает, закручивает. Воды нахлебалась, кричать пробовала – без толку. Народу на пляже мало, да и не слышно, далеко от берега. Вот и пришел мне конец, думаю. Как же так! Молодая, школу даже еще не кончила… Так себя жалко стало, что руки сами повисли и я трепыхаться перестала. Вот-вот под воду уйду. В общем, простилась я уже с белым светом, да вдруг меня как молнией шибануло. Стенд у нас на пляже стоял, старый такой, обшарпанный. «Безопасность на воде» назывался. И вот возник он у меня перед глазами, а на нем инструкция с картинками – как из воронки выбираться. Нырнуть надо в эту самую воронку. Нырнуть, отплыть под водой в сторону и там вынырнуть. Просто вроде. Только страшно очень. Она тебя затягивает, а ты туда же еще и ныряешь! Страшно, но надо… Нырнуть поглубже и отплыть в сторону!

– И вы… нырнули? – спросила Ольга.

Зачем спросила? Какое ей до этого дело? Она завороженно смотрела, как кофе поднимается к краям турки.

– Ну, видишь, перед тобой стою. Не утонула, значит.

Анна Алексеевна развернулась и ушла. Кофе убежал, заливая газ. Пламя погасло.

Вот и она погасла… И нет силы, способной ее зажечь. Как там няня рассказывала – нырнуть поглубже и отплыть в сторону?

А если сил нет?

Тебя в воронку затягивает, а ты туда же еще и ныряешь?

Господи… Закрыть бы окна и двери и не выключать газ. И тогда окончательно затянет в эту воронку. А отплыть в сторону – сил нет… Или только кажется, что их нет? Ведь нашлись же тогда, после тюрьмы, после предательства первого мужа.

Ольга решительно выключила газ и пошла в свою комнату – краситься, делать прическу и переодеваться.

Она попробует.

Попробует выплыть.

То, что с ней что-то произошло, было понятно сразу.

Ольга не выглядела отрешенной, а каменное лицо стало решительным. Она вышла из квартиры с видом человека, знающего, что делать и как жить дальше. Она обошла Барышева, сидевшего на ступеньке, словно он был досадной помехой на пути – вроде кирпича. Или грязной лужи.

– Оля! – Сергей вскочил. – Оля, подожди! Послушай меня!

Ответом ему был стук каблуков и удаляющаяся спина.

Вдруг заболело сердце – впервые за всю жизнь, – всерьез, сильно, заболело давящей, не дающей дышать, болью.

– Оля!

Перед носом захлопнулась подъездная дверь.

Как крышка гроба.

На этот раз он догонит ее, даже если это будет стоить ему сердечного приступа, а может, и жизни…

Сергей вздохнул поглубже, схватился за разрывающуюся от боли грудь и выбежал из подъезда.

– Оля, подожди!

Она уже садилась в машину, как прежде, элегантная, холеная и красивая. Только очень уж холодная.

Дверь захлопнулась у Сергея перед носом – опять эта проклятая дверь! – и машина, обдав его снежной крошкой, словно плюнув в лицо, уехала.

– Я не уйду отсюда! – закричал ей вслед Барышев. – Слышишь?! Я буду приходить каждый день! Я буду дежурить у твоих дверей вечность, пока ты не простишь меня!

Сердце словно лопнуло в груди. Чтобы не упасть от дикой боли, пронзившей все тело, Сергей, согнувшись и схватившись за грудь, добрел до лавочки и повалился на нее.

– Мужчине плохо! – как сквозь вату услышал он женский крик. – «Скорую» вызовите!

– Не надо, – теряя сознание, прошептал Барышев. – Я хочу умереть…

Все утро Грозовский размышлял, как бы ему связаться с Сергеем.

Его телефоны не отвечали, а ехать в «Стройком» было неудобно, да и некогда. А поговорить надо позарез, потому что Надька места себе не находит, даже ревновать перестала и хозяйство совсем забросила – с утра до вечера все читает какие-то психологические книжки, отыскивая рецепты, как помочь человеку выйти из стресса.

– Димочка! Ты знаешь, что измена любимого человека в шкале стрессов на первом месте?! – спросила Надя сегодня утром, забыв сварить ему кофе и приготовить хотя бы яичницу.

– Вчера ты говорила, что на втором, – простонал Грозовский. – После смерти любимого человека.

– А практика говорит, что на первом! Да лучше б он сдох… то есть умер, этот Барышев, чем изменил!

– Ты соображаешь, что говоришь?! – возмутился Дима, пытаясь найти в холодильнике хоть что-нибудь подходящее для завтрака. Он нашел пачку крекеров, йогурт, колбасу и соорудил из всего этого гамбургер.

Кофе ему сварила кофе-машина – слава богу, для этого нужно было только нажать кнопку.

– Соображаю! – крикнула Надя. – Если б мне пришлось выбирать между твоей изменой и твоей смертью…

– Так, тихо! – Дима предостерегающе поднял руку. – Я знаю, ты выбрала второе. И поэтому перестала меня кормить.

– Ой, Димочка! – Надя бросилась к холодильнику.

– Я уже ем! – заорал Грозовский, трагически выставив перед собой экзотический бутерброд. – Черт-те что, между прочим.

– Ой, прости… – Надя начала делать какие-то реверансы, наливать кофе, добавлять сахар. – Только, Димочка, ты должен что-нибудь предпринять, чтобы спасти Ольгу! У нее… у нее… – Она заглянула в книгу, которую не выпускала из рук. – У нее психогенный ступор! Вот.

Грозовский дожевал бутерброд, отхлебнул кофе, оказавшийся приторно сладким, вскочил и жестом показал Наде, что все это достало его по горло.

– Ты должен что-нибудь сделать, – упрямо повторила Надя. – А то…

Дима, схватив куртку, выбежал из квартиры, чтобы не слышать, чем грозит ему бездействие в отношении барышевской измены.

С Ольгой говорить было бесполезно, поэтому он вернулся к своему первоначальному плану – побеседовать с Сергеем и, может быть, вместе, за бутылочкой текилы или абсента выработать некий стратегический план, перед которым не сможет устоять даже Ольга.

Но Барышев не отвечал ни по одному из телефонов, наверное, все же придется ехать в «Стройком». Или проще найти его возле Ольгиного дома? Надя говорила, что он там даже ночует.

Грозовский так мучительно обдумывал эту мысль, что не очень-то понял, какие документы показывает ему Денис – новый сотрудник из молодых да ранних.

– Все нормально, Дмитрий Эдуардович?! – обеспокоенно спросил Денис, глядя, как шеф третий раз перебирает договоры.

– А? Да. По-моему, толково составлено. Юристам показывал?

– Нет еще, но поверь, все здесь грамотно.

– Верю. Но юристам все же дай. Пусть глянут.

Грозовский потер виски. Все-таки он лучше съездит в «Стройком», а то в Ольгином подъезде разговор может не получиться. Скорее всего, в подъезде Сергей находится тоже в этом… психогенном ступоре. А на работе из этого ступора – хочешь не хочешь – выведут. Это он по себе знает.

Денис не уходил, стоял с договорами напротив стола и словно чего-то ждал.

– Ты, это… – Грозовский решил проявить внимание к недавно устроившемуся сотруднику, а то очень уж у него недоуменный был взгляд – шеф, мол, думает о чем угодно, только не о работе. – Как тебе у нас? Освоился?

– Прекрасно! – слегка напыщенно ответил Денис, расправив накачанные широкие плечи. – У меня вообще с этим проблем не бывает. Способность мгновенно адаптироваться к новым условиям – одно из моих главных качеств.

Да, этому кадру точно никакой ступор не грозит. Такие люди нам нужны, про себя усмехнулся Грозовский.

– Понятно. Ну а народ? Как у него с адаптацией?

– И с народом у меня проблем нет, – отрапортовал свежеиспеченный начальник креативного отдела. – Народ меня любит.

– Значит, все о’кей?

– Даже олрайт! Теперь вот что… – Денис деловито прошелся от стены к стене, всем своим видом давая понять, как важно все, что он говорит и делает. – Я прокачал кое-какие свои каналы насчет Монреаля… И результат меня порадовал. Перспективы проглядываются заманчивые! – Он торжествующе замер перед Грозовским. – Очень заманчивые!

– Ну-ка, ну-ка, поподробнее, – подался к нему Дима, мигом забыв о своих сомнениях, где лучше встретиться с Барышевым. – Я с этим Монреалем уже пять месяцев вожусь.

– Есть конкретные предложения от одной солидной компании, – заговорщицки тихо произнес новый начальник отдела.

– Насколько конкретные?

– На все сто!

– Так… – Дима встал, передвинул стул, стоявший напротив стола, к своему креслу, показывая Дунаеву – такая, кажется, фамилия у новенького, – что сейчас они равноправные партнеры, а не шеф с подчиненным. – Давай, рассказывай.

Дунаев с готовностью сел рядом и, закурив, поведал о своем дяде, который, эмигрировав в Канаду десять лет назад, открыл консалтинговое агентство и очень преуспел, а теперь горит желанием переключить ключевых клиентов на обслуживание в русском рекламном агентстве, поскольку знает, насколько находчивее и изобретательнее соотечественники в решении сложных задач.

– В общем, у нас есть реальная возможность соединить его знание канадских реалий с нашим креативным потенциалом. Обоюдовыгодно, разумеется.

Перспективы всерьез захватили Грозовского, он ощутил азарт, который всегда приходил к нему в предчувствии выгодной сделки.

– Да-а… – протянул Дима. – Все это внушает некоторые надежды. А ты молодец!

«Такие кадры нам нужны», – чуть не добавил он, но сдержался.

– На том стоим! – ухмыльнулся то ли Дунаев, то ли Дунайский, Дима точно не помнил.

– Если хоть пятьдесят процентов из всего того, что ты сказал, выгорит…

Договорить Грозовский не успел – распахнулась дверь, и Ася, девушка с ресепшн, радостно выпалила:

– Дмитрий Эдуардович! Там Ольга Михайловна приехала!

– Ольга?! Где она? – Дима вскочил, поймав на себе удивленно-ревнивый взгляд Дениса – что это за дамочка такая, при появлении которой так возбудился шеф?

– У художников она, Дмитрий Эдуардович, – Ася посторонилась, выпуская Грозовского из кабинета.

– Извини, потом договорим, – обернувшись, сказал Дима Дунаеву-Дунайскому и умчался, словно от этой Ольги Михайловны зависел весь его бизнес.

– Клиентка? – уточнил Денис у Аси.

– На вашем месте раньше работала, – усмехнулась Ася и ушла, закрыв за собой дверь.

Денис пересел в кресло Грозовского и закинул ноги на стол.

«Неплохо, неплохо, – подумал Дунаев. – Настолько неплохо в этом «Солнечном ветре», что препятствия типа Ольги Михайловны нужно устранять, не задумываясь».

Ольгу действительно окружили художники, но, как только Грозовский вошел в кабинет, они понимающе переглянулись и вышли.

– Привет, – Дима взял Ольгу за руку и заглянул в глаза. Рука оказалась холодной, а глаза – прозрачными, как льдинки. – Ну? Как ты?

– Никак, – улыбнулась она, отнимая руку и отводя взгляд. – Никак, Димка…

– Я могу тебе чем-нибудь помочь? Ты только скажи, чем – все сделаю, ты же знаешь!

– Знаю, Димка, знаю. Я потому и пришла. Мне ведь больше идти-то не к кому. У меня только ты есть и Надя. Мне квартиру продать надо. Продать и другую купить.

– Пожалуйста. У меня связей полно с риелторами. И подыщут, и продадут. Это не проблема.

– Только мне срочно надо. Прямо сейчас, – твердо сказала Ольга.

– Можно и срочно. Но спешка в таком деле вещь лишняя. Зачем тебе это?

– Мне от него скрыться надо, понимаешь? – сквозь зубы процедила Ольга и, сжав кулаки, отвернулась к окну. – Я его видеть не могу, – глядя глазами-ледышками на серое небо, сказала она. – И не хочу. Мне нужно, чтобы он даже не знал, где я живу, понимаешь?

– Конечно, конечно, – пробормотал Дима.

Кажтся, мужской разговор с Барышевым за бутылочкой абсента или текилы накрылся… Он теперь по другую сторону баррикад, он с Ольгой, а значит – не может советовать Барышеву, как ее снова завоевать. Ведь это будет предательством… Или нет?! Господи, как сложно-то все! А главное, пока все не разрешится, Надька его голодом заморит и выучит все психиатрические диагнозы.

– Я бы сама это сделала, – виновато улыбнулась Ольга, – но… Не в лучшей я сейчас форме, Димка. Соображаю плохо.

– Зачем же сама! – Грозовский сел на подоконник, чтобы видеть Ольгины глаза и попытаться хоть как-то пробиться к ее разуму. – Я же сказал, Оль, все сделаю. Только… Может, не стоит принимать решения сейчас, а? – Дима снова взял и сжал ее холодные пальцы. – Сама же говоришь – плохо соображаешь, а?

Ольга смотрела на него, словно не видела…

– Поговори с Сергеем…

Глаза ее потемнели, она вырвала руку.

– Не сейчас, не сейчас! – Грозовский понял, что не стоило так прямолинейно.

Господи, сложно-то как!

– Ты подожди, дай себе немного времени, – вкрадчиво продолжил он. – Ну, подумай! Ведь это жизнь. Твоя и его. Здесь сгоряча рубить нельзя. А?

– Ты только что обещал мне помочь, – металлическим голосом произнесла Ольга.

– Так я и не отказываюсь! – Грозовский спрыгнул с подоконника, полный решимости помочь Сергею – хотя бы зародить сомнение в этих холодных глазах. – Оль, только мне кажется…

– Так ты поможешь? – перебила она его.

Дима замер и понял – эту схватку он проиграл. Он по другую сторону баррикад и помочь Сергею ничем не может…

– Завтра я пришлю к тебе риелтора, – пообещал он Ольге.

Сергея отпустили из больницы на следующий день, поставив пару капельниц и посоветовав поменьше волноваться.

Поменьше волноваться… Легче было умереть там, на лавочке, чем выполнить это предписание.

Из больницы Барышев поехал в «Стройком», потому что, раз он не умер, нужно было как-то жить, а на него завязаны сотни людей, связей, проектов и планов. Поэтому он отдаст сегодня все необходимые распоряжения, поставит все свои подписи, созвонится-договорится и… снова на ступеньку – ждать Ольгу, валяться у нее в ногах и пить заговоренную бабкину воду «от всякой дури».

На крыльце «Стройкома» стояла Оксана – в куцей курточке, лезвиями-глазами высматривая добычу. Ядовитый скорпион.

Как она могла казаться ему красивой?..

Он прошел мимо, но Оксана схватила его за рукав.

– Сережа!

Он вырвал руку и пошел дальше, но она забежала вперед и преградила ему дорогу.

– Сергей!

Барышев в упор посмотрел на нее. Почему он раньше не замечал, какой у нее узкий лоб и как уродливо близко посажены глаза? Почему не видел нечистого цвета кожи и некрасивого изгиба губ – будто она готова сказать что-то грязное…

– Чего ты хочешь?! Чего ты от меня хочешь?! – в отчаянии спросил он, понимая, как глупо и пошло звучит этот вопрос.

Оксана молчала. На глазах у нее показались слезы, губы дрогнули.

– Ты не понимаешь, что мы с тобой наделали… Я сам не понимал.

– А теперь понял? – хрипло спросила Оксана.

– Понял. Слишком поздно, но понял.

– Сережа, я люблю тебя.

– Нет, ты меня не любишь. И я тебя не люблю. Это что-то другое. Похоже на любовь, но что-то совсем другое…

Похоть, хотел добавить он, но промолчал. Похоть с моей стороны, а с твоей – что-то вроде сафари на олигарха.

– Почему ты решаешь за меня? – со слезами в голосе спросила она.

– Это было чудовищной глупостью, – стараясь не сорваться на крик, подчеркнуто-сдержанно произнес Барышев. – Мы оба сделали ужасную глупость…

– Не говори так!

– Это все я… Надо иметь мужество признать это. Прости меня. Если можешь.

Он отодвинул ее и вошел в здание. Дверь не успела закрыться, когда он услышал отчаянное:

– Я улетаю! Сегодня!

– Счастливого пути, – одними губами беззвучно сказал Сергей.

Посадку уже объявили, но Оксана не торопилась – ей казалось, что, как в кино, в последний момент в зал вылета ворвется запыхавшийся Барышев, схватит ее в объятия и скажет так, чтобы все услышали:

– Я люблю тебя! Я жить без тебя не могу!

Но минуты убегали, а Барышева все не было… Только Ленка рядом противно чавкала, щелкая семечки, и шмыгала то и дело простывшим носом. Оксана последний раз бросила взгляд на вход, взяла чемодан и направилась к рамке металлоискателя. Ленка засеменила за ней.

– Значит, все? – спросила она. – Прошла любовь, завяли помидоры…

– Да нет, нет, – пробормотала Оксана, оглядываясь и жадно всматриваясь во входящих в стеклянную дверь людей. – У него в глазах что-то было! Пусть он что хочет говорит, меня не обманешь! Я мужиков насквозь вижу. Еще поборемся! Мы ведь из тех лягушек, что из молока масло сбивают, а не тонут в нем! Еще поборемся!

Ленка как-то странно на нее посмотрела, смахнула с губ шелуху от семечек и вдруг выдала:

– Слушай, а может, ну его к богу, а? Правда, Оксанка! Шут с ним! И так вон какую кашу заварила!

– С чего это ты благотворительностью увлеклась, моралистка ты моя? – зло перебила ее Оксана.

– Да я… – Ленка потупилась и отвела взгляд. – Просто…

– Ну, вот и заткнись тогда! Со мной, знаешь, так не поступают! Мы еще посмотрим, кто из нас проиграл, а кто выиграл!

Оксана ускорила шаг, оставив позади Серегину. Пусть рукой машет ее гордой спине, она не обернется. А может, Ленка даже махать не будет… Продолжит щелкать свои семечки и вернется в свою убогую жизнь.

Злые слезы подступили к глазам.

Последний ее оплот – Ленка – и тот рухнул.

Ну, ничего, она еще поборется.

Она не масло, а золотой пьедестал себе лапами взобьет!

Сердце давало о себе знать.

Поэтому Сергей три дня просидел дома, принимая выписанные врачом таблетки и стараясь «не волноваться».

Последнее выходило с трудом, ведь все в доме – решительно все! – вплоть до каждой складочки на портьерах, вмятин на диванных подушках, увядших цветов на подоконниках и разбросанных игрушек – напоминало об Ольге и детях.

Если бы Сергей умел плакать, он бы рыдал все три дня, но слез не было, и он слонялся по комнатам – без сна, без еды, прижав к себе Петькиного плюшевого мишку и тихонько скуля, как старый больной пес.

А на четвертый день он поехал по заветному адресу. По дороге он снова и снова прокручивал, проживал тот момент, когда в гостиничный номер ворвалась Ольга…

Он не удивился тогда, даже не ужаснулся. Просто понял – время заслуженной казни пришло, и лучшее, что он может сделать, – подставить шею под падающее лезвие гильотины.

Он так хотел пощечины, проклятий… А Ольга начала смеяться.

Этот смех унизил его, втоптал в грязь и казнил почище какой-то там гильотины. Под этот смех он остро осознал степень своего ничтожества… Под этот смех увидел, как в сравнении с Ольгой глупа и ничтожна Оксана… Этот смех разрубил его жизнь надвое – до и после измены.

Здесь – после – жить невозможно, потому что нечем дышать, потому что часть тебя – большую часть – отрезали, отсекли, ампутировали без наркоза.

Нет, он себя не жалел, и депрессивные мысли о самоубийстве его не посещали, это было бы курам на смех – глава «Стройкома» застрелился из-за собственной измены, – нет, он просто не знал, как выбираться из этого тупика.

Может, нахрапом?! Как в бизнесе? Если не берет изнурительная осада, надо пойти ва-банк.

Сегодня он не сядет, как обычно, на ступеньку, а позвонит в дверь и, когда Ольга откроет, схватит ее, на руках отнесет в машину и отвезет домой. А потом за детьми приедет. Глупо, конечно, но другого выхода он не видит.

Воодушевленный этим безумным решением, Барышев бегом поднялся по лестнице и позвонил в дверь разухабистой трелью.

Дверь распахнулась, но на пороге стояла не Ольга, а здоровый бородатый мужик в растянутом свитере, спортивных штанах и домашних тапках. Эти домашние тапки заставили сердце бешено биться и опять напомнить о себе давящей болью. Сергей, приготовившийся сграбастать Ольгу в объятия, отпрянул от мужика.

В глазах потемнело. Он едва удержался, чтобы не схватить незнакомца за грудки.

– Где Ольга? – выпалил Барышев.

– Вы имеете в виду Ольгу Михайловну? – с усмешкой поинтересовался тот. – Думаю, что вам будет лучше…

Барышев все же схватил его за растянутый свитер и притянул к себе.

– Я сам знаю, что мне лучше! Ольга – моя жена! Где она?

Бородач даже не пытался сопротивляться. Он смотрел на Барышева, удивленно хлопая неприлично длинными для такого здоровяка ресницами.

– Саша! – раздался из глубины комнаты женский голос, и в коридор вышла полная блондинка в домашнем халате. – Боже мой, Саша! Кто это?! – Она в панике округлила глаза и прижалась к стене, готовая закричать.

– Не знаю! – прохрипел бородач в руках Барышева.

– Отпустите его! – Женщина бросилась к Сергею и вцепилась в его руку, стараясь освободить бородатого. – Вы с ума сошли?! Я сейчас полицию вызову!

Пришла разумная мысль – если за этого мужика в тапках так самоотверженно сражается блондинка в халате, то… может быть, Ольга здесь ни при чем?

Может быть, это – родственники? Или соседи заглянули чайку попить…

Сергей отпустил мужика.

– Это квартира моей жены, – объяснил он свои неадекватные действия.

– Это наша квартира! – голосом рыночной торговки завопила женщина. – Мы купили ее! У нас все документы на руках!

Ярость немного угасла.

«Мы купили», – значит, к Ольге этот бородатый мужик не имеет никакого отношения. Только к крикливой блондинке.

– Купили? Как купили? Когда? – пробормотал Сергей, делая два шага назад.

– А, собственно, почему мы должны отвечать на ваши вопросы?! – с новой силой взвилась блондинка, осознав, что Барышев неопасен.

– Погоди. Я, кажется, понимаю, в чем дело. Иди, Иришка, иди, не волнуйся. – Бородач вышел к Барышеву в подъезд, захлопнув дверь перед носом возмущенной блондинки. – Ваша жена продала нам эту квартиру, – сказал он с ноткой сочувствия.

– Почему же вы мне сразу не сказали?

– Я пытался…

– А где теперь Ольга… моя жена?

– Не знаю, к сожалению. Это же не обмен.

– Извините.

Барышев поплелся вниз по лестнице, с трудом переставляя словно налитые свинцом ноги. Он вдруг почувствовал, как дико, безнадежно и беспросветно устал…

Силы вернулись, едва он сел за руль. Силы и яростная решимость.

Он найдет Ольгу, даже если она купила квартиру в другой галактике.

Машина сорвалась с места с таким ревом, что из окон ближайших домов повысовывались жильцы.

– Ты что, не понимаешь?! Я тебя спрашиваю! Где Ольга?! Где дети? Я ездил в школу, там их нет! Где они?! Ты должна мне сказать!

Барышев тряс Надю за плечи, изо всех сил тряс – так, что у нее даже заколка с волос слетела, – но она по-прежнему упрямо поджимала губы.

– Ты должна мне сказать! Должна!

– Еще чего! – Надя, отцепив его руки от своих плеч, отшвырнула их с отвращением. – И не подумаю!

– Она уехала? Да? Куда? Ты же знаешь, ты не можешь не знать!

– Конечно, знаю. Только тебе не скажу. Ишь ты, про детей вспомнил! И не кричи на меня! Разорался тут!

Давая понять, что разговор закончен, Надя распахнула входную дверь и выразительно посмотрела на Барышева.

– Надя! – Сергей вдруг ощутил, что по щекам градом бегут слезы. – Надя, прошу тебя, скажи мне, где она, скажи!

У Надежды дрогнули губы – плачущий Барышев был явно не тем испытанием, которое она могла выдержать долго. Лучше бы он продолжал трясти ее или пытать самыми изощренными способами – да хоть утюгом горячим!

Только не эти слезы – огромные и прозрачные, капающие на пол, ей под ноги.

– Сказала – не скажу, значит, не скажу, – собрав волю в кулак, процедила она.

– Я ведь все равно ее найду!

– Вот и ищи!

Барышев вышел, захлопнув за собой дверь.

Надя тупо уставилась в то место на полу, куда, как ей показалось, капали его слезы.

– Господи! – простонала она, схватив телефонную трубку. – Да за что же мне такое…

Он привычно сидел на ступенях и тер кулаками мокрые глаза, когда услышал за дверью Надин тихий страдальческий голос.

– Только что ушел… Про тебя спрашивал.

Сергей на цыпочках подошел к двери и прислушался.

– Да кошмар какой-то! Ладно, Оль, не волнуйся. Я сейчас к тебе приеду. Да, уже выезжаю, к машине иду…

Сергей в два прыжка оказался этажом выше. Он слышал, как Надя вышла из квартиры, как открылись двери лифта.

План оставался в силе – схватить, прижать и привезти домой.

Украсть, одним словом.

А потом – за детьми.

А там – разберемся.

Всю жизнь на коленях будет с ней жить.

Глупый, наверное, план.

Но другого не было.

Надин «жук» петлял, словно уходил от погони.

Сергей заподозрил даже, что она заметила слежку, и немного отстал – машины на две, – потому что спугнуть такую удачу было нельзя. Надя на перекрестке прошмыгнула на мигающий зеленый. Он попробовал проделать тот же маневр, но, забыв про «буфер», который выстроил между своим «Мерседесом» и «жуком», тут же влетел серой «девятке» в бампер.

Все. Удача ушла, мелькнув на повороте зеленым полированным крылом.

Из «девятки» выскочил агрессивно настроенный молодец.

– Да что ж ты, козел?! – попер он на Барышева, проигнорировав разницу в статусе пострадавших в аварии. – У тебя глаза повыело, что ли?! Куда ж ты попер-то на красный?!

– Сколько тебе? – Сергей выхватил из кармана бумажник. – Ну?! Говори и отстань, мне некогда!

Можно еще попробовать догнать «жука», учитывая, что на Ленинградке пробка, а «жуки» не умеют летать – только нарушать правила.

– Некогда ему! – брызгая слюной, заорал молодец. – Да тут одной железки баксов на пятьсот, а еще краска! И бампер погнул!

– Сколько, я тебя спрашиваю?!

– А еще, может, чего и под капотом, я не знаю!

Вся эта колымага и двухсот баксов не стоила, но парень явно решил срубить с богатого «мерина» по полной программе, ввиду того что тому «некогда».

– Две штуки баксов гони, – вынес он свой приговор.

Барышев хотел швырнуть ему свой бумажник, но тут, словно из-под земли, вырос гаишник.

– Старший лейтенант Леньков! – вскинул он к козырьку руку. – Предъявите ваши документы!

Время было безвозвратно утеряно, даже с учетом пробок.

Барышев, закрыв глаза, обреченно откинулся на спинку водительского кресла.

– Я в своем ряду ехал, командир, на светофоре притормозил, а он в меня со всего хода влупился! – затараторил парень. – Он небось права только вчера купил!

«Найду», – подумал Барышев.

Все равно – найду, украду и заставлю простить.

– Если б ты только его видела! Черный весь! Господи! Плакал! Слезы – во!

Ольга холодно посмотрела на Надю, которая, схватив со стола апельсин, обозначила размер барышевских слез.

– Может, поговоришь с ним, а, Оль?..

Ольга осмотрела нераспакованные коробки с вещами. Кажется, посуда в той, а одежда – в этой. Или наоборот? Димкин риелтор так быстро провернул сделку, что она не успела подписать коробки. Теперь гадай…

– Ну жалко ж смотреть на него, ей-богу! – Надя села на одну из коробок. Кажется, на ту, что с посудой. – Оль, ну что ты делать будешь? Одна, с четырьмя-то?! А? Оль, ну что ты молчишь-то? – Голос у Нади задрожал. – Оль, любит ведь он тебя.

Ольга села на другую коробку – нет, здесь посуда, потому что хрустнуло что-то и звякнуло.

– Мне надо нырнуть и отплыть в сторону, – безучастно сказала она.

– Ты чего говоришь-то? – испугалась Надежда. – Куда это тебе нырнуть надо, а? Ты чего заговариваешься? – Надя вскочила и тряхнула Ольгу за плечи – сильно, как всего час назад тряс ее саму Барышев.

– Мне надо нырнуть и отплыть в сторону, – упрямо повторила Ольга. – Чтобы не умереть.

Надя, сев на пол, привалилась к стене и заплакала.

– Господи, что ж это делается-то! Я так боялась, что Димка мой мне изменит, а теперь понимаю – если б он так убивался, как твой Сережа, я б ему все простила!

– Надь, – Ольга встала и огляделась. – Без тебя эти коробки ни за что не разберу.

Надежда утерла слезы и открыла коробку, на которой сидела Ольга.

Там оказались игрушки.

– Я бы простила, – тихо сказала Надя, доставая куклу в розовом платье. – Ради детей…

К утру идея принудительного возвращения Ольги стала казаться ему настолько бредовой, что Барышев впал в отчаяние.

Если не это, то – что? Что делать? Как дальше жить в этом пустом огромном доме, где все время мерещится детский смех и легкие шаги Ольги?

Измученный отчаянием и бессонной ночью, выкурив почти пачку сигарет и запив их пригоршней сердечных таблеток, Сергей приехал в «Стройком» с одной только мыслью – что делать, что?!

С этой мыслью он просидел до обеда, глядя в одну точку – еле заметное пятно на стене, – пока в кабинет без стука не заглянул Стрельников.

– К тебе можно?

– Заходи, – кивнул Барышев.

– Я только что получил эти документы, – Петр Петрович положил на стол пачку бумаг. – Сергей, мы что, продаем лесоперерабатывающие заводы?

– Да, – кивнул Барышев, не глядя на зама.

– Зачем?! – В голосе Стрельникова послышалась плохо скрываемая ярость.

– Они мне мешают.

Сергей потер виски и поморщился – какие, к черту, заводы? Что ему делать, чтобы Ольгу вернуть – вот в чем вопрос…

– Не понимаю, – забарабанил пальцами по столу Петр Петрович.

Барышев встал и подошел к окну. Как лень, как не хочется объяснять заму всю эту ерунду…

– Есть возможность в Таиланде вложить эти деньги в завод по производству монтажного оборудования, – вздохнув, начал он.

– Все яйца в одну корзину? – нетерпеливо перебил его Стрельников.

– Ничего. Корзина большая. Если мало яиц будет – побьются.

– Ты хорошо подумал? – жестко спросил Петр Петрович.

– Слушай, что ты от меня хочешь? – взорвался Сергей.

– Хочу, чтобы ты отдавал себе отчет в своих действиях, – отрезал заместитель, собрал со стола бумаги и встал.

– Я отдаю себе отчет в своих действиях.

– Тогда объясни мне…

– Я здесь пока еще хозяин! Понял?! – заорал Барышев. – Я! И ничего объяснять тебе не должен! И прекрати меня доставать! Я знаю, что делаю.

– Я в этом не сомневаюсь, – усмехнулся Петр Петрович, направляясь к двери. – Не буду тебе мешать…

«Что я творю, – подумал Сергей. – Ольга вернется, а я по-прежнему – сволочь сволочью…»

– Петя! – Он бросился к заму и схватил его за руку. – Петя, прости меня!

Стрельников посмотрел на него как-то странно – словно размышляя, вызвать шефу «Скорую помощь» или не надо.

– Прости ради бога! – взмолился Сергей. – Нервы на пределе. Прости.

Зам сухо кивнул и хотел выйти, но Сергей, вцепившись в его рукав, не отпустил.

– Петь, я, кажется, с ума схожу… Честное слово. У меня крыша едет… Давай поедем куда-нибудь, я выпить хочу. Поедем!

Петр Петрович снова кивнул. Роль «жилетки» его не очень-то привлекала, но у шефа был такой вид, что не подставить ему эту «жилетку» означало как минимум снова отправить его на больничную койку.

– Поедем! – решительно сказал Стрельников.

– Она от меня прячется! Она не хочет меня видеть, – Сергей выпил водку, словно это была вода, и налил еще. – Понимаешь, она в самом деле не хочет. Раньше я мог надеяться, что она только делает вид, что она выдерживает меня… ну… в наказание… А теперь все иллюзии рассыпались. Разбились! Она не хочет меня видеть и, наверное, никогда не захочет.

Барышев выпил, налил, выпил и снова налил.

– Ты ешь, Сергей, почему ты не ешь? – Петр Петрович придвинул к шефу тарелку со стейком, хотя понимал, что тот ничего сейчас не видит, не слышит, не чувствует.

– Но я найду ее, я ее найду… – Сергей выпил, налил, снова выпил и уставился бессмысленным взглядом на пустой графин. – Я теперь знаю, по крайней мере, что она в Москве. Сколько в Москве районов?

– Не знаю, но могу узнать.

– Не надо. Я знаю. – Сергей остановил проходящего мимо официанта и забрал у него с подноса графин с водкой. Официант не стал возражать – клиент всегда прав, особенно пьяный.

– В Москве тридцать три района, – продолжил Барышев, – десять административных округов. Это не так уж и много. Так что я ее найду.

Барышев отхлебнул прямо из графина, с отвращением посмотрел на стейк, поморщился и пьяно рассмеялся.

– Она прячется, а я ее ищу… Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать… – Он попытался снова взять графин, но Стрельников накрыл его рукой.

– Ты не перебираешь с этим?

– Все под контролем. – Сергей выдернул графин из-под его руки, сделал длинный глоток и закашлялся. – А знаешь, я ведь все неправильно говорю! Она не прячется. Ее прячут! И я знаю кто! Я сейчас пойду и поговорю с тем, кто смеет прятать от меня мою жену!

Барышев швырнул на стол деньги и встал – довольно уверенно для своего состояния.

– Сережа! Сядь, – устало попросил Стрельников. – Ну, куда ты собрался?

– Я же сказал, хочу поговорить с тем, кто прячет от меня Ольгу. По-моему, я ясно выразился, – старательно выговаривая слова, сказал шеф и направился к выходу.

Пришлось его догонять. И поддерживать, обхватив рукой мощный торс.

– Ты уверен, что это надо делать сейчас? – на всякий случай уточнил Петр Петрович, заранее зная ответ.

– Абсолютно.

Сергей сбросил с себя его руку и нетвердой походкой вышел из ресторана.

«И почему я тогда не вправил ему мозги, – в который раз с горечью подумал Стрельников, ускоряя шаг. – Теперь на кону – не только семья Сергея, но и судьба «Стройкома»…»

Оксана взяла тайм-аут.

Это означало выкинуть из головы Барышева – на время, конечно, – и навести в своей жизни порядок, хотя бы материальный.

…Так, ничего особенного, толстый папик, ни черта не понимающий по-русски…

Теперь у нее был и холодильник, и кондиционер, и вода из крана в любое время суток. Все это было, правда, в съемной квартире, но элитный дом ее на данный момент устраивал.

Как и статус любовницы.

В общем, она затихла, собираясь с силами и готовясь к удару, правда, каким он будет и когда – Оксана не знала.

Она просто выжидала подходящего момента и благоприятных обстоятельств. А пока… зализывала раны в относительном комфорте с относительно не противным папиком.

Днем она пропадала в «Стройкоме», а вечером… бездельничала с бокальчиком виски и сигариллой.

Иногда звонила в Москву Ленке. Хотя не очень-то и хотелось – выглядеть перед подругой неудачницей было ниже ее достоинства, поэтому Оксана не преминула побыстрее сообщить ей, что все у нее в жизни наладилось, а Барышев…

Эпизод, к которому она не вернется.

Он сам прибежит. Потому что еще не знает, как завяз, впустив ее в свою жизнь.

Сегодня Ленка позвонила сама.

– Как там твой таец? – что-то жуя, поинтересовалась она.

– В порядке, – потягивая виски со льдом, лениво протянула Оксана. – Свое дело делает… Ты бы видела, в какой квартире я сейчас живу!

– Сильно противный? – спросила Ленка.

– Да нет… – Оксана засмеялась, вспомнив пузатого лысого Сомбуна. – У него масса достоинств, но есть и недостатки.

– Женат! – догадалась Серегина.

– Да мне без разницы. Бабки, как икру, для меня мечет, и ладно.

– А как же Барышев?

– Да чего ты заладила – Барышев, Барышев! – разозлилась Оксана. – Ты ж знаешь, я не люблю проигрывать…

– Значит… будешь его еще доставать?!

– Да плевать мне на него! – закричала Оксана. – Плевать! Ну, все! Жарища жуткая, поеду на море!

– Оксан… – Ленка перестала жевать, затихнув на том конце.

– Ну что еще?!

– Я тут… с человеком одним познакомилась, случайно, в метро.

– Влюбилась, что ли? – хмыкнула Оксана, представив «человека», который мог клюнуть на Ленку.

– Ну да… И он, кажется, тоже.

Оксана, не сдержавшись, громко захохотала.

– Ой, не могу! Надеюсь, он не гастарбайтер? Смотри, Ленка, а то квартиру оттяпает, глазом моргнуть не успеешь.

– Да нет, Оксан… То есть да, гастарбайтер, только американский. Очень богатый. У него несколько ферм своих, куриных. А в метро он для прикола катался. Замуж зовет и в Америку. Как думаешь, соглашаться? Боюсь я миллионеров этих…

– Дура ты, Ленка.

Оксана бросила трубку и швырнула стакан с виски в стену.

«Боюсь я миллионеров этих…»

Это был плевок в душу.

С особой жестокостью.

Неужели не врет?!

Или Ленка не так проста, как кажется, или у миллионеров поехали крыши…

Во всяком случае, если все это правда, подруги у нее больше нет.

Грозовский объяснял по телефону Дунаеву, как проехать в типографию, когда в кабинет ввалился вдрызг пьяный Барышев.

– Слушай, я перезвоню тебе, – быстро свернул разговор Дима, уставившись на Сергея.

– Где моя жена?! – обдал его перегаром Барышев и, пошатнувшись, схватился за стул с таким видом, будто собирался бросить его в Грозовского.

– Это вместо «здравствуй»? – усмехнулся Дима.

– Вместо всего! – заорал Сергей. – Ответь мне, я задал вопрос!

– Может быть, сядешь?

– Напрасно ты считаешь, что это что-то изменит. Пожалуйста, я сяду. – Барышев с грохотом переставил стул поближе к столу и картинно уселся, закинув ногу на ногу и сцепив руки на коленке. – А теперь спрашиваю еще раз – где моя жена?

– Я тебе этого сказать не могу, – сдержанно ответил Грозовский, чувствуя себя последней сволочью и предателем.

– Не знаешь, да? – пьяно ухмыльнулся Сергей.

– Знаю, – тяжело вздохнул Дима.

– Тогда в чем дело?

– Ты прекрасно понимаешь, в чем дело. Ольга не хочет, чтобы ты это знал.

– Ольга не хочет. Она не желает! – Барышев взял со стола карандаш и сломал его пополам. – А ты, как я посмотрю, прекрасно осведомлен насчет желаний моей жены!

– Успокойся…

– А ты меня не успокаивай! – Барышев швырнул обломки карандаша в Грозовского и вскочил с явным намерением кинуться в рукопашную.

Вот и поговорили…

Даже с учетом выпитого приступ ревности был так неуместен, что у Димы в глазах потемнело от злости.

– А ты на меня голос не повышай! – заорал он. – Тоже мне, супермен! Тебе такая баба досталась, а ты!.. Дурак, вот ты кто!

– А ты все успокоиться не можешь, что она не тебе досталась, да?! Что она меня выбрала? А сейчас своего часа дождался?! – Барышев глыбой наступал на Грозовского, готовый ударить.

– Что ты несешь, идиот?!

– Да я тебя насквозь вижу! Кусок свой урвать хочешь! Ну, и как?! Получается?! Получил уже свое? Как тебе мое место в постели? Впору пришлось?!

Грозовский ударил первым, потому что слушать этот бред не было сил. Врезал по челюсти так, что захрустели пальцы.

– Значит, так разговаривать будем? – Барышев будто и не заметил удара, не пошатнулся, кажется, не моргнул даже. – Хорошо. Я не против.

Он скинул пиджак и закатал рукава рубашки. Дима предусмотрительно убрал с полки рекламный образец дорогого коньяка и встал в боевую стойку.

Надя влетела в «Солнечный ветер», словно на крыльях, и сразу побежала к художникам.

– Вот! – бухнула она на стол Кате стопку эскизов. – Результат долгих раздумий и сомнений!

– Что, выбрала наконец? – улыбнувшись, поинтересовалась Катя.

– Выбрала, – счастливо выдохнула Надя, усаживаясь в глубокое кресло. – До чего уж выбирать не люблю, ужас прям! – пожаловалась она. – Если, например, висит в магазине одна кофточка, синенькая, я ее возьму, куплю и со спокойной душой уйду. А если, не дай бог, еще и красненькая, то тут я изведусь вся!

– Мне бы твои заботы! – засмеялась Катя.

– Ой! Ну ты скажешь тоже! У меня этих забот счас полон рот! Помещение пока нашла для бюро – думала, помру. Теперь это… народ набираю. Тоже с ума сойти! – Надя схватила со стола пару эскизов и начала ими обмахиваться – как бы она ни устала, но состояние окрыленности было вызвано именно этими хлопотами по организации бюро.

– И по какому принципу ты народ набираешь? – заинтересовалась Катя.

– Да я без принципов. Кто работать умеет, того и беру. С этим, правда, тоже морока! Я ж их на вшивость проверяю старым казацким способом – окна предлагаю помыть в бюро. Ну, не целиком, а так, частями. Первый-то раз окна грязные были, а теперь приходится их специально пачкать. Смех один! Вот! – Она протянула Кате эскизы, которыми обмахивалась. – Эти выбрала. Ольга сделала. По дружбе…

– Ольга? – Катя посмотрела на изящный профиль Золушки и вернула эскизы Наде. – Как у нее там дела? С мужем не помирилась?

Надя вздохнула и не ответила – меньше всего ей хотелось кидать сотрудникам агентства такую тему для обсуждения, как отношения Ольги с Барышевым.

– Он, кстати, здесь, – усмехнулась Катя, правильно расценив Надино молчание. – У Димочки твоего уже полчаса в кабинете сидит.

– Кто?! – Надя вскочила. – Барышев?!

– А что, у нее есть какой-то другой муж? – съязвила художница.

Барышев был очень мощным, но Грозовский – трезвым.

Поэтому бой шел с переменным успехом. Его результатом стали сломанный стул, набухающий под глазом фингал у Грозовского и все-таки разбитая бутылка рекламного коньяка.

Димка готовился ответить хуком справа, когда в кабинет ворвалась Надя и бросилась между ним и Сергеем.

– Дима! Сережа! – закричала она, встав в позу рефери – с разведенными в стороны руками – и не давая им подойти друг к другу. – Вы с ума сошли, что ли?!

Грозовский закурил, чувствуя, как саднит кулак и пульсирует боль в висках.

– Дураки! Дураки оба! – всхлипнула Надя.

– Ладно! Я с тобой еще поговорю, – мрачно бросил Барышев и вышел, шибанув дверью так, что с полки слетела какая-то папка…

– Идиот! – фыркнул Грозовский. – К Ольге приревновал меня, представляешь?

Надя, не ответив, выбежала из кабинета.

– И коньяк разбил, псих…

Дима пнул осколки на полу и заорал:

– У одной ступор, у другого – буйное помешательство! А я, я тут при чем?!

Надя догнала Барышева у машины.

– На! – сунула она ему сложенную вчетверо бумажку. – Тут адрес Олин и телефон. Только не звони, она трубку бросит. Сам езжай, может, и удастся тебе уговорить ее.

Барышев развернул бумажку. Жадно вчитываясь в название улицы, номер дома и квартиры, он шевелил губами, словно читая молитву.

– Гад ты самый настоящий, – беззлобно сказала Надя. – Так бы и убила тебя.

– Спасибо, Надюш, – прошептал он, зажимая в кулаке адрес. – Спасибо!

Она махнула рукой и пошла к своему «жуку», глотая подступившие слезы.

Господи, она-то думала, самое страшное – это измена. А самое страшное – не суметь простить, если любишь…

Он надавил кнопку звонка с излишним остервенением, но по-другому Сергей не мог – такой надрыв был в душе, что хотелось не только трезвонить изо всех сил, но и кричать, и колотить в дверь ногами.

Только бы адрес был верным… Только бы она и отсюда не съехала.

Дверь распахнулась, Ольга, увидев его, равнодушно пожала плечами.

– А, это ты…

– Оля…

– Дети спят, – перебила она его. – Подожди меня на улице. Я к тебе выйду.

«Я к тебе выйду!»

Барышев бросился вниз по лестнице, как подросток, перепрыгивая по несколько ступенек сразу.

Она выйдет к нему, она выслушает, и хоть нельзя ее схватить и украсть, можно хотя бы попробовать объяснить, что человек, совершивший такую страшную ошибку и осознав ее всей силой сердечной боли, никогда ее больше не повторит.

Этот убедительный аргумент пришел ему в голову, пока он трезвел, принимал душ, пил кофе и добирался до Ольги на такси.

Этот аргумент был единственным, и он на него очень рассчитывал.

Ольга вышла, когда он докуривал вторую сигарету.

– Я тебя слушаю, – сухо сказала она.

У него пересохло в горле.

– Здравствуй, – еле выговорил Сергей.

– Здравствуй, здравствуй, – небрежно повторила она. – Ты не против, если мы пройдемся? Холодно стоять.

Она подняла воротник шубы и пошла по дорожке, не очень заботясь, следует ли он за ней.

– Оля! – Барышев догнал ее большим неуклюжим прыжком и понял, что напрочь забыл свой убийственный, единственно правильный аргумент… – Я знаю… я понимаю, что прошу почти невозможного… Я тебя умоляю, Оля… Прости меня.

Какими пустыми, какими ничтожными казались ему собственные слова.

– Это все, что ты хотел мне сказать?

– Оля!

Может, все же украсть ее? Раз аргумент так безнадежно забыт…

– Скажи, что я должен сделать, чтобы ты меня простила? Скажи! Я на все готов! Оля! Если бы ты знала, как я мучаюсь. Как мне стыдно, каким мерзавцем я себя чувствую!

Он говорил взахлеб, задыхаясь, и нес такую ерунду…

– Я не могу без тебя! Без детей! Для меня жизнь смысл потеряла! Что мне сделать, чтобы ты простила, что?!

– Ты ее полюбил? – Ольга остановилась и посмотрела ему в глаза. – Оксану?

– Нет! – закричал он. – Нет! Нет! Это было… это было какое-то наваждение… Я сам не понимаю, как это со мной произошло! Я не могу никого полюбить, кроме тебя…

– Вот видишь, – она снова пошла не спеша, словно зная финал этого разговора и не торопясь ускорить его. – Это же и есть самое страшное. Если бы ты полюбил другую женщину, мне было бы горько, невыносимо больно. Но я даже не знаю, как назвать то, что я чувствую сейчас… Ты предал меня просто так… походя. Ты предал меня от скуки?

– Нет! Нет! Все не так!

Все, что он говорил, было невыносимо глупо и пошло, но по-другому он не умел, не мог…

– Не трать на меня слова, Сережа, – словно прочитала она его мысли. – Не надо. И хорошо, что ты заехал, я сама собиралась тебе звонить. Я подала на развод. На днях тебе придет повестка в суд.

– Оля, прошу тебя! – Он схватил ее за плечи, но тут же отдернул руки, наткнувшись на презрительно-холодный взгляд. – Дай мне шанс! Пожалуйста! Я готов сколько угодно ждать! Год, два, десять! Оля!

– Уже поздно. Езжай домой, Сережа.

Она развернулась и пошла к подъезду.

– Оля!

Громко хлопнула подъездная дверь.

Человек, который сделал роковую ошибку, никогда ее не повторит, вспомнил Барышев.

– У меня теперь иммунитет на подлости, – прошептал он. – Оля… Я теперь лучше, чем был…

* * *

Дунаев, закинув ноги на стол, еще раз просмотрел все эскизы и веером бросил их на пол.

– Бездарь на бездари, – проворчал он и закурил.

Ну, ничего, будем работать с тем, что есть… Еще раз худсовет, снова выволочка, глядишь, с третьего раза нарисуют эти шарикоподшипники как-нибудь… завлекательнее.

В кабинет заглянула Ася – «девушка-ресепшн», как про себя называл ее Денис.

– Денис Николаевич, к вам можно?

– Всегда. – Он и не подумал снять со стола ноги – пусть привыкают к его начальственному положению.

– Вот. Это ваша почта.

Ася просеменила к столу и положила перед ним стопку конвертов.

Он окинул ее взглядом – ничего, но не супер. Могла бы быть повыше, посмазливее и поумнее.

Поймав его взгляд, Ася замерла и задумалась, словно подыскивая повод задержаться подольше.

Да, и поумнее, усмехнулся про себя Дунаев. Вон как лицо напряглось от нехитрых мыслей.

– А к нам снова Ольга Михайловна пришла! – выпалила Ася итог своих долгих раздумий. – Она у нас работать будет. Раньше она вместо вас была, ну, то есть на вашем месте, потом уволилась, а теперь снова пришла…

– Да? Что ты говоришь?! – Денис снял со стола ноги и посмотрел на Асю немного иначе – пусть глуповата, в этом есть своя прелесть.

– Да, – Ася кокетливо присела на стол, заманчиво поболтав длинной ногой. – Только теперь она просто… ну, не главная, как раньше, а просто художником. Она сейчас с Дмитрием Эдуардовичем разговаривает.

– Я смотрю, ты все знаешь, – сказал Дунаев, с преувеличенным интересом сканируя взглядом ее ноги. – Все-все? – уточнил он.

– Угу, – Ася одернула юбку, которая заканчивалась там, где начинались ноги.

– Про всех, про всех?

– Угу.

– А со мной своими знаниями поделишься? – Денис игриво потрепал мизинцем подол ее юбки.

– А вам про кого? – Ася слегка отодвинулась, показывая, что она девушка с характером.

– Ну… Да хотя бы про ту же Ольгу Михайловну. Какие-нибудь подробности, а?

– Про Ольгу Михайловну? – разочарованно протянула Ася. Кажется, у нее в запасе были более яркие персонажи, но Дунаева интересовала только его предшественница.

– Должен я знать, с кем мне придется работать? – с шутливым возмущением воскликнул он.

– Ой… – Ася вдруг встала и отошла к двери. – Мне про такое неудобно…

– Это про что же «такое»?! – Дунаев подскочил к ней и взял за руку. – Ну-ка, ну-ка…

– Ну… – Ася потупилась, изображая смятение, но руки не отняла. – Ну, она раньше с Дмитрием Эдуардовичем… ну, это… вы понимаете…

– Понимаю. – Денис вернулся в свое кресло и опять закинул ноги на стол.

Будет труднее, чем он думал сначала, но он справится. Его хитрость, ум и талант – против постельной интрижки какой-то там Ольги Михайловны. Ха!

– Я пошла? – уныло спросила Ася, понимая, что интерес к ней иссяк.

– Что? Да, иди. – Он затушил сигарету и на всякий случай подмигнул «ресепшн» на прощание – очень полезная дурочка. – Ты там это… держи меня в курсе, лады?

Ася оживилась, воодушевленно кивнула и ушла, звонко цокая каблуками.

– Для меня это даже лучше, Дима, – тихо говорила Ольга Грозовскому, сидя напротив. – Мне сейчас удобнее – простым художником. Меньше ответственности, проще, да и времени у меня теперь не так много. Петька, Мишка с Машкой, Костя… Нет, это в самом деле мне сейчас удобнее.

Она говорила правду, но видела, как мучается Грозовский, вынужденный отказать ей в месте начальника креативного отдела.

– Чуть пораньше бы… – Дима страдальчески потер и без того красные от смущения щеки. – А теперь… Сама посуди – не могу я с человеком так поступить, с Задунайским этим…

– Конечно, Дима.

– Твое место почти год пустовало… – продолжал он оправдываться.

– Да все нормально, Дима, – для убедительности, что «нормально», Ольга улыбнулась и похлопала его по руке. – Правда!

Он встал, еще раз потер щеки и с наигранной бодростью произнес:

– Ну, вот и славно! Значит, договорились? Завтра можешь приступать к труду и обороне.

Ольга кивнула, хотела выйти, но тут в кабинет заглянул высокий парень со странно светлыми, будто бесцветными, глазами, обрамленными смоляными ресницами.

– Не помешаю? – вкрадчивым баритоном поинтересовался он.

– Заходи, заходи! – обрадовался Грозовский. – Как раз очень кстати! Оль, знакомься, это Денис.

Дима похлопал по плечу парня, и тот ослепительно улыбнулся, показав ряд идеальных зубов.

– Вот, решил зайти, познакомиться с новыми кадрами, – пояснил он свой визит.

– Однако! – засмеялся Грозовский. – Мы еще разговор не закончили, а тебе уже все известно!

– Профессиональное кредо – быть в курсе всех событий! – отрапортовал Денис.

– Я не новый кадр, а хорошо забытый старый, – грустно улыбнулась Ольга.

– А вот это вы зря, – Денис проникновенно посмотрел на нее, и Ольге стало не по себе, такими необычно контрастными были его глаза – смоляные ресницы и блекло-голубая радужка. – Зря! – поднял он палец. – Судя по всему, вас здесь все хорошо помнят…

– Судя по чему?

– Я во многом ориентируюсь с помощью профессионального чутья, не более того…

Ольга дослушивала его уже на ходу, направляясь к кабинету художников. Наверное, это невежливо, тем более что Денис – ее начальник теперь, но ей было наплевать.

Скорее бы завалили ее работой – только так можно попытаться нырнуть, а потом отплыть в сторону.

Эта Ольга Михайловна оказалась та еще штучка…

Такую голыми руками не возьмешь. Умная, стерва, хотя строит из себя зайку и душку.

А главное, очень не вовремя она появилась – как раз в тот момент, когда в логово «Солнечного ветра» пришла пора подтягивать своих проверенных и преданных людей…

В глубокой задумчивости Денис шел к машине, прикидывая, как бы намекнуть шефу на необходимость принять на работу «нужных» ему людей. Как убедить, что любовницы любовницами, а начальнику отдела полагаются для пользы дела «свои» кадры.

– Меня сегодня не жди, – обгоняя его, на ходу бросил Грозовский. – Смотайся к заказчику, потряси его как следует, только не перестарайся.

– Хорошо.

– Если поймешь, что он готов, сразу договор подсовывай. Езжай прямо сейчас. – Грозовский нетерпеливо пикнул сигнализацией, открывая машину. – Заказ выгодный, упускать нельзя. Кстати, Ольгу сразу подключи, она баба толковая.

– Да я не сомневаюсь, но… – Денис замолчал, соображая, стоит ли прямо сейчас идти ва-банк или потом – исподволь, незаметно подвести его к правильному решению…

– Что? – раздраженно спросил Грозовский, садясь за руль. – Что ты хочешь сказать?

– Если честно, у меня на это место свои планы были. Хотел одного мужичка взять. Тоже… толкового.

– Планы придется менять, – отрезал шеф, заводя движок, но тут же смягчился. – Не расстраивайся, мы скоро расширимся, и твоему толковому мужику место найдется. Канадский заказ благодаря твоим стараниям обретает все более реальные очертания. Я как раз сейчас в посольство еду. Ну, все, действуй давай!

Грозовский уехал, а Денис достал телефон.

Что ж, не получилось ва-банк, будем исподволь. Вам же хуже, Ольга Михайловна.

– Але, – прикрыв рукой трубку, тихо сказал Дунаев. – Пока тормозим. Непредвиденные обстоятельства.

Как-то не получалось жить по-прежнему.

Она очень старалась, но не получалось.

Вот, и на работу устроилась, чтобы встряхнуть себя, но мертвое равнодушие внутри не пробивалось ничем.

Экая невидаль – предали ее. Первый раз, что ли. Другое дело, что в роли предателя Сережу она не представляла. До сих пор. И поэтому с такой болью и кровью прорывается к осознанию этой мысли.

Ольга доставала из машины пакеты с продуктами и который раз твердила себе – эка невидаль, предали. Переживем. Первый раз, что ли? Нырнем и вынырнем в другом месте – бодрые, свежие, готовые к новой жизни и новой любви.

– Простите, пожалуйста, это второй корпус? – окликнул ее мужской голос из проезжавшего мимо черного джипа.

– Второй, – не оборачиваясь, ответила Ольга.

– Дом восемнадцать, второй корпус, да?

– Да.

Ольга закрыла машину и пошла к подъезду.

– Спасибо! Вы меня спасли, – продолжал преследовать ее голос.

Мягко хлопнула дверь джипа, сзади послышались торопливые шаги.

– Я минут двадцать по вашим дворам катался!

Ольге не было никакого дела до того, кто и сколько катался по дворам, поэтому она промолчала и, придерживая пакеты одной рукой, стала открывать подъездную дверь.

– Разрешите… – Обладатель веселого голоса подхватил ее пакеты. – Давайте, давайте! Нам с вами по пути.

Сил сопротивляться не было, и Ольга безропотно отдала пакеты. Она видела только край черного кашемирового пальто, темные брюки и дорогую кожу ботинок, что хотя бы давало гарантию, что их обладатель не польстится на ее продукты и не украдет их.

Смотреть ему в лицо было неинтересно. И лень.

Ольга нажала кнопку, вызывая лифт.

– У меня тут друзья живут, – мягким баритоном продолжал вещать обладатель дорогих ботинок. – На восьмом этаже. А вам на какой?

Ольга промолчала, но и это не угомонило ее спутника.

– Меня несколько лет в Москве не было. Вот, вернулся, а они переехали! Но они давно здесь живут, а вы?

– Недавно, – отрезала Ольга.

Они зашли в лифт, и тут не было никакой возможности не смотреть ему в лицо. Черноволосый красавчик и явный баловень судьбы – холеный, расслабленный и уверенный, что любая будет у его ног, если он только захочет.

Ольга даже ухмыльнулась – неужели она похожа на объект, который нуждается в столь примитивном обольщении?

Мачо глуп, похоже, как пробка. Несмотря на очевидный материальный достаток.

– И как это вам муж позволяет таскать такие тяжести? – улыбнулся он улыбкой из разряда «сражающих наповал».

– У меня нет мужа, – резко сказала Ольга в большей степени себе.

Его взгляд зацепил ее руку с обручальным кольцом.

Лифт остановился. Ольга попыталась забрать у свалившегося на голову ухажера свои пакеты, но он отстранился.

– Давайте уж я до дверей…

Интересно, если послать его на тюремном жаргоне, как он отреагирует?

Экспериментировать она не стала и молча дошла до своей квартиры. Кашемировое пальто преследовало ее по пятам.

– Все. Я дошла. Еще раз спасибо.

Он с явной неохотой передал ей пакеты. Обволакивающий взгляд, тонкий парфюм, еле заметная щетина на скулах, стильная стрижка…

Скучно. И пошло. А может, даже – опасно.

– Если вы предложите донести все это до холодильника, я подумаю, что вы маньяк-убийца, – предупредила она.

– Аргумент весомый! – Мачо шутовски откланялся, подошел к лифту и нажал кнопку, не отрывая взгляда от Ольги.

Она засмеялась бы, если б могла смеяться – развестись не успела еще, а принцы на голову сыплются.

– У Пети морковный сок кончился, – сообщила няня, едва Ольга переступила порог.

– Хорошо… Я куплю.

На глаза навернулись слезы. Час убила на походы по магазинам, а про сок не вспомнила.

– И творог!

– Хорошо.

Стараясь не зареветь в голос, Ольга начала раздеваться. Няня унесла пакеты на кухню.

– Только творог жирный больше не покупайте! – крикнула она.

– Хорошо! – Ольга мельком увидела свое отражение в зеркале – вроде такая же, как и прежде, только… не она это.

Та, что сейчас, должна быть маленькой, сгорбленной древней старушкой с выцветшими глазами, беззубым ртом и палкой-клюкой, без которой невозможно сделать и шага.

Из кухни вышла возмущенная Анна Алексеевна с пакетом молока в руках.

– Ольга! Оно же просроченное! Куда вы смотрели?!

– Господи! – закричала Ольга, срываясь на визг. – Да оставьте же вы меня в покое! Ну что?! Что вам от меня еще надо?!

Слезы хлынули градом, а на плечи будто навалились тысячи атмосфер – где, где она, та самая палка-клюка, с помощью которой можно удержаться на ногах?!

Анна Алексеевна подошла к ней и обняла.

– Тихо, тихо, – ласково похлопала она по спине Ольгу, словно той было пять лет, а не двести… – А вообще-то, поплачь, поплачь… Со слезами вся боль выходит.

А утром она, улыбаясь, шла по коридору агентства с гордо поднятой головой.

Высокие шпильки словно отстукивали быстрый ритм ее новой жизни – раз-два…

«Солнечный ветер» приветствовал ее улыбками и поздравлениями с возвращением на работу.

– Ольга Михайловна? Неужели?! Снова к нам? Ура!

– Ой! Это вы? Вернулись? Как здорово…

– Поздравляем! Дмитрий Эдуардович сказал, что вы снова работаете. Нужно отметить!

Она кивала, отвечала и улыбалась. И отстукивала шпильками – раз-два…

– О! Привет! – на нее налетел Тимур, схватил за руку и крепко пожал. – С первым вас, так сказать, рабочим днем! С началом трудовых будней!

– Здравствуй. Давно тебя не видела…

– А я только что из отпуска! – Тимур весело тряхнул всклоченной, как всегда, шевелюрой. – А тут – сплошные сюрпризы! Столько перемен, прямо хоть в отпуск не ходи! – Он распахнул дверь кабинета художников и взмахнул рукой. – Прошу! К нашему шалашу!

Ольга села за стол в некоторой растерянности – с чего начать? Справа лежала папка предложений заказчиков, слева – бумага и карандаши.

– Тебя, между прочим, Дунаев просил зайти, – сообщил Тимур, занимая за большим столом место напротив.

– Дунаев? А кто это?

– Здрасьте! Начальство надо знать.

– Денис, что ли? – догадалась Ольга, вспомнив полупрозрачные глаза новоявленного начальника.

– Кому Денис, а кому Денис Николаевич. Серьезный мужчина. Говорят, всех на рога поставил.

– А Дима что? – Ольга с трудом представляла, чтобы кто-то, кроме Грозовского, мог поставить агентство «на рога».

– А Дима все больше в Монреале последнее время, – усмехнулся Тимур, пятерней взлохматив буйную шевелюру.

Ольга раскрыла папку заказчиков.

– Над чем сейчас работаем?

– Я над спортивным инвентарем, а что там еще, честно, не очень знаю. Слышал, есть тема покрышек и детского питания, но точно не скажу. Иди, иди к Дунаеву, он уже два раза про тебя спрашивал.

Ольга захлопнула папку. К Дунаеву так к Дунаеву.

Ей все равно.

Начальник сидел в ее кабинете, в ее кресле и за ее столом, на котором бесцеремонно разместил свои длинные ноги в огромного размера «казаках».

Ольге не показалось, что его специфические глаза излучают радушие.

Но ей было все равно.

– Вы меня вызывали?

– Да, да! – Денис скинул ноги со стола и затушил в пепельнице недокуренную сигарету. – И, вот что, давайте будем на «ты». К чему эти церемонии? Хорошо?

– Как хотите… Как хочешь, – пожала плечами Ольга.

– Отлично. Да ты садись, садись!

Ольгу покоробило от этого «ты» и панибратского тона, но она, не подав вида, села в кресло напротив своего стола и своего места, которое так прочно обжил светлоглазый тип по фамилии Дунаев.

– Вот, – он подвинул к Ольге красную папку. – Займись этим заказом. Учти, он очень ответственный.

– Что это? – Ольга раскрыла папку, обнаружив в ней какие-то чертежи.

– Автопокрышки. Фирма на нашем рынке новая, так что полный простор для творческой фантазии.

– Автопокрышки? – Ольга захлопнула папку. – Я слышала, есть тема детского питания. Может быть, ее мне дашь?

– А чем тебя эта не устраивает? – хмыкнул Денис, откидываясь на спинку кресла и забрасывая ноги на стол.

– Я не очень в этом разбираюсь.

– Разберешься, – Дунаев закурил, выпустив дым ей в лицо. Острые носки «казаков» маячили прямо перед Ольгиным носом. К подошве прилипла розовая жвачка, и это обстоятельство отчего-то делало Дунаева комическим персонажем.

– Разумнее дать мне то, что я хорошо знаю, – улыбнулась Ольга, не в силах оторвать взгляд от розового пятна.

– И еще давай договоримся, – уловив ее иронию, Дунаев стал жестче. – Что разумнее, буду решать я, хорошо?

Мне все равно, чуть не сказала Ольга, но в последний момент решила, что этому великому Наполеону лучше продемонстрировать полное подчинение.

Ей наплевать, а ему приятно.

– Я поняла, – покорно сказала она.

– Отлично. Удачи. – Тон, которым Дунаев это сказал, больше подходил для «пошла вон».

Ольга, усмехнувшись, встала и с папкой пошла к двери.

– И уж совсем последнее, – в спину ей с насмешкой сказал Дунаев. – Хотелось бы, чтобы в этом вопросе сразу была ясность. У меня никто не опаздывает на работу.

Ольга повернулась и в упор посмотрела Денису в глаза.

Реверанс, что ли, ему сделать? Или сказать, чтобы жвачку отлепил от подошвы, прежде чем раздавать указания?

Она резко развернулась и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Ей все равно. Лишь бы руки и голову занять работой.

А там видно будет.

Дома Ольгу поджидал сюрприз.

Три девушки в одинаковых синих комбинезонах делали уборку в гостиной – одна протирала пыль, вторая домывала пол, третья оттирала большое зеркало. Девчонки были похожи, как близнецы.

– Здравствуйте. – Ольга замерла на пороге. – А вы кто, простите?

– Мы из «Золушки», – весело ответила та, что занималась зеркалом. – Заказ выполняем!

– Вот, распишитесь, – вторая протянула Ольге какой-то бланк. – Все сделано. Ваша мама работу уже приняла.

– Мама?! – Ольге на какое-то мгновение показалось, что она ошиблась квартирой, но в шкафу на полке стояли фотографии ее детей. – Так… Что-то я ничего не понимаю! Какой заказ? Какая Золушка?

– Так на уборку же… – отчего-то расстроилась девушка, которая мыла полы. Она стала быстро упаковывать тряпки, щетки и моющие средства в большую сумку.

– Чего тут не понимать-то? Расписываться будете? – ее сестра-близнец продолжала протягивать Ольге бланк.

Ольга достала из сумки ручку и расписалась.

Черт знает что… Не успела и дня отработать, как у нее дома объявилась какая-то мама и завелись Золушки.

В гостиную вошла Анна Алексеевна. По растерянному виду Ольги няня поняла – что-то не так.

– Ольга Михайловна… Они пришла, сказали, заказ у них, я и пустила. Убрали вроде хорошо.

– До свидания! – улыбнулась одна из Золушек и, направляясь к двери, скомандовала остальным: – Пошли!

Девчонки в комбинезонах строем проследовали в коридор и стали надевать одинаковые синие куртки.

– Погодите! А деньги за работу? – догнала их Ольга.

– Оплачено! – хором заявили они и вышли, без проблем справившись с замками входной двери.

Анна Алексеевна, поняв, что не нанесла урона Ольгиному кошельку, впустив столько «золушек», облегченно вздохнула и скрылась в детской. В сумке зазвонил телефон.

– Ну! Как тебе?! – раздался в трубке радостный Надькин голос.

– Что – как?

– А чего, не убрали у тебя еще, что ли?! – возмутилась Надежда.

– Ах, это твоя работа! – догадалась Ольга. – А я-то голову ломаю, что за «Золушка»…

– Хорошее название, правда? Это мне твои эскизы навеяли. А то мне Дунаев какую-то Козетту впаривал. Какая еще Козетта, смеялся, что ли?

– Это из Гюго. – Ольга вернулась в гостиную и села на диван, благоухающий каким-то моющим средством. – Там девочка такая была, Козеттой звали, ее все время заставляли работать по дому…

– Ну, знаешь, Гюго! Поди еще, объясни! А «Золушка» – ясно и понятно. Ты, кстати, первая клиентка.

– Бесплатная. Так ты много не заработаешь.

– Что ж я, с тебя деньги брать буду, что ли?! – фыркнула Надя. – Нет, я решила – первая уборка у тебя! На счастье. Ты мне счастье принесешь!

– Не думаю, что могу кому-нибудь принести счастье, – очень тихо сказала Ольга.

– Что?! Чего-то плохо слышно стало… Что ты сказала?

– Ничего. Спасибо, Наденька.

Ольга нажала отбой и засунула телефон под диванную подушку.

Нет сил ни с кем разговаривать. Ни радоваться сил нет, ни огорчаться.

Она легла и вдруг вспомнила, что до сих пор не сделала самого главного.

Ольга с трудом, почти с кожей, содрала с пальца обручальное кольцо и бросила его за диван. А голубой бриллиант – она даже не помнила, куда он делся… Потерялся, наверное, при переезде. А может, он ей и вовсе приснился.

Она незаметно заснула прямо в одежде. Анна Алексеевна, накрывая ее пледом, заметила, что на щеке у Ольги застыла слеза.

Няня, покачав головой, осторожно промокнула слезинку краешком пледа и с горечью подумала, что уволиться она отсюда не сможет, даже если Ольге нечем будет платить.

Грозовский был взбешен с самого утра.

Мало того, что Надя, забросив психологию, с головой ушла в бизнес, перестала готовить не только завтраки, но и ужины, так еще и переговоры с Монреалем зависли.

А Дунаев словно потерял к этому интерес – на вопросы отвечал уклончиво и больше не предлагал использовать свои связи…

В обед к нему зашла Ольга.

– Дима, ну что это такое?! – с порога возмущенно начала она. – Я так не могу, честное слово! Поговори с ним!

– С кем? Что случилось?! – спросил голодный и злой Грозовский.

– С Дунаевым! Дал мне какие-то дурацкие покрышки, а это совсем не мое! Я просила детское питание, у меня уйма идей в голове на эту тему, а он уперся, как не знаю кто! Даже разговаривать не хочет. Поговори с ним, Дим.

– Ну, знаешь, матушка! А сама разобраться не хочешь?

– Да не могу я с ним разбираться, – Ольга отстраненно уставилась в окно. – У него… глаза стеклянные.

– Не знаю, что там у него стеклянное, а разбираться придется самой, – проворчал Дима. – Тебе с ним работать, ищи общий язык.

– Дима! – Ольга перевела на него взгляд – не умоляющий, а требовательный. – Поговори.

– Я в это влезать не буду, – отрезал Грозовский.

Хватит, наелся.

Уже неделю синяк под глазом пудрит после разборок с Барышевым, а теперь еще с Дунаевым отношения портить, – а на нем монреальский заказ с многообещающими перспективами.

Ольга вышла, захлопнув дверь.

Грозовский закрыл глаза.

Как же хочется есть…

И проблема вся в том, что Надькин борщ ни в одном ресторане не подают.

– Старик, надо подождать, – мягко уговаривал Дунаев своего протеже, у которого явно сдавали нервы, потому что он то и дело приговаривал:

– Достало уже! Что, я в другое место не устроюсь?

– Да все нормально будет, обещаю! Просто шеф пристроил свою бывшую любовницу, что я могу сделать?

Протеже был нужен Дунаеву позарез для далеко идущих планов…

– А дальше ты что сделаешь?!

– Не психуй. У меня в агентстве свои глаза и уши. Потерпи!

Легкие на помине «глаза и уши» заглянули в кабинет.

– Денис Николаевич, вы меня звали? – елейно спросила Ася.

– Все, обрываю связь. На днях позвоню, пока.

Денис положил трубку и с ног до головы осмотрел Асю – второй сорт, как говорится, не брак…

– Заходи, заходи. Садись.

Следуя заведенной традиции, Ася присела на краешек стола, одернув безумное мини.

– Я вот на тебя смотрю, – Денис встал и подошел к ней поближе. – Ты девушка умная, бойкая… Хватит тебе прозябать на ресепшн.

– Ой! – бурно отреагировала Ася. – А кем мне теперь… прозябать?!

– Придумаем что-нибудь, – усмехнулся Денис. – Интеллектуальное. И хорошо оплачиваемое.

– О-ой! – счастливо пропищала Ася. – Спасибо!

Только бы на шею не бросилась.

На всякий случай Дунаев отошел подальше.

На следующий день в «Солнечном ветре» случился переполох.

Как же – Асю-ресепшн назначили редактором. Ольга слышала, как девчонки в курилке судачили:

– Она же корову через ять пишет!

– Десять классов-то у нее есть?

– Видать, другими талантами берет.

Ольге было плевать на «другие таланты» Аси, но вечером ей в руки попали ее тексты, которые надо было приложить к эскизам и отдать заказчикам на согласование.

«От шампуня «Неоком» будите скакать как гном».

Ольга подумала, это шутка, усмехнулась и стала читать дальше.

«Мойте волосы «Неокомом» – умоите нос всем знакомым».

«Неоком» такой шампунь, блеск кругом куда ни плюнь».

Ольга схватила бумаги и пошла – нет, побежала – к Дунаеву.

Это черт знает что…

Даже учитывая, что ей на все наплевать, это ни в какие ворота не лезет.

– Вот, почитай! – бухнула она тексты перед Дунаевым, ворвавшись в кабинет без стука.

– В чем дело? Что за истерика? – высокомерно поинтересовался Денис.

– Да ты глянь, глянь!

– Ну? – Он пробежал глазами слоганы. – И что это?

– Что это?! – Ольга давно не была в таком бешенстве. – Это тексты, которые пишет новый редактор! Вернее, это то, что вообще названия не имеет! Что за бредовая идея – назначить редактором безграмотную девицу?!

– А вот это уже не твое дело, – усмехнулся Дунаев, сопроводив свои слова фирменным жестом «ноги на стол». – Не твоя компетенция! Раньше, возможно, была твоя, сейчас, прости, – моя! И не стоит зарываться! Твое дело визуальный ряд, которого я, кстати, от тебя все еще не получил, а тексты и кадровая политика – это моя работа. Ясно?

Ольга усмехнулась. Чего уж тут неясного?

Грозовский сошел с ума. Неужели он не видит этих стеклянных глаз и алчного нрава?

– Иди, работай, – распорядился Дунаев. – Я жду результатов.

«И чего я взбесилась, – вяло подумала Ольга. – Надо было заказчику так и отдать…»

«И будите скакать как гном».

Она вернулась к себе, взяла сумку и позвонила Наде.

– Надь, давай в кафе посидим.

– Еду! – обрадовалась та. – Через полчаса на нашем месте!

– Понимаешь, похоже, он меня просто выживает, – пожаловалась Ольга, отпивая из крохотной чашки крепкий эспрессо без сахара.

– Да почему? – Надя предпочла латте с большим шоколадным пирожным.

– Откуда я знаю. Не нравлюсь я ему!

– Да ну! Глупости! Должна же быть причина!

– Ой, Надька… – Ольга огляделась с таким видом, словно не понимая, где она находится. – Со мной последнее время все без всяких причин происходит. Проклял меня, что ли, кто?!!

– Ну вот еще! – Надя, поперхнувшись, закашлялась. – Раскисать-то не надо! Все будет хорошо!

– Ничего хорошего уже не будет…

– Перестань! – Надя погладила ее по руке. – И с работой все наладится, вот увидишь.

– Не знаю… – Ольга отодвинула кофе – ничего не хотелось, даже пирожные, которые они с Надькой так любили, не возбуждали аппетит. – Пока что этот Дунаев надо мной издевается.

– Ужас какой-то! Ну а Димке ты говорила? Он-то что?

– Ничего. Я его вообще не вижу.

– Я с ним поговорю! – Надя выхватила из сумки телефон. – Я ему устрою!

– Не надо, Надь! – Ольга перехватила ее руку. – Не стоит…

Грозовский жарил себе пельмени – вполне холостяцкий ужин, – когда на кухню ворвалась Надя.

– Ты! – громко провозгласила она.

– Что я? – поинтересовался Дима, отскребая подгоревший пельмень от сковородки. – Ну, что я?!

– Ты почему позволяешь Дунаеву издеваться над Ольгой?! Почему, я спрашиваю?!

Она так и стояла – в шубе, в сапогах, с взлохмаченной рыжей шевелюрой – и топала на него ногой.

– Не лезь не в свои дела! – взорвался Грозовский.

– Какие ж это не мои дела?! – пошла на него Надя. – А чьи же тогда?

– Мои! Ольгины! Чьи угодно, но не твои! – Дима на всякий случай отступил, прихватив сковородку со шкворчащими пельменями.

– А если твои, так ты ими и занимайся! Что ж ты даешь этому без году неделя ее со свету сживать?! – Надя выхватила у него сковородку и грохнула ею об стол. Пельмени подпрыгнули, и большая часть их упала на пол…

– Никто ее не сживает! – заорал Грозовский, в отчаянии понимая, что опять остался без ужина.

– Нет, сживает! Он ее поедом ест, а тебе наплевать!

– Что ты несешь? – схватился за голову Дима, чувствуя спазмы в желудке и угрызения совести – ведь доля правды в Надиных словах была.

– Да! Наплевать! – Надя вдруг села на стул и заплакала. – Она ведь моя подруга.

Он бросился к ней, снял шубу и сапоги, раздавив на полу несколько пельменей.

– Ты пойми, Надюш, – виновато пробормотал Грозовский. – Все не так просто… Ольга конфликтует с Дунаевым… Наверное, мне надо ее защитить…

– Не наверное, а надо! – всхлипнула Надя.

– Но мне Денис нужен, понимаешь? Для дела. Он специалист классный, это во-первых. А во-вторых, с его приходом Канада с мертвой точки сдвинулась. Сколько я туда без толку мотался, а сейчас вот-вот договор подпишем! У него связи солидные, ты это понять можешь?

– Значит, тебе его связи дороже Ольги, да? – уставилась на него мокрыми от слез глазами Надя.

Грозовский почувствовал себя последней сволочью. И опять разозлился.

– Если хочешь, да! – Он прошелся по кухне, едва не упал, поскользнувшись на пельмене, и от этого пришел в ярость. – Да! Ольга сегодня работает, завтра – снова, может, рожать будет, замуж выходить, сходиться, разводиться! У меня, в конце концов, серьезное дело, и я не могу себе позволить роскошь зависеть от перепадов ее настроения и смены образа жизни, ясно?!

– Злой ты, Димочка! Я даже не думала, что ты такой злой…

«Потому что голодный», – подумал Грозовский. И обнял Надю, уткнувшись в ее шевелюру.

– Ничего я не злой. Глупая ты глупая. Дело есть дело. Вон, сама бизнесом занялась, понимать должна… Золушка!

– Есть хочешь? – вздохнула Надя.

– Уже не знаю. Легче повеситься, чем поесть.

– Ладно, накормлю. – Надя, засучив рукава кофточки, подошла к холодильнику и открыла его. – Только обещай, что у тебя снова появится совесть…

Сергей улетел в родной город.

Просто сел в самолет и улетел, не предупредив никого на работе. У него было там важное дело, не требующее отлагательств ни на день, ни на минуту…

Он не рискнул сразу пойти к отцу, поэтому сел на лавочку и закурил. В этот момент распахнулась дверь подъезда, и на улицу вышел Барышев-старший.

– Здравствуй, отец, – тихо сказал Сергей.

Леонид Сергеевич вернулся в подъезд, через плечо бросив:

– Заходи.

Дома пахло валерьянкой и еще какими-то лекарствами.

– Есть будешь? – спросил отец.

– Нет, спасибо, я в самолете поел.

– Ну? Что скажешь? – Леонид Сергеевич прямо в пальто сел на диван и вопросительно посмотрел на сына.

– От меня Оля… ушла.

Сергей сел рядом с отцом, тоже не раздеваясь…

– А я, знаешь, не удивлен. Нет, не удивлен. Я этого ожидал.

– Прости меня. Прости, пап!

– Да я-то тебя прощу… Простит ли Ольга?

– Нет. – Барышев помолчал, не в силах озвучить давно осознанный факт. – Никогда… она… не простит, – наконец, с трудом произнес он.

– Значит, есть за что, – усмехнулся отец.

– Есть. Я, пап… ей изменил.

Они помолчали. Отец встал, разделся, сел напротив – на стул.

– Ну? И что же ты делать собираешься?

– Не знаю.

– Что же ты наделал-то, а? Сын!

– Как мне теперь жить, не знаю, – признался Сергей.

– А ведь я тебе и посоветовать ничего не могу.

Сергей кивнул, он и не ждал совета.

Отец посмотрел на часы.

– Мне в институт пора. Опаздываю. Ложись спать. Ночь ведь летел. Вернусь – поговорим.

– Нет, я обратно, в Москву… – Сергей встал. – Сейчас самолет. Я прилетел только прощения у тебя попросить.

– Ну, как знаешь.

– До свидания, отец.

Сергей направился к двери, но Леонид Сергеевич остановил его и порывисто обнял.

– Хочешь, я полечу с тобой? Пойду к Ольге. Просить за тебя буду. Хочешь? – прошептал он.

– Спасибо. Не надо, пап. Не вернется она ко мне. Она на развод подала.

Леонид Сергеевич отстранился, потер левую сторону груди.

– Сейчас, говоришь, самолет?

– Через час.

– Я провожу тебя.

– Тебе же в институт…

– Бог с ним, позвоню, отменю лекции. Архаровцы мои только обрадуются.

Они еле успели на регистрацию.

– Разве можно так опаздывать?! – возмутилась девушка за стойкой.

Сергей обнял Леонида Сергеевича.

– Спасибо, папа. До свидания.

– До свидания, сын. Думай, как тебе дальше жить, думай…

– Гражданин! Сейчас трап уберут! – закричала девушка.

Сергей поцеловал отца и побежал на посадку.

Главное – отец его простил…

Одним грузом на душе меньше…

Автопокрышки на пятом варианте выглядели почти как произведение искусства, но Дунаев снова зарубил работу, сказав:

– И где же твои хваленые таланты? Иди, работай. И учти – времени в обрез.

Когда пришел Тимур, Ольга едва не плакала.

– Пятый вариант ношу, а ему все не то! – пожаловалась она. – Сам не знает, что хочет!

– Да, чего-то он на тебя взъелся, – сочувственно покачал головой Тимур.

– Хоть бы объяснил толком, что ему надо, так нет, просто «не годится», и все!

– И чего ты терпишь? – вступила в разговор Катя. – Пойди и припри его к стенке, мол, что именно вас не устраивает.

– Ну-ка, дай глянуть! – Тимур взял Ольгины эскизы и восторженно присвистнул. – Ну, не знаю, какого рожна ему еще нужно…

Ольга выхватила эскиз у него из рук, порвала на мелкие кусочки и выбросила в мусорную корзину.

– Ты чего? Зачем порвала? Ну, ты даешь… – Тимур пятерней растрепал волосы.

Ольга выдернула из пачки бумаги чистый лист и, закусив губу, принялась рисовать новую покрышку.

– Нет, ну довел человека до ручки! – завопил Тимур. – На ней же лица нет!

– А чего он добивается-то? – спросила Катя.

В этот момент в комнату заглянула Ася – нарощенные веера-ресницы, ободок с глупым бантиком, придерживающий красные волосы, пустые глаза…

– Кто? Кто добивается? Вы про что?! – уловив конец разговора, живо поинтересовалась она.

– Нам Тимур кино рассказывает, которое вчера смотрел, – быстро сориентировалась Катя.

– Да? А как называется? – не унималась бывшая «ресепшн».

– Название он не помнит, да, Тимур?

Вместо ответа тот разворошил свою шевелюру, придав ей совсем уж невероятный вид.

– А я всегда названия помню, – затараторила Ася. – Вот, в выходные тоже одно кино смотрела, мне диск дали, так оно знаете как называлось? «Зомби в стране каннибалов»! Ничего названьице, правда?

Катя с Тимуром выразительно переглянулись, дав друг другу понять, что комментировать слова этой дуры не собираются.

– Ладно, пойду, – Асина голова исчезла. – Мне еще текст сегодня писать! – гордо и громко договорила она в коридоре.

– Текст ей писать! – фыркнула Катя. – Лев Толстой!

– Аккуратней в выражениях, – посоветовал Тимур. – Настучит, будешь знать, как над талантом насмехаться!

Ольга, дорисовав новый вариант автопокрышки, встала, взяла листок и решительно направилась к Дунаеву.

– Ну что мне с тобой делать, Громова? – скривил тонкие губы Денис и брезгливо отодвинул от себя эскиз. – Опять не то!

– Что значит не то? – тихо спросила Ольга. – Я уже устала это слушать. Может, объяснишь все-таки, что для тебя то?!

– Я тебе ничего объяснять не обязан. И не буду! – ухмыльнулся Дунаев.

– Потому что сам не знаешь, чего хочешь! – закричала Ольга.

– Ну-ка, не смей на меня орать! Уволю к чертовой матери! – Ухмылка переросла в отвратительную гримасу – брезгливо-презрительную, словно перед ним стояло ничтожное существо, а он вынужден смотреть на него и слушать…

– Что? Что ты сделаешь? – опешила Ольга.

– Что слышала! И Грозовский тебе не поможет! – Дунаев пнул мусорную корзину, стоявшую рядом со столом, и порванные бумаги, окурки и чайные пакетики высыпались к ногам Ольги. – Не обольщайся! – прошипел он. – Что, все забыть не можешь, что ты в любовницах у шефа числилась?! Так пора бы! Бывшая ты любовница! Бывшая! А это совсем другое дело!

– Подонок, – глядя в его прозрачные глаза, сказала Ольга и вышла, стуча каблуками и не потрудившись закрыть за собой дверь.

Она зашла в кабинет художников, под вопросительными взглядами Тимура и Кати взяла сумку, молча оделась и ушла.

Насовсем.

В никуда.

Ольга брела по улице, в лицо валил снег и дул ветер, а она думала, думала…

Все двери перед ней захлопываются. Почему? Может, это наказание за ее неумение прощать?

Ну, значит, выход один – жить в душном, тесном, глухом тупике. Одинокой, несчастной и бедной, зато не потерявшей к себе уважение…

Прошла пара дней, как Ольга не появлялась в «Солнечном ветре», а на третий – результат не заставил себя ждать, опять на кухне, но на этот раз не за жаркой пельменей, а за добыванием кабачковой икры из банки, которую Наде исправно присылали деревенские родственники.

Грозовский мазал ее на хлеб, откусывал, снова мазал, опять откусывал и размышлял – сделать яичницу или все же дождаться Надю и приказать, заставить, упросить, в конце концов, приготовить что-нибудь пожрать человеческое.

Котлеты, например, из индейки. Или пирог с капустой. А лучше – и пирог, и котлеты, и борщ.

– Ты должен что-то немедленно сделать!

Надя опять влетела в кухню в шубе и сапогах. Научилась же заходить в квартиру неслышно, удивился Дима, не прекращая методично поглощать икру с хлебом.

– Ольга уволилась, а ты даже не поговорил с ней!

– Опять я тебе что-то должен, – вяло отреагировал Грозовский. – Она даже не удосужилась мне об этом сообщить. О том, что Ольга уволилась, я вообще узнал самым последним.

– Интересно! Как это последним?! – Надя сняла шубу и зашвырнула ее на стол, снайперски сбив банку с икрой Диме на джинсы. – Ты же подписываешь заявления! Ты ее заявление подписал или нет?

– Нет. – Грозовский поставил банку на стол, а икру смахнул с джинсов на пол. – Не подписал, но подпишу. Я тебе уже говорил, бизнес есть бизнес.

Надя посмотрела на него так, будто увидела впервые.

– А дружба как же?! – дрожащим голосом спросила она. – Ведь Ольга наш друг, Димочка.

– В бизнесе нет понятия дружбы, – отрезал Грозовский.

Ему расхотелось котлет из индейки, пирога с капустой и даже борща…

Потому что он тоже видел себя таким впервые.

Надя развернулась и, понурив рыжую голову, поплелась вон из кухни.

– Бизнес есть бизнес, – сжав кулаки до боли в суставах, повторил Дима. – Бизнес есть бизнес!

Через неделю она привыкла к мысли, что придется жить в тупике.

Ну и что?

Главное, чтоб дети были здоровы, а уж закрытые двери к деньгам и успеху она как-нибудь переживет…

Больше недели она обзванивала рекламные агентства, где требовались художники, и везде получала ответ:

– Спасибо, но мы уже взяли…

Надежды устроиться на работу таяли с каждым днем, денег становилось все меньше. Барышев переводил на ее счет огромные суммы, но она не хотела к ним прикасаться, потому что взять у него деньги означало – простить.

Она сама справится. Нырнет поглубже и вынырнет в другом месте. И пусть там тоже будет тупик, зато ее больше никто никогда не предаст.

– Дмитрий Эдуардович! – налетела в коридоре на Грозовского возмущенная бухгалтерша. – Вот! Посмотрите, какую ерунду мне вместо договора «Артис» подсунул!

Грозовский нехотя взял бумаги, почти силой ему врученные, и начал их просматривать.

– Ну что, что это?! – тараторила бухгалтерша. – Сплошные несоответствия.

Дима не понял, где и какие несоответствия она нашла, зато услышал приглушенный голос Дунаева из-за закрытой двери.

– Все в порядке, старик, – самодовольно вещал Денис собеседнику, очевидно, по телефону. – Я ее сделал! Да обыкновенно! Сказал, что спать с Грозовским надо было подольше, если уж на меня наезжает! Она и уволилась!

– Господи боже мой! – прошептала бухгалтерша, приходя в ужас то ли от несоответствий в договоре, то ли от услышанного…

Грозовский пинком распахнул дверь.

Дунаев, испуганно отпрянув, бросил телефонную трубку.

– Ну ты и мразь, – буднично произнес Дима, будто пожелав «доброго дня».

И вмазал Дунаеву в челюсть со всего маху. Хорошо, что с Барышевым натренировался в столь нужном для бизнеса деле, как мордобитие.

Дунаев отлетел к стене, ударился о нее затылком и, закатив глаза, медленно сполз на пол.

«Убил, – подумал Грозовский. – И пусть. Отсижу, зато одной мразью меньше будет».

Со всех сторон уже подбегал народ, громко верещали девчонки – громче всех Ася, – и кто-то тихо сказал:

– Ну, и молодец наш Димка!

Грозовский пошел в туалет и тщательно вымыл руки с мылом.

Да, бизнес есть бизнес, но пачкаться нельзя ни при каких обстоятельствах.

Вечером звонок затрезвонил так весело, что Ольга открыла дверь, не глянув в глазок и не спросив, кто там.

Надя бросилась ей на шею.

– Он его выгнал! Представляешь! Выгнал! Димочка… Не посмотрел, что у него связи, что он ему с три короба наобещал. Взял и выгнал! Все!

Ольга закрыла за Надей дверь и помогла ей раздеться.

– Проходи. Только тихо, дети заснули.

– Ой, извини… – Надя на цыпочках пошла вслед за Ольгой в гостиную, шепотом продолжая рассказывать разрывавшие ее новости.

– Даже говорить с Дунаевым не стал, представляешь! Просто выгнал!

В гостиной она, не сдержав эмоций, по-детски подпрыгнула и со всего маха плюхнулась на диван. Ольга села рядом.

– Я уже совсем не знала, что мне делать, Оль! Димка так поступил с тобой… Вернешься теперь на работу! Гада этого там нет! Видишь, какой он, мой Димочка!

– Я не вернусь, – устало сказала Ольга, не глядя на нее. – Димка молодец, но я не вернусь… Мне надо совсем жизнь изменить, совсем. Иначе ничего не получается.

– Что?! Что не получается?! – схватила ее за руку Надя.

– Жить не получается, Надька. Мне так плохо, так плохо…

Надька уткнулась ей в плечо, обняла и заплакала.

– Олечка, подружка моя дорогая! Господи…

* * *

Год пролетел как день…

Вернее, как безрадостная темная ночь.

Как будто вчера Ольга устроилась в редакцию «Московской труженицы», совсем недавно бывшей заводской многотиражкой. Но и сегодня толстые тетки в стоптанных сапогах, дешевой одежде и с плохим макияжем продолжали пренебрежительно отдавать ей указания, будто она не дизайнер, а девочка на побегушках.

– Громова! Съездите, принесите, передайте, зайдите…

Платили копейки, но на жизнь хватало. Просто Ольгу перестала интересовать красивая одежда, косметика, украшения, развлечения.

Так что на жизнь хватало.

Сегодняшнее утро началось как обычно.

– Громова! – через весь кабинет гаркнула огромная рыхлая Семина с перламутровыми губами. – А ну-к, съезди в типографию, сверь печатные формы с распечаткой, а то в последний раз вся верстка слетела!

– Да, конечно, – равнодушно ответила Ольга и пошла в секретариат.

Ей было наплевать, куда и зачем ехать. Лишь бы в душу не лезли.

В типографии она задержалась возле стопки свежеотпечатанных брошюр, лежащих на столе. Чем они привлекли ее внимание, она и сама не знала. Наверное, названием. «Путь к себе» было напечатано на обложке.

Ольга взяла одну брошюру и без особого любопытства пролистала ее. Что-то о самопознании и совершенстве. О душе, прощении и грехе… Разве об этом можно рассказать в такой тоненькой книжице?

– Вам интересно? – раздался у нее за спиной вкрадчивый голос.

Ольга обернулась и увидела пожилую женщину в черном платке, с блеклым лицом и серыми живыми глазами.

– Я только посмотреть… Извините. – Ольга поспешно положила книжицу на место и хотела уйти, но женщина мягко взяла ее за руку.

– Ну что вы! Вот, возьмите. – Она вручила брошюру Ольге и проникновенно добавила:

– Возможно, это то, что вам нужно.

Ольга перечитала брошюру три раза.

Она продиралась сквозь текст мучительно трудно, со многим готова была поспорить, но в целом… Идея, что Бог – это абстрактный дух, который пронизывает Вселенную, и человек является носителем этого духа и несет в себе запас скрытых духовных сил, показалась Ольге привлекательной. И дающей хоть какое-то понимание происходящего с ней.

Ведь, если верить брошюре, «судьба человека определяется законом кармы – влиянием совершенных в прошлых перерождениях добрых дел и злых поступков». Получалось, что в прошлых инкарнациях Ольга натворила что-то такое, за что сейчас несет наказание…

Она бы многое отдала, чтобы узнать – в чем был ее грех. И как его искупить в этой жизни.

На последней странице книжицы Ольга нашла номер телефона.

«Ирина Петровна Полева – ваш духовный наставник», – было набрано типографским шрифтом напротив цифр.

Ольга пару дней колебалась, но все-таки позвонила.

– А вы приезжайте, – посоветовала Ирина Петровна, когда Ольга спросила, есть ли еще что-нибудь почитать.

Она решила поехать, потому что очень хотела знать – что же натворила такого в прошлой жизни, за что приходится так жестоко отвечать…

По адресу, который назвала Ирина Петровна, Ольга обнаружила большой и мрачный бревенчатый дом, обнесенный высоким деревянным забором.

Она позвонила в небольшой колокольчик. Калитку открыла Ирина Петровна.

– Приехали? Это замечательно! – обрадовалась она. – Проходите, проходите…

Она повела Ольгу через просторный заснеженный двор по узкой дорожке. В сенях, на деревянных лавках, лежало много одежды, а у порога стояло пар двадцать обуви.

Ирина Петровна завела Ольгу в полутемную комнату, где вдоль стен горели свечи и удушающе пахло какими-то благовониями.

– Здесь у нас занимаются те, кто достиг пятого уровня, – Ирина Петровна указала на закрытую дверь, из-за которой доносилось монотонное бормотание не одного десятка человек.

– Пятого? – удивилась Ольга. Она читала про уровни духовного совершенствования в брошюре, но почти ничего не поняла.

– Это последний уровень. Самый высший, – улыбнувшись, объяснила Полева и поправила закрывающий лоб черный платок.

На ней была широкая черная юбка в пол и наглухо застегнутая черная блуза с длинными рукавами. Ее серые глаза излучали свет. Ольгу словно обволокло облаком доброты, мягкости и понимания.

– Вы прочли книгу? – заглянула ей в глаза духовная наставница.

– Да, только я не все поняла.

– Это естественно, – Полева взяла ее за руку и, словно утешая, легонько погладила. – Главное, что вы почувствовали ее силу. Ведь вы почувствовали, правда?

Насчет силы книжицы Ольга ничего сказать не могла, зато она почувствовала легкое головокружение и вдруг нахлынувшую сонливость.

Ирина Петровна вновь погладила ее по руке.

– В системе, которую мы изучаем на наших занятиях, можно найти ключ к решению многих мучающих вас вопросов. Присоединившись к нам, вы постепенно сможете увидеть причины ваших сегодняшних проблем и найти способы их преодоления. Вы сможете продвинуться в достижении внутренней гармонии.

Спать захотелось невыносимо.

При этом нахлынула эйфория – все, что говорила наставница, казалось чудесным и правильным. Просто немыслимо, как Ольга до сих пор жила без этих правильных слов, мягкого света добрых серых глаз…

– Вы думаете… я смогу… достигнуть внутренней гармонии? – пробормотала Ольга.

– Конечно! Не сразу, но обязательно сможете. Путь к себе долог и нелегок, но это путь к победе. К победе над мраком и беспросветностью.

Какие правильные слова – «путь к себе нелегок и долог… И это путь к победе».

Ольга закрыла глаза, повторяя эти слова, как мантру.

– А ведь вы, похоже, знаете, что такое мрак и беспросветность, – вдруг жестко сказала наставница, сжав Ольгину руку чуть повыше запястья.

– Знаю, – Ольга открыла глаза, но зрение к ней как будто бы не вернулось – она ничего не видела, только ощущала тепло руки Ирины Петровны и слышала ее тихий, пробирающий до нутра голос.

– Как часто мы сталкиваемся с тем, что привычные, известные, проверенные временем способы поиска опоры в жизни не работают. Мы мечемся в поисках того единственно верного пути, что сможет привести нас к душевному покою, и как редко находим его… Его очень трудно найти самостоятельно. Ведь вы уже пробовали, я уверена в этом. Пробовали?

– Да, у меня ничего не вышло…

– Вот видите. Вам нужны душевные силы. И здесь вы найдете неисчерпаемый их источник. Мы смогли помочь многим, очень многим… – Наставница помолчала секунду и добавила: – Когда-то здесь помогли и мне. Пойдемте…

Она взяла Ольгу под руку и повела куда-то. В длинном коридоре замелькала вереница закрытых дверей.

«Опять закрытые двери, – подумала Ольга. – Хоть бы одна открылась…»

Ирина Петровна остановилась возле массивной двери с позолоченной ручкой.

– Это комната для занятий первого уровня. Откройте дверь! Сделайте шаг. Первый шаг на пути к себе!

– Сейчас? – испугалась Ольга. – Не знаю… Я, наверное, еще не готова… Может быть, не сегодня?!

– Смелее! Вам не хватает решительности. Это первое, что надо научиться преодолевать!

– Да нет… – горько усмехнулась Ольга, взявшись за ручку. – Решительности мне как раз всегда хватало.

– Тогда в чем же дело?! – Ирина Петровна легонько подтолкнула ее в спину, и Ольга открыла дверь.

За ней, в полутьме, на расставленных по кругу стульях сидели какие-то люди в темных одеждах. Они слушали бледного молодого человека с горящими глазами, стоявшего в центре круга.

– Невозможно употреблять в дело духовные силы, если действующее лицо сохранило в себе хотя бы маленький след эгоизма, – монотонно вещал молодой человек. – Силы духа отдают себя лишь человеку с совершенно чистым сердцем…

– Это наша новая сестра, учитель, – перебила его Ирина Петровна, указав на Ольгу. – Она сегодня пришла к нам впервые. Примите ее в свой круг!

Откуда-то появился пустой стул, и Ольга оказалась в кругу ищущих путь к гармонии.

– Не буду вам мешать, – шепнула ей на ухо наставница и незаметно исчезла из комнаты – словно растворилась.

– А теперь рассмотрим возможности контакта, – продолжал свой заунывный монолог учитель. – То, как мы входим в контакт, каким образом его удерживаем, как выходим из контакта… Возьмитесь за руки…

С двух сторон к Ольге потянулись длинные костлявые руки. Она с замирающим сердцем подала им свои.

Наваждение какое-то, промелькнула где-то в уголке сознания здравая мысль. Гипноз.

Разве можно искать путь к гармонии под бессмысленные заклинания этого сумасшедшего с виду юнца?..

Стрельников места себе не находил.

Он сердцем чувствовал – над «Стройкомом» нависла опасность, а генеральный словно ослеп, оглох и разучился соображать.

Личные трагедии личными трагедиями, но зачем же подвергать опасности фирму, от благополучия которой зависят судьбы нескольких тысяч человек и десятков строительных объектов?

Петр Петрович нервничал, злился и не мог этого скрывать.

Постучавшись, он заглянул в кабинет Барышева и с раздражением напомнил:

– Ты не забыл? Нам надо ехать!

– Помню, – Барышев посмотрел на него, словно видел впервые, встал и замер в растерянности, будто не зная, что делать дальше.

– Машина внизу, – сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, сообщил Петр Петрович и добавил, пытаясь пробиться к замутненному сознанию шефа: – Сереж, в Госкомимущество не следует опаздывать.

Барышев дернулся, схватил пальто, какую-то папку, но, замешкавшись, поменял ее на другую.

– Сережа! – Стрельников узнал папку, которую Барышев взял первой. Он принес ее утром с настоятельной просьбой прочитать все, что находится в ней. – Ты ознакомился?

– Оставь, – буркнул Сергей, надевая пальто. – Вернусь – посмотрю.

– Это очень важно! – не выдержал Стрельников, позволив себе повысить голос.

– Хорошо. Возьми с собой, посмотрю по дороге, – равнодушно пожал плечами Барышев.

Стрельников сунул папку под мышку и пошел впереди шефа, показывая дорогу, чтобы тот, не дай бог, не сбился с курса, позабыв, куда и зачем идет.

В машине Сергей, болезненно морщась, долго читал газетные статьи, просматривал документы, находящиеся в папке.

– Ну, как? Любопытно, правда? – усмехнулся Петр Петрович.

– Ерунда, – Барышев захлопнул папку. – Не вижу связи.

– Да ну что ты, Сергей, – взорвался Стрельников. – Как можно этого не видеть?! Достаточно странные совпадения! Несколько громких скандалов с банкротствами крупных фирм, и везде хоть каким-то боком да засвечивается господин Тханет!

– В этом нет ничего странного, – Барышев снова пожал плечами – этот жест в последнее время стал его визитной карточкой. – Тханет крупный государственный чиновник, он может фигурировать в этих скандалах уже только в силу своей должности. Дела о банкротствах проходят по его ведомству.

Стрельников зубами заскрипел от злости.

Генеральный, и правда, ослеп, оглох и не желает видеть очевидных вещей. Господи, что ж сделать-то, чтобы вернуть ему разум?! Может, к Ольге Михайловне на поклон пойти, чтоб помогла не пропасть?..

Впрочем, Сергей в этот раз о чем-то напряженно размышлял, глядя в окно.

– Нет, не думаю, чтобы эта информация содержала какой-либо практический смысл, – выдал он наконец результат своих размышлений. – Винай рекомендовал мне его, помимо прочего, как своего делового друга. Вряд ли он может представлять для нас опасность.

Петр Петрович досчитал до десяти, прежде чем ответить. Чтобы не сорваться. Чтобы не наговорить глупостей.

– Возможно, ты прав, – тихо сказал он, с хрустом ломая пальцы. – Только, знаешь, как-то ты в последнее время…

– Что? Договаривай, – не глядя на него, сухо сказал Сергей.

– Разумеется, это твое дело, но мне кажется, что ты совершенно деморализован. – Было очень трудно подбирать нейтральные, необидные слова, но Петр Петрович очень старался. – Ты в плохой форме, Сергей. Это может нанести вред бизнесу.

– Ты абсолютно прав. Это мое дело, – усмехнулся Барышев.

Фраза прозвучала, как «знай свое место». Злость как-то сразу утихла, и захотелось… просто уволиться. Гори оно все огнем.

– Когда ты летишь в Паттайю? – зачем-то спросил Стрельников.

Барышев снова пожал плечами. Но все же ответил:

– Через две недели. Наверное…

Ольга продиралась сквозь дебри новой брошюры, которую ей вручила Ирина Петровна.

Здесь витиевато и путано говорилось о том, что каждый человек является носителем абстрактного духа, который пронизывает всю Вселенную. Этот дух божественен и несет в себе запас скрытых духовных сил. Задача человека заключается в том, чтобы пробудить их в себе и стать человекобогом.

Эта мысль нравилась Ольге. И в то же время – сильно смущала. Она должна стать человекобогом?!

В прежние времена ей показалось бы это кощунственным или… смешным.

А сейчас она с упорством примерной ученицы пыталась понять – как пробудить в себе божественный дух.

Пока для этого она только исправно носила денежные взносы Ирине Петровне. Та благосклонно принимала их, записывая что-то в маленький блокнот, выдавала Ольге очередную брошюру и советовала «работать над собой».

Брошюрки были одна сложнее другой. Ольга засиживалась допоздна, вгрызаясь в непонятные и от этого заманчивые мысли.

– Мам, а ты обещала пойти в зоопарк, и в театр, и почитать, – жалобным голоском отвлекла ее от чтения Машка.

– Завтра не смогу, я занята, – заново перечитывая предложение, ответила Ольга.

– Мам, тебя и в прошлое воскресенье целый день не было, и в позапрошлое… Когда ты не занята будешь? – продолжила канючить Машка.

Ольга в третий раз перечитала непонятное предложение. Она не заметила, что дети окружили ее и смотрят одинаково несчастными взглядами.

– Когда, а?! – повторила Машка.

– Никогда, – ответил за Ольгу Мишка, а Костик тихо заплакал.

Учитель не любил опозданий, а Ольга опаздывала катастрофически, поэтому стояла в коридоре одетая и панически размышляла: рискнуть оставить детей одних или все же дождаться няни, которая обещала прийти, несмотря на выходной.

Наконец, прозвучал долгожданный звонок в дверь, и Ольга кинулась открывать.

– Спасибо, Анна Алексеевна! Спасибо, что опять в выходной согласились прийти! Дети еще спят… Петьку, как проснется, творогом накормите, а старшие сами сообразят.

Няня с каменным лицом сняла пальто с потрепанной чернобуркой и сапоги.

– И еще… – Ольга замялась. – Я на какое-то время отключаю мобильный, так что не волнуйтесь, если не сможете дозвониться.

– Я и не волнуюсь, – проворчала няня, проходя в гостиную и недовольно оглядываясь. – Я ж у вас вчера прибирала! Опять вся комната шелухой завалена!

– Какой шелухой? – удивилась Ольга, заглядывая в комнату.

– Да вот этой! – Няня ткнула пальцем сначала в брошюрку, лежащую на диване, а потом в ту, что торчала из Ольгиной сумки.

– Я тороплюсь, а то бы мы с вами поговорили! – убегая, крикнула Ольга. – Вы ничего не понимаете! Ничего!

– Тут и понимать нечего. И вроде женщина-то неглупая! – услышала она за спиной.

Состояние счастливого полузабытья накатывало на Ольгу, едва она переступала порог этого дома.

Тут ее все любили. О ней заботились. На нее смотрели добрыми глазами и обещали помочь.

Взносы, которые она каждый раз приносила, шли на Общее благо. Какое? Ольга об этом не думала, потому что благом и радостью было отдавать эти деньги Ирине Петровне, зная, что они принесут пользу.

Ольга влетела в комнату, когда занятия были в самом разгаре.

Учитель, недовольно глянув на нее, продолжил:

– Отрешение, отрешение и еще раз отрешение – вот способ достижения высшего ментального плана. Личность, получившая способность думать даже о самой незначительной вещи с точки зрения высшего ментального плана, обладает благодаря этому дару возможностью изменить эту вещь. Мы сможем изменять обстоятельства, изменять свою судьбу. Нельзя давать жизни грязной и порочной, засоряющей умы и души наши, господствовать над волей нашей. Обиды, гонения, предательство не должны подавлять волю нашу, нашу способность думать…

Ольга понимала не все, что он говорит, но ей казалось – еще немного, и она достигнет таких же высот понимания мира и себя, как Учитель.

– А теперь сомкните круг рук своих, – приказал он.

Справа рука оказалась мягкой и влажной, слева – узловатой, сухой и горячей…

– Кто сегодня начнет? – спросил Учитель.

– Я, – тихо сказала обладательница влажной руки – женщина с землистым лицом и седыми волосами, заплетенными в тонкую косицу. – Мне одиноко. Я окружена враждебно настроенными людьми. Я думала о самоубийстве. И тогда я поняла, что только в самой себе должна искать те силы, что помогут мне найти истинный путь.

– Самопознание важно ценностью самого познания, а не потому, что оно относится к нашему я, – подняв глаза к потолку, произнес Учитель и, потеребив свою бородку клинышком, многозначительно добавил: – Но без личного опыта, без личных страданий оно не может стать истинным… – Он опустил глаза, обвел взглядом всех присутствующих и вдруг указал пальцем на Ольгу.

– Тебе есть что сказать нам. Говори!

– Я знаю, что такое предательство, – помедлив, произнесла Ольга. – Я знаю, что такое ложь и подлость…

«Но весь ужас не в этом, – подумала вдруг она. – Ужас в том, что эти слова никак не могут относиться к Сереже. Меня предавал Стас – это было больно, но пережить можно. А Барышев…»

Она не могла жить с мыслью, что он подлец. И вслух сказать этого не могла.

Даже Учителю.

После занятий Ольга, как всегда, зашла к Ирине Петровне.

Келья Полевой больше смахивала на офис – компьютер, сейф, кожаное кресло, роскошный письменный стол, но Ольгу это не смущало. Главное – лучистый добрый взгляд наставницы.

Несколько купюр перекочевали из Ольгиного кошелька в сейф. Ирина Петровна, как всегда, что-то записала в блокнот.

– Меньше, чем в прошлый раз, но я только вчера сдала в комиссионный свою шубу, она еще не продалась, – смущенно пояснила Ольга.

– Не волнуйся. Ничего страшного. Главное – добрая воля, – улыбнулась Ирина Петровна, продемонстрировав ряд ровных, дорогих металлокерамических зубов. – У нас же нет никаких обязательных взносов – добровольные пожертвования, и только. Но тебе наверняка приятно сознавать, что каждая копейка, принесенная тобой в общий улей, приближает всех нас к нашей мечте.

– Да… Город избранных, – кивнула Ольга.

– Город гармонии, – уточнила наставница и включила компьютер. – Строительство уже идет. Хочешь, покажу фотографии?

Склонившись к монитору, Ольга увидела недостроенные дома с резными наличниками. Дома окружала стена первобытного глухого леса.

– Посмотри, какая красота, – Ирина Петровна листала фотографии. Виды строительства и его ракурсы стремительно мелькали на мониторе. – Нас ждет удивительная жизнь! Жизнь в чистоте природы и чистоте помыслов. Конечно, до завершения еще далеко. – Полева, горестно вздохнув, погасила монитор. – Средств катастрофически не хватает… Жаль, если твои дети успеют вырасти вне этого прекрасного города.

– Где это? – спросила Ольга, ощутив вдруг, что больше всего на свете хочет жить с детьми в чудесном городе гармонии и чистоты помыслов.

– В одном из самых затерянных уголков Сибири. Экологически безупречный район!

– А когда город будет построен?

– Это зависит от нас. Для того чтобы в корне изменить себя и свою жизнь, нужны усилия…

– Усилия… Я готова. Я на все готова! Мне надо изменить свою жизнь.

Весь остаток дня Ольга мучительно вспоминала, куда могла деть подарок Сергея – кольцо с голубым бриллиантом. Оно, наверное, стоит десятки тысяч долларов. Эти деньги могли бы значительно ускорить строительство города-мечты.

Курилкой в редакции служило место на лестнице возле кадки с засохшим фикусом.

Фикус, не выдержав никотиновой атаки, скончался несколько лет назад, но никому не было дела до его утилизации, а потому жалкие останки несчастного растения продолжали обкуривать сотрудники «Московской труженицы».

Ольга всегда старалась побыстрей прошмыгнуть мимо курящих, но сегодня, свернув за угол, она задержалась, услышав интересный разговор.

– Странная она какая-то, – сказал Максим, верстальщик, всегда бросавший на Ольгу заинтересованные взгляды.

– Сектантка, – откликнулась Вера из отдела рекламы.

– Разве такие сектантки бывают? – засмеялся Максим.

– Какие – такие? – ревниво спросила Марина-редакторша.

– Ну… молодые, красивые.

– А ты хочешь, чтобы – в платочке черном и губы поджатые? – хохотнула Вера.

– Не такая уж она и красивая! – фыркнула Марина.

– И не такая уж молодая, – поддержала ее Вера.

– Доброжелательные вы мои! – засмеялся Максим.

– Нет, серьезно, – опять вступила в разговор Вера. – Все время какую-то лабуду читает! Вперится в нее, и хоть землетрясение начнись – ничего не слышит, не видит.

– Мало ли, что люди читают, – вступился за Ольгу Максим.

– Да ты посмотри на нее! – возмутилась Марина. – Год, как у нас работает, ни с кем лишнего слова не сказала! Ходит, как сомнамбула! Точно, сектантка!

Ольга пошла дальше по коридору. В сущности, ей было плевать, что о ней говорят в этой захолустной редакции, но слово «сектантка» все же неприятно резануло слух.

Нет, нет, она не фанатичная тетка, запутавшаяся в вопросах веры, она… просто ищет способ, как выжить.

Потому что нырнуть-то нырнула поглубже, а вот вынырнуть – все никак…

Наконец-то он ее встретил…

На том же месте, что и прошлый раз, год назад, – на стоянке перед подъездом.

Как и в прошлый раз, она доставала из машины пакеты с продуктами. Как и в прошлый раз, ее бледное красивое лицо было грустным и сосредоточенным. Эта углубленность в себя Алексея и привлекала. Ну, и сумасшедшая красота, разумеется. То есть не девяносто-шестьдесят-девяносто, а бесконечная женственность и неприступная гордость…

Эту милую крепость хотелось взять. Или хотя бы обратить на себя внимание.

– Здравствуйте! – Алексей вышел из джипа и подошел к ней. В конце концов, чем он рискует? В расцвете сил, не бедный и не урод…

– Здравствуйте, – кивнула незнакомка.

Не удостоив его взглядом, она с пакетами направилась к дому.

Такое равнодушие Алексея не обескуражило.

Оно его завело.

Он привык, что девушки, девчонки и дамы, как правило, сначала сканировали одежду, машину, а потом уж лицо, прежде чем решить – отвечать на его заигрывания или нет… А тут – и не глянула, и ответила, да так, что захотелось фейерверк запустить в ее честь.

Ну, или пригласить в ресторан. С перспективой встречи рассвета в одной постели.

– Похоже, вы не узнаете меня? – Алексей еле поспевал за незнакомкой по лестнице, на этот раз она почему-то решила не пользоваться лифтом. – А ведь мы с вами уже встречались!

Незнакомка молчала, но это только придавало Алексею энтузиазма.

– По-моему, нам с вами пора познакомиться! Меня зовут Алексей.

– Ольга, – не оборачиваясь, небрежно бросила незнакомка.

– Ольга! Чудесное имя!

Отчего-то на ум лезли только банальности – и ни одной мысли, которая бы показала его неординарность. Первый раз Алексей пожалел, что по его внешности можно определить лишь материальный достаток, но уж никак не ученую степень.

– У вас усталый вид, вы с работы? – Он наконец догнал Ольгу и выхватил у нее пакеты. – Черт… Простите за неуклюжесть. Совершенно не умею приставать к женщинам!

Тут он немного слукавил, но зато перестал казаться пошлым повесой.

Впрочем, интереса в глазах Ольги так и не появилось.

– А что, если я наберусь смелости и приглашу вас поужинать? – выпалил он, чувствуя, что сейчас будет послан – вежливо, но навсегда. – Это же вас ни к чему не обяжет! – с мольбой добавил он, ни на что не надеясь.

Эту милую крепость такими приемчиками не обработаешь, но для других у него сейчас не было ни времени, ни возможностей. Вот был бы верный друг Женька рядом, он бы спросил: «Леха, ты на ученый совет не опоздаешь? Там твою гипотезу волновых колебаний гравитационного поля обсуждают».

Глядишь, Ольга и посмотрела бы на него не столь равнодушно…

Она забрала у него пакеты, подходя к двери.

– Я вам надоел, да?

– Угадали.

– Но… все-таки?!

– Слушайте, оставьте меня в покое!

– Сердитесь, да? Ну, не надо, не надо… Я ведь прошу о такой малости! Я хочу просто с вами увидеться.

– Увидеться? – Она посмотрела на него с холодной насмешкой. – Хорошо! Прямо сегодня и увидимся. Вечером. Возле дома. Устраивает?

– Да… Конечно, – Алексей растерялся. Он не очень понял, что значит – возле дома, но его любой вариант устраивал.

– Отлично. В восемь!

Ольга вошла в квартиру, захлопнув перед ним дверь. Алексей помчался вниз, как школьник, перепрыгивая через ступени. Последний пролет он и вовсе преодолел, съехав по перилам.

В восемь!

Милая крепость падет сегодня в двадцать ноль-ноль! Ради этого можно плюнуть на ученый совет. Тем более что в этот раз обручального кольца у нее на руке не было, он посмотрел.

Он еле дожил до вечера.

Три раза переоделся и, кажется, переборщил с парфюмом. Волновался, одним словом, как пятнадцатилетний пацан.

А все потому, что Ольга ничуть не похожа на женщин, которые ему до сих пор встречались.

Без пяти восемь, когда он с букетом бордовых роз уже топтался возле ее подъезда, его неожиданно осенило – а вдруг она этим свиданием хочет отомстить бывшему мужу? Ведь было же у нее год назад обручальное кольцо!

Плевать! Алексей был готов мстить этому паразиту вместе с Ольгой только за то, что он жил с ней на законных основаниях.

Такое с ним случилось впервые. Даже сердце учащенно забилось, когда стрелка на часах показала одну минуту девятого.

Неужели не придет?

Злая шутка для старого ловеласа.

Опустив букет, Алексей поплелся к джипу.

– Здравствуйте! А вот и мы! – послышался позади звонкий голос.

Алексей обернулся и… обомлел.

Улыбающаяся Ольга стояла в окружении кучи детей. Сначала ему показалось, что она пришла на свидание с детсадовской группой, потом он понял, что дети очень уж разновозрастные и их не двадцать, а, кажется, всего десять, или нет – восемь, а один, совсем маленький, – у нее на руках…

Голова пошла кругом.

– Да… – протянул он и отчего-то икнул. – Да… То есть я хочу сказать, очень приятно. Да…

Ольга захохотала и поставила малыша на землю.

– Ну? И что мы будем делать? Ваши предложения?

– Я… это… хотел посидеть с вами где-нибудь в ресторане… – Шок трансформировался в глупую растерянность, слова застряли в горле. – Но… не знаю, есть ли смысл вести туда детей…

– А вот это верно! – Ольга опять засмеялась. – Смысла никакого! Дети! Скажите дяде до свидания!

– Пока! – закричали те, что казались постарше.

– До свидания! – пискнул маленький.

– Всего хорошего, – махнула Алексею рукой Ольга и позвала детей: – Пошли!

Ребят оказалось всего четверо – он не поленился, пересчитал. Три мальчика и одна девочка. Как же он по пакетам с продуктами не догадался, что она многодетная мать…

Алексей зашвырнул розы в сугроб, сел в машину и закурил.

– Черт знает что такое! – пробормотал он. – Черт знает что!

В воскресенье Надя впервые за месяц вырвалась к Ольге.

На работе был завал – услуги «Золушки» пользовались большим спросом, пришлось даже дополнительно нанимать персонал. На это ушла масса времени, да Димка-маленький еще заболел, подхватил очередную инфекцию.

Закружилась она, замоталась, про Ольгу вспомнила только в конце месяца и, купив по старой традиции коробку пирожных, приехала без звонка.

«Сюрприз!» – хотела крикнуть Надежда, когда Ольга откроет дверь.

Но та открыла с таким лицом, что кричать расхотелось.

– Я смотрю, чего-то ты мне не рада, – вместо приветствия сказала Надя.

– Да нет, что ты! – Ольга натянула на лицо неискреннюю улыбку. – Рада, конечно… Проходи.

– Оно и видно, – проворчала Надя, снимая шубу.

Чего-то не выходят у них в последнее время задушевные посиделки…

Она зашла в кухню, поставила пирожные на стол и огляделась. Словно не Ольга здесь живет – пирогами не пахнет, занавески на окне какие-то тусклые, а вместо цветов на подоконнике дешевые тонкие книжечки в мрачных обложках – стопкой лежат, ощетинившись многочисленными закладками…

– Я просто Анну Алексеевну жду, – словно оправдывая свой недовольный вид, сказала Ольга и тревожно выглянула в окно. – И куда она подевалась?

– Ты куда-то собралась, что ли?

– Ну да. Опаздываю.

– Понятно, – Надя села за стол, пригорюнилась, подперев щеку рукой. Что-то не получалось в последнее время даже откровенного разговора с Ольгой. Как будто чужие стали.

– Кофе-то хоть нальешь?

– Кофе? – рассеянно переспросила Ольга. – Да, да, конечно…

Она насыпала в чашки растворимый суррогат, наспех развела его не очень горячей водой.

Кофе получился с белесой пенкой, но Надя не решилась спросить, отчего Ольга перестала варить свой фирменный крепкий эспрессо.

Чего уж тут спрашивать, если даже цветов на подоконнике нет. И пирогами не пахнет.

– Дим Димыч у меня приболел, – завела она разговор на нейтральную тему. – Но сейчас уже лучше, температура спала, и вообще… Я его с нянькой оставила.

Ольга пила кофе, ела пирожное и, кажется, ничего не слышала.

– Димочка звонил сегодня. Он у меня совсем с этой Канадой замотался. Я ему говорю, зачем тебе эта Канада? На кой? Чего, говорю, дома, что ли, работы не хватает?! Оль, тебе неинтересно, что ли?! – Надя, перегнувшись через стол, потрясла ее за рукав.

– Что? – очнулась та от своих мыслей.

– Что я рассказываю, неинтересно тебе, что ли?! – обиженно переспросила Надя.

– Да нет, что ты! Очень интересно… – Ольга положила недоеденное пирожное прямо на стол, потому что блюдца она не поставила. – Как твоя «Золушка»?

– Работает, – вздохнула Надя. Она встала, вылила кофе в раковину и налила себе чай, благо в чайнике обнаружилась относительно свежая заварка.

– Слушай, Оль! Я ведь от тебя не отстану. Давай рассказывай, что у тебя происходит. Все равно, пока твоя Алексеевна не придет, ты уйти не можешь.

– Да что рассказывать-то?

– Все! Я же вижу, ты… другая стала!

Ольга встала, подошла к окну, взяла с подоконника стопку книжек и, прижав их к груди, начала рассказывать.

Что-то про человекобога. О пути к гармонии. О том, как изменить свою жизнь с помощью какого-то духа.

Ужас, какую ересь она несла… Надьке с ее далеко не высшим образованием и то тошно стало от безграмотности и дремучести диких тезисов, которые она слышала. А у Ольги горели глаза…

Кричать на нее: – «Ты с ума сошла?!» было бесполезно, потому что и правда – сошла. Рвать на мелкие кусочки эти гадкие книжечки – тоже нельзя, на всю жизнь врагом станешь.

Оставалось молча смотреть, как гибнет подруга.

Только Надьке такое испытание было не под силу.

– Значит, город, говоришь, в Сибири? Гармонии? – зловеще спросила она. – Ну-ну… С ума сошла, что ли? – Она все же заорала. – Совсем чокнулась?! Да про таких, как ты, вон целые передачи по телевизору показывают! Сколько денег ты им уже отнесла, а?!

– При чем тут деньги?! – взвилась Ольга. – Господи! Ничего ты не поняла!

– Очень даже поняла! И деньги очень даже при чем!

– Да погоди ты! Я без этого жить не могу, понимаешь? – Ольга крепче прижала к груди мрачные книжицы. – Эти собрания для меня как воздух! Я без них задохнусь!

– Дура ты, дура! Ой, какая же ты дура! – Надя схватилась за голову.

– Ну, знаешь! Не тебе мне это говорить! – Ольга побледнела от гнева.

– А кто тебе еще скажет?! – закричала Надежда. – Кто?!

– Вот именно! И ты не смей!

– Я могу вообще ничего не говорить! Пропадай! – Надя бросилась в коридор и схватила шубу.

– Вот и прекрасно! Помолчи! У меня от тебя голова трещит! – крикнула ей вслед Ольга.

– Спасибо на добром слове! Век не забуду!

Подцепив ногами сапоги и даже не застегнув их, Надя выскочила из квартиры.

Ольга видела, как подруга всей жизни в незастегнутых сапогах и наброшенной наспех шубе садится в машину.

Было глупо рассказывать ей о городе гармонии. Ольга отошла от окна. Чтобы понять суть божественного духа, нужно слишком многое пережить.

Она посмотрела на часы, схватила мобильник, набрала няню.

– Анна Алексеевна…

– Я не приду сегодня, – перебила ее хриплым голосом няня. – Заболела, уж извините, я ж не железная!

Ольга бессильно опустила руку с телефоном, в котором еще что-то возмущенно объясняла Анна Алексеевна.

В кухню заглянули Мишка и Машка.

– Мам, ты сегодня дома осталась? – с надеждой спросила Маша.

Нет, она не может… остаться. Она должна быть в том мистическом спасительном кругу, где, взявшись за руки, она вместе со всеми идет к совершенству.

– Нет, я сегодня не дома, – отрезала Ольга. – Но Анна Алексеевна не придет, так что придется вам за Петькой присмотреть. Справитесь?

– Справимся, конечно. Что мы, маленькие, что ли, да, Мишка?

Мишка кивнул без особого энтузиазма и ушел в детскую. Когда Ольга закрывала дверь на замок, громко заплакал Петька.

«Я не могу остаться», – повторила она себе в сотый раз.

В этот вечер Ольга чувствовала себя виноватой перед Ириной Петровной.

Взнос, вернее, пожертвование получилось совсем уж мизерным – до зарплаты еще неделя, а за сапфировые сережки ювелир предложил такие копейки, что Ольга решила подождать с их продажей.

Когда наставница провожала ее до ворот, Ольге пришла вдруг спасительная идея.

– Я подумала, Ирина… Знаешь, я подумала, что если продать мою квартиру…

– Ты всегда сможешь найти приют здесь! – с улыбкой перебила ее Ирина Петровна. – Всегда! И ты, и твои дети. Вместе с другими. Ведь ты не первая пришла к такому решению. Деньги от продажи квартиры существенно ускорят строительство. Я помогу тебе с этим. У нас есть связи. Это очень правильное решение.

– Я еще не до конца все продумала, – призналась Ольга.

Если они переедут сюда – как же школа? Отсюда по пробкам полдня добираться. Да и работа… Придется ее сменить, потому что тоже неблизко. Но хуже всего с няней. Дети обожают Анну Алексеевну, но она сюда не приедет ни за какие деньги, об этом и речи не может быть…

– Никто тебя не торопит. – Ирина Петровна подняла на Ольгу лучистые глаза и погладила по руке. – Что ты! Ты должна все взвесить. Думай… Но я рада за тебя. Это решение дает тебе возможность увидеть себя и людей по-новому, откроет тебе очередную грань в череде бесконечности граней человеческого духа. – Наставница открыла калитку. – Ну, до свидания, Оленька.

– До свидания, – задумчиво сказала та, направляясь к машине.

Без квартиры она проживет, а вот без сестер и братьев по духу…

Все. Решено.

Завтра она подыщет школу поближе. А Анне Алексеевне скажет, что если она не согласится приезжать сюда, то в ее услугах больше нет надобности.

Воодушевленная этим решением, Ольга села за руль и по заведенному правилу сразу же включила телефон. Он тотчас же затрезвонил – словно кто-то давно и упорно пытался до нее дозвониться.

– Слушаю, – равнодушно ответила Ольга, даже не посмотрев, кто звонит.

– Оль, ты только не волнуйся, – послышался голос Нади. – Тут Петька…

– Что?! Что с ним?! – закричала Ольга, понимая, что сейчас же умрет, если с Петькой что-то случилось.

– Он клей выпил.

– Надя! Он жив?! – Крик перешел в рыдания, рыдания в хрип, рвущийся из груди. – Надя…

– Тихо, тихо! Все в порядке! Ему сделали промывание, он уже спит, тут, в больнице, и завтра, если все будет нормально, сможешь его забрать.

Если все будет нормально… Слезы хлынули потоком из глаз. Господи, да гори он синим огнем, этот город чудес, этот божественный дух, братья и сестры…

Из-за них она опять оставила детей одних, из-за них чуть не погиб ее Петька…

– Господи! И как он клей умудрился найти?! – вздохнула на том конце Надька. – И зачем он у тебя в доме, целая бадья?

– Я… Я из него рельефы делала, – всхлипнула Ольга, чувствуя, как железная лапа дикого страха немного отпускает ее.

– Вот Петька твои рельефы и выпил!

…Из-за них – сестер и братьев по духу – она оставила этот клей на кухне, даже не задумываясь об опасности. Как же – нужно строить город чудес и становиться человекобогом! Какие там дети!..

– А где Мишка, Машка, Костя?! – срываясь на визг, закричала она.

– У меня, у меня дома, не волнуйся, – успокоила Надя. – Приезжай в больницу. Я жду.

Ольга не помнила, как домчалась.

Из памяти выпали пробки и светофоры.

В голове больно пульсировало только одно слово: «Дура, дура, дура»…

Она ворвалась в приемный покой, отпихнув опешившего охранника.

– Надя! Где он?!

Надька бросилась ей навстречу, извинилась перед охранником и провела Ольгу в палату интенсивной терапии.

Петька спал – бледный, почти одного цвета с простыней. В его тоненькой ручке торчала иголка от капельницы. Ольга бросилась перед ним на колени.

– Господи! Что я наделала! Господи! Меня судить надо, казнить! – прошептала она. – Как я могла! Бросить детей! Господи!

Надя погладила ее по голове.

– Все хорошо будет… Все хорошо. Ты только собрания свои эти брось.

На следующий день Петьку выписали, посоветовав ей повнимательней следить за ребенком.

Ольге хотелось на коленях ползать – перед врачами, перед детьми, перед Надькой. Такой вины на ней никогда не было.

Такой вины, такого греха…

Петьку она не спускала с рук. Прижимала так, что он кряхтел и канючил:

– Мама, больно…

Надя весь день не отходила от них ни на шаг, снова и снова пересказывая события вчерашнего дня.

– Понимаешь, Машка звонит, кричит в трубку: «Петька клей выпил!» Ну, я сначала даже вроде и не очень испугалась… В войну-то вон, говорят, клей ели! Это уж потом мне врачи объяснили. Клей-то тогда другой был! Казеиновый какой-то, а этот – на щелочи…

– Прости меня, Надь, – заплакала Ольга, выслушав эту историю раз десятый. – Прости! Я преступница…

– Не преувеличивай! – весело отмахнулась Надя. – Крышу у всех иногда сносит. Тем более после такого.

Вечером, едва Надя ушла, раздался звонок. Думая, что вернулась подружка, Ольга открыла дверь:

– Забыла что-то?

– Забыл, – поправила ее гора разноцветных коробок приятным мужским голосом. – У меня голова абсолютно дырявая.

Из-за коробок показалось улыбающееся лицо Алексея.

– Вот! Я не очень понимаю в детях, так что купил на все возрасты… Конструкторы, железные дороги, куклы и даже музыкальные инструменты. Да, и еще планшетники, куда ж без компьютера-то ребенку! Особенно этому! – Он подмигнул Петьке, которого Ольга прижимала к себе, и протянул ей штук сто белых лилий. – А это вам.

Ольга поставила Петьку и взяла лилии.

– Только не говорите, что я маньяк, – жалобно попросил Алексей. – У меня, между прочим, даже ученая степень есть.

– Значит, вы маньяк с ученой степенью, – улыбнулась Ольга.

– Мам, не выгоняй его, – попросил подбежавший Костик.

– Да, мам, нам все это очень нужно! – подтвердил Мишка, и они с Костиком начали затаскивать коробки в квартиру.

– Ура! – победно вскинул руки Алексей. – Во всяком случае, детям я симпатичен…

Депрессия душила ее третий день.

Железной хваткой брала за горло, за сердце, выворачивала душу.

С тех пор, как приехал Барышев, как посмотрел на нее невидящим взглядом, даже не поздоровавшись, Оксана места себе не находила.

Когда первый раз увидела его в «Стройкоме», обрадовалась – думала, не выдержал, примчался, чтобы в ноги упасть и попросить прощения. Но прошло три дня – он смотрел мимо, не здоровался и занимался только работой.

– Будь ты проклят, – шептала она, кусая до крови губы. – Будь ты проклят!

Рабочие дни в «Стройкоме» похожи были на пытку. Барышев не нуждался в ее услугах. Не нуждался в ее теле. И в ее магическом обаянии.

Она появлялась – он отворачивался. Она говорила – он уходил.

К вечеру третьего дня Оксана почувствовала, что находится на грани истерики. Она заперлась в кабинете, села за стол и медленно стала рвать все бумаги, попадающиеся под руку. Когда на столе документы закончились, она подошла к стеллажу. Там стояли папки с актами и договорами – раздолье для ее пошатнувшейся психики.

– Черт его принес! – услышала вдруг она визгливый голос Виная. – Все пропало! Надо же было ему прилететь именно сейчас! Все пропало!

Оксана погасила тусклую настольную лампу и на цыпочках подошла к открытому окну.

– Что делать?! Что делать? – верещал Винай по-тайски, не очень заботясь, что его могут услышать. – Весь твой план насмарку!

– Прекрати истерику, – глухо ответил Тханет. – Что ты визжишь, как женщина?!

– Но ведь Барышев прилетел в Паттайю! Что мы теперь можем сделать?!

– Что собирались сделать, то и сделаем. Главное, чтобы он ни во что не вмешался до завтра. А до завтра он ни во что вникать, а уж тем более вмешиваться не будет. Акклиматизация и все такое прочее. Видел, какой он серый ходит?

– Ты уверен?!

– Абсолютно. Успокойся. У меня все готово. – Тханет перешел на шепот, и Оксана была вынуждена высунуться в окно, рискуя быть замеченной в темноте в своем белоснежном платье. Тханет и Винай стояли возле машины, курили и разговаривали, не догадываясь, что в офисе в такой поздний час может кто-то быть.

– О банкротстве вашей с Барышевым фирмы будет объявлено завтра, – тихо продолжил Тханет. – Деньги со всех счетов переведены через нужных людей в несколько банков на Кипре. Вся недвижимость переоформлена на подставные лица.

Винай что-то тихо возразил – Оксана не расслышала что.

– Да надежные люди, можешь быть уверен! – раздраженно повысил голос Тханет. – Я это делаю не первый раз, и, как правило, ошибок не допускаю. Прекрати паниковать. Завтра утром твой Барышев проснется нищим! А мы… – Тханет засмеялся, – станем немного богаче. На пару-тройку десятков миллионов долларов… Успокойся!

Оксана видела, как они синхронно отбросили окурки, пожали друг другу руки и разошлись по своим машинам. Она еле дождалась, когда две пары фар скрылись из виду, и помчалась к своему красному кабриолету.

Судьба милостиво подкинула ей еще один шанс. Теперь бизнес Барышева был у нее в руках.

Она на полную катушку включила музыку и нажала на газ.

– Господин Барышев в ресторане, ужинает, – вежливо сообщил портье.

Стараясь не бежать, Оксана направилась в сияющий огнями просторный зал. Барышев сидел за самым крайним столиком и ножом отрезал маленький кусочек стейка. Она не сдержалась и все-таки подбежала к нему, запальчиво выкрикнув:

– Сережа!

Он поднял глаза и тотчас же опустил их, продолжая пилить пережаренный стейк.

– Я должна сказать тебе что-то очень важное… – Удары сердца отдавались во всех частях тела – даже в кончиках пальцев, даже в мочках ушей. – Ты слышишь, очень важное! От того, что я тебе сейчас скажу, зависит многое, если не все!

Стейк не поддавался тупому ножу, на лице Сергея появилась страдальческая гримаса. Он упорно пытался отрезать кусочек…

– Ты понимаешь, что я тебе говорю?! – закричала Оксана, привлекая внимание окружающих. – Почему ты молчишь?!

Он отбросил нож и вскочил.

– Уходи, – прошипел Барышев, с ненавистью глядя ей в глаза. – Я ничего не хочу слушать! Я не хочу тебя слышать и видеть! Уходи! – Он сел и салфеткой вытер со лба испарину. – Ненавижу тебя… Ненавижу. Будь проклят тот день, когда я впервые тебя увидел. Я слишком дорого заплатил за это. Слишком дорого. Ты этого не стоишь. Уходи.

Оксана развернулась и, стуча каблуками, направилась к выходу. Десятки глаз провожали ее, и, хотя почти никто не знал русского, все прекрасно поняли ее унижение.

У двери она обернулась и крикнула через весь зал:

– Ты пожалеешь об этой минуте, Сережа! И очень скоро! Ты даже представить себе не можешь, как ты пожалеешь и насколько скоро!

* * *

Леонид Сергеевич ехал в метро, когда его взгляд случайно зацепил заголовок газеты, которую читал пожилой дядька в очках.

«Банкротство «Стройкома» – было напечатано большими буквами на первой полосе.

Леонид Сергеевич сначала решил, что ошибся, достал очки… Но диоптрии ничего не изменили, он только увидел под заголовкам портрет сына.

– Простите. – Он вырвал газету у дядьки, быстро пробежал глазами статью.

«Одна из крупнейших строительных компаний страны, «Стройком», организованная предпринимателем Сергеем Барышевым, признана несостоятельной (банкротом), сообщили нам в Арбитражном суде. Решение было принято на основании заявления кредиторов компании, перед которыми у «Стройкома» образовалась непогашенная задолженность в размере ста пятидесяти миллионов долларов».

– Так ему и надо, буржую, – проворчал дядька, не выразив неудовольствия тем, что у него отобрали газету. – А то разбогатели на народном добре…

Не дослушав его, Леонид Сергеевич выскочил из вагона – благо поезд остановился. Он побежал налево, потом направо…

Где же здесь кассы-то?

– Скажите, где здесь можно купить билет на самолет? – бросился он к человеку в полицейской форме.

– Ну, это точно не здесь, – хохотнул тот. – Это вам на улицу 1905 года.

Ближайший самолет оказался через четыре часа.

Леонид Сергеевич успел заехать домой, сменить деловой костюм на джинсы и свитер и позвонить в институт.

– У меня с сыном беда, – сказал он декану. – Нужно срочно уехать.

– Знаем, – вздохнул декан. – В новостях только об этом и говорят… Езжайте спокойно, Леонид Сергеевич, заменим чем-нибудь ваши лекции.

Хуже всего было то, что ни по одному из телефонов Сергей не отвечал. В «Стройкоме» тоже не брали трубку.

Это еще не конец света, успокаивал себя Леонид Сергеевич все четыре часа полета, но понимал отлично – банкротство, может, и не конец… Но вместе с уходом Ольги для сына это может быть слишком сокрушительным ударом.

Нокаутом.

И нужно помочь ему подняться и оклематься – ведь не такой уж он и подлец, кому, как не отцу, это знать. Просто запутался. Почву потерял под ногами.

А все потому, что отродясь бабником не был и в бабьих хитростях не разбирался. Попался в капкан первой же стервы, а когда спохватился – поздно, жизнь искалечена.

Сын не только не отвечал на звонки, но и не открывал дверь.

Хотя охранник поселка сказал, что «Сергей Леонидович уже три дня никуда не выезжает».

Барышев-старший колотил кулаками и ногами в дверь, терзаемый самыми дурными предчувствиями.

– Сережа! – срывая голос, кричал он. – Открой! Открой немедленно!

Придется вызывать спасателей. Спасателей, «Скорую», а может быть – Ольгу?!

Неужели не примчится, узнав о несчастье?

Леонид Сергеевич обессиленно сел на крыльцо, дрожащей рукой отыскал в кармане телефон. В этот момент дверь дома открылась.

Небритый, бледный Сергей стоял, покачиваясь в дверном проеме, хватаясь за косяки. На Леонида Сергеевича пахнуло застарелым перегаром. Он вскочил, хотел броситься к сыну, но тот, покачнувшись и схватившись за дверь, чтобы не упасть, равнодушно пробормотал:

– А, отец… Прилетел? Заходи…

Сказав это, Сергей развернулся и пошел в дом, словно забыв о нем.

В гостиной на полу валялось с десяток бутылок из-под водки и виски, сигаретные окурки и газеты, газеты, газеты… Со страниц различных изданий хищно смотрели заголовки, ключевыми словами которых были «Банкротство «Стройкома». Каждый заголовок подкреплялся фотографией Барышева с осунувшимся лицом и мрачным взглядом.

Леонид Сергеевич пнул одну из бутылок, и она с грохотом откатилась к стене.

– Извини, у меня тут… некоторый беспорядок… Впрочем, не только тут…

Сергей повалился на диван и натянул на себя мохнатый плед, несмотря на то что был в свитере и джинсах. Похоже, он не раздевался и не брился уже несколько дней.

Леонид Сергеевич сел рядом с ним и взял с журнального столика недопитую бутылку виски.

– Это единственное, что тебе пришло на ум? – горестно покачал он головой.

– Ну, почему же… – Сергей зябко поежился. – Масса вариантов. Я могу, например, застрелиться. Хотя… Нет! Не могу! Оружия нет… Можно, конечно, удавиться, но это, насколько я знаю, весьма неэстетично… Правда. Синее лицо, вывалившийся язык… – Сергей приподнялся, забрал у отца бутылку и из горла стал пить виски.

– Прекрати! – Леонид Сергеевич, вырвав бутылку, отшвырнул ее в угол. Бутылка со звоном разлетелась вдребезги. Остро запахло алкоголем. – Перестань пороть чушь! Возьми себя в руки!

– Ты не представляешь себе, отец, сколько раз я слышал эти слова… – Сергей с силой потер руками лицо, словно пытаясь прогнать из головы хмель. – Похоже, все хотели от меня только одного – чтобы я взял себя в руки. А я не взял… И теперь меня взяли другие. Взяли в клещи… и задушили. Дурак я был, да, папа?

«Бедный ты мой, – подумал Барышев-старший. – Бедный, заплутавший пацан». Как тогда, в десять лет, когда в лесу потерялся, отбившись от группы грибников. Все по паре ведер белых набрали и вдруг хватились: а где Серега?

А Серега сидел на пеньке возле болота и, стиснув зубы, дрожал и молчал – даже «ау» ни разу не крикнул, боялся дураком выглядеть. Его тогда Тошка, овчарка, нашла.

– Ты что не кричал-то? – схватил его на руки Леонид Сергеевич.

– А ты учил всегда самому справляться и помощи не просить, – ответил продрогший сын.

– Дурак, – выругал его тогда Барышев-старший. – А если б в болоте тонул, тоже не крикнул бы?

– Нет, – упрямо набычился Серега. – Чего позориться-то?

Вот и сейчас – сидит на краю болота, виски глушит, и ни «ау», ни «помогите» – чего позориться…

– Дурак, – не дождавшись ответа, сказал сам себе Сергей. Нагнувшись, он взял с пола ворох газет и потряс ими перед Леонидом Сергеевичем. – Видишь, опять про твоего сына все написали… Вот, смотри… – Он одну за другой стал выхватывать газеты из пачки и бросать их на пол. – Вот… вот… И здесь… и тут… Я стал знаменитым, папа! А знаешь, это даже хорошо… Без этого… – Он потряс оставшимися газетами и запульнул ими в телевизор. – Без этого картина была бы неполной! В ней не хватало завершающего мазка. Стильно! В этом есть законченность. Я потерял жену, семью… а теперь потерял все остальное! У меня нет ничего! – Он с бравурной веселостью ударил себя по коленкам. И тут же, сменив ернический тон на серьезный, добавил почти по слогам: – У ме-ня ни-че-го нет!

Леонид Сергеевич крепко взял сына за плечо и легонько встряхнул.

– Я знаю, как тебе сейчас плохо, – тихо сказал он. – Но поверь мне, все проходит. Пройдет и это. Надо жить, сын. Не гневи бога… Ты здоров, руки-ноги на месте, голова на плечах!

Сергей закрыл глаза и будто не слышал его.

– А может, ну его к черту, а? – Леонид Сергеевич встал и прошелся по комнате, пиная пустые бутылки и газеты. – Ты же прекрасный строитель! Замечательный специалист. Ну не всем же быть олигархами! Да шут с ними, с деньгами! Не в них счастье! Пропади они пропадом!

Сергей сел, опустив ноги на пол, и снова с силой потер лицо.

– Ты не понимаешь, отец! Не понимаешь! – с болью произнес он. – Моя жизнь кончилась в тот самый момент, когда от меня ушла Оля. Не надо стреляться и вешаться, я давно уже мертвый, отец. И мне сейчас все равно, есть у меня деньги или нет. Это не имеет никакого значения. – Он нащупал на столе сигареты, закурил на ощупь, словно слепой. – Все это время я пытался как-то жить, заниматься делом, я старался… Но у меня ничего не получалось! Я не мог ни о чем думать, ни о чем! Я ложился и вставал только с одной мыслью, мыслью о ней! И эта мысль жгла мне душу, лишала сил, воли, разума… Она не дает мне покоя и сейчас. Я не могу без Оли, я пробовал – не вышло… – Сергей говорил все тише и тише, словно силы покидали его, он забыл о сигарете, тлеющей между пальцев.

– Хочешь, я поговорю с ней? – Леонид Сергеевич забрал у него сигарету и затушил в пепельнице. – Хочешь?

Сергей отрицательно покачал головой.

– Она знает?! – Барышев-старший носком ботинка поддел заголовок «Банкротство «Стройкома».

– Ты же узнал, – усмехнулся Сергей. – Сегодня об этом все знают.

Бедный ты мой…

Леонид Сергеевич наконец скинул пальто и, поддернув рукава свитера, начал уборку.

Это было пока единственное, чем он мог помочь сыну.

– Не надо, пап, – еле слышно попросил Сергей.

– Молчи! Нельзя распускаться, что бы ни случилось – нельзя! Я сейчас заварю чай, и мы будем думать, как дальше жить…

Почту принесли утром.

Ольга обычно не читала газет – они полдня лежали в приемной, а после обеда секретарша Марина относила их главному редактору. Но на сей раз с первой полосы смотрел Барышев.

Опять выиграл какой-нибудь тендер, про себя усмехнулась Ольга, но тут заметила в заголовке слово «банкротство».

Она взяла газету и ушла в свой кабинет.

В статье довольно издевательским тоном сообщалось о крахе строительного гиганта «Стройком» и о том, что его глава Сергей Барышев своими волюнтаристскими действиями уничтожил не только свой бизнес, но и обрушил строительный рынок, подведя его к краю пропасти времен кризиса девяносто восьмого года.

Только сейчас Ольга заметила, что на фотографии тень Барышева – бледная, мрачная и осунувшаяся. Она отбросила газету.

Это ее не касается.

Какое ей дело до того, что генеральный какого-то там «Стройкома» остался нищим?

Она сложила газету вчетверо – так, что на нее с портрета смотрел один только глаз Сергея, измученный и больной.

Ей нет никакого дела до этого глаза. Ольга поставила на газету чашку с остывшим чаем.

В сумке зазвонил мобильный.

– Да, – ответила Ольга, увидев неизвестный номер.

– А почему невеселый голос? – весело поинтересовался Алексей.

– Не помню, чтобы я давала вам свой номер.

– А мне Костик дал! Кстати, ни Мишка, ни Машка не имели ничего против. Так какие у вас неприятности?

– Нет никаких неприятностей, – вздохнула Ольга и добавила: – У меня нет!

– Тогда чьи неприятности вас расстроили?

– Вы позвонили, чтобы устроить допрос?

– Хорошо, не буду вам докучать. У меня прекрасная идея – нам с вами надо съездить куда-нибудь на природу. Я знаю чудесный парк, сразу за Кольцевой. Поехали! Нужно подышать воздухом. Мне – точно, я совсем заработался.

– Но я на работе. А после работы – сразу домой, мне нужно отпустить няню, – растерянно сказала Ольга. Ей показалось странным гулять в парке с чужим человеком, пусть даже с тем, кому Костя, Мишка и Маша вручили с радостью ее номер телефона.

– А вы сбегите с работы, – заговорщицким тоном посоветовал Алексей.

– Как – сбежать?

– Обыкновенно. Тихо, не привлекая внимания, встаньте, незаметно проберитесь к выходу, и все!

Из-под чашки с недопитым чаем на Ольгу осуждающе смотрел измученный глаз Сергея. Наверное, наперекор этому взгляду она действительно встала и пошла к выходу, не обращая внимания на усмешки коллег.

– Может быть, мне ползти по-пластунски? – смеясь, шепотом уточнила она в трубку.

– Правильно! – засмеялся Алексей. – А если заметят, отстреливайтесь!

Парк и правда оказался чудесным.

Высокие ели доставали почти до неба, а снег на их лапах лежал пышными шапками.

Ольга вспомнила свою прогулку с Сергеем… И тут же запретила себе думать об этом – ничего не было.

Алексей вел ее под руку по аллее и говорил, говорил – с темпераментом итальянца – об итальянцах.

– Они очень беспечный народ! Состояние души – лучезарное. Причем всегда. Что бы ни произошло.

– Правда? – улыбнулась Ольга. Было забавно смотреть и слушать, как Алексей старается быть интересным собеседником.

Он бурно жестикулировал, иногда забегал вперед, возвращался, снова брал ее под руку – словом, пытался понравиться.

Ольгу это забавляло, не более. Хотя, по его мнению, наверное, ее это должно было сразить наповал. Как же – такой молодой доктор наук, консультировавший итальянских ученых по принципам строения гравитационно-волновых детекторов. Приглашенная звезда.

– Среднему европейцу, а уж тем более нашему брату, там очень трудно приспособиться! Ну, вот, к примеру, транспорт…

– Он что, у них особенный?

– Транспорт обычный, но как он организован! Расписание у них – штука весьма условная. Скузи, сеньоре, трено ретардо – поезд опаздывает, и все! И это ретардо может быть и два часа, и три! Главное, никто по этому поводу особенно не переживает. Кроме иностранцев. Те в иных случаях головой о стенку бьются. Ну, если трено должен был отвезти их в аэропорт, к самолету, к примеру.

– Ужас какой! – рассмеялась Ольга.

– Это для нас с вами ужас, а для них – маленькое недоразумение, на которое не стоит обращать внимания. – Алексей опять забежал вперед и пошел спиной, обращаясь к ней. – А шоперо! Бесконечные шоперо! Забастовки. Они непредсказуемы и относятся итальянцами к разряду вещей обыденных. Шоперо – это не событие, а так, заурядная мелочь жизни. Приходишь на вокзал и за час до отхода поезда выясняешь, что трено никуда не пойдет – шоперо. Хорошо, если успеешь на автобус и если он вообще есть. А то на этом вокзале так и проживешь пару дней. Да… – Он вернулся и взял Ольгу под руку. – Я поначалу намучился! Потом привык к этим милым национальным особенностям.

– Все! В Италию не поеду, – с шутливой решительностью заявила Ольга.

– Вы поедете со мной. Я отвезу вас в Италию!

Он снова прыгнул вперед, заглянул в глаза и сделал замысловатый жест, очевидно, обозначающий, что весь Апеннинский полуостров будет у ее ног, если она примет его предложение.

– Нет, нет, – засмеялась Ольга. – Вы меня так напугали своими страшными историями!

– Со мной вам нечего бояться. Я смогу защитить вас не только от сложностей итальянского быта… – Он вдруг стал очень серьезным и тихо добавил: – Я готов вас защищать от всего и всегда.

Ольга остановилась и огляделась, лихорадочно размышляя, как бы поприличнее обставить свои слова. «Все, спасибо за прекрасную прогулку, но нам больше не стоит встречаться…» Как ни скажи – хоть с реверансом, – все равно грубо выйдет. Особенно учитывая то обстоятельство, что дети сами дали ему ее телефон.

Она вдруг заметила неподалеку киоск.

– О, мороженое! Вы любите мороженое?!

– Обожаю! Сейчас мы с вами будем есть пломбир!

Алексей потянул ее к киоску, но Ольга вдруг вспомнила…

Сергей вытирает ей губы платком, целует и говорит что-то нежное, глупое и смешное… В таком же заснеженном парке она ела мороженое, полагая, что это самый счастливый день в ее жизни…

– Постойте! А я не люблю… Зимой. Холодно.

– Тогда поужинаем где-нибудь в теплом местечке? – воодушевился Алексей, по-своему поняв Ольгины слова.

– Нет, нет! – Она посмотрела на часы. – Мне пора. Надо отпустить няню.

Он тяжело вздохнул и, не сильно докучая рассказами об особенностях итальянского быта, довез ее до подъезда.

– Когда мы увидимся?

Ольга была готова к этому банальному вопросу, но отвечать: «Нам больше не надо встречаться» – все же не стала. А почему, собственно – не надо? Почему бы не забить свой багаж новыми воспоминаниями – с веселым итальянским колоритом и легким флиртом с намеком на серьезные намерения…

– Не знаю, – улыбнулась она, давая надежду.

– А я знаю! – правильно расценил ее мягкую интонацию Алексей. – Завтра!

– Я не могу каждый день по-пластунски уползать с работы!

– После работы.

– Тоже не могу. Надо отпускать няню.

– С няней я договорюсь. Это я умею. Всегда находил с нянями общий язык.

– У вас же нет детей, откуда такой опыт?

– У меня самого были когда-то няни, вот с ними я всегда умел договариваться. Серьезно! Они меня просто обожали.

– Попробуйте, – улыбнулась Ольга, вспомнив суровую Анну Алексеевну. – Но боюсь, это не тот случай.

– Заодно убедитесь в моих талантах.

Он проводил ее до подъезда и поцеловал руку, деликатно прикоснувшись губами чуть ниже запястья.

– На час опоздали! – возмущенно воскликнула няня, едва Ольга переступила порог.

– Извините, Анна Алексеевна, я…

Ольга очень смутилась. Ей показалось – у нее на лице написано, что она «бегала» на свидание. Отвернувшись, чтобы няня не заметила покрасневших щек, она начала раздеваться.

– Нужны мне ваши извинения! – Анна Алексеевна схватила с вешалки свое пальтецо с чернобуркой и раздраженно оделась. – Зачем я все терплю, а? – засовывая в сапоги ноги, ворчала она. – Нет, ну спрашивается, зачем я все терплю?! Что я, себе работы не найду, а?! Дети накормлены, Петя уложен, – выпрямившись, резко доложила она.

И ушла, хлопнув дверью.

– Господи, – Ольга схватилась за пылающие щеки. – Как девчонке влетело…

В сумке тотчас зазвонил телефон.

– Как вы добрались? Нормально? – бодро поинтересовался Алексей.

– В каком смысле? – не поняла Ольга.

– Лифт пришел вовремя? Задержек в пути не было?

– Все в порядке! – Ольга рассмеялась, подумав, что он и с трубкой, наверное, сидя в машине, умудряется бурно жестикулировать. – Лифт доставил меня на этаж точно по расписанию. Мы не в Италии все-таки!

– Отлично.

– Зато няня устроила выволочку. Хотела бы я увидеть, как вам удастся с ней договориться.

– Увидите, увидите… До завтра?!

Ольга промолчала. Наверное, она сделала глупость, оставив ему надежду.

– Вы мне не ответили, Оля.

– До свидания, Алеша.

В коридор, хихикая, заглянула Машка.

– Мам, Костя тебя спросить что-то хочет!

Ольга прошла в гостиную и села на диван рядом с хитро улыбающимся Костиком.

– Что ж такое ты у меня спросить собираешься? – обняла она его.

– Мам, а на балконе ходят?

– На балконе? Ходят, конечно, а почему ты спрашиваешь?

– А вот и нет, а вот и нет! – Костик вскочил на диване и запрыгал. – На бал кони не ходят! Их туда не пустят, они же лошади!

Машка захохотала и, вскочив на диван, тоже присоединилась к прыжкам.

– Тише! – шепотом закричала Ольга. – Петьку разбудите!

Костик с видом паиньки сел на диван, Машка повторила его маневр, сложив на коленях руки и невинно хлопая длинными ресницами.

Ольга заметила выдвинутые ящики в шкафу.

– Машка! – снова шепотом закричала она. – Бессовестная! Опять в моих вещах рылась!

– Ничего я не рылась, – обиженно прошептала дочь.

– Врушка! – Ольга подняла с пола какую-то коробку, хотела положить ее в ящик, но коробка туда не вошла, пришлось открыть другой ящик…

Она замерла, потому что на дне его в электрическом свете лампы полыхнул голубой бриллиант.

Ольга взяла кольцо. Надо же, не потерялось… И даже пережило времена, когда все ценные вещи она сдала в комиссионку, чтобы ускорить строительство «города чудес».

Она положила кольцо обратно. Пусть лежит, безделушка. Оно ничего для нее не значит. Может быть, когда-нибудь она его продаст, чтобы хотя бы частично оплатить обучение детей.

– Мам! – снова пристал Костик. – А если на ветке сидели три птички, а в одну охотник попал, сколько на ветке птичек осталось?

– Две, – забыв, что нужно говорить шепотом, ответила Ольга.

– А вот и нет, а вот и нет! – Костик снова вскочил на диван и подпрыгнул под потолок. – Ни одной не осталось! Они же все от выстрела разлетелись! Он же громкий, выстрел, и страшный!

– Ах ты, хитрюга! – Она поймала Костю в охапку и чмокнула в нос. – Спать надо ложиться! Поздно уже. Машка! Где Мишка?

– Варенье на кухне ест потихоньку…

– Марш зубы чистить! И тихо!

В детской захныкал Петька.

– Ну вот! – всплеснула руками Ольга. – Все-таки разбудили!

Ольга позвонила утром и сказала, что срочно хочет увидеться.

У Нади было столько заказов, что не продохнуть – только успевала отправлять бригады «золушек» в офисы и дома, но Ольга так давно столь настойчиво не просила о встрече в кафе, что Надежда, не раздумывая, согласилась, оставив вместо себя «для клиентов» толковую и деловитую Людку Сомову. Надя давно подумывала сделать ее своим заместителем, вот и случай представился – проверить Сомову непосредственно в деле.

– Сегодня средства моющие привезут, ты там по накладной все как следует проверь, – отдала распоряжение ей Надя.

– Ой, идите себе спокойно, Надежда Ивановна, – отмахнулась Люда. – Лучше вас все знаю. Десять лет в детском садике отпахала!

Надя оставила ей печать, ключи от сейфа и уехала, хотя сердце, конечно, болело за дело всей ее жизни.

Кафе, адрес которого назвала Ольга, тоже называлось «Золушка». Надя ревниво осмотрела вывеску, но пришла к выводу, что она в подметки не годится той, что сделана по эскизу Громовой.

Ольга сидела за дальним столиком, в уютном закутке.

– Привет! Еле вырвалась! – Надя устроилась на маленьком мягком диванчике и принялась разматывать длинный розовый шарф. – Ф-фу! А у тебя что, выходной сегодня?

– Отгул взяла, – грустно вздохнула Ольга.

– Ну и правильно! Отдохнуть тоже надо. Ты есть-то собираешься?

– Собираюсь, – опять вздохнула Ольга и поискала глазами официанта. – Молодой человек!

Парень с дежурной улыбкой подал меню.

– Так, – пролистала его Надежда. – Что тут у нас? Мясо под ореховым соусом «Ночь в Гвадалахаре». Ого! Давайте эту самую «ночь» в двух экземплярах, кофе и тирамису.

– Ну, давай, подружка, рассказывай, что за срочность такая и почему отгул, – подмигнула она Ольге, когда официант принес мясо.

– Ухажер на мою голову свалился, – усмехнулась Ольга. – Даже не знаю, что делать.

– А чего тут думать-то, господи! – Надя отрезала кусочек мяса. – М-м, – протянула она, – а Гвадалахара-то эта ничего… есть можно. Нравится тебе?

– Неплохо, – пожала плечами Ольга. – Только я сюда бы еще имбиря добавила.

– Да не мясо, господи! Ухажер твой тебе нравится?

– Не знаю… В том-то и дело, что понять не могу.

– Опять снова-здорово! А кто знать должен?

– Нет, он милый… Смешной. И очень умный. Он знаешь чем занимается? Гравитационно-волновыми детекторами.

– Что это? – выпучила глаза Надежда.

– Он мне объяснял, я не поняла, – рассмеялась Ольга – хорошо рассмеялась, как прежде, во времена их частых задушевных посиделок.

– А где он ими занимается? Ну, работает где?

– В Академии наук. Четыре года в Италии.

Наде показалось, что в словах Ольги прозвучала неприкрытая гордость.

– Понятно. А там он что делал? В Италии?

– В командировке был. В научной.

– Ну, в общем, человек солидный. И чего ты думаешь?

– Не знаю… – грустнее прежнего вздохнула Ольга. – Понятия не имею, что с ним делать.

– Здрасьте, приехали! – От возмущения Надя поперхнулась и закашлялась. Ольга похлопала ее по спине. – Ну, знаешь… Я бы на твоем месте полями этими… грави… Ну в общем, не очень бы я ими разбрасывалась…

Ольга опять похлопала ее по спине – и они расхохотались, как в прежние добрые времена.

Сергей остановил все часы в доме, чтобы время не шло.

Где-то там, за стенами дома, оно отсчитывало секунды, минуты, часы и сутки, а для него – остановилось.

Он так решил.

Отец уехал, сказав, что Сергей сильный, выкарабкается, а он взял – и остановил все часы.

И потому понятия не имел, во сколько ему позвонил Петр Петрович. Может, в районе обеда, а может, и вечером – зимой рано темнеет, поди разберись, тем более что он завел привычку наглухо занавешивать портьерами все окна и понятия не имел, светло на улице или темно.

Пить Сергей перестал, но это ничего не изменило. Как с алкоголем мучили его душевные боли, так и без него. Барышев называл их фантомными – семью давно ампутировали, а место, которое она занимала в душе, – саднит, болит, нарывает, и нет лекарства от этого.

Когда зазвонил телефон и на дисплее высветилось «Стрельников», Сергей сначала решил не брать трубку.

К чему? Выслушивать справедливые упреки в том, что он своей тупостью и недальновидностью загубил «Стройком»? Он это и так знает…

Но мобильный звонил так настойчиво, что Барышев, не выдержав, сдался.

– Да, Петя… Что у тебя?

– Я только что прилетел из Паттайи, – бодрым голосом сообщил заместитель. – Есть новости. Ты дома?

– А где же мне еще быть, – усмехнулся Сергей.

– Хочешь, я к тебе заеду? Прямо сейчас.

– Заезжай, – весело откликнулся Барышев и нажал отбой.

Если Стрельников, проникнувшись сочувствием к шефу, вздумает его успокаивать и говорить, как отец, что «он сильный», придется его послать.

Невежливо, конечно, но честно.

…Только Стрельников и не подумал его «лечить». Он ворвался в дом возбужденно-веселый, скинул дубленку прямо на пол и в обуви протопал на кухню.

– Черт, замерз! – громко и радостно провозгласил он, потирая руки. – После Паттайи тут как-то прохладно…

– Я кофе сварил, – сообщил Барышев, равнодушно глядя, как зам с удобством устраивается за столом на Ольгином месте.

– Сам?! – радостно удивился Стрельников.

– Больше некому, – Сергей разлил по чашкам кофе из турки и убрал со стола грязную посуду. – Мы тут с отцом завтракали, потом я его провожал, не успел порядок навести, – пробормотал Сергей, полотенцем смахивая на пол крошки.

– Ты даже не спросил, какие у меня новости, – Петр Петрович внимательно посмотрел на Сергея.

– Ну, и какие у тебя новости? – Барышев сел напротив и, громко стуча ложкой, размешал в чашке сахар.

«Если скажет, что я козел, прогоню, – подумал он. – Если скажет, что умница и поэтому выкарабкаюсь, – прогоню тем более…»

– А новости обнадеживающие! – Петр Петрович залихватски ударил себя по коленкам и отхлебнул обжигающий кофе. – Очень!

– Да? – горько усмехнулся Сергей. – Мне все вернут?

– Пока нет, но возможно.

– Возможно все. Теоретически, – сказал Барышев.

То, что Стрельников его не подбадривал и не ругал, немного раздражало. Закрадывалось подозрение, что зам хитроумно его обманывает, стараясь подбодрить и вселить надежду.

– Да нет, Сережа, – Стрельников перегнулся через стол. – Это возможно практически. Господин Тханет арестован. За него крепко взялись, так что есть шанс. Реальный шанс…

Барышев встал и прошелся по кухне.

– Который час? – спросил он.

– Двадцать один ноль-ноль, – с готовностью сообщил зам, глянув на свои часы.

– А день?

– Тридцатое января, четверг.

– Отлично. Знаешь что… – Сергей остановился и в упор посмотрел на Стрельникова. – Прости меня, Петь.

– Брось. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Моя любимая поговорка. За победу! – и он поднял кофейную чашку.

– За нее! – Сергей поднял свою, и они звонко чокнулись.

Анна Алексеевна с каждым днем становилась сварливее и сварливее.

Ее тяжелый характер терпеть стало все труднее, но Ольга терпела и готова была делать это бесконечно, потому что няня работала почти бесплатно, а дети ее обожали, несмотря на суровый нрав.

Вечером, надевая свою неизменную чернобурку, Анна Алексеевна сварливо сказала Ольге:

– Утром Пете сок не давайте, что-то у него щечки сегодня розовенькие. Диатез разгуливается, наверное. Завтра в череде его выкупаю. И Машка снова конфеты трескала! Где она их берет только? – Няня вдруг замерла, подозрительно уставившись на Ольгу. – Вы?.. Я же велела в дом шоколадных конфет не носить!

– Я ей только по одной в день разрешила, – виновато потупилась Ольга.

– Ни грамма ей нельзя шоколада этого проклятого! – Няня нахлобучила на голову вязаную шапку и от возмущения топнула ногой. – Ни грамма! Неужели понять трудно?!

– Я больше не буду. – Ольге вдруг стало смешно – так по-детски нелепо она оправдывалась.

– Не буду! – передразнила ее Анна Алексеевна, скорчив гримасу. – И что я все терплю?! – завела она свою любимую песню. – Нет, ну спрашивается, почему я все терплю?!

Ее прервал звонок в дверь.

– Это кто? – нахмурилась няня.

– Не знаю, – пожала плечами Ольга.

Анна Алексеевна хмыкнула и распахнула дверь, предварительно глянув в глазок.

В дверном проеме возник огромный букет белоснежных роз – штук двести, не меньше, а может – триста.

– Это вам! – выглянул из-за букета Алексей и вручил цветы няне.

Ольга ждала что-то вроде «И почему я терплю?!» – она уже видела, как няня швыряет букет в лицо Алексею и уходит, громко топая сапогами, но Анна Алексеевна вдруг зарделась, как юная девица, и, спрятав лицо в белоснежных бутонах, тихо переспросила:

– Мне?

Алексей поцеловал ей руку и сделал ужасную вещь – попросил посидеть с детьми еще часик-другой.

– Да с удовольствием, – пропела няня, убегая на кухню в поисках вазы.

Ольга прыснула, быстро оделась и вслед за Алексеем шмыгнула за дверь.

– Я ее никогда такой не видела, – рассмеялась она, когда они, словно нашкодившие школьники, бежали к машине. – По-моему, Анна Алексеевна при мне первый раз улыбнулась, честное слово!

– Вот что делает с женщиной простой букет цветов.

– Простой?! Да он просто фантастической красоты!

– Завидуете? – Алексей звякнул сигнализацией и распахнул перед Ольгой дверь большого черного «Гелендвагена».

– Я?! Завидую?! – Ольга не спешила садиться в машину, она стояла к Алексею совсем близко, глядя в его черные – итальянские – глаза.

– Не завидуйте, я вам еще лучше подарю. А она вами здорово командует, эта ваша Анна Алексеевна.

– Иногда человеку нужно, чтобы им командовали, – задумчиво сказала Ольга и наконец, решившись, села в пахнущий кожей салон джипа.

– Вы удивительная женщина, – наклонился к ней Алексей. – Удивительная! Хотите, я напишу для вас стихи?

– Вы пишете стихи? – удивилась Ольга – ей было неловко от того, что он стоит так близко к ней.

– Никогда не пробовал, но сейчас мне кажется, что у меня должно получиться. Ради тебя я готов на все. Даже на муки творчества.

– Хорошо. Ты меня уговорил. Мучайся, – улыбнувшись, согласилась Ольга и захлопнула дверь, отсекая от себя этого знойного «итальянца».

– Мы куда? – уточнила она, когда Алексей сел за руль.

– В ресторан, разумеется. И разумеется, в итальянский.

– Но я не одета!

– Одета! Причем лучше всех!

Алексей рванул с места, из динамиков громыхнула ария Фигаро [2] .

Он был невозможный.

Слишком шумный. Слишком настойчивый.

У Ольги возникло ощущение, что он тоже ею командует – как Анна Алексеевна.

Ну и пусть. Так приятно, когда кто-то решает все за тебя. Особенно если этот «кто-то» – умный, симпатичный и, кажется, очень добрый.

Они были одни в полутемном зале, потому что Алексей откупил на вечер весь ресторан.

Нет, он не хотел выпендриться, он просто боялся, что Ольга будет чувствовать себя скованной при других посетителях, а его задачей было раскрепостить ее полностью, докопаться до ее легкой, веселой сути, которую он нутром чувствовал. Хотя нет, конечно, если быть честным перед самим собой – он хотел выпендриться. Причем по полной. Хотя отчетливо понимал, что она и покруче видала «принцев», и зальчик всего на полсотни мест, декорированный свечами, на нее особого впечатления не произведет.

– Хочешь потанцевать? – тихо спросил Алексей, когда бутылка Brunello di Montalcino опустела.

– Хочу. Я не танцевала, наверное, лет сто.

Ольга встала, подошла к нему, положила легкие руки на плечи.

Об этом он и мечтать не мог. Она должна была отказать. Сказать что-то вроде «Нет, нет, я не танцую». А она обняла его со словами: «Я не танцевала, наверное, лет сто».

Скрипач на сцене тряхнул шевелюрой и заиграл «Dicintecello vuie» [3] .

– Так тебе перевалило за сто? Я думал, тебе не больше девяноста пяти.

– Мне девяносто девять, – шепнула Ольга. – Но выгляжу я на восемьдесят.

– Ты выглядишь потрясающе! – Сколько раз говорил он эту банальность, но никогда – так искренне. Танец только подтвердил его опасения. Он пропал – совсем, с головой, с потрохами, и его холостяцкий образ жизни, которым он так гордился и который любил, ему отныне не нужен.

Он готов сдаться в плен этим глазам, этим рукам, этой улыбке – добровольно капитулировать и получить пожизненный срок.

Это было новое чувство для Алексея – странное, непривычное, рождающее эйфорию и полную беззащитность одновременно.

Что теперь с этим делать?

Он поступил, как обычно, хотя не должен был этого делать, – прижал покрепче Ольгу к себе и, едва касаясь губами ее уха, шепнул:

– Поедем ко мне?

Она согласилась, хотя он был уверен, что откажет.

Он начал делать глупости сразу – едва они переступили порог его шикарной комфортабельной берлоги в триста двадцать квадратов.

Он слишком поспешно помог ей раздеться. Чересчур страстно схватил в объятия, не предложив для приличия кофе… Очень уж жадно впился поцелуем в желанные губы – просто сил не было ждать, разводить сантименты и говорить комплименты. Он решил действовать быстро, нахрапом, не давая Ольге опомниться – и это было самой большой его ошибкой.

Впрочем, она ответила на его поцелуй. Дала в бешеном порыве страсти довести ее до дивана и даже позволила расстегнуть блузку…

Когда Алексей уже был уверен, что какие-то высшие силы помогли ему быстро и удивительно легко покорить Ольгу, она вдруг оттолкнула его – так резко и сильно, что он едва не упал с дивана, нелепо взмахнув руками.

– Нет! – она вскочила, лихорадочно застегивая пуговицы. – Я не могу… Думала, что смогу. Господи, нет…

Она выскочила в коридор, схватила сумку, наспех накинула шубу, наклонилась застегнуть сапоги.

– Подожди! – Он хотел остановить ее, не дать уйти, но почему-то только помог справиться с замками – сначала на сапогах, потом с дверным.

– Я тебя отвезу, – он схватил пальто.

– Не надо! Я возьму такси.

Ее каблуки застучали по лестнице.

– Прости меня! – донеслось снизу из подъезда. – Прости! Дело не в тебе, ты очень хороший! Дело во мне…

Алексей закрыл дверь, сполз по стене на пол…

– Болван! – вслух обругал он себя. – Дурак, идиот…

Кто ж такую женщину из ресторана тащит в постель…

Кретин. Алексей схватился за голову, хотя этот жест отчаяния был не в его натуре.

Ну, ничего. Он исправит ошибку. Тонко, интеллигентно и благородно. Как того заслуживает Ольга.

Он вскочил и пошел на кухню, одолеваемый веселой мыслью, что, сдайся она сейчас, он, может быть, и остался бы доволен, но вместе с тем – разочарован.

Из окна Алексей видел, как Ольга ловит такси, и с улыбкой послал ей воздушный поцелуй.

Он не сдается. Он только берет короткую передышку.

Утром Ольга примчалась к Надежде в офис.

Она влетела к ней в кабинет, закрыла дверь на ключ, сама включила чайник и села на диванчик для посетителей.

– Батюшки-светы! – удивилась Надежда. – Ты никак уборку квартиры срочно заказать хочешь?

– Надька! – выпалила Ольга. – Я не смогла…

– Чего не смогла-то? – Надя пересела из своего начальственного кресла на диван к Ольге.

– Ничего не смогла! – Закрыв лицо руками, та то ли засмеялась, то ли заплакала – плечи ее затряслись.

– Погоди, – догадалась Надя. – Ты со своим ученым… Елки! – Она вскочила от возмущения. – Послала его, что ли?!

– Да нет, просто не смогла с ним, и все! – Ольга отняла от лица руки и посмотрела на Надю смеющимися глазами.

– Ну, что тебе еще надо! – Надежда зашагала от стены к стене, как учительница, выговаривающая нерадивому ученику. – Что?! Хороший, – стала она загибать пальцы, – умный! Этой… волнистой гра… гравта… Ну, в общем, наукой серьезной занимается! Детей твоих не испугался! Нет! – Она остановилась и потрясла перед Ольгой четырьмя загнутыми пальцами. – Я тебя не пойму! Ты что, так и хочешь всю жизнь одной прокуковать?! Он тебе нравится ведь! Нравится, я же чувствую!

– Не кричи! Что ты на меня все время кричишь?

– Да кто ж на тебя еще кричать-то будет, если не я?! Ты мне зубы-то не заговаривай! На вопрос отвечай! Нравится он тебе или нет?! – Надя даже ногой топнула.

– Да отстань ты от меня! – засмеялась Ольга и тут же с неподдельным отчаянием добавила: – Не знаю я!

– Вот именно! Не знаешь, а от ворот поворот мужику дала! Ты б разобралась сначала. – Надя опять села рядом с ней, обняла. – Олечка! Не дури ты, – чуть не плача, сказала она. – Когда еще такого встретишь, вон посмотри, что вокруг-то! Ведь мужиков настоящих – раз-два и обчелся. Нам ли не знать с тобой! Обе мы ученые…

Последние слова Надя договорила, уткнувшись Ольге в плечо.

– Я ж не нарочно… – Ольга погладила ее по руке. – Ну, нравится он мне, а все равно… что-то не так. – Она, помолчав, встала, подошла к окну. – Я теперь, может быть, и жалею, что так повела себя. Как дура, честное слово. Что он обо мне, интересно, думает?

– От еще! – вскочила Надежда. – Велика печаль! Да пусть что хочет, то и думает!

– Что это ты? – удивилась Ольга. – То ругалась, а теперь…

Она старалась не рассмеяться, глядя на раскрасневшуюся от избытка чувств Надьку.

– А вот так! – Надя достала из шкафчика чашки, сахар, печенье и разлила чай. – Я просто прикинула, кто мне дороже, ты или этот… химик.

– Физик! – засмеялась Ольга.

– Да какая разница! Все мужики гады! Только без них все равно никуда!

Они уселись рядышком на диванчик и стали пить чай. Телефоны надрывались от звонков, но Надя не обращала на них внимания.

– Заместительница моя на параллельном работает, – гордо объяснила она Ольге. – Я теперь отдыхать могу.

– Эксплуататорша!

– Есть маленько. У Димочки научилась. Он, кстати, снова улетает.

– Опять в Канаду?

– Нет, там у него все сорвалось. Дениса помнишь?

– Такое разве забудешь, – усмехнулась Ольга.

– Так вот, он же через него все в Канаде устраивал. Теперь в Германию летит. В самый Берлин. Слушай, а поехали завтра – вместе его проводим, а?

– А поехали! – весело согласилась Ольга.

Идея проводить Грозовского в командировку ей понравилась – будет прекрасный повод увильнуть от свиданий и объяснений с Алексеем, который наверняка предпримет очередную попытку завоевать ее каким-нибудь остроумным, изящным штурмом.

Хорошее настроение чуть-чуть омрачалось тем, что Надька наконец сварила-таки борщ, но съесть его Дима успел немного – нужно было лететь в командировку.

– Вот всегда так, – проворчал он, заглядывая в почти полную кастрюлю. – Борщ в доме, только когда улетать надо.

– А хочешь, я тебе в термос налью, Димочка? – Надя, чувствуя себя виноватой, засуетилась, отыскивая термос.

– Да?! – вскипел Грозовский. – Может, мне и тапочки с собой прихватить?! И диван с телевизором? Нет, матушка, борщик – еда домашняя и транспортировке не подлежит!

– Тогда к твоему приезду я та-акое приготовлю! – заявила Надя, расцеловав его в обе щеки.

– Какое та-акое? – заинтересовался Грозовский.

– Увидишь! Давай одевайся, сейчас Оля приедет.

– Оля?

– Да, мы вместе тебя провожать будем.

– Вот устроили! Я ж на несколько дней всего лечу. Туда-обратно…

Впрочем, ему было приятно, что Ольга приедет его провожать. Он до сих пор чувствовал свою вину перед ней и хотел забыть эпизод с Дунаевым как нелепый сон.

– Ну, девочки, ведите себя хорошо! – Перед рамкой металлоискателя Дима чмокнул в щеку Ольгу и обнял Надежду.

– Ага! – проворчала Надя. – Ты лучше сам себе того же пожелай…

– Ну, ты смотри на нее! – призвал Дима Ольгу в свидетели очередного Надькиного приступа ревности. – Кошмар! – Он прижал к себе жену покрепче. – Ну что ж ты сцены закатываешь? Успокойся, наконец! Я твой навеки!

– Так то-то и оно, что ты мой! Потому и беспокоюсь! Был бы ты чужой, так мне б до тебя и дела не было! – Надя поцеловала его в губы, оставив яркий след красной помады.

– Убойная логика! – рассмеялся Дима, и не думая вытирать губы. – Ну, все, шагайте отсюда. Долгие проводы – лишние слезы. Пока, девчонки! Скоро вернусь!

Он помахал им рукой, прошел через рамку металлоискателя, забрал сумку с транспортера, но, сделав пару шагов к залу вылета, обернулся.

– Не забудь про кулинарный шедевр к моему приезду! – крикнул он Наде, махнул еще раз рукой и скрылся за массивной дверью.

Ольга увидела у подруги на глазах слезы.

– Надь, ты чего? – засмеялась она. – Он же всего на три дня улетает!

– Ненавижу эти командировки, – всхлипнула Надя. – А вдруг там… немки красивые?!

– Немкам немцев хватает, – успокоила ее Ольга. – И потом… где ты видела красивых немок?

Штурм, которого так ждала Ольга, начался неожиданно.

И именно там, где его меньше всего можно было ожидать, – на работе.

– Громова! – заглянув в кабинет, выкрикнула девушка в очках. – Громова, вас там внизу, на проходной, спрашивают!

– Кто? – испугавшись, вскочила Ольга. В голове сразу же пронеслось – если не позвонили, значит, кто-то совсем незнакомый, скорее всего, случайный прохожий, который видел, как что-то случилось с детьми.

– Не знаю, – поморщилась девушка. – Снизу позвонили, сказали, вас спрашивают.

– Господи! – Ольга кинулась к лестнице, чуть ли не сбив с ног девицу. Она не видела удивленных взглядов коллег и не слышала, как девица презрительно фыркнула ей вслед:

– Ненормальная!

На проходной, кроме вахтерши, никого не было.

– Где?! – налетела на нее Ольга. – Кто меня спрашивал?!

Вахтерша пожала плечами, кивнув в сторону окна.

Только тут Ольга увидела, что там стоит Алексей. Какой-то очень торжественный, с высоко поднятой головой, как генерал на параде.

– Господи, – облегченно выдохнула Ольга, подходя к нему. – Ты меня напугал! Я думала, что-то случилось. С детьми…

– Я не хотел тебя пугать, извини…

Торжественный вид сменился на виноватый – черные глаза смотрели на нее умоляюще.

И с обожанием…

Ольге стало неловко. Так неловко, что она готова была сбежать, как девчонка, не объясняя причины…

– Я… я хотела просить у тебя прощения… Мне так неудобно за тот вечер, – прошептала она, чувствуя, что краснеет.

– Ну, не знаю, не знаю… – В его глазах метнулись веселые бесы. – Я еще подумаю, прощать или нет! Впрочем, у тебя есть один выход, – подумав секунду, многозначительно добавил он.

– Выход? Какой еще выход?

Его дурашливая веселость устраивала ее куда больше, чем демонстративное обожание.

– Да… – Алексей закатил глаза, словно что-то прикидывая.

– Послушай, мне некогда разгадывать твои ребусы! – Ольга почувствовала раздражение. Тем более что вахтерша смотрела на них с насмешкой. – Я попросила у тебя прощения, а ты – как хочешь, – тихо сказала она.

– Ладно. – Алексей тоже заговорил тише, бросив взгляд на вахтершу, взял Ольгу под руку и отвел подальше – к старой огромной пальме, доживающей свой век в деревянной кадке у самого входа. – Обстановка, конечно, не самая подходящая, но должен же я дать тебе шанс заслужить мое прощение.

Он сунул руку во внутренний карман кашемирового пальто и протянул Ольге длинную узкую коробочку красного бархата.

– Что это?

– Открой и посмотри.

Она открыла – а что еще оставалось делать? Внутри, на глянцевом атласе блистало бриллиантовое ожерелье. Оно казалось таким инородным в сочетании с этим серым холлом, пыльной пальмой и усмехающейся вахтершей, что Ольга немедленно захлопнула коробочку.

– Что это? – повторила она.

– Вообще-то, в таких случаях следует дарить кольца, но это вещица моей мамы. Я бы хотел, чтобы она принадлежала тебе.

– Ничего не понимаю, в каких случаях?

Господи, ну отчего она не сбежала, едва заметив его!

Пришлось опять выглядеть дурой – великовозрастной, зрелой дурой, которая ну никак не понимает, зачем ей дарят бриллианты своей мамы!

– Я торжественно и совершенно официально предлагаю тебе руку и сердце!

Он взял у нее коробку, открыл и встал на одно колено.

Это был какой-то кошмар. Учитывая, что на лестницу высыпали курить Вера, Марина, Максим и девица в очках. Они пялились, пялились, пялились на эту картину из дешевого сериала, открыв рты и удивленно переглядываясь. Кажется, кто-то из них даже достал телефон и снимал все на камеру…

А вахтерша так вообще принялась кому-то названивать, торопясь рассказать про цирк, происходящий у нее на глазах.

– Встань! – взмолилась Ольга. – Пожалуйста, встань.

– Не слышу традиционного «да», – Алексей встал, не забыв отряхнуть колено.

– Традиционного? – не удержалась от иронии Ольга. – Ты часто делал подобные предложения?

– Нет. Я это делаю первый раз. Традиция рождается на твоих глазах, Оля. Выходи за меня замуж. Я люблю тебя. – Алексей опять смотрел на нее как на богиню, а блеск бриллиантов в его руке доказывал серьезность его слов.

Ольга взяла коробочку.

Сказать «нет» она не могла.

Сказать «да» не поворачивался язык.

– Я подумаю, – произнесла она традиционно-спасительные в таких случаях слова.

Сотрудники на лестнице от изумления, кажется, перестали даже курить, вахтерша кому-то выговаривала в телефонную трубку: «Обязательно разогреть суп и сделать математику», а Ольга вдруг поняла – вот оно. Вынырнула!

Наконец-то она вынырнула в другом месте и с другим человеком.

– Я подумаю! – многообещающе повторила она.

Барышев догнал Надю, когда она садилась в своего «жука».

– Надя!

Догнать-то догнал, а что говорить – не знал. Косноязычие стало его постоянным спутником с тех пор, как он потерял семью.

– А, это ты… – Надя обернулась и посмотрела на него не то с презрением, не то с жалостью…

Черт, как же трудно стало разбираться во всех этих нюансах, а ведь раньше все было понятно и просто…

– Здравствуй. Давно не виделись, – с трудом выдавил из себя Сергей.

Надя смотрела на него молча и все-таки – с презрением, потому что, когда жалеют, так не молчат.

– Как дела? – продолжал вымучивать из себя пустые слова Сергей.

– Хорошо.

– Дима как?

– Хорошо.

– Он на меня обижен, наверное…

– Он про тебя и думать забыл!

– Да… ну, передай ему привет.

Надя опять промолчала, словно провоцируя его и подталкивая спросить то главное, ради чего он караулил ее возле дома с самого утра.

Он не знал, как спросить…

Какими словами…

Он заучивал какой-то текст, сидя на лавочке, но забыл его.

– Что ж ты про Ольгу не спрашиваешь? – усмехнулась Надежда.

– Да… я хотел… Извини.

– Оля замуж выходит за хорошего человека! Вот! – выкрикнула она, села в машину и уехала.

Он побрел, не разбирая дороги, по колено увязая в снегу… Кажется, опять подбирался сердечный приступ… Если он не умрет сейчас сам, то его непременно собьет машина, потому что он выходил на оживленную трассу там, где и в помине не было перехода.

Послышался визг тормозов.

– Совсем охренел?! – заорал мужской голос. – Сам дурак, а другие за тебя сидеть будут!

– Извините, – пробормотал Сергей и побрел через сугроб обратно, к своей машине.

Он не хотел, чтобы из-за него кто-то сидел…

Он вообще ничего не хотел, кроме того, чтобы не слышать никогда: «Оля выходит замуж».

Его Оля. Выходит замуж. За хорошего человека.

Если не получается убить себя, нужно убить этого «хорошего человека», мелькнула вдруг спасительная мысль.

С этой мыслью, с этим решением можно было хоть как-то дальше жить, поэтому Сергей сел за руль и поехал, прикидывая на себя роль убийцы.

Грозовский ни черта не понимал по-немецки.

А водитель, который вез его в аэропорт, – ни по-русски, ни по-английски.

– Шнель! – взмолился Дима, глянув на часы.

До самолета оставалось тридцать минут, и если этот благовоспитанный немец не нарушит скоростной режим, то Надькино кулинарное чудо останется без главного едока.

– Ну, пожалуйста, шнель!

Водитель что-то длинно ответил по-немецки, но скорость прибавил. Стрелка спидометра поползла к цифре 100.

Грозовский облегченно прикрыл глаза – должен успеть!

Сил нет, как хотелось домой. И пусть даже на подножном корму, лишь бы Надька рядом суетилась, ревновала, ворчала, кричала и целовала, извинялась и снова ворчала…

Он не видел, как на перекресток под красный сигнал светофора вылетел грузовик.

Услышав визг тормозов, Дима открыл глаза и понял – то, что произойдет, невозможно, но неизбежно…

– Надька, прости, – успел сказать он…

– То есть свадьбы как таковой не будет. Зажать решила? – грозно спросила Надя, узнав, что Ольга согласна выйти замуж лишь при условии, что никаких кабриолетов, застолий и пышных торжеств не будет.

– Нет, нет, не хочу! – замахала руками Ольга. – Ни к чему это. Скромненько, тихо, спокойно. Без всех этих наворотов!

– А чего стесняться-то? Воруешь, что ли? Свадьба все-таки!

Надя еще раз перебрала ее платья и разочарованно вздохнула.

– Нет, все это никуда не годится. В этом в крайнем случае в ресторан можно сходить в будний день. Оля, тебе нужно шикарное белое платье! С шлейфом в три километра! И фата! Тоже три километра!

– Господи! Мало мне Алексея! – искренне возмутилась Ольга. – Я с ним устала спорить по этому поводу, так и ты туда же! Размах им подавай! Это что, фестиваль молодежи и студентов? Олимпийские игры?!

– Свадьба это, свадьба, Оля! – Надька прошлась по гостиной размашистым шагом – появилась у нее в последнее время такая начальственная привычка. Наверное, у Грозовского подсмотрела… – Так уж повелось, что свадьбу надо играть на полную катушку! Не ты этот порядок заводила, не тебе его нарушать!

– Может, ты мне еще пупса на капот привяжешь, с лентами?

– А чего плохого-то в пупсе?! – Надька замерла и уставилась на Ольгу во все глаза, словно та сказала величайшую глупость.

– Да ну тебя! – захохотала та.

– Нет! Надо, чтобы все как у людей! – Надежда опять принялась деловито ходить, меряя шагами гостиную. – Много гостей, столы… Позовем всех!

– Кого – всех? У нас с тобой всех по пальцам одной руки пересчитать можно!

– Ой! – Надька, устав изображать начальницу, плюхнулась на диван, прямо на платья. – Вот смотрю я на тебя и думаю – бедный Леша твой! На какой зануде женится! Бедный он бедный! – всплеснула она руками.

– Ну вот, ты еще и предательница! Кстати, это не твой мобильный звонит в сумке?

Надя пошла в коридор, достала из сумки телефон и с кем-то коротко поговорила.

– Вот дураки, а! – заходя с трубкой в руке, засмеялась она. – В Берлине этом… Сказали, что Димочка разбился в машине… Насмерть. Как это разбился, Оль? Я ж ему такой курник испек…

Не договорив, Надя побелела и стала медленно стекать на пол, словно в ней сломались все кости.

– Надя!

Ольга вскочила, но поняла, что внутри у нее тоже нет никаких костей, а руки и ноги – субстанции, которыми никак нельзя управлять.

– Димка… Как же ты мог… – прошептала Ольга, сгребая с дивана платья и закрывая ими лицо, чтобы уйти от страшной реальности, в которой невозможно было заставить себя сделать вздох.

– Сережа, – услышала она свой голос и вдруг поняла, что потрясена тем, что он всего лишь изменил ей.

Всего лишь изменил.

А не умер…

Земля стучала о крышку гроба глухо и страшно.

Это ее закапывали, Надю. И непонятно, почему она стояла на краю могилы, в толпе, и непонятно, почему с портрета на памятнике на нее смотрит Димка.

Димка сейчас на работе, уговаривала она себя.

Девчонки в коротких юбках перед ним задом крутят, а он, гад, того и смотри, поддастся на их женские ухищрения.

За ним, за Димкой, глаз да глаз нужен. Сам не заметит, как какая-нибудь длинноногая модель его уведет… Навсегда. Так, как уводит только смерть. Неужели ее, Надю, сейчас закопают, а Димочка…

Тогда почему не она смотрит с портрета?

Неужели… Нет, Димка в агентстве, ей изменяет. Нужно мчаться туда и вцепиться в волосы той, которая смерть. Которая разлучает. Насовсем, навсегда.

Надя сделала шаг вперед и чуть не упала в могилу. Чьи-то руки подхватили ее.

– Пустите! – захрипела она. – Мне надо вернуть Димочку… Она его… увела… Он мне изменил… с ней… Со смертью…

Надю унесли в «Скорую», дежурившую у ритуального автобуса.

Ольга медленно шла к машине, который раз пытаясь осознать, что все происходящее – правда.

Правда, что Грозовского больше нет.

Правда, что Надя еле жива от горя.

Правда, что Дим Димыч теперь сирота.

Правда, что она, сделав из измены Сергея ужасную трагедию, была не права.

Это всего лишь неприятность, но не трагедия…

Сзади раздались тяжелые шаги, и барышевский бас тихо сказал:

– Здравствуй.

– Здравствуй, – ответила она, не взглянув на него.

– Ужасно. Поверить не могу.

– Да. Что теперь будет с Надей… Представить страшно.

– Как она держится?..

– Ты же видел. Даже транквилизаторы не помогают.

– Скажи Наде. От меня… Я очень ей сочувствую.

Ольга подошла к машине, открыла дверь.

– Как твои дела? – спросила она, прежде чем сесть.

– Ничего интересного, ты же в курсе того, что произошло.

– Да. Читала в газетах.

Она старалась на него не смотреть.

Потому что он мог догадаться, что она простила его…

– Ладно, всего хорошего, – сказала Ольга. – Надо ехать. Позвони как-нибудь.

– Позвоню. Как-нибудь…

Она уехала с болезненным ощущением, что не сделала что-то важное.

Наверное, Сергей должен знать, что она его простила.

Это никого ни к чему не обяжет и ничего не изменит, но он должен знать.

Она видела в зеркале заднего вида его удаляющуюся, одинокую фигуру, хотела дать задний ход, но… не решилась.

Что она ему скажет? Что теперь знает – измена всего лишь житейская неприятность?

Она ускользала от него, как луч света.

Как солнечный зайчик, которого он безуспешно пытался поймать.

В какой-то момент Алексей понял, что это начинает его раздражать. Как так – уже невеста, без пяти минут жена, а близости не было, и бог бы с ней, с физической, она отдалялась душевно, убегала, уворачивалась, как неуловимый солнечный зайчик. У него стало складываться впечатление, что Ольга просто позволяет себя любить, проявляя этим свойственное ей благородство. Но даже это его устраивало… А может быть, именно это и заставляло сходить с ума от неизвестных ранее чувств. С Ольгой он впервые почувствовал себя охотником и завоевателем. До сих пор всегда охотились только за ним…

Но даже при том, что Ольгу он принимал любой, последний удар с ее стороны был слишком жестоким.

Она приехала в трауре и сказала, что свадьбу надо отложить.

Он пару секунд переваривал чудовищную для него новость, не зная, как реагировать – кричать, возмущаться, бросаться в ноги, умолять, – а потом тихо, растерянно произнес:

– Но как же так, Оля… Приглашения разосланы, многие едут из других городов, из-за границы… Ресторан заказан.

– Свадьбу надо отложить, Алеша, – повторила Ольга.

– Это невозможно! – все-таки вспылил он. – Я же тебе объяснил…

Он знал, что погиб какой-то ее друг, что она приехала с похорон, но при чем здесь их свадьба? На траур хватит и дня, зачем нарушать такие грандиозные планы, причем не только свои?

– Оленька… – Он обнял ее, усадил рядом с собой на диван. – Оль… Я все понимаю, но и ты пойми…

– Боже мой, Алеша! – Она оттолкнула его, встала, отошла к окну. В голосе послышались слезы. – Погиб мой очень хороший друг, муж моей самой близкой подруги! Я просто не могу! Я не хочу, в конце концов! Пусть хотя бы месяц пройдет! Нельзя же так! Это просто бесчеловечно!

– Только не надо из меня делать какого-то вурдалака! – вскочив, заорал Алексей. – Я очень сочувствую твоей подруге, сочувствую тебе, но я не представляю, как теперь это все разрулить? – Он вообразил, как обзванивает друзей, у которых уже куплены билеты, говорит: «Свадьба откладывается»… и в отчаянии схватился за голову. – Нет! Это невозможно!

– Что невозможного? Я не понимаю!

– Свадьбу! Отложить! Нельзя! – выкрикнул он по отдельности каждое слово, понимая, что не может – ну не может! – в этой ситуации проявлять благородство, это просто безумно и слишком… дорого.

– В таком случае, может быть, ее стоит совсем отменить? – тихо спросила Ольга.

Он увидел в ее глазах облегчение – такое появляется, когда принимаешь единственно правильное решение.

– Оля! – Алексей бросился к ней, сграбастал в охапку, покрыл быстрыми поцелуями лицо. – Оля! Что ты говоришь?!

– Если свадьбу нельзя отложить, нужно ее отменить, – спокойно повторила Ольга.

Это спокойствие его с одной стороны взбесило, с другой – заставило испугаться.

Нет, не готов он был вот так запросто отказаться от самого трудного, самого ценного завоевания своей жизни.

Он способен сделать сначала десять успешных карьер, сто раз заново заработать большие деньги, только можно лоб расшибить – но за всю жизнь ему не найти, не встретить такую, как Ольга.

– Прости меня, ради бога, прости! – Алексей поцеловал ей руки, он готов был встать на колени, только чтобы она отменила свое решение. – Я не соображаю, что говорю… Я так люблю тебя! Я боюсь тебя потерять, вот и все! Я так ждал этого дня, что мысль о том, что его придется отодвинуть, для меня мучительна! Прости меня! Прощаешь? – Он опять целовал ее руки, лицо, прижал к себе и прошептал: – Прощаешь?

Ольга обняла и поцеловала его – вроде в губы, вроде всерьез, – но так, будто делала одолжение.

Но его и это устраивало. Потому что можно расшибить лоб, но за всю жизнь больше не встретить такую, как она.

– Останешься? – с надеждой прошептал он.

– Нет. – Ольга отстранилась и взяла сумку. – Сегодня нет. Мне надо побыть одной.

Алексей помог ей одеться, утешая себя тем, что после бракосочетания ей наконец-то некуда будет идти.

– Я отложу свадьбу. Я сделаю все, что ты захочешь. Прости!

Ольга кивнула и ушла – почти убежала, – стук ее каблуков на лестнице все ускорялся…

Ничего. Алексей сел возле двери на корточки, обхватив руками голову. Ничего. Если такую женщину приручить – она будет самой любящей, самой верной и самой преданной. Он дотянулся до телефона и сделал первый звонок из длинного списка необходимых…

– Андрей Петрович! Да, это я… К сожалению, свадьба откладывается на неопределенное время. У нас траур по погибшему другу…

Ночью Ольга достала из шкафа кольцо с голубым бриллиантом, задумчиво покрутила в руках. И впервые заметила гравировку с внутренней стороны. «Люблю, люблю, люблю…» – было выгравировано по кругу и читалось как слитное и бесконечное…

Она надела кольцо на палец. Ничто в ней не противилось этому, наоборот – показалось, что все встало на свои места. И свадьба с Алексеем никак не вписывается в это простое, логичное развитие событий. Нет, она свое слово сдержит. Но снять это кольцо с бесконечным «люблю» не сможет.

Ольга на цыпочках, чтобы не разбудить детей, прошла в кухню и сварила кофе – все равно заснуть не получится, слишком много разных мыслей теснилось в голове…

Какая же глупая она была… Не поняла, не заметила, как Сергей у нее на глазах проваливался в пропасть и кричал, умоляя ее о помощи. Его стремительный отъезд из Таиланда, болезненные приступы показной любви, которых она так пугалась…

Она должна была все понять.

И помочь.

На порог не пускать эту скорпионшу.

А она, дурочка, портреты ее рисовала.

Предательства никакого не было. Была слабость, ошибка, временное помутнение рассудка. И только потому, что Барышев не искушен в скорпионьих хитростях и интригах. Вот Димка – бывший бабник, плейбой и гламурный красавчик, – он бы над Оксаной только посмеялся.

Вспомнив о Димке, Ольга заплакала. И вдруг подумала – если бы она ревновала Сережу, как Надя Димку, караулила каждый его шаг, безумно боялась его потерять, у Оксаны ничего бы не получилось.

Наверное, за свою семью надо было сражаться.

А может – это испытание послано им судьбой, именно для бесконечного «люблю», которое она так поздно увидела…

До весны было еще далеко-далеко, но солнце отчего-то жарило изо всех сил, под ногами плавился снег, а грязные воробьи гомонили так радостно, будто приветствовали начало лета.

Барышев третий день неотступно следовал по пятам за Ольгой, вернее, за ней и за ее черноглазым, черноволосым женихом.

Сомнений не было – полным ходом шла подготовка к свадьбе.

Они мотались из одного свадебного салона в другой, каждый раз выходя оттуда с грудой ярких коробок и пакетов.

Сомнений не было.

Можно попробовать набить жениху его холеную красивую физиономию, но для этого нужно быть точно уверенным, что Ольгу это обстоятельство не расстроит.

Сергей был в этом не уверен, поэтому все, что он мог, – это ездить за ними следом и молиться, молиться, чтобы какое-нибудь непредвиденное обстоятельство расстроило эту свадьбу.

Разрушительное землетрясение, например. Чтобы все загсы – в руинах, и ни одного погибшего.

Или метеорит. Пока разбираются, что свалилось из космоса, он придумает что-нибудь.

Или война. Война – тоже неплохо, потому что если всех мужиков срочно мобилизуют, то Ольге не за кого будет выходить замуж.

А если серьезно, он не знал, зачем следит за Ольгой и на какое чудо надеется.

Рядом, на пассажирском сиденье, лежала газета, вышедшая сегодня утром. Когда Барышев поджидал Ольгу у очередного салона, он брал газету и перечитывал заголовок: «Разоблачение международной аферы. Владельцу «Стройкома» возвращено его состояние».

Одно чудо произошло, так почему бы не случиться другому?..

Ольга падала с ног от усталости, поэтому наотрез отказалась заходить в очередной магазин.

– Ты иди, а я воздухом подышу, – сказала она Алексею, когда они подошли к свадебному салону.

– Может, в машину сядешь? – забеспокоился он и, улыбнувшись, добавил: – А то украдут!

– Нет, нет, погода чудесная… И никто меня не украдет, не волнуйся.

Алексей ушел, а Ольга прошлась по улице, удивляясь весенним лужам, ясному голубому небу и солнцу, которое позабыло, что зима в разгаре.

Ей вдруг показалось, что на нее кто-то смотрит. Она обернулась, но прохожие равнодушно спешили мимо. Она вернулась к салону, и как раз вовремя – оттуда вышел Алексей с большой коробкой в руках.

– Посмотри, что я тебе купил! – счастливо улыбнулся он, открывая коробку.

Там белым кружевом пенилась нежная, прозрачная фата – метра три, не меньше, судя по объему, который она занимала.

– Посмотри! Ты в ней будешь как настоящая принцесса! – Алексей выхватил из коробки фату и одним махом расправил ее, устлав белым шлейфом все пространство от магазина до его джипа.

– Господи, Леша! Это потрясающе красиво, но… мне как-то неловко… Я же не первый раз выхожу замуж!

– Да, но я женюсь первый раз и хочу, чтобы все было как в сказке со счастливым концом!

Он взмахнул фатой, пытаясь пристроить ее к Ольгиной голове, но она отстранилась, и белый шлейф пролетел рядом с ее лицом.

– Примерь, ну, примерь, пожалуйста! – взмолился Алексей.

– На улице?

– Да какая разница?! Ну, доставь мне радость, примерь!

Ольга взяла фату, и ей снова показалось, что на нее кто-то пристально смотрит. Она огляделась – еще бы! Пялились все – и прохожие, и водители проезжавших мимо машин. Она уже подносила руку с фатой к голове, когда выхватила из сотни взглядов один-единственный – тот, который почувствовала…

На противоположной стороне улицы стоял Барышев и умирал, глядя, как она подносит к себе кружевное безумие…

Ольга отпустила фату. Внезапно налетевший порыв ветра подхватил ее и понес по улице, купая в лужах и швыряя в лица прохожих.

– Оля! – Алексей увидел, куда она смотрит, и понял все.

– Прости, – прошептала она и бросилась наперерез машинам.

Барышев уже летел ей навстречу.

Движение остановилось, потому что водители поняли – это не нарушители, это сумасшедшие влюбленные, которые ничегошеньки не слышат, не видят и не соображают. Таких даже объезжать опасно.

Они вцепились друг в друга, обнялись, прижались так, что разорвать их не смогли бы ни землетрясения, ни войны, ни метеориты…

– Я жить без тебя не могу! – задохнулся от счастья Сергей. – Господи! Я так тебя люблю! Я бы умер без тебя!

– Не надо умирать! Только не надо умирать! Я не хочу! Я не хочу, чтобы ты умер! Мы будем жить. Мы будем жить с тобой долго-долго! Нам даже надоест уже, а мы все будем жить! – Ольга не могла насмотреться в родные глаза – так давно, так долго она их не видела. – Все будет хорошо! Мы начнем все сначала. Ты снова встанешь на ноги! Все будет хорошо!

– А я уже на ногах! – захохотал Барышев и, выхватив из кармана газету, потряс ею над головой. – Не надо ничего начинать сначала!

Ольга бросилась ему на шею, и они целовались целую вечность.

Накопившейся пробке только и оставалось, что исполнить многоголосый автомобильный гимн этой любви.

– Кажется, мы создаем помеху, – догадалась Ольга.

– А по-моему, на нас просто любуются, – возразил Барышев.

Он подхватил ее на руки и понес к машине.