И все-таки глаза у него были барышевские – глубокие, серые и насмешливые, совсем чуть-чуть, словно он знал немного больше, чем остальные, и это его веселило… Глаза барышевские, а губы Ольгины. Они еще в роддоме распределили эту похожесть.

…Сергей тогда первый раз зашел в палату с огромным букетом роз, в накинутом на плечи белом халате. Ольга сразу же передарила цветы медсестре – запах от них шел удушающий. Для медсестры это был пятый букет за утро от счастливых папаш, и они вместе посмеялись по этому поводу, а когда Ольга зашла в палату, Сергей стоял возле Петьки и… не дышал. Она поняла это по его напряженной позе, завороженному взгляду, по рукам, вцепившимся в бортик пластиковой прозрачной люльки. Халат, размера на три меньше барышевского, упал с его плеч на пол.

– На меня похож, – выдохнул Барышев, видимо, разрешив себе дышать только в присутствии Ольги, – глаза, нос, подбородок…

– А губы мои! – Она подняла халат, натянула его Сергею на плечи – ни одной морщинки, ткани не хватало на косую барышевскую сажень, – и прижалась к этой спине, родной, немного позабытой за несколько дней, проведенных в роддоме.

– Губы твои, – согласился Сергей и, не отрывая от сына глаз, притянул ее к себе и поцеловал как-то по-особенному, не так, как целовал до Петьки…

Ольга мельком взглянула на Барышева – он стоял, склонившись над детской кроваткой так, будто перед ним был не ребенок, а перспективный проект, в который он вложил все свои сбережения.

Ольга не выдержала серьезности его лица, рассмеялась громко, хотя смеяться было нельзя – Петька спал.

В комнату ворвались дети, заполнив собой все пространство. Они умели своим смехом и гвалтом не оставлять ни йоты тишины и покоя, умели подчинять себе всех вокруг – Ольгу, Сергея и даже Петьку. Она цыкнуть на них не успела – тише, Петька спит! – как Машка подскочила к кроватке и, тесня Барышева, сказала звонко:

– Чур, он мой будет.

Миша протиснулся между Сергеем и Ольгой, поддел плечом Машку и, двинув ее кулаком в бок, выкрикнул:

– Мой!

– Я первая сказала! – Маша требовательно затрясла Ольгину руку. – Мам, он чей, мой или Мишкин?

Петька открыл глаза, и Ольга замерла – сейчас заплачет, но Петька улыбнулся, будто знал что-то, чего не знали другие…

Зато Машкины глаза мгновенно наполнились слезами:

– Мам, пусть он мой будет, Мишка дерется…

– Дурочка ты моя любимая, – Ольга чмокнула дочь в затылок, ощутив родной запах ее волос. – Он и мой, и твой, и папин, и Мишкин. Он наш! Наш Петька! А ты не дерись, Миша.

– Привет! А вот и я!

Надежда стояла на пороге детской с лохматым букетом диковинных голубых хризантем и яркими коробками, предвещавшими праздник.

– Кто-нибудь заберет у меня все это? Руки отваливаются.

К Надежде кинулись все, кроме Сергея.

Ольга забрала у нее хризантемы, а дети вцепились в предвещавшие праздник коробки.

Петя, почувствовав, что от него отвлеклись, заплакал, и Барышев, бросив Надежде «здравствуйте», начал качать кроватку так, будто в ней была вода и он боялся расплескать хотя бы каплю.

Надежда по-хозяйски заглянула в кроватку, не обращая внимания на настороженный взгляд Сергея, – он вчера вычитал в Интернете, что новорожденных детей нельзя показывать никому, кроме родни.

– Батюшки! Красавец! – всплеснув руками, Надежда умильно заулыбалась. – Это что ж будет! Это ж смерть бабам! Ах ты маленький, ах ты, заинька… На вас похож, – бросив взгляд на Сергея, добавила она.

Барышев снова посмотрел на нее настороженно – подлизывается? Хочет укрепить свои позиции возле кроватки?

– Правда? – уточнил он на всякий случай.

– А как же! И нос ваш, и глазки… Только очков не хватает.

Ольга схватила Надежду за руку, чтобы увести наконец из детской и не напрягать ставшего в одночасье суеверным Сергея, но Маша перехватила инициативу и потянула Надю к себе за юбку.

– Нравится тебе твой новый братик? – обняла ее Надежда.

– Нравится, только он не мой, – насупилась Маша.

– Здрасьте пожалуйста! – изобразила неподдельный ужас Надежда. – А чей же он?

– Он общий.

– Он и мой, и мамин, и папин, и Машкин, – подтвердил Миша.

– А! – поняла Надежда. – Ну, тогда пусть он еще немножко и мой будет. Хорошо?

В серых глазах Сергея отчетливо пульсировало беспокойство – нельзя ребенка до месяца чужим людям показывать. И пусть это предрассудки, но взялись же они откуда-то, значит, были для этого причины, был накопленный многими поколениями опыт.

Ольга еще раз потянула Надежду за руку.

– Ну, пошли, пошли. Я кормить тебя буду!

– Кормить меня не надо, а вот от чая не откажусь…

Ольге удалось наконец вытянуть Надежду на кухню вместе с детьми, хризантемами и праздничными коробками. Напоследок она успела заметить серьезное Сережино лицо – он смотрел на Петьку, будто тот и не ребенок вовсе, а глобальный проект, в который он вложил всю свою жизнь.

– Сереж, ты чай будешь? – спросила она на всякий случай.

Барышев поднял на нее непонимающий взгляд – какой чай? Наконец до него дошло…

– Буду, чуть позже…

* * *

Надежда была человек-праздник. И женщина-катастрофа. Где бы она ни появлялась – всюду становилось больше света и… больше проблем.

Она умела нестандартно смотреть на вещи, умела брать быка за рога.

Ей было плевать на свои недостатки, а недостатки других она умела обратить в свою пользу.

Она считала себя хорошей подругой, незаменимым завхозом, отличной хозяйкой, но… Ее переполняла такая жажда материнства, что все другие качества казались сущей ерундой по сравнению с тем, какой чудесной, нежной и любящей матерью могла бы быть Надя. Только беременность все никак не случалась, хотя она мечтала о ней днем и ночью, утром и вечером, дома и на работе, и даже во сне. Мечтала, но никому об этом не говорила, даже Ольге, хотя это было совсем не в ее характере – молчать о том, что терзает душу.

Когда? Ну, когда же и у нее появится сын или дочка – глаза Грозовского, и нос, и ум, и стать. А от нее пусть только характер и… цвет волос. Рыжие – все счастливые.

Она увидела Петьку, и сердце снова кольнуло. Нет, это была не зависть, а если и зависть, то совсем маленькая и светлая…

Это была надежда и нетерпение. Когда?..

Надя распаковывала подарки на диване в гостиной: Мишке вручила последнюю радиоуправляемую модель «Мазератти», Машке – фарфоровую куклу с ресницами-веерами, а Ольге – коробку с пирожными, невозможными, убийственными по красоте и калориям.

Как по волшебству в дверях возникла Нина Евгеньевна с подносом в руках, на котором золотыми ободками светился английский фарфор, а дымок над чайником разносил по комнате аромат свежезаваренного чая.

– Надь, а чего ты все Сереже выкаешь? – с улыбкой спросила Ольга.

– Не привыкла еще, стесняюсь, – серьезно объяснила та.

– Ты?! Стесняешься?!

Ольга расхохоталась так, что Надя даже слегка обиделась, хотя обижаться почти не умела. Что же она, застесняться не может могучего, сурового Барышева, у которого непонятно что на уме? Вон как недобро поблескивал на нее очками, когда она смотрела на Петю.

– Мы девушки скромные, воспитания строгого, – насупившись, сказала Надежда, садясь за стол, возле которого хлопотала Нина Евгеньевна.

Льняные салфетки уже были на месте, пирожные перекочевали на блюдо, а на золотистых ободках чашек весело играли солнечные блики.

– Скажите пожалуйста! – Ольга продолжала хохотать так, что слезы выступили из глаз, но, заметив, что дети пытаются улизнуть из комнаты, закричала: – Миша! Маша! Бессовестные! А спасибо сказать?

– Да оставь ты их в покое, – махнув рукой, перебила ее Надя, выбирая самое распрекрасное пирожное в кремовых розах и миндальной стружке, щедро посыпанное шоколадной крошкой. – М-ммм! Сказки Венского леса!..

Ольга села за стол, взяла чайник, но няня требовательно перехватила его и сама разлила чай – сноровисто, не расплескав ни капли, точно наполнив чашки до золотого ободка.

– Спасибо, Нина Евгеньевна, только зачем, я бы сама…

– Велик труд, Ольга Михайловна. Пейте на здоровье. Вот тут сливочки, сахар. Пейте. – Няня выскользнула из комнаты бесшумно и незаметно, будто кто-то невидимый сменил декорацию.

Нина Евгеньевна умела появляться и исчезать в самые нужные моменты. Ольге иногда казалось, что именно няня – негласный режиссер ее быта, и она была ей благодарна за это, потому что иначе хаос заполнил бы все ее жизненное пространство.

Ольга тоже взяла пирожное – поскромнее, без роз и миндаля, с клубничкой на белоснежном безе. Откусила кусочек и улыбнулась, словно смущаясь, что рушит такую красоту – алая ягода в белом сугробе.

На губах у Ольги осталось безе, а Надежде подумалось вдруг, что когда она будет кормить грудью своего сына, то исключит из рациона клубнику. Безе тем более. А вдруг диатез? Надо бы ей сказать… Нет, потом. А то сама притащила пирожные и тут же есть запретит? Нужно издалека начать…

– Значит, так. Как покормишь Петьку, надо, чтобы он отрыгнул. Ты его к себе вертикально прижми и по спинке поглаживай… А то они воздух заглатывают, когда сосут.

– Ты меня еще рисовать поучи, – снова захохотала Ольга.

– И поучу! На ночь пеленай. Туго. А то они руками машут и сами себя будят. Сейчас мода пошла детей с рожденья в костюмы рядить и не пеленать. А они плохо спят от этого. Нервная система страдает. И погремушки близко к носу не вешай – окосеет. И это… сладкого бы поменьше, а то диатез и всякое такое…

Ольга уставилась на Надежду во все глаза, даже пирожное отложила.

– Надька, ты ненормальная?! Что ты меня учишь? Петька же у меня не первый ребенок. Даже не второй. Он у меня третий!

Но Надежда уже не могла остановиться. Ее любимым занятием было учить всех и всему, особенно если это касалось быта, финансов, дизайна, психологии, кулинарии и, как выяснилось, ухода за детьми. Да и результат был налицо – пирожное-то Ольга отложила!

– Да хоть бы и десятый! – затараторила она. – Умного человека всегда послушать невредно. Я их, этих деток, в общаге знаешь сколько вынянчила?! Вот памперсы, к примеру. Все с ума посходили с этими памперсами, а только дети после них до школы в штаны писаются. Попки, видишь ли, сухие! Так ты пеленки-то чаще меняй, вот попки и будут сухие и чистые…

Они прыснули вместе, как всегда прыскали, когда было невыносимо смешно, прыснули, словно были в сговоре и долго репетировали синхронность этого действия.

Когда слезы смеха прошли, они вдруг заметили, что посреди гостиной стоит Сергей и внимательно на них смотрит.

Надежда смутилась. Вот чего он так смотрит, будто они тут не пирожные едят, а… контрольную списывают?

– У вас тут весело, я смотрю, – сказал Барышев тоном, каким наверняка вел совещания.

– Представляешь, Сереж, Надя учит меня за детьми ухаживать. У нее, оказывается, богатый опыт. – Ольгу не смутила серьезность Барышева, она встала и потрясла его за руку, словно ребенок, требующий внимания.

– Разве у Нади есть дети? – сверкнул очками он.

Интересно, если рвануть хлопушку у него перед носом, он улыбнется или начнет выговаривать тоном, каким ведет совещания?

– Будут, – уверенно ответила Надя и встала. – Ну все, мне пора. Димка ждет, мы в городе встретиться договорились. Он сегодня целый день по всяким конторам мотался. Злой, наверное, и голодный. Мы же в новый офис переехали, и ремонт прямо при нас заканчивают. Мороки с этим ремонтом! Ужас! Все, побежала!

Она видела, что Ольге не хотелось отрываться от Сергея, разъединять руки, поэтому быстро добавила:

– Не надо меня провожать, сама дорогу найду.

У дверей повернулась и, посмотрев Сергею в глаза, добавила:

– И уши у него тоже ваши.

Сергей все-таки улыбнулся – сдержанно, но очень трогательно, как человек, который не хочет демонстрировать свои чувства. Или боится?

В общем, хороший мужик этот Барышев, когда не лепит из себя большого начальника. Надо бы и правда перейти с ним на «ты». Может, тогда он перестанет сердито сверкать очками и начнет улыбаться?

Сергей обнял Ольгу, проводил глазами Надежду и неожиданно поймал себя на том, что очень счастлив, оставшись с женой наедине.

Насколько хватит этого счастья?

Хотелось бы навсегда.

Ольга потерлась щекой о его плечо, он сильнее прижал ее к себе.

Хотелось бы больше, чем навсегда…

– Оль, а когда с ним можно будет о чем-нибудь поговорить?

Вопрос был дурацкий, но он интересовал его больше, чем смета на строительство нового дома.

– С кем? – вскинула Ольга смеющиеся глаза.

– С Петькой.

Она прижалась к нему, засмеялась, а он так и не понял – когда? Через неделю, две, год, или этим смехом она хотела сказать, что он идиот и разговаривать с ребенком нужно было уже давно…

* * *

Грозовский злился, злился и злился. Злился оттого, что шел мелкий противный дождь, злился, что в агентстве бардак, ремонт и запах известки, от которого першит в горле. Но больше всего он злился, что Надежда опаздывает на…

Он посмотрел на часы – на сорок три минуты и тридцать секунд. Секундная стрелка пульсировала, отсчитывая время дальше, и это злило его еще больше.

Он включил «дворники», чтобы разогнать мелкие брызги на лобовом стекле, схватил мобильник, позвонил снова…

«Абонент временно недоступен», – в тысячный раз сообщили ему, и он еле сдержался, чтобы не высказать этому электронному голосу все про погоду, и про противный дождь, и про бардак в агентстве, и про Надежду, которая безответственная, безалаберная, без…

Эпитеты кончились. И именно в этот момент дверь с пассажирской стороны распахнулась, и она ворвалась в машину, как ураган Катрина в Новый Орлеан.

– Ты на часы смотрела?! – заорал Дима, срываясь на позорный фальцет.

– Димочка, Димочка, у меня же батарейки сели в часах еще неделю назад, а купить я все забываю.

– А телефон… – Грозовский закашлялся от напора раздиравшего его раздражения. – Что с телефоном?!

Надя достала из сумки мобильный, понажимала кнопки и невозмутимо сообщила:

– Сел.

– Я… я тут как дурак… а ты… – Он попытался высказать ей все, что накипело за время этого раздражающего ожидания, но… Она обвила его шею руками и, пробормотав то ли «Димочка, прости», то ли «Я дурочка, прости», прильнула к нему всем телом, будто не было между ними неудобной ручки переключения передач, и заставила его замолчать поцелуем, у которого был непередаваемый вкус дождя, пирожных, миндаля… и Надькиных губ, таких родных, неповторимых и наглых.

Злость развеялась, как и туча, из которой моросил дождь.

Если бы он не прождал ее эти сорок четыре минуты и пятьдесят две секунды, может, не было бы этого поцелуя?

– Надь, поехали тебе сотовый новый купим. И часы…

– Нет, лучше вазу, розовую, с орнаментом…

– Я с тобой по орнаменту буду связываться?

– Димочка, ты купи, а там видно будет…

* * *

Утром Маша попросила Барышева поколотить «одного этого, который все время пихается», и когда Сергей уже почти согласился, видимо, от восторга пролила на него свой йогурт.

Галстук безнадежно промок, покрылся розовыми разводами, и, пока Ольга носилась между плачущим Петькой, плитой и Машей, потерявшей портфель, Барышев сам искоренил катастрофу, а вернее, усугубил ее…

Когда он уже выходил из дома, Ольга заметила, что на шее у Сергея красуется Эйфелева башня – дизайнерское безумие, купленное за шестьсот евро в бутике «Ги Ларош» на Елисейских Полях.

– Сережа! Что это? – ужаснулась она.

– Да понимаешь… Куда-то все галстуки подевались, а этот сверху лежал, – пробормотал Сергей. В глазах у него промелькнуло беспокойство – не дай бог искать новый галстук, не дай бог опоздать.

– Это же не галстук, а путеводитель какой-то!

Ольга метнулась было к спальне, но Сергей перехватил ее и поцеловал в щеку.

– Некогда, некогда, Оль… Опаздываю!

И ушел с Эйфелевой башней на шее. «Хорошо, что не с Пизанской», – почему-то подумала Ольга.

Петя заорал снова, Машка опять потеряла многострадальный портфель, а Миша надел два разных ботинка. Пришлось одновременно успокаивать Петю, искать дочкин портфель и переобувать сына…

Когда дети уселись в машину и Володя повез их в школу, Ольга наконец перевела дух и налила себе чаю…

Петька снова заплакал, и про чай пришлось забыть. К тому же выяснилось, что Миша оставил дома свой ранец, и Ольга позвонила Володе, чтобы он вернулся…

От всей этой кутерьмы она почувствовала головокружение, которое усилилось после того, как в спальне она обнаружила барышевский мобильный, разрывающийся от звонков, а значит, он забрал ее телефон…

* * *

– Зачем вы все это приволокли? – в третий раз спросил Грозовский, кивнув на макеты с препарированной стерлядью. У него опять появилось настойчивое желание шандарахнуть по столу кулаком так, чтобы стекла оконные зазвенели, а может, даже и вылетели к чертовой матери. – Я это уже десять раз видел! Меня не интересует ваш мыслительный процесс! Мне! Нужен! Результат! – Дима все-таки стукнул по столу, но не кулаком, а ладонью – интеллигентно, но требовательно. – Результат! – повторил он.

– Но я уже задолбался предлагать! – Субтильному Тимуру, очевидно, хотелось боксировать воздух, а может, и Грозовского. Он покраснел, выпучил глаза и вибрировал от возмущения. – Ничего им не нравится! Ни рыбки, ни сейнеры, ни траулеры… Ну ничего решительно! Да они сами не знают, чего хотят!

– Знать должен ты, понятно! – заорал Грозовский. – Не заказчик, а ты! Иначе на кой хрен вообще рекламное дело существует?! На кой хрен вы мне все нужны?!

– Я… мы… – Тимур подавился тирадой, как слишком горячим чаем, подышал открытым ртом и с трудом выговорил: – Мы с Дарьей прорабатывали тему и хотели…

Дарья сидела в углу в глубоком кожаном кресле и с невозмутимым спокойствием наблюдала за этой корридой.

Тимур в роли тореадора никуда не годился – слишком нервничал, суетился, мельчил и неправильно отвечал на «удары».

Показать им, что ли, класс?!

Встать, потянуться, показав соблазнительные изгибы тела, и сказать, что заказчик вовсе не собирается полностью оплачивать этот заказ, он просто собирает на халяву идеи, чтобы потом их использовать. Поэтому ему ничего и не нравится.

Можно, конечно, все это сказать, но лень.

Она так хорошо устроилась в мягком кресле, и так продуманно-небрежна была ее поза – легкие руки на подлокотниках, изящный наклон головы, скрещенные колени в рассеянном свете из незашторенного окна…

Грозовский эстет. Он даже в гневе заметит ее изысканную отстраненность, поэтому лучше уж она побудет зрительницей – невозмутимой и беспристрастной, что бы ни творилось на сцене.

– Что вы хотели?! Что вы прорабатывали?! – потеряв над собой контроль, завопил Дима и вскочил, и даже в негодовании пробежался от стола к двери и обратно. – Время идет, заказ стоит, деньги тают!!! Хотели они!!!

Тимур открыл рот, закрыл, покраснел еще больше и наконец проорал:

– Мы работаем!

Он рухнул на стул, но сразу же вскочил, показывая готовность дать новый отпор праведному гневу начальника.

Грозовский в ярости зашел на второй круг – от стола к двери – и, очевидно, приготовил еще один убийственный аргумент типа «уволю к чертовой матери» или «убью», но в этот момент накала страстей и кульминации дверь распахнулась и…

У Дарьи дух захватило от предвкушения. Это вам не банальное «К нам едет ревизор».

На сцену вывалилась Надежда со стремянкой и строительной рулеткой, которую она держала в зубах, потому что руки были заняты. В жуткой вязаной кофте цвета болотной ряски и в юбке, подол которой почти бороздил пол…

Словно не замечая присутствующих, Надя прошла к окну, разложила стремянку, взобралась на нее и ловко измерила высоту и ширину оконного проема, выставив на обозрение крепкие щиколотки.

Навязчивый аромат сладких духов заполнил все пространство.

Грозовский смотрел на Надежду, как на снаряд Второй мировой войны, случайно закатившийся в его кабинет, – взорвется, не взорвется? Саперов вызывать или самому обезвредить?

Ему очень шло злиться – тонкие черты обострялись, делая лицо еще более аристократичным, а темные глаза пульсировали бешенством, оттеняя белизну кожи.

Надя слезла со стремянки и поймала наконец его взгляд – самому обезвредить или саперов позвать?..

– Димочка, я занавески новые заказываю, – ласково пропела она, – только не могу выбрать, вдоль окна которые висят или поперек…

– Ты с ума сошла? Ты не видишь, я занят? – сглотнув, прошептал Дима. – Какие занавески, я спрашиваю?!! – Он шандарахнул по столу кулаком так, что оконные стекла жалобно зазвенели.

– Так вот я как раз и не знаю, какие. Это же я тебя спрашиваю…

Предвкушение не оправдалось.

Грозовский, вместо того чтобы лопнуть, взорваться, в клочки порвать кофточку цвета болотной ряски, вырвать клок рыжих волос и дать Кудряшовой если не пинок, то тычок в спину в сторону двери…

Он усмехнулся, подошел к столу, сел и совершенно спокойно сказал:

– Идите, работайте.

Надежда вышла первой, унося с собой сладкий аромат и стремянку. За ней вышел Тимур, так и не получив контрольного выстрела «уволю», и только потом встала Дарья.

Она выходила медленно, чтобы Дима оценил изящество ее фигуры, плавность походки, прохладу духов и тонкость натуры.

Оценил и сравнил.

* * *

Грозовский успокоился быстро и даже удивился – чего так взбесился? Будто первый раз они с Тимуром насмерть бьются за единственно правильное решение! Он требует, орет, обвиняет их в бездарности, Тимур кричит, что заказчик дурак, а потом приносит вполне гениальный макет, который устраивает и заказчика, и агентство, и… любой самый требовательный и взыскательный вкус.

Эх, жалко, Ольга в декрете. Она умела решать такие вопросы тоньше, мягче, интеллигентнее и умнее. Без криков и танцев с саблями.

– Вовремя она со своими занавесками сунулась, – услышал он приглушенный голос Тимура из-за двери. – Как говорится, Бог послал.

– Я так понимаю, она жалюзи имела в виду, – насмешливо ответила Дарья.

Прикурив сигарету, Дима глубоко затянулся. В новом офисе во время ремонта акустика была как в древнеримском амфитеатре – у входа шепнешь, на всех этажах слышно…

– Что она имела в виду, совершенно не имеет значения. Главное, Кудряшова спасла нас с тобой от неминуемой смерти. Хотя бы за это мы должны простить ей отсутствие образования. – Тимур засмеялся, и Дарья, подхватив его смех, ответила:

– Ты к ней несправедлив! Три класса начальной школы Надя точно окончила. Она читать умеет.

– И писать! Я сам видел.

– Слушай, она, наверное, и таблицу умножения знает!

В коридоре что-то загрохотало, послышался мат рабочих и вскрик Дарьи.

– Конца этому нет! Надоело!

– Зато на Грозовского действует как хороший транквилизатор.

– Ремонт?

– Кудряшова.

У Димы появилось паршивое чувство, что он подслушивает. Он встал и отошел подальше к окну.

Придурки. Завидуют Наде – без году неделя работает в «Солнечном ветре», а чувствует себя хозяйкой, может без стука входить в разгар совещания со стремянкой и измерять окна.

…Дашка, наверное, считает его дураком и предателем. Грозовский – эстет, аристократ и плейбой – поддался чарам рыжей простушки с говором и манерами фабричной девчонки. А он не поддался, он – влюбился! Просто однажды почувствовал, что ему душно без этих манер и этого говора, потому что все вокруг слишком правильное, изысканное и от этого скучное до зубной боли.

Он не смог устоять перед Надей, как в детстве не мог устоять перед дикими яблоками, только что сорванными с ветки. И хотя бабушка кричала: «Микробы! Дизентерия!» – он ел тайком эти яблоки. Как можно объяснить, что они самые вкусные – с ветки, с легкой горчинкой, хрустящие и немного вяжущие.

Дичка, вот как их весьма пренебрежительно называла бабушка.

Если бы она знала, что крышу Димке сорвет именно из-за такой дички, и захочется вечерами бежать домой, и подчиняться каким-то глупым житейским размеренным правилам, пить чай с пирогами, вместе смотреть телевизор – не боевики или гонки, а, стыдно признаться, сериалы, – а потом, ночью, утопать в зарослях страсти и немного злиться, когда у нее болит голова, и скучать, когда она долго красится или торчит в ванной… В общем, все это оказалось неожиданно здорово и даже захватывающе, как полет на американских горках, только круче, потому что непредсказуемо.

Вот кто еще в «Солнечном ветре» рискнет взять в зубы рулетку и без стука войти к начальнику? Дима улыбнулся, вспомнив, как Надя замеряла окно, наплевав на его зашкаливавший гнев, на высокомерные взгляды Дарьи и усмехавшегося Тимура.

С Надькой никогда не бывает скучно. Она всегда – вот как сегодня – может нарушить обыденное течение жизни вторжением со стремянкой, и в этом и есть высший класс!

Дашке этого не понять.

Для этого надо быть мужиком – эстетом, аристократом и плейбоем.

– Постоянный прием транквилизаторов вреден для здоровья, – донесся до него голос Дарьи.

«Это тебе вреден», – весело подумал Дима и с нежностью вспомнил стремянку, рыжий отблеск волос, крепкие щиколотки и сладкий, родной аромат…

«Нет, без Ольги в этом серпентарии не обойтись», – твердо решил он и, затушив сигарету, набрал номер ее домашнего телефона.

– Оль, ты должна приехать и помочь с этой рыбой.

– Какой еще рыбой? – удивилась она под звуки детского визга.

– Ну с рыбой… Мы зашли в тупик с рыбными консервами! – пытаясь перекричать шум в коридоре, пояснил Грозовский.

– Что-то я про эти консервы уже второй месяц слышу… Кто этим рыбным хозяйством занимается? Эй, куда?!

– Что куда? – не понял Грозовский.

– Кто за вас портфели убирать будет? Сейчас, Дим, погоди… – У нее опять ни секундочки нет времени на дела и проблемы агентства, на него самого. Он в прямом эфире прослушал все, чем на данный момент жила Ольга.

– А ну-ка в ванную! – кричала она.

– Я есть хочу, я голодная! – завопил в ответ голос Машки.

– Положи банан! Суп надо есть! Дим, – это уже ему? – У меня голова сейчас не тем занята. Дети…

– А когда она у тебя чем-нибудь другим бывает занята? Это твое штатное рабочее состояние, – проворчал Дима. – Приезжай. Хорошо бы сегодня.

– Сегодня никак. Завтра.

– Завтра воскресенье…

– Ну, значит, послезавтра! Честное слово! Обязательно!

– Оля, у нас совсем мало времени! – Он так и не понял, услышала она или нет, потому что на том конце послышались грохот, детский плач и причитания Ольги, не относящиеся к консервам.

– Оль, приезжай сегодня, – жалобно попросил Дима. – До понедельника мы тут без тебя друг друга порвем…

– Машка, неси зеленку! – закричала Ольга, и это опять не имело к делам Грозовского никакого отношения.

– Приезжай, – на всякий случай еще раз попросил он и повесил трубку.

* * *

Совещание с самого начала зашло в тупик. Замы, судя по отрешенным лицам, ничего не понимали, а он не мог объяснить.

– Это более чем интересное предложение, – повысил Барышев голос, – но в результате проведенного нами предварительного анализа возникло несколько вопросов…

Видимо, эти вопросы замов не очень-то волновали, потому что они с интересом рассматривали его галстук.

Сергей одним движением сорвал с шеи Эйфелеву башню и сунул в карман.

– Думаю, так атмосфера нашего совещания будет менее официальной, – улыбнулся он.

Замы тоже заулыбались, давая понять, что готовы для восприятия деловой информации.

Барышев набрал в легкие воздух, но зазвонил телефон.

– Прошу прощения, – пробормотал он и обнаружил, что впопыхах не только нацепил Эйфелеву башню, но и прихватил Ольгин мобильный вместо своего. С дисплея улыбался Миша, и не ответить было нельзя – хоть потоп, хоть совещание.

Мишка весело затараторил в трубке, Барышев выслушал условие нерешаемой задачки, почесал затылок и вполголоса посоветовал:

– А ты перемножь. Да не коров с овцами, а коров с коровами.

Замы с веселым любопытством уставились на Сергея. А Иван Гаврилович даже подмигнул Петру Ильичу – мол, чудит начальник сегодня.

– Ну? И что получилось? – Барышев прошелся по кабинету, напрочь забыв и про замов, и про совещание. – Тридцать две с половиной коровы? Давай еще раз. Нет, ты овец пока не трогай…

Сергей подошел к столу, взял ручку и, не отрывая телефона от уха, начал записывать условие задачки прямо на предварительном анализе выгодного предложения.

– Так… Икс – это коровы, игрек – овцы. Как икс-игрек не проходили?

Он вернулся в действительность, окинул взглядом повеселевших замов и строго спросил:

– Кто-нибудь умеет решать задачи для третьего класса?

Замы переглянулись и синхронно потянули руки к «предварительному анализу» с иксом и игреком.

– Если взять коров как число с обратным знаком, – задумчиво начал Петр Ильич, – то…

– Да не проходят в третьем классе еще коров! – перебил Иван Гаврилович. – Тьфу, отрицательных чисел! Тут проще надо… Без иксов, игреков и уравнений.

Все склонились над столом, едва не бодаясь лбами, пытаясь помножить коров на коров…

Задачка третьего класса не поддавалась решению без иксов и отрицательных чисел, а Мишка поторапливал на том конце провода:

– Пап, ну быстрее, мне еще Ваньке надо списать дать!

– Быстрее, – строго поторопил Барышев замов, и Петр Ильич в отчаянии начал рисовать на документах коров.

…И только Песков не принимал участия в мозговом штурме – отошел к окну и закурил. Сергей стоял спиной и не видел его цепкого взгляда, в котором, словно счетчик, щелкали мысли.

Рискнуть – не рискнуть?

Клюнет – не клюнет?

Поймет – не поймет?

Вон как самозабвенно дурацкие задачки решает – может, сейчас и есть тот момент, когда он безоглядно и не задумываясь согласится на очень выгодную сделку? Не уточнит и поверит на слово…

Не уточнит – это вряд ли, конечно. Но рискнуть стоит.

Слишком многое стоит на карте.

* * *

Погода словно ловила ее настроение – сначала солнце закрыли легкие облака, потом наползли тучи и поднялся ветер, а когда Дарья совсем вышла из себя от утомительного ожидания, прогремел первый гром.

Она затушила окурок в пепельнице – прижала его так, что обожгла пальцы – и закурила новую сигарету.

«Дождусь, – зло подумала Дарья. – Все равно дождусь и выскажу ему все, что думаю».

Что она, девочка, которая в слезах убегает со свидания, когда кавалер вовремя не является?

Да она его и в хвост, и в гриву, а он пусть объясняется и принимает условия их романа.

Он обязан и должен. Она – если сочтет нужным…

Вот такие условия – кто не спрятался, она не виновата.

Дарья глубоко затянулась и невольно усмехнулась своим мыслям – к Борису «обязан и должен» никак не клеилось, но она его все равно построит!

Она будет не она, если через месяц этот красавчик на цырлах перед ней не начнет бегать и не забудет свой гонор, свой возраст – на пять лет моложе ее – и свою притягательность для других женщин.

Она займет все его жизненное пространство. Вытеснит маму, папу, одноклассников, друзей, ночные гонки, клубы, тяжелый рок, пиво и этот… страйкбол, будь он неладен.

Зачем?

Просто так. От скуки.

Надо же чем-то заняться, пока Грозовский увлечен «провинциальной страницей» своей жизни.

Она подождет, а пока от нечего делать подрессирует Бориса.

…Они познакомились месяц назад в ночном клубе, нашли друг друга по запаху дорогого парфюма, по брендам аксессуаров, по маркам спортивных машин и пресыщенным взглядам.

Секс был так себе, гостиничный номер ниже среднего, а завтрак в постель и того хуже… Но она не отпустила его. Он нужен был ей как красивая вывеска ее женской состоятельности…

В последние дни Борис вдруг от рук отбился, почти не звонил, не страдал, не называл ее солнцем, а это свидание назначил как будто бы впопыхах и между прочим.

Ну, ничего, она ему мозги промоет…

Дарья опять затушила сигарету, опять обожгла пальцы и отхлебнула остывший уже кофе.

Гром за окном прогремел, совпав с новой вспышкой злости и раздражения. Дождь замолотил по стеклу, смазав вид из окна и не давая рассмотреть прохожих.

А вдруг он не придет?

Вдруг и он увлекся рыжей, тупой, безвкусно одетой девчонкой из ближнего Подмосковья?

Вдруг сейчас в моде такие девчонки?

Кофе показался горьким, несмотря на три ложки сахара и слащавую улыбку официанта, вот уже почти час бросавшего на Дашу вожделенные взгляды.

Официанту лет восемнадцать.

Можно было бы записать себе это в плюс, если б не его дурацкий пробор, дешевые ботинки и должность.

Подай, принеси, извольте откушать…

Борис возник неожиданно, словно соткался из воздуха, и на нем не было ни капли дождя, как будто он не с улицы зашел, а сидел все это время в кафе.

Впрочем, за окном уже жарило солнце.

– Привет! – Он чмокнул ее в щеку слишком небрежно, чтобы принять это за извинения.

– Не очень-то ты торопился, – сквозь зубы процедила Дарья.

– Разве я опоздал? Ну, прости, – Борис плюхнулся напротив нее на стул, достал из ее пачки сигарету и закурил.

– Очень мило! Торчу тут как идиотка, на меня все пялятся…

Он затянулся, прикрыв от наслаждения глаза, и, не глядя на нее, сказал равнодушно:

– Конечно, пялятся. Разве можно на тебя не обращать внимания, солнце?

– Прекрати! – Она бы выплеснула ему в лицо кофе, но он и его забрал.

– Молчу! – откликнулся Борис с неуместной иронией. Он и не думал извиняться. Он даже оправдываться не собирался. Откуда ему было знать, что через месяц он должен прыгать в горящий обруч по первому удару ее хлыста?

– Знаешь что? Мне надоело…

– Дашка, не грузи.

– Надоело!

– Хочешь ссориться? Давай.

– Нет. Я просто хочу предупредить тебя кое о чем.

– О чем же?

Он даже не посмотрел на нее, так и продолжал курить, полузакрыв глаза.

– Если ты будешь вести себя как свинья, если ты будешь заставлять меня неделями до тебя дозваниваться, если будешь делать из меня посмешище, если ты еще раз посмеешь опоздать…

Она говорила медленно, жестко и высокомерно, но он перебил ее, наплевав на ее угрожающий тон:

– Звучит впечатляюще, правда, несколько однообразно. Если, если… Ну, а что будет, если?..

– Тогда между нами все кончено.

– О’кей! Договорились.

Он встал, бросил на стол мятую пятисотку и вышел, прихватив из ее пачки еще одну сигарету.

Дарья не поняла, что произошло, и даже обернулась, посмотрела ему в спину – не шутка ли?

Но дверь за ним громко захлопнулась, словно пощечина, Дарья и вздрогнула, как от пощечины, и мельком взглянула на официанта – свидетеля ее унижения и позора.

Он сам подкатился – проборчик, дешевые ботинки и должность «кушать подано»…

– Еще кофе?

– Водки. И жалобную книгу.

– Зачем?! – пролепетал он.

Хоть этот испугался – вон ладони вспотели так, что украдкой вытирает их о штаны.

– Жалобную книгу – зачем?

– Я запишу туда свой телефон, болван!

Как же она их всех ненавидит!

* * *

Нужно было обязательно успеть к ужину, поэтому Барышев проскочил перекресток на мигающий зеленый, перестроился в левый ряд, да так, что заехал за двойную сплошную, и погнал, обходя поток.

Встречные машины не выказывали недовольства – слишком уверенно шел холеный «мерс», захватив двадцать сантиметров встречки.

Семейный ужин был важнее дорожных правил, сорванных переговоров с подрядчиком, тем более что Ольга попросила купить корицу для пирога, а он про эту корицу забыл и потом метался по магазину, вспоминая, как «это» для пирога называется.

Дозвониться до Ольги не получалось, было беспробудно занято. Сергей только потом вспомнил, что звонит ей с ее же телефона.

В общем, в супермаркете он захватил в заложницы какую-то бабульку и десять минут пытал ее – что может быть такое для пирога на букву «ц»? Методом проб и ошибок они вычислили корицу, и теперь она лежала у него в кармане вместе с Эйфелевой башней и «предварительным анализом», на котором было записано несколько вариантов решения Мишкиной задачки.

Барышев безнадежно опаздывал, поэтому он прихватил еще несколько сантиметров встречной полосы и проскочил на красный…

Телефон требовательно завибрировал, он бросил взгляд на дисплей – Песков.

Наверное, Ольга дала номер своего телефона его первому заму.

Сергей подумал – может, не отвечать? Телефон все-таки Ольгин, можно прикинуться, что не услышал, да и встречка!..

Он, конечно, ответил, прижав плечом трубку к уху – гарнитура где-то валялась, и недосуг было ее искать.

– Да, Игорь.

– Слушай, Сергей, извини, что беспокою, но я только что был в мэрии, – пробасил Песков.

«Был в мэрии» означало нечто важное, но что именно, Барышев не мог понять, маневрируя на перекрестке.

– И что? – чтобы не попасть впросак, уточнил он.

– Новость номер один! За МКАД планируется строительство торгового центра. Гипермаркета! С огромной территорией и многопрофильными павильонами. С планируемыми сроками работ не менее трех лет. Это же нас интересует?

Сергей резко затормозил, едва не поймав удар в задний бампер от раздолбанной «Нивы». «Нива» скандально ругнулась хриплым гудком клаксона и неуклюже объехала барышевский «Мерседес», едва не поцарапав его бортом.

Интересует ли его гипермаркет? Больше, чем когда-либо! Такой заказ сейчас бы не помешал.

– Тендер уже объявлен? – осторожно спросил Барышев.

– Объявлен, но из серьезных конкурентов только «Авгур». Но это же семечки, мы легко их обойдем. «Авгур» мелковат для такой игры.

– Это уже мания величия, – засмеялся Сергей. – Излишний оптимизм не на пользу делу, так что не расслабляйся. Срочно займись заявкой.

В прежние, несемейные, времена он развернулся бы и помчался в офис выяснять подробности этого дела, но сейчас с первой передачи рванул домой.

Корицей пропах весь салон. Этот запах напоминал о пироге и ответственности, которую он за него несет.

* * *

Песков, усмехнувшись, нажал отбой.

Есть! Сработало.

Рыбка клюнула, теперь надо осторожно ее поводить, подсечь и…

Впрочем, рано загадывать. Нельзя недооценивать Барышева. Он достойный противник – осторожный и умный. Хороший психолог. Сто раз отмерит и ни одного не отрежет.

Но, как говорится, и на старуху бывает проруха.

Как бы он хотел стать этой «прорухой» для умного и осторожного Барышева.

Теперь у шефа появилась семья – памперсы, распашонки, уси-пуси – а значит, появилось уязвимое место. Вон как расслабился – телефон потерял, галстук идиотский надел, на совещании балаган устроил.

Разве это прежний Барышев?

Надо пользоваться моментом.

Песков подошел к машине и победно брякнул сигнализацией…

* * *

Тесто доходило, а корицы все не было…

Вернее, не было Сергея.

Ольга замучилась отвечать на звонки его телефона и диктовать свой номер.

Она улыбнулась: интересно, что ей делать завтра, если все решат, будто это новый номер Сергея, и начнут звонить на ее телефон Барышеву?

За окном заурчал двигатель, беззвучно открылись ворота…

«Корица приехала, – весело подумала Ольга. – Вернее, Барышев».

Он ворвался в гостиную – огромный, широкоплечий, запыхавшийся, словно с работы домой бежал, а не ехал. Шагнул на ковер, как медведь, и тут же порушил город, который выстроили из кубиков Мишка и Машка. Они возмущенно заголосили.

Сергей, присев, оценивающе осмотрел масштабы разрушения.

– Вот это здание еще нужно снести, – показал он на «строение» рядом с разрушенным домом.

– Нельзя, – заявил Мишка.

– Ансамбль нарушится, – поддержала Машка.

– Да, это штука серьезная – ансамбль. Конечно, его нарушать нельзя, – задумчиво согласился Сергей и, поддернув штанины, уселся на ковер, словно забыв про Ольгу. – Но есть разные решения этой проблемы.

– Какие?! – в один голос спросили Машка и Мишка.

– Во-первых, традиционное градостроение предполагает наличие транспортных артерий…

– Сережа, корица! – напомнила Ольга.

Не глядя, он передал ей измятый галстук, скомканную бумажку с иксами и игреками и, наконец, пакетик корицы.

Не подошел, не поцеловал, сразу занялся любимым делом – города строить, улыбнувшись, подумала Ольга.

Пока Сергей увлеченно переставлял кубики, она поставила в духовку пирог и пошла в детскую.

Петьку пора будить, иначе колобродить будет всю ночь.

Она взяла сына на руки. Петька посмотрел на нее барышевскими глазами и заулыбался ее губами. Ольга прижалась к нему щекой.

– Папка наш пришел, – прошептала она. – Пойдем-ка мы с тобой посмотрим, что наш папа делает…

Сергей, увлекшись градостроительством, ползал на четвереньках по ковру и руководил «прорабами» – Мишкой и Машкой.

– Освободить стройплощадку, – командовал он, – тащите кубики, кирпичей не хватает!

Миша притащил кубики, начал возводить «здание», но Сергей возмутился:

– Да нет! Здесь надо симметрично поставить два дома! Дай сюда! – Забрав «стройматериалы» у Мишки, Сергей стал воплощать свой архитектурный замысел в жизнь. «Прорабы» смотрели на него озадаченно – можно вносить свои предложения или их задача только кубики подносить? Ольга подошла поближе и, взяв Петю за руку, помахала крошечной ладошкой:

– Здравствуй, папочка, я по тебе соскучился!

– Здравствуй, здравствуй, – не отрываясь от своего занятия, пробормотал Сергей и тут же приказал Машке: – Тащи еще кубики. – И, мельком взглянув на Ольгу с Петей, начальственным голосом приказал: – А вы стройплощадку освободите.

– Ну и пожалуйста, нам и не очень надо, – обиженно фыркнула Ольга, но все же отошла.

Заигрался! Вошел в роль…

А может, просто из нее не вышел?..

– Пирог! – кинулась она к печке. – Я корицу забыла положить!

Все замерли на секунду, потом захохотали одновременно до слез и громче всех – Барышев, повалившись плашмя на ковер.

Кто сказал, что он не умеет смеяться?

Видела бы Надежда…

В общем, пирог удался.

А перед сном Ольга застукала Сергея возле люльки с книжкой.

Он с выражением читал Петьке сложноподчиненные предложения, а Петька морщился и кряхтел, потому что хотел спать, а мощный барышевский баритон не давал ему это делать.

«– Кто это, Гек? – прошептал Том, еле шевеля губами от страха. – Кто это?

– Это индеец Джо! – ответил Гек.

– Бежим! – завопил Том во все горло. – Бежим!»

– Ну и что ты делаешь?? – удивилась Ольга, забирая у Сергея книгу и рассматривая обложку.

– Читаю, – без тени иронии пояснил Барышев. – Детям надо читать, я точно знаю.

– Марк Твен. «Приключения Тома Сойера». Ты уверен, что ему это интересно слушать? – едва сдерживая смех, спросила она.

– Должно быть интересно! – горячо заверил ее Сергей и обнял вместе с Томом Сойером. – В детстве это была моя любимая книжка!

Дверь открылась, и Нина Евгеньевна застукала их в длинном дурманящем поцелуе.

Впрочем, им было не привыкать.

И ей тоже.

– Петю пора кормить, – ничуть не смутившись, сообщила няня.

– Я сама покормлю. – Ольга забрала у нее бутылочку со смесью и в ее укоризненном взгляде прочитала: «Как же, покормите вы! Небось еще полчаса целоваться будете».

– Покормим, покормим, – успокоила ее Ольга и закрыла дверь на замок.

* * *

Грозовский сбежал с работы пораньше – еще и трех часов не было. Просто надоел бесконечный ремонт, шум, рокот дрелей, запах краски и полная неразбериха. Куда ни сунешься, везде завал, а сотрудники и рады – бездельничают с кофе и сигаретами по углам, ничего от них не добьешься.

Едва он сел в машину и завел движок, как в голову немедленно полезли мысли о… диких яблоках, запахе рыжих волос, сладком аромате незагорелой кожи, дерзких и сногсшибательных выходках, на которые не способна ни одна аристократка… О Надежде, одним словом, полезли в его голову мысли, и были они… ну, не совсем целомудренными.

А что… День в самом разгаре, они успеют миллион раз улететь и вернуться. А может, и вовсе не возвращаться…

Плейбой он, в конце концов, или только начальник?

Дима ощутил норов в своем молодом теле, прибавил газу и, как мустанг, помчался вперед на недопустимой для города скорости, и даже сыграл клаксоном бодрый мотивчик – пусть знают, что лучше не стоять на его пути к диким яблокам – горько-сладким и таким желанным.

Когда он пришел домой с грандиозными планами, Надя болтала по телефону, но тут же свернула разговор, услышав, как хлопнула входная дверь.

– Ну, все, целую, Димка вернулся. Димочка!

Она налетела на него вихрем, поцеловала в щеку, забрала ключи от машины, папку, все пристроила, разложила по полочкам и замерла, словно не зная, на что еще распространить свою деятельность.

Стараясь не выдать задуманного, Грозовский неторопливо разулся, прошел в гостиную и расслабленно сел на диван.

Надежда, словно паж, несущий шлейф короля, пришла за ним.

– Фу-у! – выдохнул он. – Полдня угробил на то, чтобы раздобыть компьютерщика. Выделенку надо тянуть, а то им по одному телефону не дозвонишься…

Главное, не выдать своих намерений. А то неудобно как-то: приперся средь бела дня домой, чтобы…

Надя, поняв его «усталость» по-своему, метнулась на кухню.

– Димочка, ты борщ будешь?

Борща, конечно, хотелось, но потом…

– Я в городе пообедал, – отбился Дима от заманчивого предложения.

– Ну вот! Зачем же? Я борщ сварила. Вкусный. – Она вышла из кухни, расстроенная, с выбившейся из пучка рыжих волос прядью, и от этого еще более соблазнительная. – Или только кофе?

– Кофе давай, – согласился он.

Главное – не выдать намерений.

Он все-таки лег на диван, занимая стратегически выгодную позицию. Надя ушла на кухню, а Дима, чтобы скоротать время, решил использовать его в воспитательных целях. Чтобы, опять же, не выдавать намерений…

– Слушай, матушка! – крикнул Дима. – Я тебе вчера еще вломить хотел, но забыл. Какого черта ты намедни ввалилась в мой кабинет, когда я работал, а?

– Ты не работал, Димочка, ты просто орал, как дикий крокодил. – Надя подплыла к нему с подносом, на котором дымилась чашка, присела на край дивана и пристроила поднос на журнальный столик.

Даже аромат крепкого кофе не сбил его с правильного пути.

И не перебил желания.

Он взял Надю за руки и притянул к себе.

– А как, по-твоему, орут дикие крокодилы? Кстати, часто ли ты встречала домашних крокодилов?

Ну можно уже выдавать намерения или еще подождать, чтобы не показаться слишком нетерпеливым?

Он жадно поцеловал ее и все же решил еще потянуть время. Что он, рефлексирующий юнец, что ли, который впервые дорвался до запретного плода и потерял голову, самообладание и что там еще теряют? Он уверенный. Он спокойный. Он дождется, пока Надьке самой станет не до кофе и не до разговоров – ни до чего – и она прижмется к нему, запутав его в своих рыжих волосах, и они улетят в бесконечную Вселенную. Улетят, вернутся, опять улетят и, может быть, даже не захотят обратно…

– Чтобы не смела мешать мне общаться с подчиненными, ясно?

Он снова поцеловал ее – в этот раз едва касаясь губами, словно пробуя на вкус ямку возле груди.

– А ты неправильно с подчиненными общаешься, – безапелляционно заявила Надя, будто не понимая, что он думает совсем о другом и тратить время на разговоры бессмысленно.

– Это почему же неправильно?

– Вот ты на Дарью наорал, а она потом такая грустная была, прямо смотреть на нее жалко стало.

– Грустная она не потому, что я на нее наорал, а потому, что ее Борька бросил.

– Какой Борька? Почему бросил?

Нет, она правда не понимает, что ему не до Борьки, или дуру включила?

– А вот такой Борька… обыкновенный…

Он набросился на нее, сорвал халат и все, что под ним было, – не дождался, немного недотянул, все-таки потерял самообладание…

– А почему…

– Не знаю, захотел и бросил.

Надя обхватила его за шею руками, прижалась всем телом, но не поцеловала, а серьезно сказала:

– Ой, бедная…

– Ничего не бедная! – взбесился Грозовский. – Борька тот еще подарок. Я знаю его как облупленного. Очень даже хорошо, что он ее бросил.

Он уже было хотел всерьез заняться дискуссией, раз ей не до секса, но Надя притянула его к себе, заграбастала, обхватила руками, ногами, всем телом, запутала в волосах и…

Он забыл, кто он, где и в каком измерении…

– Все равно бедная, – жарко прошептала Надя ему на ухо…

Затянувшийся полет вымотал, как жара, которая простояла полгода. Хотелось доползти до воды, но сил не было.

Дима вспомнил про кофе, протянул руку к журнальному столику, но не попал, смахнул чашку на пол…

Все, смерть, решил он.

Смерть от любви.

Но Надя умирать не собиралась.

– Димочка, давай купим вазочку, – проворковала она у него под мышкой, щекоча дыханием грудь.

– Ка…кую вазочку?

– Красивую… С орнаментом. Я видела в магазине. А то у нас и цветы не во что поставить.

– Какие еще цветы? Где ты видишь цветы?

Разговор возвращал его к жизни.

– Нигде не вижу. – Надежда, привстав, осмотрела комнату. – То-то и оно, ты цветов мне не покупаешь, потому что вазочки нет… А была бы… Давай купим!

И правда, почему он не покупает ей цветы? Прямая связь между отсутствием вазы и нехваткой букетов, конечно, была не очевидной, но Дима почувствовал легкие угрызения совести.

Да слава богу, что Надя думает, будто цветов нет, потому что нет вазы! Какое счастье ему досталось – милое, доброе и наивное. Нет вазы – нет цветов. Будет ваза – будут букеты. Все, решено, он покупает вазу, несмотря на его нелюбовь ко всяким мещанским штучкам.

Он поцеловал Надежду, вскочил, натянул штаны и, пригладив волосы, изобразил решимость купить черта лысого, лишь бы угодить любимой.

Любимая ураганом промчалась мимо и через десять минут стояла у дверей с сумкой, в полной боеготовности.

* * *

Шопинг превзошел все ожидания.

Если бы не несчастный вид Грозовского, тащившего многочисленные пакеты, Надежда была бы счастлива.

Она скупила все, что мечтала купить с начала семейной жизни, – шкатулочки, салфеточки, статуэтки, кашпо, подставки, подсветки, милые картинки, колокольчики от злых духов… и еще что-то, забыла, как называется, для привлечения удачи. Потрешь «это», и удача гарантирована.

Да, и вазу она наконец купила.

Розовую, с орнаментом.

У Грозовского было такое выражение лица, будто он выпил литр касторки.

Он умудрялся тащить пакеты с таким видом, словно он не имеет к ним никакого отношения. То есть он сам по себе – изысканный и холеный, а этот хлам – сам по себе. Ну и что, что он у него в руках? Неудачный монтаж. Ошибка зрения.

Они уже почти вышли из магазина, когда Надежда увидела ЕГО. Размером с настольную лампу, с канделябрами, цвета старого золота…

Надя потрясенно замерла перед прилавком. Она еще не успела потереть «это», а удача уже ей улыбнулась. Такой подсвечник она видела в книге про английскую королеву…

Или про французского короля…

– Димочка, – простонала она и его молчание поняла как согласие.

– По-моему, речь шла всего-навсего о вазочке, – проворчал Грозовский, запихивая коробки и пакеты в багажник.

– Так мы ж и вазочку купили, – улыбнулась Надя, словно он не помнил этой розовой жути с цветным узором.

Кажется, этот узор состоял из бабочек, а может, птичек. В общем, при виде такой жути его высокохудожественный вкус взбунтовался, вызвав приступ тошноты и желудочных колик.

– А это что? – ткнул он пальцем в пакеты. – Вот это все зачем?

– Димочка, это все нужные и полезные вещи. – Для убедительности Надя взяла его за рукав. – Очень нужные! И очень полезные!

– Да ну тебя. – Он с легким раздражением стряхнул ее руку и выудил из чудовищной кучи возмутительно безвкусный подсвечник. – И это полезная вещь?! – Он потряс подсвечником перед Надеждой. – Очень нужная и полезная?!

– А как же! Вот, например, свет отключат, а мы сюда свечек понатыкаем, и пожалуйста… Светло будет.

Грозовский посмотрел в ее зеленые искренние глаза, сунул подсвечник обратно в багажник, вздохнул и пошел за руль.

Да уж, будет ваза – будут букеты. А заодно свечи, колокольчики, кружевные салфеточки, картинки с котятами, слоники на комоде…

Дима завел двигатель, искоса глянул на Надежду, вспомнил вкус ее губ, аромат рыжих волос и решил – хрен с ними, и с орнаментом, и с канделябрами, глядишь, и правда отключат свет, а он свечи зажжет и… закатит роскошный романтический ужин. У него же – выдержка и железное самообладание. Он дождется, пока Надьке самой станет не до ужина – ни до чего – и она запутает его в рыжем неводе, из которого у него не будет ни сил, ни желания вырваться.

– Димочка, я еще ароматические масла забыла купить, – тут же воспользовалась его потеплевшим взглядом Надя.

* * *

Не успела Ольга переступить порог «Солнечного ветра», как едва не упала, наткнувшись на гору строительного мусора.

Надя предупреждала, что в агентстве ремонт, но чтобы вот так, с порога… Кучи мусора, грязь под ногами…

Ольга схватилась за стену и огляделась. Масштабы катастрофы ее впечатлили. А главное – рабочие беззаботно курили у окна, сплевывая на пол.

– Девочки! Ольга приехала! – закричала Алина из креативного отдела, заметив Ольгу, гневно смотревшую на рабочих.

– Ой, как здорово! – выскочили из кабинетов Вера, Катя и Олеся.

Они налетели на Ольгу, начали щупать, обнимать, целовать и едва не уронили ее в мусор.

– Как здорово, что ты появилась! Мы соскучились! А у нас тут пожар во время наводнения.

– Я вижу, – засмеялась Ольга, забыв о своем решении сделать рабочим выговор.

Она перебралась через завал штукатурки и досок и направилась по коридору к кабинету Грозовского.

Ольга шла стремительно, улыбаясь и весело бросая налево-направо попадающимся навстречу сотрудникам «Здрасьте, здрасьте»… Несмотря на ремонт и полную неразбериху, ей приятно было ощущать немного подзабытую за время декретного отпуска атмосферу «Солнечного ветра».

Вот надо же, офис сменили, а запах остался тот же, и даже ремонт не перебил его – запах свежесваренного кофе, типографской краски, легкого сигаретного дыма и дорогих духов.

– Здрасьте, здрасьте, – кивала Ольга и улыбалась.

Как здорово, когда тебе все так рады…

Она вдруг наткнулась на колючий взгляд Дарьи. Та стояла у двери своего кабинета и курила. Красивая, как всегда, и еще более изысканная, чем прежде, – тонкая рука с сигаретой на отлете, гордый поворот головы, чуть вздернутый подбородок – так и хочется схватить карандаш и поймать эту позу в графике.

– Привет! – Ольга остановилась и улыбнулась Даше радушнее, чем остальным.

Нет, показалось. Не было колючего взгляда. Взгляд был просто усталым. От одиночества, от неудовлетворенности.

– Привет! – Дарья чмокнула Ольгу в щеку, почти не прикоснувшись губами, чтобы не оставить следа помады. Дверь за ее спиной открылась, выглянул Тимур с отчего-то всклокоченными волосами.

– О! Тяжелая артиллерия прибыла! Враг будет разбит, победа будет за нами!

Он еще добавил на своей голове творческого беспорядка и подмигнул Ольге.

– Давай, давай, показывай карту сражения! – подбодрила его она, и они втроем двинулись к кабинету Грозовского.

Как же приятно ощущать себя капитаном этого большого белого корабля под названием «Солнечный ветер»!

Эскизы и правда никуда не годились. С бумаги на Ольгу смотрела расчлененная рыбья плоть со всеми анатомическими подробностями.

– Ну, ребята, ну вы даете… – Она перебирала страницы с таким видом, будто боялась испачкаться этой рыбой. – Что это такое? Отрезанная рыбья голова разговаривает! Это же фильм ужасов какой-то! Кому такое в голову пришло? – Ольга отбросила эскизы на пол и в упор посмотрела на Тимура. – Подозреваю, тебе, живодер! А это?! – Она выдернула из стопки на столе другой набросок. – Золотая рыбка из сказки плавно перекочевывает в консервную банку! Она же положительная рыбка! Ее же есть жалко! Это бред какой-то, причем беспомощный!

Грозовский вошел в кабинет неслышно, когда все уже были в сборе. И теперь ему становилось все веселее и веселее. Как она… изящно их распекает. И Тимур вовсе не бесится, а преданно заглядывает Ольге в глаза – мол, как скажешь, живодер так живодер, переделаем, чего уж там…

И Дарья… Впрочем, по Дарье ничего не поймешь. Сидит в своем кресле как искушенная зрительница, а на лице – немного отрешенности, немного усталости, немного любопытства и в меру косметики. Мол, мы и сами с усами, но все равно – как скажешь, раз ты тут у нас гений.

…Эскизы один за другим летели на пол. Когда не осталось ни одного, Ольга придвинула к себе чистый лист бумаги, выхватила из подставки карандаш и быстрыми точными движениями набросала что-то – Дима даже и не видел что, но знал – это единственно верный и правильный эскиз.

– Вот, вот и вот! А здесь слоган. А вот тут что-то вроде маленького герба… или нет, лучше виньетка. Вот такая изящненькая штучка.

По летящему движению карандаша Грозовский понял, что «штучка» очень изящненькая и клиенту точно понравится.

«Ну, раз ты тут у нас штатный гений…» – прочитал он опять в глазах Дарьи, хотя она даже не взглянула на рисунок.

– А ты, Даша, тоже подошла бы и посмотрела, – весело посоветовала Ольга, и Дарья медленно встала, нехотя приблизилась, бросила быстрый взгляд на эскиз и кивнула.

– Ну вот в основном как идея… – отодвинула Ольга листок и, вскинув глаза, только сейчас заметила Диму. – Ой, господи! – Она засмеялась звонко, словно это бог весть какое веселье – застать Грозовского в его же кабинете. – Димка! Как ты подобрался неслышно!

– Привет! – Он поцеловал ее в щеку и взял в руки эскиз.

Никакой расчлененки. В тонких линиях угадывался пейзаж – лес, горы, облака, в отдалении костер, силуэты с гитарой вокруг огня, палатки… Не буквально и в лоб, а намеком – туристическая романтика, куда ж тут без кильки в томате, без сардин в масле и скумбрии в собственном соку.

– Ну что ж… по-моему, недурно, – пробормотал Дима. – Очень даже недурно.

– А по-моему, гениально! – заглянул ему через плечо Тимур.

– Ты бы так на мои замечания реагировал, ценитель, – усмехнулся Дима и обратился к Ольге: – Кофе попьем?

– Только очень недолго. У меня мало времени. Да и я теперь только чай пью, – она улыбнулась немного смущенно, как бы извиняясь, какой кофе, я же кормлю, неужели не понимаешь…

– Нет, точно гениально! – Тимур выхватил у Грозовского эскиз.

– Зашибись! – насмешливо сказала Дарья и вышла.

– Ее Борис бросил, – словно извиняясь, зачем-то объяснил Ольге Дима.

Та понимающе покачала головой. Значит, она права – и тщательно скрываемое раздражение, и лед в глазах – все от одиночества.

* * *

Как же я вас всех ненавижу!

Эта мысль стала привычной, как утренняя чашка кофе, как сигарета, зажатая в пальцах, как каблуки, в которых она разве что не спала. Эта мысль перестала пугать и даже стала придавать ей сил.

Из окна своего кабинета Дарья видела, как Грозовский проводил Громову до ее «Лексуса», как она села за руль, сверкнув ослепительной белозубой улыбкой и мелькнув подолом замшевой юбки от «Gucci».

Вернее, теперь она не Громова, конечно, а Барышева. От слова «барыши»…

«Лексус» мягко тронулся с места. Грозовский, как кумушка на перроне, помахал ему рукой. Переобщался с фабричными девчонками… «Лексус» в ответ посигналил и прибавил ходу. Грозовский не уходил, глядя на автомобильный поток.

Дарья вытряхнула из пачки длинную тонкую сигарету, взяла зажигалку, но в кабинете решила не курить. Здесь все раздражало – даже собственное отражение в изящном зеркале на стене. Зеркало говорило, что она злая, обиженная, униженная и несчастная.

Как же я вас всех ненавижу!

Напоследок глянула в окно – Димки и след простыл.

В закутке для курящих никого не было.

Но как только Дарья уютно устроилась на кожаном диване, из-за угла вылетела запыхавшаяся Кудряшова. Рыжая. Огромная. Безвкусная, как матрешка на ярмарке, с веснушками вполлица.

«Б-рр! – внутренне содрогнулась Дарья и бесстыдно дала ход своей гадкой мыслишке. – ЭТУ я ненавижу больше всех!»

– А Ольга где? У Димы? – притормозила возле нее Кудряшова, обдав приторным ароматом турецкого парфюма.

– Уехала, – Дарья выдохнула дым через нос.

– Уже?! – слишком бурно огорчилась Надежда и даже всплеснула руками. – Ах ты, господи…

У Кудряшовой всего было чересчур – эмоций, макияжа, жестов и… идиотских словечек.

«Да иди ты уже, – мысленно взмолилась Дарья, – а то я сейчас задохнусь».

– Ну надо же! – Надя прислонилась к стене, прижав к груди сумку. – Так и знала, что опоздаю… Оргтехнику закупала. Так пока все документы оформили, пока подписали… Телились, телились!.. – Она опять слишком горячо огорчилась, только руками, слава богу, не всплеснула.

«Иди отсюда, иди! – в отчаянии телепатировала Дарья. – Не могу тебя ни видеть, ни слышать!»

Но Кудряшова вдруг с сочувствием на нее посмотрела и плюхнулась на диван – близко-близко – Дарья даже ее дыхание почувствовала на своей щеке.

О, господи! Сейчас стошнит!

Но испытания на этом не закончились.

Кудряшова взяла ее руку в свои теплые пухлые ладони и проникновенно произнесла:

– А ты, Даш, брось! Не стоят эти мужики, чтоб из-за них расстраиваться, ей-богу!

– Ты это о чем? – Дарья высвободила руку и слегка отодвинулась.

Холодность и отстраненность – вот пока ее оружие.

– Да ладно, я же вижу, не слепая, – вздохнула Надежда. – Ходишь с тоской в глазах, даже с лица спала.

Холодность и отстраненность. Раньше времени нельзя выпускать этого черта – ненависть… Пусть сидит пока тихо, ждет своего часа.

– Я вон сколько своего счастья дожидалась, уж думала, все, не светит мне ничего, а дождалась. И ты дождешься. Встретишь того, кого надо! А этого, твоего, даже не вспомнишь потом. Я те точно говорю! У меня на это рука легкая.

Кудряшова наконец встала, отряхнула зачем-то юбку и помахала рукой – точно Грозовский от нее нахватался.

– Ладно. Пойду в бухгалтерию отчет давать.

Упорхнула, скрылась наконец с глаз. Только успела раза три обернуться и опять – все махала и махала своей пухлой ручкой…

Дарья раздавила окурок в пепельнице, расплющила его в блин, обожгла пальцы, но боли не почувствовала.

«А эту я готова убить», – подумала она.

Сердце от захлестнувшей ярости впервые в жизни дало сбой.

Холодность и отстраненность, приказала себе Дарья.

«Еще не пришло мое время».

* * *

К дому Ольга подъехала в прекрасном расположении духа.

С этой рыбой дел оказалось на две минуты. Зато теперь можно приготовить ужин, помочь Маше с русским и Мише… тоже с русским, потому что с математикой у нее никак, перетрясти весь гардероб Сергея – что-то в химчистку, а что-то в стирку, – потом сменить шторы в гостиной – надоели, – пересадить цветы, разобрать шкаф на кухне… Да, и все это время возиться с Петькой – кормить, пеленать, укачивать, снова кормить, снова укачивать…

Она загнала машину в гараж, с удивлением отметив, что «Мерседес» Сережи на месте.

Он дома в разгар рабочего дня? Беспокойство кольнуло – зачем? Что-то случилось?

Ольга побежала в дом и в дверях гостиной столкнулась с Сергеем. Он провожал высокого светловолосого мужчину. Когда-то давно Барышев представлял ей его, но она забыла, кто он.

Слава богу, все хорошо. Она поняла это по улыбке Барышева, по его спокойному тону.

– Только, Игорь, я тебя прошу, сразу же отдай документы в секретариат или в сейф спрячь. Сделаешь нужные выписки и спрячь. Понял?

– Здравствуйте! – Высокий мужик улыбнулся и кивнул Ольге.

– Добрый день, – она растерялась – сослуживцы Сергея никогда не приходили к ним в дом.

Барышев обнял ее за плечи.

– Вернулась. Отлично. Игорь, может, задержишься? Выпьем кофе втроем или чего-нибудь посущественнее. – Он подмигнул ему, как старому другу, не как сослуживцу.

– Не могу. К сожалению. К очень большому сожалению!

Беспокойство, кольнувшее ее в гараже, снова вернулось.

Какой-то он… больно уж неестественный, этот Игорь. Навесил глянец на взгляд, на улыбку и на манеры. Безупречные реплики, одет, как денди, а сам… Словно фальшивит. Будто ноту берет не из своего диапазона…

Кольцо вон на мизинце блестит бриллиантом. Зачем? Не нравились Ольге мужики с кольцом на мизинце, особенно с бриллиантами, ей казалось, что есть в этом дешевое пижонство, показуха какая-то.

С лестницы вихрем слетели дети, обступили ее со всех сторон, дернули за подол, потянули в разные стороны.

– Мама! – Миша потряс ее за руку.

– Мамочка! – Маша, прижавшись к Ольге, попыталась отобрать у Мишки ее руку.

Игорь наклонился к Маше, погладил по голове.

– Какая взрослая девица! Привет.

– Здравствуйте, – важно поздоровалась Маша.

– И вам привет, молодой человек! – Игорь протянул Мишке ладонь для рукопожатия.

– Здорово! – Миша изо всей силы ударил ладошкой по этой холеной руке, отблескивающей бриллиантом.

– Миша! – Ольга перехватила руку сына.

– Все в порядке. Нормальное мужское приветствие, – сказал Игорь.

Ольге вдруг стало стыдно.

Ну и дурочка она со своей мнительностью! Притащила ее из своей прошлой жизни. Как старый хлам. Ну и что, что кольцо с бриллиантом да на мизинце, вон с детьми-то быстро общий язык нашел!

Она вспомнила – Игорь первый зам Барышева. Да, самый первый.

– Ну, я поехал, Сергей.

– Давай! – Барышев ударил его по плечу – опять как старого друга – и проводил до двери.

Дети умчались, Сергей закрыл дверь, подошел и поцеловал Ольгу в щеку.

– Сереж, а этот Игорь, он твой самый первый зам, да?

– И зам самый первый, и друг. Игорь Песков – помнишь, я тебе говорил? А что?

Она не давала ему целоваться, а когда еще он вот так, среди белого дня окажется дома и никто – ни дети, ни няня – не будут им мешать?

– Сереж, а он… давно твой зам?

– Да какая разница, Оль?

– Сереж, подожди… А кольцо на мизинце у него зачем?

Он рассмеялся. Марафон поцелуев закончился, не начавшись.

– Ну что ты как маленькая, Оль! Далось тебе это кольцо…

На всякий случай он сделал еще одну попытку подступиться к ее губам, но она увернулась.

– А сколько ему лет?

– Оль… Нормальный у него возраст. Солидный. Какие еще вопросы?

– Никаких. – Она отвела глаза и сделала вид, будто что-то ищет в сумке.

Опять ее стало донимать беспокойство, словно комар, жужжащий над ухом, – старый хлам из прошлой жизни…

Барышев ткнулся носом куда-то ей за ухо, прошептал:

– Нина Евгеньевна приготовила что-то очень вкусное. Во всяком случае, пахнет в кухне заманчиво.

* * *

Вечером, когда Надежда уже собиралась домой, в ее кабинет зашла Дарья. Потянулась, улыбнулась, спросила:

– Работаешь? – От утренней ее мрачности и следа не осталось.

– Да бардак этот никак не разгребу, – Надя кивнула на заваленный бумагами стол.

Дарья присела на край стола, подняла ногу и начала рассматривать узкий носок своей безупречной туфли на шпильке.

– А Димка уже часа два как смылся.

– Ну и что? – Надя собрала папки в стопку и пристроила их на гору бумаг. Папки немедленно съехали, прихватив с собой и бумаги.

– Тьфу ты, господи, – вздохнула Надежда и, присев, стала собирать с пола эту чертову документацию, от которой ну никакого спасу нет! Везде они – справки, акты сдачи-приемки работ, счета-фактуры, платежки… И с каждым днем их все больше и больше.

– Ты хоть знаешь, где он? – Дарья уставилась на Надю подведенными миндалевидными глазами.

– Где, где? Дома.

Надя огляделась и положила папки на подоконник. Отсюда они до утра точно не свалятся, а завтра…

– Вполне возможно… а может, и…

В данный момент Дарья ее раздражала.

Чего выгибается тут, как кошка, ноги свои разглядывает и глазами томно поводит? Ну, пожалела ее Надя утром, и что? Что за намеки тут теперь на «толстые обстоятельства», как говорил когда-то комендант фабричного общежития.

– Что может-то? – Надя уперла руки в боки, давая понять, что намеков она не понимает.

– Да ничего. Ладно, пока! Мне еще со слоганом тут посидеть надо.

Дарья соскользнула со стола и ушла с грацией дикой тигрицы.

Надежда взяла телефон, набрала Диму. Никто не ответил.

Заснул, наверное, бедненький, с нежностью подумала Надя, вспомнив, каким замотанным к концу дня выглядел Грозовский – встал рано, торчал в пробках, воевал с рабочими, которые тянули с ремонтом, носился на переговоры с заказчиками…

Она сунула телефон в сумку, выключила свет в кабинете и вышла, отчетливо представляя, как Димка спит на диване в одежде, не реагируя на разрывающийся от звонков мобильник…

Телефон трезвонил где-то в недрах кармана Надькиным вальсом, но взять его Дима не мог – руки были заняты пакетами. Он едва ли не зубами открыл дверь, ввалился в квартиру, бросил пакеты на пол и перевел дух.

Утомительное это дело – романтический ужин.

Грозовский включил свет и не удержался – на секунду зажмурился. Его квартира в стиле хай-тек превратилась в расписную кибитку. Со стены смотрели котята с бантами на шее, обрамленные золотой рамкой, на полке два фарфоровых ангелочка играли на флейтах и строем стояли слоники мал мала меньше, в углу жался огромный подсвечник «под золото», над головой от малейшего движения звенели китайские колокольчики, а возле зеркала восседал огромный пузатый Хотей. Как объяснила Надя, надо было потереть пузо этому толстому бронзовому дядьке и… то ли денег прибавится, то ли желание сбудется.

Грозовский перевесил картину котятами к стене, повернул ангелочков флейтами к ней же и… потер пузо Хотею – пусть его первый кулинарный опыт удастся.

Из горы пакетов он выудил букет остропахнущих лилий и свечи. Свечи вставил в подсвечник, ладно, пусть живет этот монстр, пусть пользу приносит, а лилии еле впихнул в розовую вазу с орнаментом – горлышко оказалось очень узким.

После всех этих действий Дима почувствовал сильную усталость. Вот бы сейчас, не раздеваясь, упасть на диван и проспать до утра…

Но он собрал волю в кулак и потащился на кухню.

Ничего глупее кулинарной книги он никогда не читал. Как это – взять сто двадцать граммов сливочного масла? Где тут у Надьки аптекарские весы?

Дима огляделся, надел фартук. Ну, шесть яиц – это понятно… А как отделить белки от желтков? Они, эти кулинары, фокусники, что ли? Он нашел в инструментах шило, проткнул яйца с двух сторон и через дырку попытался выдуть белок в миску. Ничего не выдулось. Да ну его к черту, решил Грозовский, и, расколотив яйца ножом, отправил в миску их содержимое. Какая разница – белок, желток?

Растереть со стаканом сахара, прочитал он в кулинарном талмуде. Чем растереть, пальцами, что ли? Интересно, где Надька сахар берет? Ладно, потом разберемся…

С мясом он справился быстрее – выложил готовые стейки на сковородку и поставил на слабый огонь.

С десертом, правда, пришлось распрощаться – стеклянную миску с яйцами он смахнул на пол, когда в шестой раз отмерял на глазок «сто двадцать граммов» сливочного масла. Миска разлетелась по кухне миллионом осколков, а яйца растеклись по полу большой скользкой лужей.

Самым трудным оказалось найти половую тряпку. Ее не оказалось ни в ванной, ни в туалете, а где еще могла быть эта чертова тряпка, Грозовский не знал. Он включил пылесос и «засосал» яйца с каким-то злорадным чувством мести за неотделенный желток…

Чтобы совсем не провалить ужин, он поставил на стол в гостиной бутылку вина, бокалы и… развернул котят обратно.

Если Надька каждый день вот так, с риском для жизни, готовит завтрак, обед и ужин, можно потерпеть этих животных. И ангелы пусть играют на флейтах… И слоны строем идут… И Хотей, этот бронзовый шарлатан, пусть занимает полкоридора…

В голову вдруг пришла дельная мысль, и он взял телефон.

Запах гари Надежда почувствовала еще в подъезде. Заподозрив неладное, она своим ключом открыла дверь и ворвалась в квартиру.

В страшном чаду на кухне Димка стоял на коленях и собирал осколки ее любимой голубой мисочки. Почему-то в носок. Почему-то в ее сиреневом фартуке с заячьей мордой на груди.

На сковородке догорал стейк. Горка других, таких же обгорелых, лежала на тарелке, украшенная помидорами черри.

Надя ринулась к плите, выключила огонь.

– Господи! Что ты тут делаешь?! – Она оглядела разгром на кухне.

Разнокалиберные куски сливочного масла лежали в тарелках, посуда из шкафов валялась на полу, но больше всего ее поразило шило на столе.

– Ты не поверишь, но я решил приготовить романтический ужин. – Дима встал и потряс носком. В носке загремели остатки любимой мисочки.

– Ты… ты посмотри, чего ты тут навалял, мне ж это два дня разгребать!

– Не драматизируй. Я считаю, что справился с минимальными потерями. – Грозовский кивнул на гору горелых стейков, украшенных черри, и опять зачем-то потряс носком. Осколки снова мелодично зазвенели.

– Ты… почему… – Первый раз в жизни у Нади не хватало слов.

– Пакета нигде не нашел, – объяснил Дима. – Это же осколки… Их как-то обезопасить надо. – Он безошибочно нашел мусорное ведро и опустил в него «музыкальный» носок. – Мелкие-то засосались, а эти, покрупнее, того…

– Куда засосались? А… – Надя уставилась на расплавившиеся куски масла в тарелках.

– Это я сто двадцать грамм отмерял. Весов-то у нас нет, матушка! Ты вот как отмеряешь? Чем?

– А шило, шило-то здесь при чем?

– Белки от желтков отделял. Ты вот как отделяешь?

– Нет, ну это прям рехнуться можно… – На глаза ей попался пылесос.

– Там яйца, – предупредил Дима. – Наверное, его как-то помыть нужно…

– Нет, ну ничего себе! Приходишь с работы усталая как лошадь, а тут… – Слов опять не хватило, и Надя закашлялась от возмущения.

Грозовский взял со стола тарелку со стейками и понюхал помидорчики черри.

– Ты знаешь, как это называется? Очень романтично. Мясо в кляре по-андалузски, испанская штучка. Кляр, правда, я забыл…

– Я бы сказала, как это называется, да только, боюсь, у тебя уши трубочкой скрутятся… – Надя поймала его отчаянный взгляд и замолчала. Он ведь для нее это все – и яйца пылесосом, и масло кусочками по всей кухне, и носком пожертвовал, и с шилом вон что придумал! Все! Ради! Нее!

На какие там «толстые обстоятельства» намекала Дашка?! Видела бы она Грозовского с зайцем на груди…

Дима шваркнул тарелку о пол. Стейки, черри и новые осколки разлетелись по кухне.

– Димочка! – Надя бросилась ему на шею и быстро-быстро стала целовать лицо, шею, плечи. – Прости меня, пожалуйста… Димочка! Димочка, ну прости!

Пару секунд он стоял как каменный, потом оттаял, обнял ее крепко, поцеловал в висок и прошептал на ухо:

– Надька, я столик в ресторане по телефону заказал. Поехали, у нас все-таки будет романтический ужин!

– Ага… Ты второй носок-то давай, давай, снимай!

– Зачем?

– Так осколки же! Их опять обезопасить надо! А эти… шницели твои… пылесосом, что ли…

* * *

Что она сделала не так?

В какой момент стала неудачницей? Она упустила этот момент. Этот день, этот час и эту минуту…

Почему Громова ухватила удачу за хвост, а от нее эта удача ускользнула? Да что там Громова…

Кудряшова – вот кадр.

В кошмарном сне Дарье не могло бы привидеться, что Грозовский на полном серьезе увлечется рыжей матрешкой с веснушками вполлица.

Сначала Дарья подумала – это блажь. Ну захотелось столичному денди свежей крови откушать, развлечься, взбодриться провинциальной непосредственностью… Но эта трапеза затянулась, а потом Дарья с удивлением вдруг поняла – это не блажь, а пресловутая «химия», которая бросает людей друг к другу и не дает расстаться.

Любовь, одним словом. Хоть романы пиши.

Дарья налила третий бокал виски и посмотрела на себя в зеркало. Шикарная. Да чего там – роскошная. Волосы, шея, талия, ноги… Особенно ноги – тонкие щиколотки, высокий подъем и длиннющие… Километра два безупречных шикарных ног. Она скинула шелковый халат, осталась в черном белье, чулках и туфлях на шпильках.

Чего-то не хватает…

Даша взяла алую помаду и накрасила губы. Как будто крови напилась. Так и надо – образ стал законченным и лаконичным.

Вот почему у нее с Грозовским не возникла эта самая «химия»? Любовь, которая… Почему с матрешкой? Дарья одним махом выпила виски, налила еще.

По большому счету, ей было неудобно жить с этой своей ненавистью. Будто ходишь на десятисантиметровой платформе – неустойчиво, шатко, вот-вот навернешься, шишку набьешь или, того хуже, ноги переломаешь. По большому-то счету, она, Дашка, была веселая, с огромными планами на жизнь. Только вот планы эти сбывались у других, а не у нее. И поэтому нужно устоять на этой неудобной платформе. Устоять и повернуть свою жизнь в нужное русло, раз уж по какому-то невероятному стечению обстоятельств она стала вдруг неудачницей…

…Добил ее сегодня Вадик Бойко. Она вышла из агентства и решила немного пройтись пешком – подышать свежим воздухом, чтобы унять расшалившиеся нервы. Неподалеку была кондитерская, и Даша решила заглянуть туда – подкупить эндорфинов, гормонов счастья. Съешь фруктовую корзиночку – и пять минут счастлива. Потом вторую и… снова довольна жизнью. Пусть недолго, но с гарантией. Это были ее таблетки от несчастий – пирожные.

Бойко неожиданно вынырнул из проулка, словно грабитель. Даша даже шарахнулась от него, потом присмотрелась – Вадик. Выглядит, правда, не очень – ботинки те же, в которых «Солнечный ветер» топтал, щетина… Стрижка рубликов на триста тянет, не больше, пеший опять же.

Где он работал после того, как Ольга его уволила, Даша не знала.

– О, какие люди! Привет, старуха! – Вадик фамильярно обнял ее за плечи.

– Привет, – Дарья слегка повела плечом, пытаясь стряхнуть его слишком теплую, мягкую руку.

– Что мы делаем в этих местах?

– Мы выходим с работы.

– Ты что, ушла от Грозовского?

Дарью слегка передернуло. А послать бы его по матушке! Но она вспомнила – сдержанность и холодность ее оружие.

– Нет. Мы сюда переехали, в новый офис.

– Понятно. – Он наконец освободил ее плечо от своей потной ладони и сунул руку в карман. – Как дела? Что новенького? Слышал, Ольга замуж вышла за денежный мешок.

– Я смотрю, ты хорошо информирован, – усмехнулась Дарья.

Черт ее дернул дышать свежим воздухом.

– На том и стоим, – Вадик многозначительно погремел чем-то в кармане – ключами от машины, что ли? – А еще я слышал, что Ольга притащила из своего Мухосранска подругу, и она у вас теперь тоже работает.

– А что ты еще слышал? – Даша резко остановилась и посмотрела Бойко прямо в глаза.

– Еще? Да много чего… – Он не смутился, напротив, взял ее под локоток и заговорщицки сообщил: – Например, что Грозовский жениться собрался на этой самой, из Мухосранска.

– И не лень тебе все это слушать? – Голос предательски задрожал…

– Обидно! Обидно, старуха! За тебя! Как-то все не шоколадно получается… Выходит, сделали тебя, а? По всем статьям сделали. Обидно! – Он попытался похлопать ее по плечу, но Даша оттолкнула его руку.

– Да ты уж так не убивайся!

– Ну как же! Вместе работали. – Вадик, будто не понимая ее сдерживаемого бешенства, сменил тон с издевательского на проникновенный: – Ну, а как ты вообще?

– Нормально.

– Ну ладно, я побежал.

– Беги.

Он все же похлопал ее по плечу и действительно не пошел, а побежал через дорогу. На ходу вынул из кармана ключи, брякнул сигнализацией и запрыгнул за руль вполне приличного «Пежо». Все это он проделал с расчетом, что Дарья увидит.

Она развернулась и пошла в обратном направлении.

Сходила за гормонами счастья…

Вместо пирожных она купила бутылку виски.

…Дарья опять посмотрела на свое отражение. Ком стоял в горле, и виски его все никак не мог растворить. Она еще налила, выпила и спросила у отражения:

– Ну? Так как же у тебя дела? – Последнюю порцию виски она допила прямо из бутылки. – А хреновые дела. А почему хреновые? А потому. Сделали тебя! Сделали! По всем статьям. А кто? А две дворняжки. И что ж, ты им спустишь? Нет! Ты им войну, что ли, объявишь?

Она задумалась. Нет больше прежней веселой Дашки. Планы на жизнь остались, но добиваться их осуществления она станет по-другому.

Зажмурив левый глаз, она пальцем прицелилась в свое отражение, потом перевела «дуло» на пустую бутылку.

– Паф, паф!

Бутылка отчего-то не разлетелась. Даша взяла алую помаду и на зеркале размашисто написала: «Я объявляю вам войну!»

Вот именно. Словно кровью написано.

Пришло время выпустить на свободу черта по имени «ненависть».

Пришло время заставить улыбнуться удачу. И пусть способы будут не очень красивые, пусть даже придется немного замарать руки…

`A la guerre comme `a la guerre.

* * *

Утро выдалось солнечным, а ближе к полудню жарило уже и вовсе по-летнему. Ольге захотелось позагорать, сил уже не было ждать летних каникул, поездки к морю, по-настоящему ярких солнечных дней. Она вынесла из дома шезлонг, потом подумала – чего просто так валяться, принесла мольберт и краски. Но тут приехала Надя – в длинном сарафане с красными маками, в шляпе с огромными полями, к которым был прикреплен такой же мак, и охапкой цветов, нет, не маков – желтых тюльпанов.

– Представляешь, Димка ужин вчера приготовил. Романтический, – не поздоровавшись, выпалила Надежда.

– Ну, и? – замерла Ольга.

– Ну, и в ресторане мы ужинали! – засмеялась Надя. – Пойдем.

Они прошли в дом, в гостиную. Ольга сменила тут шторы – голубые на желтые, – и настроение в комнате стало летним и праздничным.

– Хорошо у тебя, прям как в деревне! – Надежда оценивающе посмотрела на шторы, сняла шляпу и пристроила ее на диван. – Во что цветы ставить? Прям под новый интерьер тебе…

Ольга взяла у нее охапку тюльпанов, ушла на кухню. Еле пристроила цветы в вазу – они все никак не хотели пролезать в горлышко, упрямились и падали, и выскальзывали, уже пристроенные.

Когда она с цветами вернулась в гостиную, Надя сидела на диване и уплетала из коробки конфеты, которые принесла с собой. За щекой у нее было уже как минимум две, а она высвободила из блестящей обертки третью и отправила в рот к предыдущим. Ольга пристроила вазу с тюльпанами на стол и, отойдя на шаг, залюбовалась – хоть картину пиши.

– Надь, сварить тебе кофе?

– Да нет, опилась уже. А вот конфету еще можно.

Надя сунула за щеку очередную конфету, а обертку аккуратненько сложила треугольником и положила на край стола в стопку таких же золотистых треугольников.

– Ой, Надька, погубит тебя сладкое, – засмеялась Оля.

– Это мы еще посмотрим, кто кого! Пока что я их уничтожаю. – Взгляд Нади упал на сумку. – Ой! Слушай! Я и забыла… – Она быстро порылась в сумке, будто белка в дупле, и вытащила на свет глянцевую колоду карт. – Вот! Смотри, что у меня есть, вчера у метро купила.

Надя веером развернула карты, Ольга присела рядом с ней и увидела, что это не привычные короли-дамы-тузы, а какие-то загадочные картинки и символы.

– Что это?

– Исключительно замечательная вещь! Набор гадательный.

– Что? Какой набор? – захохотала Ольга.

– Говорю же, для гадания. Зря смеешься, тут в книжке описано, как гадать, как раскладывать. – Надежда откопала в сумке небольшую книжицу в черной обложке, послюнявив палец, полистала ее, прочитала бегло какие-то инструкции. – Давай разложим.

– Да ну тебя! – Ольга встала и поправила тюльпаны, все норовившие выскользнуть из вазы – то ли ваза была слишком низкая, то ли ножки у цветов больно длинные. – Дурында ты, Надька! Вечно с ерундой всякой носишься. То браслет для похудения, то чудодейственное средство для отбивания аппетита, то уж совсем черт знает что – гадание!

– Ладно, ладно… – Надя ловко разложила карты, сверяясь с руководством. – Можешь не верить, я тоже не верю, но ведь все равно интересно! На тебя раскладываю. Ну-ка, ну-ка, поглядим, что у нас такое получается… – Она заглянула в книжицу, пробежала глазами текст. – Вот, лодочка над лодочкой, птичка и облачко…

Надя вдруг захлопнула книжицу, и веснушки у нее как будто утратили яркость. Она хотела смахнуть со стола карты, но Ольга не дала, отстранила ее руку и выхватила черную книжицу, которую Надя не успела убрать.

– Ну и что ты там такое увидела?

– Да глупости все, ерунда…

Веснушки у Надежды снова обрели яркость, и даже большую, чем прежде. Ольга знала, Надя так краснеет, а краснеет она в одном случае – когда приходится врать «на пользу дела». Ольга сравнила комбинацию карт с написанным в руководстве.

– Удар. Несчастье с близким человеком. Женщина-враг, – вслух прочитала она. Сердце сжалось, потом понеслось галопом…

Несчастье с близким человеком?

Желтые шторы вдруг показались ей просто невыносимыми. Зачем она сменила на них голубые?

Надя вырвала у нее книжицу, зашвырнула куда-то в угол.

– Ну что ты хрень всякую читаешь? Ну ей-богу! Что ты, бабка старая или полоумная? – Она быстро сгребла со стола карты, сунула в сумку, а сумку зачем-то запихнула себе за спину. – Ну прям смешно!

– Да уж, обхохочешься… – Ольга попыталась улыбнуться.

– Сама же дурой меня называешь. И правильно, между прочим. Дура я, самая что ни на есть дура!

– В первый раз призналась. – Улыбка не выходила у Ольги, как она ни старалась.

– А чего же не признать, если правда!

– Ну… вообще-то ты и в самом деле… – Ольга повертела пальцем у виска, все еще надеясь придать случившемуся комичность. – Не очень умная ты, Надька.

– Чего? – весело встрепенулась Надежда. – Ты говори, да не заговаривайся!

Они прыснули вместе. Вот уж и правда дурочки – одна купила возле метро какую-то копеечную глупость, другая поверила выпавшим «птичкам» и «облачкам».

Отсмеявшись, Надежда глянула на часы, схватила сумку, шляпу и вскочила.

– Ой, мама моя родная! Бежать надо, я ж ненадолго из офиса смылась. Димка такой строгий, прям жуть! – Она чмокнула Ольгу, тут же стерла следы розовой помады с ее щеки и торопливо пошла к двери, на ходу договаривая: – Пока, подружка! Детей поцелуй. И Сереже своему привет передавай. Жаль, не увиделись.

– Передам. Он сегодня в Нижний Новгород улетает. – Ольга проводила Надежду до двери. – Машину лучше всего на повороте ловить.

– Да знаю я! Все. Меня нет. – И она упорхнула, мелькнув красными маками на подоле.

Ольга закрыла за ней дверь. Огляделась. Сердце сжала тоска – желтая, как эти шторы, и упрямая, как эти тюльпаны. Она отыскала под диваном черную книжицу и пошла с ней на кухню.

На помойке место этой тоске и этому… руководству.

Книжка жгла руку, и Ольга отбросила ее в мусорное ведро, словно ядовитого скорпиона. Следовало бы сжечь ее или порвать на мелкие кусочки, но у Ольги не осталось на это сил.

Выбросила. Забыла.

Глупости это все. Нужно Сереже рубашки перед командировкой погладить, Петьку накормить…

* * *

До вылета оставалось всего полтора часа, а Пескова все не было. Барышев выкурил еще сигарету, глянул в окно. Если тащиться по пробкам, они опоздают.

Ольга отчего-то сильно нервничала, сновала как тень, десять раз спросила, не забыл ли он паспорт и так ли уж важна эта поездка. Очень важна, заверил ее Сергей, но она все равно нервничала и в сотый, наверное, раз поправляла ему галстук, смахивала что-то невидимое с его пиджака и снова интересовалась – а билет не забыл?

Песков, наконец, приехал, и по его спокойному, уверенному тону Сергей понял – никуда они не опаздывают, просто он паникер.

– Ну что, едем? Добрый вечер, Ольга Михайловна, – улыбнулся Игорь.

Ольга ему кивнула без обычного радушия к гостям и вдруг вцепилась в рукав мужа.

– Сережа, я с тобой в аэропорт!

– Зачем? Поздно уже. Ты что, детей одних оставишь?

– Дети спят. – Голос у нее задрожал, и рука, вцепившаяся в пиджак, задрожала.

Барышеву стало вдруг неудобно, что свидетелем этой необъяснимой Ольгиной паники стал Песков. Он глазами ему показал – уйди, но Игорь не понял. Или сделал вид, что не понял.

– Что с тобой? – Наплевав на Пескова, Сергей поцеловал Ольгу в губы. – Ты на себя не похожа.

– Я не знаю… я чего-то боюсь…

Ольга отпустила его рукав, а Песков с бесцеремонной шутливостью сказал ей:

– Нечего бояться, Ольга Михайловна. Сергей в полной безопасности. Когда он со мной, можете не волноваться.

– Сережа!

– Оль, перестань. Я лечу на один день. И лету туда всего час. Ну вот, смотри. – Он достал из кармана ручку и быстро записал в блокноте, лежащем возле телефона, номер обратного рейса и время прилета. – Видишь? Пятнадцать тридцать. Значит, в пять я уже буду дома. Ну, не дури, не дури!

Он опять поцеловал ее, на этот раз – вскользь, торопливо. Игорь уже нервничал у входа.

Вдруг Сергей заметил букет желтых тюльпанов. Глаза его потемнели.

– Грозовский?

– Что ты, Сереж! Надя утром принесла. – Ольга заулыбалась. Его ревность ее всегда веселила.

– Значит, Грозовский… Я эти тюльпаны ему…

– Опаздываем! – не выдержал Песков.

Ольга захохотала, и Сергей ушел, довольный, что своей ревностью вывел жену из ступора. Правда, вот ревность была настоящая и грызла его порой нешуточно. Но он привык с ней как-то договариваться, чтобы не мешала жить.

А ночью Ольга обнаружила черную книжицу со страшными предсказаниями у Машки в кровати. Она просто зашла к ним проверить, не сползли ли с детей одеяла, крепко ли спят… а увидела эту мерзость, торчащую у дочери из-под подушки. Ольга тихо охнула, выдернула этого «скорпиона» и порвала тут же в мелкие клочья, в пыль, а потом сожгла эту пыль во дворе с веселым злорадством – все, нет больше этой дряни в ее доме, нет и не будет…

Она падала с тридцатого этажа и знала – сейчас последует страшный удар о землю, и все, конец.

Больно это или не больно?

Мимо пролетали дома, облака, горы, леса, реки и чьи-то лица, а удара все не было…

Больно или сразу конец?

Большое лицо Пескова стало парить рядом с ней. Ухмылка, а вместо зубов – бриллианты.

– Нечего бояться, Ольга Михайловна. Когда вы со мной, можете не волноваться…

Ольга вдруг поняла, что лучше грохнуться с тридцатого этажа оземь, чем вот так – парить рядом с этой бриллиантовой ухмылкой… Она сделала усилие, чтобы упасть, но ничего не получилось. Лицо его увеличивалось и увеличивалось, занимая собой все пространство, и Ольга догадалась – она не разобьется, она задохнется, потому что эта рожа не оставит вокруг ни капли воздуха, ни миллиметра свободного места.

– Пусти! – закричала она, но голоса не было.

Огромный лик раздулся до размеров Вселенной, приобретая черты бывшего мужа.

Дышать стало нечем.

Ольга проснулась, села в кровати и прижала руки к груди, пытаясь отдышаться и успокоиться. Сердце сбоило, как старый мотор.

Это всего лишь сон.

Всего лишь кошмар.

Она встала и подошла к окну. Ее кошмары тоже из прошлой жизни. В этой не может быть ничего страшного, будь тут хоть сто Песковых!

Словно стряхнув с себя ненужный и тяжкий груз, Ольга, наконец, успокоилась, легла в кровать и безмятежно проспала до утра.

Ей все-таки удалось в красках поймать зарождающееся лето.

Ольга сидела перед мольбертом, и светлое чувство удовлетворенности своей работой всецело завладело ею. Дом, цветы, деревья, ясное небо, блики солнца в бассейне…

– Мам, а папа скоро приедет?

Маша налетела на нее, прижалась, нечаянно толкнув под руку. Мазок пошел криво, и блик в бассейне получился странно изогнутым.

Ольга глянула на часы. Ничего себе! За работой она не заметила, как пролетело полдня. Она обняла Машу.

– Скоро. Он, наверное, уже прилетел. Через часик приедет. А Мишка где?

– Мишка кино про войну смотрит, а я не люблю про войну.

Следовало спасать Мишу от киношных перестрелок, а то он с утра, наверное, у телевизора сидит.

– Ну, иди, поиграй еще. – Ольга поцеловала Машу в затылок, собрала краски, мольберт и пошла в дом.

– Миш! – позвала Ольга из прихожей, пристраивая краски на столике у стены. – Миша!

Миша не отозвался. Ольга прошла в гостиную – сына возле включенного телевизора не было, только детали робота-конструктора, разбросанные на диване, и недоеденный кусок пирога указывали на то, что Мишка был здесь совсем недавно. Улыбнувшись, Ольга стряхнула с дивана крошки – наверное, фильм «про войну» закончился, и Мишка умчался в детскую, забыв про железное правило: убрать за собой игрушки и не бросать еду где попало…

– Миша! Это просто безобразие какое-то… – Ольга собрала детали конструктора и направилась в детскую, но споткнулась о пульт, который почему-то валялся на полу. – Ну, Мишка…

Она наклонилась, с трудом удерживая запчасти от робота, подняла пульт и попыталась красной кнопкой выключить телевизор, с экрана которого диктор слишком громко сообщал последние новости.

Кнопка отчего-то не нажималась и была скособочена – похоже, Мишка ее сломал, оттого и не выключил телевизор.

– Ну, Мишка…

Ольга попыталась пальцем подцепить кнопку и придать ей правильное положение.

– …И вот только что получено срочное сообщение от агентства «Интерфакс», – гремел голос диктора.

Проще было положить на диван запчасти от робота, выключить телевизор с панели, а пульт отнести мастеру, но Ольгой вдруг овладело упрямство – непременно справиться с кнопкой…

– …В Нижнем Новгороде потерпел катастрофу пассажирский авиалайнер, следовавший рейсом двести четырнадцать по маршруту Нижний Новгород – Москва, – бесстрастно сообщил диктор и замолчал, словно давая Ольге время осознать смысл сказанного…

Детали конструктора с грохотом посыпались на пол, словно останки человеческих тел…

– По предварительным данным, на борту находились сто двадцать человек…

Пульт тоже упал, но перед этим красная кнопка все же сработала, и экран погас.

Ольга закричала, схватила пульт, теперь уже пытаясь включить телевизор этой проклятой кнопкой…

Пальцы занемели, голова закружилась.

Это не может быть правдой… «Потерпел катастрофу пассажирский авиалайнер, следовавший рейсом»… Наверное, она неправильно поняла. Не расслышала…

Экран вспыхнул, диктор безжалостно повторил:

– Причины катастрофы авиалайнера, следовавшего рейсом двести четырнадцать, будет расследовать специальная комиссия. Подробности произошедшего смотрите в ближайших выпусках новостей…

Почти теряя сознание, Ольга ринулась в прихожую – там возле телефона лежал блокнот, в котором Сергей перед вылетом записал номер рейса. Оставалась зыбкая, маленькая надежда, что она неправильно запомнила три цифры…

Двести четырнадцать, пульсировал в голове голос диктора, двести четырнадцать…

И в блокноте Сережиной рукой было записано: «214».

Очертания предметов вокруг стали размытыми, тело сделалось ватным, а сознание вроде и не ушло совсем, но не подсказывало ни одной спасительной мысли – как дальше жить, что делать…

«Я умерла, – подумала Ольга, – разбилась на рейсе двести четырнадцать… Меня больше нет…»

Хватаясь за стену, она сползла на пол, смутно видя, как там, на полу в гостиной, горкой валяются запчасти конструктора – останки человеческих тел…

Миша… Маша… Петя… – словно во сне всплыли родные имена.

Она не может разбиться на рейсе двести четырнадцать. И не имеет права умереть.

Из последних сил Ольга дотянулась до сумки, лежавшей на столике, ухватившись за ремешок, стянула ее на пол, на ощупь отыскала мобильный.

– Надь… я не могу умереть, помоги… – прошептала она, не понимая толком, взяла ли Кудряшова трубку и слышит ли ее невнятные слова…

* * *

Надежда ворвалась в дом, словно шальная птица, и заметалась, делая какие-то важные и нужные дела, – уложила на диван Ольгу, накормила детей и отправила их гулять с Ниной Евгеньевной, наврав, что у Ольги «просто мигрень»; убрала страшные запчасти конструктора, что-то подмела, помыла, потом села на диван, затихла и всхлипнула, глядя на белую как мел подругу, пустым взглядом уставившуюся в потолок…

– Оль, я как новости по телевизору услышала, так сразу к тебе!

– Я тебе звонила… – одними губами беззвучно сказала Ольга.

Надя нахмурилась, озадаченно посмотрела на нее и ушла в коридор.

– Оль, так у тебя телефон разряжен! – крикнула оттуда она.

Ольга пожала плечами и закрыла глаза. Она слышала, как суетится Надежда, подключая к заряднику ее мобильный.

– Оль, ты понимаешь, что это значит? Сережа тебе звонит, а ты не берешь трубку!

Ольга кивнула и попыталась сесть.

Надька права – чтобы жить дальше, нужно думать, что Сережа звонит, а она не может ответить.

– Надь, ты не заряжай его, – попросила она. – Пусть так останется.

– Ты с ума сошла! – возмутилась Надежда, включая мобильный и просматривая пропущенные вызовы. – Ну, вот, я же говорила! Сережа живой! Он звонил пятнадцать минут назад!

Ольга ринулась к ней, выхватила телефон и… сразу обмякла, легла на ковер, уткнувшись в пушистый ворс.

– Это не его номер.

– А чей?

– Не знаю.

– А раз не знаешь, значит, его. Наверное, Сергей симку сменил…

– Надя! – Ольга привстала, почувствовав вдруг дикое раздражение и необходимость выплеснуть свое горе в крике. – Сергей не мог сменить номер, не сказав мне об этом! И потом… Он позвонил бы на домашний, Надя!

Никогда в жизни она так не кричала – отчаянно, почти срываясь на визг.

– Тихо, тихо… – Надя опустилась на колени, прижала ее к себе, чувствуя, как намокает платье от хлынувших градом Ольгиных слез. – Я когда пришла, ты ж без сознания лежала… – Надя тоже заплакала. Ей так хотелось поверить в то, что ее слова – правда. – Машка на улице играла, Мишка в детской был, а Нина Евгеньевна еще не пришла… Может, Сергей и звонил, Оль, вернее, точно звонил, только трубку никто не взял…

Протянув руку, Надя схватила со стола мобильник.

– А вот мы ему сейчас сами позвоним!

– Нет! Если он не ответит…

Но Надя уже отыскала в контактах Сергея и нажала вызов.

«Абонент вне зоны действия сети», – сообщил вежливый женский голос, и Ольга взвыла от безысходности и растворившейся последней надежды.

– Да живой он, живой! – запричитала Надежда, обнимая ее и ложась рядом с ней на ковер. – Сердцем чувствую, что живой!

– Знаю, что живой, только самолет-то разбился, – рыдала Ольга.

– Может, телевизор включить?

– Нет! Там… список жертв…

– Вот и увидим, что Сережи среди них нет.

– Нет! Нет… пожалуйста, не надо…

А когда ковер в гостиной уже промок от их слез, Ольгин мобильный вдруг зазвонил.

– Это Сережа! – завопила Надежда, взглянув на дисплей.

Ольга отшатнулась от протянутой трубки. Сейчас суровый голос какого-нибудь эмчеэсовца сообщит, что…

– Оль, ты чего, телефон бы тоже разбился! – прочитала ее мысли Надежда и не смогла больше терпеть Ольгину нерешительность, сама ответила: – Слушаю! Нет, это не Оля, это Надя. А она тут рядом… плачет… Сереж, ну какой ты молодец, что опоздал! Гений просто! Оль, ты не представляешь, у него тоже телефон сел, он звонил с мобильника своего зама! И домой тоже звонил!

Убедившись, что это не эмчеэсовец, Ольга выхватила у Нади телефон.

Что ей говорил Барышев, она не слышала, да это было и неважно. Главное – он бы не мог говорить, если бы был в том самолете…

– Оль! А я с ним на «ты»! – потрясла ее за руку Надя.

– С кем?

– Да с Серегой!

Они захохотали, обнялись и, не удержавшись в неустойчивой позе, повалились на пол, где еще пять минут назад рыдали от горя.

– Надь, я сразу поняла, ну не мог Сережа разбиться! – Ольга плакала и смеялась одновременно. – Понимаешь, с ним этот был… ну, самый-самый первый зам. А такие не разбиваются.

Надя озабоченно посмотрела на Ольгу, словно решая, влить в нее еще одну порцию успокоительного или не стоит.

– Понимаешь, у зама этого на мизинце кольцо с бриллиантом, а такие не разбиваются, ну, с кольцами-то!

– Это да, – согласилась Надежда. – Научный факт…

Володя притормозил недалеко от здания аэропорта.

– Все, дальше нельзя, Ольга Михайловна.

Она выскользнула из машины и побежала… Надя еле успела догнать ее.

– Да не беги ты как сумасшедшая! Мало я тебя валерьянкой поила! Надо было снотворное дать!

Самолет прибыл вовремя.

Другой рейс, другой борт, хоть и тот же маршрут: Нижний Новгород – Москва.

– Сережа!

Она кинулась к нему раньше, чем увидела, – по напряжению в воздухе поняла: он рядом.

Барышев сграбастал ее и зацеловал – родной, огромный, живой.

– Ну, все, все! Успокойся! Все хорошо. – Он гладил ее по голове широкой ладонью, и его рука немного дрожала. – Все хорошо.

– Сережа, Сережа, Сережа. – Ольга вцепилась в лацканы его пиджака и снова смеялась, и плакала, и трясла его, Барышева, чтобы убедиться, что это он, что он прилетел, и сграбастал ее, и гладит по голове, и держит ее лицо, и целует губы, глаза, нос, уши, волосы…

Надя не смогла на это смотреть. Всхлипнула, отвернулась и украдкой вытерла слезы ярко-красным шарфом-палантином. Подошел Песков, протянул ей клетчатый свежий платок. Надежда и этим платком утерлась – слез на все хватило.

– Спасибо.

Песков с улыбкой смотрел на нее, будто ждал чего-то большего, чем «спасибо».

– Прям чуть с ума не сошли, – сказала Надя, когда Ольга и Барышев перестали щупать друг друга и целоваться. – Не знаю, как ночь пережили… Поначалу вообще!.. Вспомнить страшно! Да и после, уж как Сергей Леонидыч позвонил… Я ей говорю, ну живой же, живой! А она все колотится!

– Все хорошо, что хорошо кончается, – сказал Песков, и Ольга сразу простила ему все – и кольцо это дурацкое, и фальшь в глазах, и даже ночной кошмар.

Пиджак у Сергея был мокрый от Ольгиных слез, и рубашка мокрая, даже галстук мокрый и, наверное, соленый. Сергей не выпускал ее из объятий, а она очень боялась от него оторваться – вдруг проснется? Вдруг окажется на мокром от слез ковре в гостиной и нужно, нужно будет включить телевизор и посмотреть списки погибших. Другими словами, узнать «подробности катастрофы»…

– Ты не представляешь, Сережа, не представляешь, – жарко шептала она ему в подмышку. – Я думала, у меня сердце разорвется… В глазах почернело, ног не чувствую… А в голове только одно: «Ну вот и все! Ну вот и все!»

– Оль, ну хватит реветь, – подергала ее за рукав Надежда. – Вроде все живы-здоровы, чего голосить-то? Ну хоть вы ей скажите, – обратилась она к Пескову. – А то я прям смотреть на это не могу.

– Ольга Михайловна… – Голос у первого зама стал бархатный.

Барышев, взяв жену за плечи, осторожно оторвал ее от своей подмышки, поцеловал в нос.

– Оль, вот ты кому должна спасибо сказать. Игорю! Из-за него мы опоздали на самолет. Я даже наорал на него.

– Я бы назвал это иначе, – усмехнулся Песков. – Он меня чуть не убил.

– Сережа! – Ольга улыбнулась, представив, как он «убивает» Пескова. Наверное, Барышев просто ткнул пальцем в свои часы и чуть громче обычного сказал: «Игорь, мы же опаздываем!» А тот невозмутимо ответил: «Не паникуй! Успеем…»

Господи, кого и как благодарить за то, что Песков такой невозмутимый и нерасторопный – всегда и везде немного опаздывает.

Ольга взяла его за руку и пожала.

– Спасибо. Спасибо вам, Игорь! – никогда еще слово «спасибо» она не произносила так горячо и проникновенно.

Он накрыл ее руку своей – теплой, немного влажной и слишком мягкой для мужской руки, – слегка похлопал, небрежно и успокаивающе.

– Если честно, Ольга Михайловна, этот подвиг мне дался без особого труда. Всего-навсего опоздал в гостиницу на пятнадцать минут!

– Спасибо… – Ольга высвободила руку и спрятала за спину, украдкой вытирая ладонь о шелк юбки.

Он не может быть ей неприятен. Если бы не он…

Только кожу все равно жгло его недавнее прикосновение, и руку хотелось помыть…

Чтобы избавиться от наваждения, Ольга взяла Сергея за локоть, вцепилась обеими руками – она всегда так делала, когда спускалась по лестнице на высоких шпильках.

– А ведь в самом деле, если бы не ты… – Барышев внимательно посмотрел на Пескова, словно только что до него дошло, чем обернулась бы пунктуальность зама. – Я теперь твой должник.

– Беру обязательство впредь никуда и никогда не являться вовремя! – вытянувшись в струнку, отрапортовал Песков.

Все засмеялись, и напряжение тяжелого дня рассеялось в этом совместном смехе.

– Может, все-таки домой? – Барышев привычно взглянул на часы, но тут же осекся, поймав настороженный взгляд Ольги, мол, опять куда-то торопишься? – К нам домой, – поспешно добавил Сергей, пряча часы под рукавом. – Посидим… Нина Евгеньевна наверняка что-нибудь вкусное приготовила.

– Спасибо, но… – Игорь тоже взглянул на часы.

– Никаких «но». – Надежда требовательно взяла Пескова за руку и повела к выходу.

Барышев, обняв Ольгу, пошел вслед за ними, прикидывая, сколько времени может позволить себе на застолье.

Сегодня он вытянул лотерейный билет. Ему повезло, что он не погиб. Повезло, что может обнимать Ольгу, видеть детей, дышать, смеяться, есть пироги… Только жизнь по-прежнему диктовала жесткие правила, жить без которых он не мог, не умел, да и не любил.

Он кое-как от нее отвязался.

Тихое бешенство распирало Пескова, но он вынужден был улыбаться рыжей простушке и даже говорить комплименты.

– Жаль, но не могу – у меня важная встреча…

Они подошли к его машине, и Песков, показывая, что разговор закончен, поцеловал Надежде руку, легко и непринужденно прикоснувшись губами к немного шершавой коже.

– Ну, вот, посидели бы… Отметили чудесное спасение…

– Вы так и не сказали, как вас зовут, – натянуто улыбнулся он.

– Надежда, – с готовностью представилась рыжеволосая и кокетливо помахала перед его носом красным шарфом-палантином, обдав ароматом слишком терпких духов.

– Потрясающее имя и звучит актуально. Особенно сегодня. – Песков откланялся и сел за руль, кивнув на прощание Барышеву и Ольге.

Надя махнула ему палантином и пошла к машине Сергея. Игорь с облегчением посмотрел ей в спину, усмехнувшись покачивающимся бедрам и слишком яркой заколке в непокорной гриве волос…

Он уже тронул машину с места и даже успел прикурить, когда Надежда вдруг закричала «Стойте!» и побежала к нему. Кляня все на свете, Песков нажал на тормоз и, натянув на лицо улыбку, приоткрыл окно.

– Что-то забыли? – спросил он.

– Вот! – Надя достала из недр глубокого декольте клетчатый платок, который он вручил ей в аэропорту, чтобы утирать слезы. – Чуть было не унесла! А то давайте я его постираю. – Надя хотела спрятать платок обратно, но Игорь перехватил его.

– Да что вы! Может быть, я его теперь хранить буду! Он же со следами слез… Это очень романтично.

– Ой, скажете тоже, – смутилась она.

«Да проваливай ты», – думал Песков, чувствуя, что не в силах уже улыбаться и вот-вот ляпнет какую-нибудь грубость.

– До свидания, – сказала Надя.

– Прощайте, – буркнул Игорь.

Он еще курил какое-то время, глядя, как Надежда садится в машину Барышева, как «Мерседес» отъезжает с парковки, мигнув фарами ему на прощание.

– Напьюсь, – со злостью вслух сказал Игорь. – Напьюсь до беспамятства…

Он с пробуксовкой рванул с места и с омерзением выбросил в окно платок – отвратительно влажный от слез этой рыжей курицы.

Ну почему педант Барышев не улетел без него?

Сейчас бы все проблемы были уже решены. Оставалось бы только признать себя победителем…

Желание напиться стало таким осязаемым, что Песков почувствовал першение в горле и дрожь в руках. Только алкоголь поможет снять напряжение и унять боль, поселившуюся где-то в районе шейных позвонков в тот момент, когда Игорь узнал, что самолет, на который он опоздал – он, а не педант Барышев! – разбился.

Он спас шефу жизнь, и от этого болела шея… Даже собственная спасенная жизнь не унимала эту нудную боль.

Песков достал телефон, дрожащими пальцами набрал номер.

– Андрюх, а давай через полчаса на нашем месте! Я угощаю…

* * *

Песков был пьян и поэтому откровенен.

Пожалуй, слишком пьян и чересчур откровенен.

Как бы потом об этом не пожалеть…

Но слишком уж тяжко таскать с собой постоянно такой груз, как ненависть. Нужно иногда открывать клапан и выпускать пар.

– …самое забавное, что я спас ему жизнь. До сих пор не могу поверить… А ведь я его просто ненавижу! – покаялся он Андрюхе.

Они сидели в уютном ресторанчике и приговаривали уже вторую бутылку виски. Андрюха не то чтобы был закадычным другом, просто лицо незаинтересованное, а значит, вполне доверенное.

– Что ты на меня так смотришь? – Игорю показалось, что у Андрея в глазах промелькнула насмешка. – Простое, ясное чувство, чувство ненависти. Оно тебе незнакомо?

– Знакомо, знакомо, – покивал Андрюха и даже, изобразив сочувствие, плеснул виски, Игорю и себе. – Только я не очень понимаю, с чего ты так на него вызверился?

Следовало остановиться, закрыть этот чертов клапан, но виски сделал свое дело.

– Он первый! – Игорь одним глотком выпил содержимое рюмки, не почувствовав градуса. – Понимаешь, первый! Вот бежишь, бежишь, уже финишную ленточку видишь. Вот она! Сейчас оркестр сыграет туш, и ты взлетишь на пьедестал под гром аплодисментов… А подбегаешь к нему, к пьедесталу, а он занят!

Песков вдруг отчетливо увидел этот самый пьедестал, а на нем Барышев – высоченный, уверенный, сильный. И медаль у него на груди.

– На нем уже стоит по-бе-ди-тель! И все его преимущество только в одном – он вовремя родился! Он не умнее, у меня в заднице больше мозгов, чем у него в голове! Он не быстрее бегает! Он просто раньше побежал!

Клапан сорвало.

Песков перешел на крик. Но в этом ресторанчике их все хорошо знали, поэтому можно было и побуянить. Игорь швырнул рюмку на пол, но она отчего-то не разбилась, покатилась к стене.

– В этой стране нужно было родиться либо в позапрошлом веке и в нем же помереть, либо на десять лет раньше, чем мы с тобой. Только и всего, – закончил он свою мысль.

Убогонькая, конечно, была мыслишка, он это понимал даже пьяный – для неудачников всегда время плохое. И Андрюха понимал, потому что усмехнулся.

– В таком случае все претензии к родителям.

– И к ним тоже. – Хватаясь за стол, чтобы не упасть, Песков наклонился, поднял рюмку, подул в нее, но подошел официант и заботливо все заменил – и грязные тарелки, и рюмку, и даже наполнил ее, льняной салфеткой перехватив бутылку.

Сервис, мать твою…

– А давай выпьем! – Игорь высоко, словно вымпел, взметнул рюмку над головой. – За наше несчастное поколение!

Андрюха его поддержал, они махнули по маленькой, потом еще, закусили ерундой какой-то – оливками, зеленым салатом, креветками.

– А знаешь, я согласен с тобой. В основном все свои дела устроили в то время, когда мы с тобой в институте на лекциях штаны просиживали. Большой пирог на части рвали. А нам осталось только крошки подъедать.

Песков взглянул на него подозрительно – притворяется Андрюха, что не понимает убогости мыслишки, или правда так думает?

– Смирись, – подмигнул тот.

– Да ни за что, – усмехнулся Песков. Пусть не думает бывший однокурсник, что он баран, которого обстоятельства загоняют в стойло, или куда там загоняют баранов… – Ни за что!

– А выход?

– Выход всегда есть.

Андрей смотрел на него вопросительно и, кажется, недоверчиво. Что, думает, он, Песков, лапки кверху поднимет? Не сможет сорвать медаль с победителя?

Игорь расхохотался.

Потом наклонился к Андрюхе и, чтобы смахнуть с его лица недоверчивость, вполголоса сказал:

– Я втравил «Стройком» в небольшую гонку. И если он проиграет, я получу приз.

– Кто тебе его даст?

Опять недоверие…

– Тот, кто выиграет. – Песков еще ниже пригнулся и еще тише сказал: – «Стройком» должен проиграть «Авгуру». «Авгур» получит фантастически выгодный заказ, и я тогда стану там полноправным партнером, понимаешь? Не первым замом, не правой рукой, не мальчиком на побегушках, а партнером!

Здравый смысл где-то на задворках подсознания нашептывал ему, что не надо всего этого говорить, не надо по пьяни выдавать свои грандиозные планы кому бы то ни было – хоть маме родной, – но не хотел Песков выглядеть перед Андрюхой слабаком, который все свои неудачи списывает на «не то время».

Время всегда не то.

– Круто, – вроде как одобрил Андрей, но опять с уничижающим недоверием поинтересовался: – А этот «Авгур»… Он точно выиграет?

– Над этим сейчас я и работаю.

Вот так. Ничего конкретного, но понятно – «Авгур» в любом случае выиграет, если за дело взялся Песков.

Андрюха поскучнел, заказал зачем-то коньяк и, словно только для того, чтобы поддержать разговор, спросил:

– С курса кого-нибудь видел?

– Последние пару лет – никого. Только Женьку Кошелева. И лучше бы не видел. Денег он у меня занял, и с концами.

– Не отдал?

– И не отдаст.

Они еще какое-то время пили, не чокаясь и не глядя друг на друга.

– Говорят, он в Югославии воевал и там к дури пристрастился, – сказал Андрей.

Дался ему этот Кошелев!

– Он всегда идиотом был.

Ага, ясно, чего он за Женьку так уцепился, пьяно подумал Песков. Про Женьку ему говорить приятнее, он не хозяин жизни. С ним, с Песковым, Андрюха чувствовал себя второсортным, а вот по сравнению с Кошелевым, который занимает и не отдает деньги…

– Понимаешь, Барышев для меня основная проблема, – перевел Игорь разговор в то русло, где чувствовал себя «на коне». – И ведь только что она могла бы решиться. Сели бы мы в тот самолет…

– Но это более радикально, чем надо, тебе не кажется? – осторожно уточнил Андрей.

– Черт… Да, я бы тоже летел тем самолетом. Но вообще, – Игорь сделал вид, что эта мысль пришла ему в голову только что, нормальная мужская мысль победителя. – Вообще этот способ решения неплохой… очень неплохой. Лучше еще никто не изобрел.

Песков резко встал, бросил на стол деньги – много, гораздо больше, чем стоил ужин на двоих, – и ушел.

Андрей смотрел ему вслед – на его прямые плечи, на шаткую походку, стриженый затылок…

«Клоун, – подумал он. – Клоун ты, а никакой не победитель. Впрочем, такие вот клоуны на все и способны…»

Андрей отсчитал лишние деньги и сунул себе в карман.

* * *

Из динамиков гремела песня о неземной любви.

Надя не выходила из ванной уже час и двенадцать минут.

Дима раз десять соскучился, а потом разозлился.

Что можно делать в ванной час и… уже четырнадцать минут? Если мыться всерьез все это время, то… как бы чего не вышло.

Он налил себе кофе, прошел в коридор и прислушался к звукам в ванной. Из-за песни о неземной любви ничего не было слышно. Выключить песню Дима не решился, потому что это был тот консенсус, к которому они пришли на своем первом семейном совете, – котята со стены в гостиной перекочевывают в санузел, но в обмен на это Надежда имеет право три раза в день слушать диск певицы Светы.

Кто такая Света, Грозовский не знал, но от ее песен его передергивало. Он даже подумывал, не вернуть ли котят…

Вот и сейчас Света уже в третий раз поет про любовь, и Диму снова передернуло.

– Ты когда-нибудь выйдешь?! – пытаясь перекричать музыку, проорал Грозовский.

Ответом ему было только: «А я люблю, я люблю каждою весною, летом и зимою, я люблю, я люблю просто рядом быть, рядом быть с тобою»…

– Ты меня слышишь?! – Дима пустил петуха и закашлялся.

Дверь приоткрылась, показалась рыжая копна Надькиных волос и ее голые плечи.

– Димочка, ну перестань кричать! – Она дунула на непокорные мокрые кудри, закрывавшие ей глаза. – Я сейчас! Господи! Уж и помыться толком нельзя…

Дверь захлопнулась.

Дима легонько постучался головой о косяк. Одуреть можно.

Ну хотя бы жива, и то ладно.

Он измерил шагами гостиную, потом коридор, выпил еще кофе. Через сорок минут начинался прием в голландском посольстве. Он-то давно был при параде, а вот Надя…

– Долго тебя еще ждать?! – завопил он из кухни без всякой надежды, что она его услышит.

Она возникла в дверях, закутанная в куцее полотенце, которое никак не желало прикрывать ее выдающиеся формы. На грудь натянет – бедра наружу лезут, бедра прикроет – грудь на Грозовского нагло пялится.

– Димочка, а ты покушал?

Она уставилась на него, будто не понимая, что лучше уж не натягивать на себя эту махровую тряпочку, не дразнить. От того, что нет никакой возможности прямо сейчас затащить Надьку в постель, Грозовский почувствовал дикое раздражение.

– Сколько раз я тебе говорил, кушать – это лакейское слово! Я не «кушаю»! Я – ем! Ясно?! А по утрам я и этого не делаю!

– Да ясно, ясно! Димочка, что ты нервничаешь, ей-богу?! – Она уронила полотенце и наклонилась, чтобы поднять его. От этого Грозовскому сделалось совсем нехорошо.

– Почему ты все еще в таком виде?! Я тебя ждать больше не намерен!

– Все, все, все. – Надя занавесила полотенцем грудь и повернулась попой.

Скрылась, наконец, фея… Но тут же появилась снова – с прикрытой попой, но голой грудью.

– А ты все-таки покушай, Димочка. А то вредно с утра до вечера не кушать.

– Тьфу!

Ушла все-таки, оставив мокрые следы на полу. Все Венеры отдыхают. А Боттичелли кусает локти в гробу. Вернее, переворачивается… Грозовский перевесил котят в гостиную и выключил музыку. Открыл холодильник и съел котлету – время убить.

Надежда не появлялась.

Он выскочил в коридор, заколотил в дверь ванной.

– Я тебе последний раз говорю, если ты сию минуту оттуда не выйдешь, я уеду один! Я опаздываю, ты это понимаешь?!

Дверь открылась. Надя стояла перед ним по-прежнему голая, мокрая и невозмутимая. Хорошо, хоть полотенце перестала мучить.

– Димочка, ну не могу ж я голая выскочить! Одеться-то дай!

Дверь захлопнулась.

Грозовский взвыл, пнул Хотея в его волшебный живот и зло сообщил:

– Я уехал!

Дима вышел из квартиры, громко захлопнув дверь. Прижался спиной к стене, слушая удары своего сердца.

Не прошло и пары секунд, как вылетела наспех одетая Надя. Волосы небрежным пучком собраны на затылке, из макияжа только розовая помада, платье совсем не «посольское», с какими-то рюшами, зато туфли – отпад. Грозовский их сам выбирал.

– Димочка, – запричитала она, не заметив его, – ну куда же ты, Димочка?!

Надя ринулась вниз по лестнице, но он поймал ее за руку.

– Стой!

– Димочка! Я так и знала, что ты пошутил…

– Секса нет, личной жизни нет, – проворчал Дима, запирая дверь на ключ. – Одни голландцы.

– А чем секс от личной жизни отличается, Димочка?

– Я тебе потом объясню…

* * *

Ольга весь день ходила за Барышевым как привязанная. Он в кабинет, она в кабинет, он в гостиную, она в гостиную, он на кухню, она…

– Оль, да не денусь я уже никуда. Мне туда нужно, – он глазами выразительно показал на дверь ванной.

Она просидела на полу под дверью, как верная собачка, пока он не вышел.

– Оль, – Сергей поднял ее с пола, зацеловал лицо. – Ну не надо так…

Но по-другому она не могла.

Ночью она опять задыхалась, но не от кошмаров, а оттого, что ей было мало Сергея. Задыхалась от нежности и любви…

Впрочем, он тоже ходил за ней как привязанный. Ровно до того времени, как понадобилось ехать в «Стройком».

На завтрак Ольга приготовила омлет. Потом забыла и опять приготовила, не заметив прежний. С ума, в общем, сошла от любви.

Когда Сергей допивал кофе после двух омлетов, она снова не удержалась, и глаза наполнились слезами.

– Раньше я думала, что самое страшное в моей жизни уже было… До того сообщения в новостях я так думала.

– Забудь об этом. Нельзя же так себя терзать. – Сергей взял ее руку, прижал к щеке.

– Я постараюсь. Но думаю, что не смогу. Я, наверное, слишком сильно тебя люблю.

– Это не так уж плохо. Во всяком случае, мне так кажется.

Они встали, все-таки нужно же было как-то отрываться друг от друга и начинать жить привычной жизнью – ходить на работу, вести хозяйство.

– А вдруг ты мне снишься? – в сотый раз высказала Ольга свои опасения.

Он подумал немного и ущипнул себя за щеку, словно проверив свое тело на призрачность.

– Не думаю. Я для этого чересчур материален. Разве ты не чувствуешь?

Он положил ее руку себе на грудь. Под Ольгиной ладонью уверенно и сильно билось барышевское сердце.

– Все равно мне кажется, что все это сон.

– Надеюсь, не кошмар?

– Нет, сон чудесный, и я очень боюсь проснуться…

– Я постараюсь, очень постараюсь тебя не будить. Я буду беречь твой сон…

С лестницы вихрем слетели дети, колотя друг друга портфелями.

– Мам, мам! – Маша требовательно тряхнула Ольгу за подол. – А Петька точно наш?

– Что? – не поняла Ольга.

– Ну, ты уверена, что это наш ребенок? – серьезно спросил Миша.

– Абсолютно. – Ольга расхохоталась. Вот такого уж точно не бывает во сне!

– А почему ты уверена?

– Потому что это я его родила, а такое событие трудно забыть!

– Мам, ну ты же сама говорила, что там, откуда детей забирают, их много-много. Как ты узнала, который наш?

Сергей схватил Мишку за плечи, придвинул к себе и, присев, серьезно спросил:

– А почему вы решили, что Петька не наш?

– Потому что он на нас не похож. Мы белые. А он красный. Мы не орем, только деремся, а он все время орет.

– Вы тоже иногда орете, и еще как! – засмеялась Ольга. – Так что не волнуйтесь, Петька наш ребенок. Все в порядке. И давайте дуйте на улицу, машина давно пришла.

– А почему мы не с папой ездием, а с дядей Володей? – Маша, похоже, уже забыла, что минуту назад ее больше всего волновало родство с Петькой.

– Ездим, а не ездием, – машинально поправила Ольга. – Потому что вам в школу, а папе на работу.

– Потому что у нас машин много, да?

– Идите уже!

Ольга проводила детей до двери. Нужно было начинать жить привычной жизнью…

– Я побежал. – Сергей вышел, вернулся, поцеловал ее и снова ушел.

* * *

Даше приснилось, что она маленькая и мама еще жива, поэтому из кухни несется аромат оладий, варенья, свежезаваренного чая и слышится мамино пение – что-то грустное, про любовь, которая оказалась миражом и обманом…

Сон был таким реальным, что Дарья, проснувшись, не поняла – почему она одна в этой чужой стильной квартире, почему не пахнет оладьями и свежезаваренным чаем, почему не слышно маминого пения…

Даша села, с силой сжала виски, пытаясь прийти в себя.

Мама давно умерла. Слишком давно, чтобы помнить ее пение и оладьи, которые она пекла по утрам.

Гораздо лучше Дарья должна была запомнить беспробудное пьянство отца, запах перегара с утра, грязную посуду с засохшими хвостами селедки, бесконечных его собутыльников и безысходное чувство одиночества, которое зародилось у нее лет в двенадцать и продолжает грызть ее до сих пор…

Даша умылась, накрасилась – вызывающе ярко – и выбрала платье, в котором невозможно выглядеть несчастной и одинокой, – алое, с открытой спиной. И кофе сварила двойной – нужно стряхнуть наваждение сна, начать день бодрой, веселой и злой.

Ей необходима сейчас эта веселая злость. Как воздух необходима. Чтобы навсегда не завязнуть в своем одиночестве.

Напевая, она поехала на работу.

И в агентстве продолжала напевать – так понравилось ей состояние веселой, бодрящей злости.

Она перестала мурлыкать, только когда проходила мимо приоткрытой двери кабинета Кудряшовой и услышала обрывки разговора. Дарья остановилась, прислушалась.

– А сегодня вообще взял меня и бросил! – звенел голос Надежды, усиленный акустикой нового офиса, погрязшего в вечном ремонте.

Дарья проскользнула в кабинет Надежды и притаилась за стеллажом, разделявшим комнату пополам. Кудряшова ее не заметила.

– Да, бросил, я тебе говорю! Да нет, я не про то, упаси господь! – Надя поплевала через плечо и постучала по деревянной столешнице. – На работу один уехал, меня ждать не стал… Ну да, конечно! Еще чего! Я не ною, а просто обидно… А не у одного его! – Кудряшова опять постучала по столешнице, но теперь не костяшками пальцев, а кулаком, как начальница. – У меня тоже дел куча! Да, я вот сегодня с утра в транспорте давилась, уже все, сил нету никаких, а тут конь не валялся! И еще голландцев принимать…

С Громовой разговаривает, догадалась Дарья. Идти по тропе войны оказалось легко и интересно. Пусть для кого-то она неудачница, а для кого-то и вовсе пустое место. Это даже лучше, если пустое место… Ее не замечают, а она выждет и нанесет удар в самую уязвимую точку. Сильный удар. И тогда посмотрим, кто здесь пустое место. Она уже кое-что сделала для того, чтобы нанести удар. И еще сделает.

Кудряшова по-прежнему ее не замечала.

– Оль, да ты меня не слушаешь, что ли?..

Конечно, не слушает. А когда Громова кого-нибудь слушала, кроме себя? Разве что тогда, когда еще дурой в ботах была и когда Дарья ее наставляла, жизни учила.

Научила на свою голову…

– Ну понятно, понятно… Ну ладно, пока. Пока, говорю!

Надя положила трубку и, наконец, заметила Дарью.

– Шикарно выглядишь, – усмехнулась Даша.

Наверное, Кудряшова поняла, что над ней издеваются, потому что резко выдернула из стола ящик и начала суетливо рыться в бумагах, изображая бурную деятельность.

* * *

Песков держал в руках короткоствольный автомат «узи» с глушителем и целился в Барышева. На стройке, на высоте пятого этажа шеф был прекрасной мишенью – пали, не хочу. Плохо только, что на нем каска – в лоб попасть шансов мало. Впрочем, пуля девятого калибра каску пробьет, как картон.

Песков затаил дыхание…

И чего он дергается, зараза, так часто? Прыгает по лесам, как сайгак. Вот хороший момент. Палец напрягся на спусковом крючке. Нужно бить на опережение, с расчетом на то, что Барышев в следующее мгновенье сделает шаг вперед. Но шеф вдруг замер на одном месте как вкопанный и заорал что-то рабочим, беззвучно открывая рот… Хорошо, что не выстрелил. Попал бы в прораба, который идет впереди Барышева, показывая объект.

Вот сейчас нужно пальнуть! Нет, попал бы в охранника, который с недовольным лицом преследует шефа по пятам, то и дело панически хватаясь за деревянные поручни лесов.

Вот если бы не было охранника и прораба…

Если бы Барышев один осматривал объект, ползая по лесам…

Но это все из области фантастики.

…Сергей, не подозревая, что он на мушке, шел за прорабом. Сроки поджимали, до сдачи объекта оставался всего месяц, а тут еще конь не валялся.

– В тех конструкциях жесткий метод крепления применяем, поэтому на каждый этаж не менее трех дней приходится. Но вы не волнуйтесь, нагоним, – объяснял прораб.

– Мне спешка тоже ни к чему, но сроки есть сроки. – Барышев посмотрел вниз. Там в машине остался Песков, сказал, что вчера спину сорвал на тренажерах, и на леса не полез.

Бледный охранник – очень уж он высоты боялся – опять затянул свою песню:

– Сергей Леонидович, ну сколько же можно… Ну нехорошо это, Сергей Леонидович… Ну объект со всех сторон открытый… Ну возвращайтесь вы в машину, Христом Богом прошу…

– Отстань, – засмеялся Барышев. – Вот привязался. Кому я нужен?! Андрей Валерьевич, – опять обратился он к прорабу, – а с цементом что?

– С цементом беда, Сергей Леонидович, – прораб озабоченно посмотрел на него. – Мы поставщика сменили. В цене выиграли, а в качестве…

Сергей снова глянул вниз, где в машине маялся с надорванной спиной первый зам. Нужно сказать Пескову, чтобы немедленно разрулил вопрос с цементом.

Охранник, очевидно, почувствовав дурноту, еще больше побледнел и ринулся по ступеням лесов вниз.

…Палец на курке дрогнул. За последние пятнадцать минут Песков мог бы раза три освободить себе пьедестал.

Охранник подбежал к водителю, который курил на улице, и, словно читая мысли Пескова, сказал, кивая на верхотуру, на Барышева:

– Ну и работенка у нас с тобой! Туши свет! Поди уследи за таким!

– На пулю точно нарывается, – согласился водитель. – Его ж с винтаря снять – нечего делать!

Песков вытер платком выступившую испарину и закурил.

Жаль, что короткоствольный автомат «узи» с глушителем – воображаемый.

Жаль, что снайпер из него – никакой.

* * *

– Надо же! Пусто совсем! Я-то думала, там внутри всего наворочено! – заглядывая в разобранный системный блок, Надя не замечала насмешливых взглядов компьютерщика и Дарьи, которая опять возникла в дверях ее кабинета неслышно и незаметно. – Прям с ума сойти! Какие-то три железки, и на тебе – стока всего помещается! А эта… ну выделенка, она надежная? – Надя оглянулась и увидела Дарью в укрытии, за стеллажом.

Вот повадилась являться, как привидение… Надя за утро второй раз вздрагивает от ее незримого присутствия. Лицо бледное, на губах гуляет ухмылочка.

– Выделенка надежная, – заверил ее компьютерщик Леша и опять заулыбался, будто тут не Надя с ним деловой разговор вела, а Петросян его развлекал.

Дарья тоже, не скрываясь, рассмеялась.

Стараясь подчеркнуть серьезность разговора, Надя деловито сказала:

– С модулем оно быстрее, конечно. Вот если без модуля, тогда другое дело…

Опять прыснули.

Надя украдкой глянула в зеркало – нет ли чего на лице, может, усы остались после того, как она кофе с молоком попила?

Усов никаких не было.

– Леш, ты когда домой к нам придешь выделенку делать, ты это… и модуль захвати. Нам дома тоже без модуля ну никак.

– Обязательно, – давясь смехом, кивнул Леша.

Надя теперь уже в открытую повертелась перед зеркалом. И в одежде полный порядок, все пуговицы застегнуты, шов на юбке прямо лежит, туфли, правда, жмут.

Только откуда этим двоим знать?

– Чего веселимся-то? – спросила Надежда.

– Ты про голландцев помнишь? – сделала серьезное лицо Дарья.

– А чего про них помнить? Ну голландцы, ну приедут. Эка невидаль!

– Невидаль не невидаль, а принять их надо. – Дарья прогарцевала на высоченных шпильках, словно давая понять Надежде – ты так не погарцуешь, габариты не те.

– Ну и приму. Приедут, и приму. Когда они еще приедут… – буркнула Надежда.

– Они? Через час.

– Что?!! Как через час?! – Надя ринулась к двери, споткнулась о возившегося с системным блоком Лешу и чуть не растянулась.

– А вот так, – усмехнулась Даша. – И кстати, Дима сейчас всех уничтожит.

– Что за бардак в переговорной?! – раздался в коридоре вопль Грозовского. – Где Кудряшова?! Я не понимаю, что здесь, в конце концов, творится!

У Нади появилось желание забиться в угол и тихонько заскулить. Если бы тут не было Дарьи и Леши, она бы, наверное, так и сделала…

Дима этого заказа добивался потом и кровью. Чего это ему стоило, Надя хорошо знала. Уйма убитого времени, грубая лесть, нужные знакомства, дипломатический такт, личное обаяние, изучение голландских традиций и даже – голландского языка.

Хуэндах и хуэнавонд! [1]

Даже Надя запомнила, как нужно здороваться по-голландски.

И вот Грозовский, наконец, доказал голландским «пивнякам», что он не только душка, но и блестящий профессионал. Дело дошло до переговоров, а в переговорной…

Надя зажмурилась от ужаса. На столах валялись пустые пластиковые бутылки из-под воды, грязные чашки, фантики от конфет и бумаги – исчерченные, расписанные какими-то слоганами. Пепельницы, забитые окурками, источали запах явно не для… голландских носов.

Надежда стала сгребать весь этот мусор на пол. В глазах закипали слезы. Если заказ, который может прокормить агентство не один год, сорвется из-за нее, она застрелится. Если успеет, конечно, потому что прежде Димка ее задушит.

Через десять минут Надежда без сил упала в кресло.

Она тоже не просто душка. Хуэндах, господа!

Переговорная сияла чистотой и пахла розами. На столах красовались вазочки с букетами, а кофемашина молола первоклассный кофе. Откуда-то издалека, словно грозовая туча, надвигался голос Димы.

– Какого черта!.. Мне только еще не хватает сорвать важные переговоры! Я предупреждаю! Если через десять минут здесь не будет идеального порядка, я всех уволю! К чертовой матери! Всех!

Он возник на пороге и замер с открытым ртом, словно обнаружил в своем офисе Ниагарский водопад в действии.

– Ну, что ты все время кричишь, Димочка! – вскинула на него лучистые глаза Надежда.

– А… – Грозовский что-то хотел сказать, но закашлялся – всерьез, будто подавился куриной костью.

Надя встала и кулаком постучала его по спине.

– А все потому, что перед работой кушать надо!

– Ты, матушка, мне хребет так сломаешь, – со слезами на глазах простонал Дима. – Слушай, а где я был пару минут назад? Грязь, бардак, вонь… – Он еще раз потрясенно огляделся.

– А вот не знаю, где ты был, Димочка. Это у тебя спросить надо!

– Блин! – Он потряс головой, словно пытаясь прогнать наваждение.

– Говорю же, кушать больше надо!

Дарью неприятно поразил порядок, царивший в переговорной.

Уж она-то расстаралась! Пришла на полчаса раньше, собрала по всему офису грязные чашки, пустые бутылки, полные пепельницы, черновики и принесла сюда. И даже отсоединила какие-то проводки в кофеварке, чтобы не работала… И выкурила подряд три сигареты, чтобы воняло покрепче. Разве что ножки у стульев не подпилила…

Ну и электровеник эта Кудряшова!

Девочка с нашего завода. Ударница.

– На, смотри, – протянула она Грозовскому эскизы, все, что наработала за последнее время по «пивнякам».

Дима просмотрел бегло, выбрал один, над которым Даша трудилась последних два дня.

– Недурно…

На бумаге красовалась кружка с пивом – янтарный цвет, шапка пены, все банальное, в принципе, но на дне кружки отблескивали две монетки.

– И по цвету хорошо. Слоган вот только немного корявый. «Чуть дороже, но несоизмеримо лучше!» Доработаешь?

– Естественно, это не окончательный вариант, – натянула губы в улыбке Дарья.

– Да! Это то, что надо! – окончательно утвердил понравившийся эскиз Грозовский, отложив его в сторону и хлопнув по нему ладонью.

«Ты просто забыл, на что я способна, – с горечью подумала Дарья. – Я не гений, конечно, как Громова, но тоже кое-что могу… А ты все забыл. Все. Меня, мои руки, мои губы, мой стиль, мой талант, да, талант, ты сам говорил об этом. Ты все сбросил за борт, как балласт, чтобы плыть дальше с другими талантами…

Я сделаю все, чтобы ты вспомнил. Я ни с чем не буду считаться. Ни с кем. Урву кусок своего счастья любой ценой. Зря, что ли, столько лет копья ломала, от папаши-алкаша из Питера удрала, вкалывала как ломовая лошадь? Чтоб вот так мной воспользовались и скинули за борт?..»

Но тут произошло нечто невероятное. Немыслимое по своей наглости и вопиющей несправедливости.

Дверь открылась, вошла Кудряшова. Колыхая безразмерными тициановскими бедрами, прошла к столу, по-хозяйски поправила на ходу букетики, поставила перед носом Димки какую-то коробку с дисками и, мельком глянув на Дарьин эскиз, сказала:

– Ну, и не будет никто такое пиво пить. У него ж вкус как будто металлический!

Грозовский уставился на Кудряшову, будто у той нимб над головой появился. Потом посмотрел на эскиз. И захохотал, как умалишенный.

– А ведь, похоже, она права! Ей-богу, права!

Дима звонко шлепнул Кудряшову пониже спины, как раз в тот момент, когда в переговорную заходили голландцы и холеная переводчица.

– Шухер, господа! – из-за их спины зачем-то выкрикнул Тимур. – Голландцы прибыли!

Как будто в переговорную мог прибыть кто-то другой.

– Хуэнавонд! – Грозовский встал и раскланялся.

Дарья со злорадством отметила, что у него чем-то испачканы брюки.

Вечером Дарья в одиночестве курила в переговорной.

Утвердили эскиз Тимура. Слоган его тоже прошел на ура. Голландцы пообещали долгосрочный контракт.

Грозовский на радостях открыл бутылку шампанского, которая как по мановению волшебной палочки появилась на столе. Вернее, конечно, никакой волшебной палочки не было, шампанское принесла Кудряшова. Увидев рыжеволосую кустодиевскую барышню, голландцы оживленно загалдели, начали переглядываться и даже подмигивать друг другу.

– За… любовь! – ляпнула Кудряшова, когда все подняли бокалы.

Несмотря на глупость и бессмысленность ее тоста, все выпили за любовь весело и с удовольствием.

Не пила только Дарья. Все переговоры она тихонько просидела в углу, рисуя гелевой ручкой на сложенном вдвое листе бумаги миниатюрные портреты Кудряшовой – щеки, веснушки, нос картошкой, кудряшки. Портретов получилось штук десять.

Голландцы не обращали на Дарью никакого внимания, и она подписала портреты грубым и пошлым словом, скопировав почерк Грозовского.

Это даже хорошо, что для всех она просто пустое место.

…Стало прохладно, окно было приоткрыто. Дарья хотела уйти, но в переговорную вдруг ввалилась Надежда. Она обмотала голову жутким красным шелковым шарфом. В честь победы над голландцами, что ли? С трудом отыскав чистую чашку, Кудряшова налила себе остывший кофе, плюхнулась на стул рядом с Дарьей, сбросила туфли и положила полные ноги на противоположный стул.

– Ф-фу! Слава тебе, господи, убрались гости заморские! – прихлебывая кофе, Надежда схватила со стола листы со своими портретами и начала ими обмахиваться. – И чего им дома не сидится, голландцам этим? А Димка? Дались ему эти голландцы! Чего в них хорошего? Хотя вообще-то… – Она прыснула в чашку, и кофейные брызги попали Дарье в лицо. – Сыр у них, конечно, качественный.

Дарья взяла со стола салфетку, вытерла щеку.

– Да… А еще живопись, тюльпаны, мельницы и мальчики, всегда готовые заткнуть пальцем дырку в плотине…

– Это какую еще дырку? – не поняла Кудряшова.

– Ну как же? – чтобы забить навязчивый аромат духов тициановской барышни, Дарья закурила новую сигарету. – Известная легенда о мальчике Питере, заткнувшем пальцем прорванную плотину. «Серебряные коньки», Мери Мейл Додж. Разве ты не читала в детстве?

Дарья с удовольствием отметила мелькнувшее в глазах Кудряшовой смятение. Завхозша сняла ноги со стула и с видимым усилием втиснула их в сиреневые туфли на шпильках.

– А! Конечно, читала! Просто забыла. Уф! Сил больше нет, так замоталась. С самого утра сегодня мне нервы треплют.

– Конечно. С Димкой очень трудно, – затянувшись, усмехнулась Дарья.

– Ну вот еще! С чего ты взяла? – Надежда бухнула чашку на стол.

– Ну… я его хорошо знаю. – Снова затяжка. Снова удар. Проймет – не проймет?

– Это тебе было с ним трудно, а мне – легко.

Улыбается. Только как-то невесело.

– Мне как раз было очень комфортно. Я не питалась иллюзиями.

– И правильно делала.

– С Димкой всегда так.

– Как?

Затяжка. Новый удар.

Да что же она толстокожая-то такая? Толстокожая и большегрудая…

– А так. Ты что, думаешь, первая, кому он предложение сделал? Ты ж не маленькая. Да если всех собрать по Москве, можно женский батальон сформировать – из невест. И все, между прочим, тоже верили, что именно с ней он под венец пойдет!

– Глупости! У нас с Димкой все по-другому!

– По-другому? И что же это он со свадьбой не торопится?

Есть! Проняло! Глаза на мокром месте, голос дрожит.

Тянется за сигаретой. Неужели закурит кустодиевская красавица? Нет, отодвинула пачку, побарабанила пальцами по столу.

– А это, между прочим, я не спешу. Замужество – штука серьезная, чего горячку-то пороть.

Надежда, наконец, заметила портреты на листах, которыми обмахивалась.

– Ой, господи, это еще что за страшилище? – Она вдруг замолчала и спала с лица, найдя сходство с собой и прочитав грязную надпись.

– Да это Димка от нечего делать нарисовал, – улыбнулась Дарья.

Кудряшова встала и, отбросив листы, чеканя шаг, вышла из переговорной.

Подожди, это еще только начало, усмехнулась про себя Дарья.

Надежда брела по вечернему городу, не разбирая дороги. Мимо проезжали машины, обдавая ее мелкими брызгами весенних луж, шли люди, недовольно обходя Надю – идет тут не по своей стороне, – но она ничего не замечала.

«…Можно женский батальон сформировать из невест…»

«…И все верили, что он именно с ней под венец пойдет…»

Она резко остановилась, налетев на какого-то дядьку.

– Совсем уже, – повертел у виска пальцем дядька и, оттолкнув Надю, пошел дальше.

А она вдруг поняла, почему над ней хохотали в офисе, хотя и молочных усов у нее не было, и «костюмчик сидел». Они смеялись, потому что она… дура. Она… Как-то Димка употреблял умное подходящее слово.

Неформат, вот!

Она – неформат.

Надежда пошла дальше, с трудом переставляя ноги. Туфли натерли так, что боль почему-то отдавала в зубы.

Надя достала телефон, позвонила.

– Оль, я дура и неформат.

– Надька, ты чего? Что случилось? – Голос у Ольги был веселый, наверное, она оторвала ее от приготовления ужина. – Мишка, немедленно положи нож на место!

Надя сунула телефон в сумку и побрела дальше.

– Надь, кто тебе такую глупость сказал? – прокричала Ольга, но в ответ услышала только короткие гудки.

…Ну да, почему же она сразу не поняла, как права была Дарья, намекая на «толстые обстоятельства» – ну не для нее, не для Нади Кудряшовой, Димка! Это все равно что затолкать в один букет орхидею и ромашку. Ромашка – это, разумеется, Надя. А то и того хуже – лютик. На такой наступить можно – и не жалко. Это орхидеи холят и лелеют – температурный режим, полив строго по часам, удобрения…

«…Можно женский батальон сформировать…» И она в этом батальоне сто двенадцатая по счету.

Просто удивительный экземпляр.

Не такая, как все.

Неформат, одним словом…

Наиграется Димка с ней, и пополнит она ряды тех, кто «верил, что именно с ней он под венец пойдет».

Ноги разболелись невыносимо. Надя остановилась и растерянно огляделась – куда ее занесло?

Она развернулась и, прихрамывая, пошла обратно.

Дашка, конечно, та еще стерва. Ее Борис бросил, так ей надо, чтоб все вокруг несчастными были. Если бы не эти рисунки, Надя послала бы ее куда подальше.

Но ведь подписаны-то портреты рукой Димки!

Грозовский припарковался возле агентства без особых проблем – вечером мест на стоянке навалом. Настроение было хорошее, он собирался забрать из офиса Надю и поехать кутить в ресторан в честь состоявшейся сделки.

Дима выскочил из машины, привычно брякнул сигнализацией, глянув на окна агентства. В одном из них маячила Дарья с сигаретой. Он махнул ей рукой и побежал к крыльцу.

Сзади взвыли диким скрежетом тормоза. Грозовский на бегу обернулся и увидел, как из-под колес старой «бээмвухи» мелькнула рыжая шевелюра и знакомый красный шелковый шарф.

– Надя! – Диме показалось, что он закричал на пределе возможности своих связок, но крика не услышал.

Или крик потонул в разноголосых сигналах машин, которые, надрывая клаксоны, пытались прорваться в узкую щель между лежащей на асфальте Надеждой и высоким бордюром. Если даже Надя жива, ее мог в любой момент переехать равнодушный лихач.

– Стойте! – взвыл Грозовский, бросившись под колеса машин. – Стойте, гады…

«Гады», словно почувствовав его неукротимое бешенство, притормозили и перестали сигналить.

Дима в два прыжка, едва касаясь ногами асфальта, оказался возле Надежды. Она лежала, раскинув руки, а красный шарф-палантин закрывал ее лицо, отчего у Грозовского подкосились ноги. Рухнув на колени, он взмолился, чувствуя, как срывается голос и перестает биться сердце.

– Надя, не умирай… Надя…

Он не смел приподнять этот шарф – боялся увидеть ее безжизненное лицо, закрытые глаза, бледные щеки, бескровные губы…

Подошел водитель «бээмвухи», белый как мел, трясущимися руками прикурил сигарету.

– Я не виноват… – буркнул он, – сама под колеса прыгнула…

– Надя! – Грозовский все же сорвал с ее лица шарф и вдруг наткнулся на взгляд ее зеленых глаз.

– Ничего я не прыгнула, – сердито сказала Надя и села. – Он из-за угла на красный как полоумный вылетел…

– Надька! – Дима схватил ее за плечи, легонько потряс, стал ощупывать – голову, шею, руки, ноги. – Не болит? А здесь? А так? А тут?

– Димочка… Сейчас заболит, если еще так поделаешь! – Надя попыталась подняться.

Дима подхватил ее под мышки, чтобы помочь, но тут на него налетел водитель, откуда силы взялись – только что белый стоял с трясущимися руками.

– Ты! – пихнул он Грозовского в грудь. – Твоя баба, что ль? Она мне капот помяла! Плати, или… – Он снова толкнул его – теперь уже ощутимо, даже дыхание перехватило…

– Ага… Сейчас заплачу. – Грозовский левой рукой полез во внутренний карман, делая вид, что достает кошелек, а правой зарядил водителю в челюсть. Тот отлетел на свой помятый капот, тут же ринулся к багажнику, судя по всему – за битой.

– Бежим! – крикнула Надя, потянув Димку за руку. – Быстрее!

Они помчались, лавируя между плотно стоящими машинами, заходившимися разноголосым воем.

Где-то вдалеке замелькал проблесковый маячок милицейской машины.

– Быстрее! – Надя неслась впереди Грозовского, забыв про натертую ногу, ушибленное плечо и страдания, терзавшие ее душу еще десять минут назад.

Она неслась, словно каждый день только и делала, что убегала с места происшествия, словно у нее в этом деле был богатый опыт.

– Подожди! – Дима дернул ее за руку, остановив посреди дороги. – Зачем мы убегаем? Мы не виноваты ни в чем!

– Да кто разбираться будет! Оштрафуют в лучшем случае…

– Надька! – Он прижал ее к себе. – Ты что, на тот свет меня отправить хочешь?

Дима поднял ее на руки и понес к своей машине, чтобы она уж точно не наделала больше глупостей – не ринулась под колеса и не удирала, будто они только что ограбили банк.

– Димочка, я… – Надя обхватила его руками за шею, прижалась щекой к плечу.

– Что Димочка?! Что Димочка?!

– Ты… правда расстроился бы, если бы меня… того?.. – Она заглянула ему в глаза.

– Дура! – Грозовский, задохнувшись от гнева, даже потряс ее, чтобы не задавала идиотских вопросов. – Я чуть не умер!

Он впился в нее поцелуем, привычно запутавшись в рыжей гриве волос и продолжая идти, не видя дороги.

«Неформат», – счастливо подумала Надя. И, между прочим, лютикам тоже нужен температурный режим.

Грозовский открыл машину, бережно усадил Надю, словно она была фарфоровой куклой, и вдруг резко сорвал с нее красный шарф.

– Чтобы я больше эту гадость не видел! – Дима отшвырнул шарф, и тот, подхваченный ветром, полетел над дорогой, зацепился за дерево и затрепетал красным стягом.

– Мы куда? – спросила Надежда.

– Праздновать наше спасение.

Они не видели, как в агентстве Дарья отошла от окна и как наглухо закрылись жалюзи…

* * *

Около девяти вечера Ольга убаюкала Петьку и уложила в кроватку.

Она включила в детской ночник, тихонько вышла. Нужно еще помыть посуду и замариновать мясо – на завтра детям был обещан шашлык и игры на свежем воздухе.

Ольга не заметила, как в комнату прокрались Миша и Маша. Отталкивая друг друга, они продолжили, очевидно, уже начатый ранее разговор.

– У нас есть мама и папа, – доверительно сообщил спящему Петьке Мишка. – Еще Машка есть, только она иногда противная.

Маша, пихнув Мишку в бок, перехватила инициативу:

– У нас еще есть Надя и Дима. Мама не разрешает говорить им «тетя» и «дядя», потому что они молодые.

– А они совсем даже не молодые. Они старые…

Миша попытался оттеснить Машу от кроватки, но она вцепилась в бортик и горячо прошептала:

– Чего ты ему слушать мешаешь? Он же маленький!

– Есть еще дедушка Леня. Он приедет скоро с тобой знакомиться. Только это он мне дедушка и Машке, а тебе уже прадедушка!

– А еще бабушка. Бабушка у нас есть! – Машка стукнула Мишку по голове и тут же получила сдачу.

– Врешь ты все! – крикнул Мишка. – Нет у нас никакой бабушки! Она у нас раньше была, а теперь нет!

– А вот и есть, а вот и есть! Только про нее никому говорить нельзя, даже маме!

– Тише! Разбудишь! – испугался Миша, но было уже поздно.

Петя открыл глаза, скривился и закричал.

– Разбудила! – крикнул Миша, ткнув Машу в бок. – Сейчас нам мама задаст!

– Это она тебе задаст, а меня тут не было! – Маша невозмутимо вышла из комнаты, не закрыв за собой дверь.

– Предательница! – Мишка выскочил вслед за ней, в его голосе послышались слезы. – Маме расскажу, как ты обманываешь!

– А я скажу, что это ты меня заманил к Петьке! – Маша бросилась убегать.

В детской Петька заходился громким плачем.

Мишка метнулся к лестнице, но внизу уже слышались торопливые шаги Ольги.

– Сюда! – позвала Маша из раскрытого встроенного шкафа.

Он заскочил в темное нутро и прижался к сестре.

Затаив дыхание, они слышали, как скрипнула дверь детской, как Петька постепенно затих под Ольгину колыбельную…

– Миш, а мама нас меньше Петьки любит? – шепнула Маша.

– Конечно, меньше, – вздохнул Миша. – Мы уже слишком большие, чтобы нас сильно любить.

– Поскорее бы Петька вырос…

– Все равно он всегда будет меньше нас.

Ольга слышала возню в шкафу, слышала шепот, но задерживать «преступников» не стала. Кто-то из них чихнул, в шкафу что-то рухнуло…

Улыбаясь, Ольга уложила заснувшего Петьку в кроватку и на цыпочках вышла из комнаты.

Солнце припекало совсем по-летнему, но порывы прохладного ветра пронизывали насквозь.

Поежившись, Светлана Петровна запахнула на груди пуховый платок и крепко прижала к себе сумку. В сумке были гостинцы для внуков – конфеты, пироги, клубничное варенье и пуховые носки. Муж ворчал, что носки в конце мая не нужны никому, но она все равно взяла – где тут в каменных джунглях в случае холода нормальные носки найдешь?

Мимо с веселым гвалтом пробежали школьники – первая смена закончилась. Светлана Петровна плотнее прижалась к забору спиной, прячась в кустах сирени. Не дай бог, бывшая невестка увидит, скандалу не оберешься. При мысли об Ольге у Светланы Петровны болезненно сжалось сердце.

Наградил же бог подарочком – выдерга, дрянь, уголовница, и гляди ж ты – в Москве устроилась, при деньгах, машина, как крейсер «Аврора», бриллианты в ушах, одежда, какой Светлана Петровна в магазинах отродясь не видела. Если бы не внуки, она б на Ольгу заговор сделала. Может, и не на смерть, а так, на одиночество. Точно. Пусть бы одна, без Стаса, помаялась, и ни один денежный мешок на нее никогда бы глаз не положил. Она и пошла в прошлом месяце этот заговор делать, только Ильинична предупредила, что порча может на Машу перекинуться…

Внучке Светлана Петровна навредить не могла. Машу, солнышко, кровиночку свою, она очень любила. И Мишу любила.

Так уж случилось, что других внуков, скорее всего, у нее больше не будет. Стас запил по-черному, и конца этой беде не предвиделось, если бы не другая беда – тюрьма. Засадили сына на пять лет за продажу краденых запчастей.

А может, Ольга порчу на него навела, ей-то бояться нечего. Жизнь после того, как Стас отдал невестке детей, пошла наперекосяк… Зинка оказалась не таким и подарком, каким казалась сначала. Родить не смогла. Темная история. То ли аборт первый был, то ли воспалительный процесс после него случился. Когда Стас запил, мигом рога ему наставила. Вернее, сначала она наставила, а потом он запил. А главное, с кем загуляла-то? С охранником из продуктового магазина. Тьфу! Охраннику двадцать едва исполнилось.

Светлана Петровна тяжко вздохнула – как же это унизительно, вот так прятаться, чтобы хоть на минуточку увидеть внуков.

Поездка в Москву, конечно, дело накладное. Но принципиально важное. Не должны дети родную бабушку забывать. А то возраст такой – месяц не увидят и не узнают…

Хорошо, что Стас, перед тем, как его в следственный изолятор увезли, шепнул ей на ушко, где у него заначка. Она эти денежки все до копейки на деток потратит. Вернее, на то, чтобы они вместе с ней наконец оказались.

Поэтому в Москву она будет ездить. Пока денег Стаса хватит и пока она своего не добьется.

В глубине школьного двора мелькнули знакомые русые косички, голубое платьице и белые гольфы.

– Маша! Машенька! – Светлана Петровна прильнула к прутьям забора, но тут же отпрянула – вдруг Ольга рядом? К Маше охранника тогда приставят, вообще не подойдешь.

Но бывшей невестки не было, и она снова рискнула.

– Машенька!

Маша услышала, обернулась, увидела бабушку и подбежала. Не то чтобы с большой радостью, но с готовностью – будто ждала.

– Ух ты, звездочка моя, птиченька моя золотая! – Светлана Петровна через прутья дотянулась до Машиной щечки и поцеловала. Схватила за руку, прижала к своей груди.

Господи, унижение-то какое! Будто она преступница – через забор, украдкой с внучкой видеться!

– Соскучилась по бабушке, соскучилась, детонька…

Машка боязливо оглянулась – тоже Ольги боится! – и отняла у Светланы Петровны руку.

– Здравствуй, бабушка.

Светлана Петровна выхватила из заветной сумки кулек конфет, суетливо начала совать его Маше в руки.

– А бабушка гостинчик тебе принесла! Смотри, какие конфеты!

– Шоколадные?

Маша кулек взяла, но опять оглянулась – точно матери боится!

– Шоколадные, шоколадные. Хорошие, по пятьдесят три рубля за кило.

– Мне нельзя шоколадные, у меня от них алр… арлегия.

– Навыдумывали! Как с бабушкой родной жила, небось не было ничего, а тут – аллергия! Деточка ты моя бедная, сиротка ты моя…

Светлана Петровна разрыдалась, понимая, что передать Маше сумку с вареньем, пирогами и пуховыми носками никак нельзя. Куда внучка ее денет? Вон, опять оглядывается, Ольги как огня боится.

– Барышева! – закричал женский голос. – А ну-ка отойди от забора! За тобой приехали!

Машка убежала, не попрощавшись, словно вспугнутая белка. Конфеты она сунула на бегу в портфель…

– Барышева!!! Прости, господи! – Светлана Петровна утерла слезы. – Это при живом-то отце!

Она отошла от забора и решительно направилась к остановке.

Ну ничего, раз заговор нельзя, она найдет другой способ поставить Ольгу на место. Все равно вернет себе внуков, чего бы это ей ни стоило!

Автобус подошел быстро, и Светлана Петровна проверила адрес, записанный на смятой бумажке. По этому адресу принимал маг и чародей, который за три сеанса ставил защиту от тюрьмы.

Светлана Петровна даже часть заначки готова была отдать, чтобы Стаса досрочно освободили.

К Мишке она сегодня не пойдет. Чего зря душу рвать?

Она придумала кое-что получше, чем видеть собственных внуков украдкой, словно воровка.

* * *

К этой встрече она готовилась так, как ни на одно свидание не собиралась. Продумала все до мелочей – от внешнего облика до примерного плана переговоров. План, конечно, был приблизительный – кто его знает, как разговор пойдет, – но она постарается, очень постарается, чтобы он пошел так, как ей надо.

Бежевый брючный костюм, изящные очки и собранные в «ракушку» волосы подчеркивали, что она только деловой партнер, но высоченные шпильки, алые губы, игривый браслет на запястье намекали, что она не сухарь и ничто человеческое ей не чуждо.

И пофлиртовать может, и посплетничать…

Она долго выверяла шаг – сработает, не сработает, – потом решилась. Ничего нарочитого в этой деловой встрече не было. «Стройком» был постоянным клиентом агентства «Солнечный ветер», и неплохо было бы обсудить «дальнейшую рекламную политику». Обсудить и наметить перспективы…

Грозовский, правда, об этом даже не догадывался, потому что это было ее, Дарьино, личное дело и к «рекламной политике» отношения не имело.

Трудность состояла в том, что пробиться нужно было к первому заму Барышева, который никогда рекламой не занимался. Но, к удивлению Дарьи, Игорь Песков с легкостью назначил ей встречу. И с неподдельным интересом выслушал ее предложения, весьма расплывчатые, кстати сказать. И кофе предложил. И с интересом смотрел на игривый браслет, на алые губы и на узкий носок туфли, которую Даша в процессе беседы то скидывала наполовину, то подхватывала на весу и надевала. И с удовольствием давал ей прикурить, отблескивая бриллиантом на мизинце и прозрачным лаком на ногтях.

В общем, она не ошиблась в первом заме Барышева, приглядев его еще год назад на презентации «Стройкома». Ей вовсе не показалось, что Игорь Песков смотрел тогда на Ольгу и Сергея с плохо скрываемой злостью и раздражением…

– Ну что ж, ждем ваших предложений в области лесоперерабатывающей промышленности, – улыбнулся Песков. – Мы развиваем новое направление, а предыдущий опыт сотрудничества с вашим агентством был более чем удачным…

Более дурацкой и бесполезной «деловой» встречи Игорь не проводил никогда, но он-то понимал, что дамочка не с новой рекламной политикой приперлась, а совсем по другому поводу.

Помнил он ее еще с презентации, помнил, с какой неприязнью поглядывала она на жену Барышева. Поэтому и принял, и подыграл – о рекламной политике поговорил и смотрел заинтересованно на все ее прелести. Только вот что-то больно мнется она, ждет, что ли, когда он сам о нужном предмете заговорит?

– Хорошо, к следующей встрече я постараюсь подготовить пакет разработок. Несколько вариантов. – Дарья встала, давая понять, что разговор закончен.

«Уйдет сейчас», – подумал Песков. «Уйду», – подсказала ему глазами Дарья.

– Прекрасно. – Игорь поиграл зажигалкой и откинулся на спинку кресла, показывая, что разговор не закончен. – Что ж! Посмотрим, как у вас пойдут с нами дела. Ваша предшественница отличалась редкой настойчивостью и, я бы сказал, боевитостью.

«Ну, отбивай удар, а то я как дурак час времени потерял», – с раздражением подумал Игорь.

Она села, закинула ногу на ногу и, словно пай-девочка, потупила глазки.

– Боюсь вас разочаровать, – тоном все той же пай-девочки произнесла Дарья, – во мне нет боевитости. У меня не та биография.

– Вот как?! – оживился Песков. – И что же особенного в биографии Ольги Михайловны?

– Ну, как бы это сказать… – Она потянулась за сигаретой, и он нетерпеливо дал ей прикурить, не утруждая себя скрывать свое нетерпение.

– А вы вот так прямо и скажите.

Затянувшись, она долго и томно на него смотрела. Так долго и так томно, что он еле сдержался, чтобы не выругаться вслух.

– Ну?! – всем телом подался он к ней. – Быстрее, у меня мало времени…

Даша чувствовала себя прекрасно. Как после спа-процедур. Цели она достигла, хотя остался неприятный осадок от того, что Песков сразу ее раскусил.

Можно было не придумывать повод для встречи, не наряжаться, а просто позвонить и сказать: «У меня есть компромат на жену Барышева».

Он сам бы примчался.

Как бы то ни было, в теле ощущалась легкость, а в душе гремели фанфары.

Ее план начал осуществляться. Чтобы убедиться в этом, Дарья не сразу ушла от «Стройкома», а постояла еще некоторое время у двери первого зама, сделав вид, что роется в сумке.

– Кошкин? – раздался из-за двери бодрый голос Пескова. – Привет. Как дела у бульварной прессы? Жареными фактами интересуешься? Могу предложить интересные подробности из жизни больших бизнесменов. Точнее, из жизни жен больших бизнесменов. Кое-что из их богатого прошлого…

Убедившись, что снаряд попал в цель, Дарья застегнула сумку и ушла из «Стройкома».

* * *

«Я подумаю об этом завтра» – сказано явно не про Надежду. Она привыкла решать проблемы сразу, на месте и кардинально.

– Почему ты гадость про меня написал? – спросила она Диму в ресторане, когда они отмечали голландский заказ.

– Какую гадость? – едва не подавился он.

– Такую. Портреты мои уродливые нарисовал и подписал словом из пяти букв.

Дима уставился на нее как на сумасшедшую.

– У тебя правда ничего не болит?

– Нет.

– А по-моему, сотрясение легкое есть. Я, матушка, портретов рисовать не умею. И плохих слов из пяти букв не знаю.

Надя поверила ему сразу, впрочем, она ему поверила тогда еще, у машины, когда он щупал ее, мял, отыскивая переломы, и орал «Дура!».

Они здорово напились, потом бродили по ночному городу и целовались. А ночью, в постели, после долгой и сумасшедшей любви, Грозовский заставил Надю поклясться, что она никогда не будет переходить дорогу в неположенном месте. И не просто поклясться, а на бумаге, в письменном виде.

За окном уже занимался рассвет, а Надя все писала свою клятву под его диктовку, пропускала слова, делала ошибки и хохотала, потому что клятву с ошибками и пропущенными словами он не принимал, и приходилось писать снова.

В общем, Надя не выспалась и теперь ходила по агентству, пьяная от любви и от счастья, не совсем понимая, что вокруг происходит и что ей нужно делать.

Она уже хотела было запереться в своем кабинете и самым наглым образом немного поспать, как вдруг заметила в коридоре Диму, который радостно обнимал высокую блондинку.

– Наташка! Где тебя носило?! Три года! – Он расцеловал блондинку в обе щеки и в нос. – Нет, погоди – четыре! Четыре года ни слуху ни духу!

Наталья потрепала его по щеке.

– Не ври, Димка, я тебе писала.

– Писала! Две с половиной открытки за четыре года!

– Опять врешь! Письма я писала, а не открытки! Ты ужасный врун, Димка! Но все равно я по тебе жутко соскучилась! Иди, целовать буду!

Наталья притянула Грозовского за уши и зацеловала лицо.

Она была самый что ни на есть формат – длинноногая, с узкой талией, высокой грудью, пухлыми губами. Высший класс…

Димка ничуть не сопротивлялся ее поцелуям! Наоборот, подставлял лицо, а потом весело огляделся по сторонам и, не замечая Надежды, сообщил всем невольным свидетелям:

– Это сокурсница моя! А вы что подумали? – И, обняв Наталью, затолкал ее в свой кабинет. – Давай, заходи. Сейчас запремся с тобой и нацелуемся досыта.

Так и не заметив Надежду, Грозовский захлопнул дверь почти перед ее носом.

Во рту у нее пересохло.

«Можно батальон сформировать из невест…»

Надя вдруг пожалела, что вчера «бээмвуха» ей ничего не сломала.

Подошла Дарья и мягко, вкрадчиво пропела:

– Однокурсница?.. Ну-ну… Впрочем, возможно, и однокурсница… в том числе…

Надя дернулась, отстранилась, хотела послать Дарью подальше, но язык словно к небу прилип.

Дверь кабинета Грозовского распахнулась, едва не ударив Надежду по носу, вывалился Дима в обнимку с Натальей и, что-то шепча ей на ухо, пошел к выходу.

Интересно, если бы она, Надя, погибла вчера, он сегодня точно так же целовал бы и обнимал однокурсницу?..

– Да не расстраивайся ты так, – легко толкнула ее в плечо Дарья. – Ерунда все это. Привыкнешь.

– Ты о чем? – посмотрела на нее в упор Надежда. – Если о своих художествах, то у нас вахтер в общежитии лучше рисовал. В сортире место твоим художествам.

И все-таки, несмотря на неожиданное хамство Кудряшовой, день определенно удался. Вернее, именно потому, что день удался, Кудряшова и нахамила.

Дарья довольно потянулась, глядя вслед Надежде, и пошла на ресепшн – кофе попить, с девчонками поболтать, – сегодня можно уже и расслабиться.

У стойки ресепшн маялась какая-то плохо одетая девица.

– Простите, пожалуйста, – промямлила она, обращаясь к охраннику, – это агентство «Солнечный ветер»?

Охранник молча кивнул.

«О господи, очередной самородок из Мухосранска, что ли?» – всерьез озаботилась Дарья, рассматривая стоптанные туфли девицы и видавшую виды сумку.

– А вам кого? – высокомерно поинтересовалась Даша у предполагаемого самородка.

– Вы не подскажете, как мне Громову найти? Ольгу Громову.

– А зачем она вам?

– Вы ее знаете, да? – обрадовалась девчонка.

– Предположим, знаю.

Может, не следовало признаваться? Сейчас Громова возьмет эту замухрышку под свое крылышко и…

Девчонка вцепилась в ее руку и затараторила, будто боялась не успеть все сказать.

– Вот хорошо, а то я не уверена была… По старому адресу нет никакого агентства. С таким трудом узнала, куда оно переехало… Нашла, но не уверена была… Меня Люда зовут.

– Так, короче! Громова вам на какой предмет нужна? – Даша выдернула свою руку из цепких пальчиков.

Люда, смутившись, глянула на дверь, словно решая – не удрать ли, – но вдруг решительно выпалила:

– Она не мне нужна, а одному человеку! Мне она не нужна, я таких, как она, вообще презираю!

– Ого! Не слабо! Это за что же?

Дарья ласково взяла Люду под локоток и увела в угол, в курилку. Похоже, разговор предстоит не для чужих ушей. И кажется, удачи этого дня еще не закончились.

– Громова бросила одного человека… А он ее любит и жить без нее не может! В нем никакой жизненной силы нет. И профессор говорит, и врач палатный, что в нем совсем нет к жизни желания, понимаете? У него ранение тяжелое, а она… Громова эта бросила его! Я таких, как она, много перевидала… У нас госпиталь военный. Много тяжелых. А такие, как Громова, они, пока парень здоровый, и любовь с ним крутят, и замуж собираются, а как он сляжет с тяжелым ранением, так и нет их…

– Вы кто? – прервала ее Дарья.

– Медсестра.

– Понятно. А этот, тяжелораненый, он кто?

– Кравцов Дмитрий Иванович. А вы его тоже знаете?

– Нет, не знаю. Но телефон Ольги дать могу. Записывайте.

Люда выудила из сумки замызганный карандаш и бланк рецепта.

Нет, определенно удача улыбнулась Дарье ослепительной голливудской улыбкой.

* * *

Стрелка спидометра приближалась к отметке сто, и это была непозволительная для города скорость, но Ольга, видя плотно сжатые губы и жилку, пульсирующую на виске Сергея, не решалась ему ничего сказать.

Впрочем, когда стрелка все же легла на сотню и задрожала, готовая двинуться дальше, Ольга все же сказала:

– Сереж, сбавь скорость…

Он послушно нажал на тормоз, и спидометр так же послушно отреагировал, показав скорость шестьдесят километров в час.

Ольга положила ладонь на его руку, державшую руль.

– Сереж, ну ведь ничего же не изменилось, – тихо сказала она. – Рано или поздно все равно бы нашелся подонок, который узнал о моем прошлом и попытался бы заработать на этом.

Сергей кивнул, но ничего не ответил. Рука его под Ольгиными пальцами была напряженная и прохладная.

Она знала – когда у него так холодеют руки и пульсирует на виске жилка, Барышев с трудом сдерживает бешенство.

Они подъехали к дому, поставили машину в гараж, зашли в гостиную, а Сергей все молчал. Ольга хотела включить свет, но он перехватил ее руку.

– Не надо.

Барышев подошел к окну. Его силуэт на фоне едва занимающегося рассвета выглядел могучим и грозным, как вулкан, готовый извергнуть лаву. Ольга почти физически ощутила, как ему тяжело сдерживать эту мощь в тот момент, когда ее попытались оскорбить и унизить.

– Подонки, – глухо произнес он, сжимая в ярости кулаки. – Они думают, что им все дозволено! Они думают, что я не могу им ответить! Сволочи! Я эту газетенку паршивую… – Он шибанул кулаком в стену. – Я эту мерзость!.. Я их уничтожу!

– Сережа… – Ольга подошла к нему, обняла, погладила бледную щеку. – Когда я выходила за тебя замуж, ты все обо мне знал.

Он уткнулся ей в плечо, его дыхание обожгло шею. Ольга погладила его по затылку.

– Ты знал, что я сидела в тюрьме, знал, что мое прошлое всегда будет со мной. Оно никуда не денется, и его нельзя изменить. Ты все это знал, и ты на мне женился…

– Оль, я не позволю… – Он дернулся, но она удержала его, прижав к себе.

– Погоди! Я не все сказала… Я поверила в то, что тебя ничего не испугает. Мое прошлое будет напоминать о себе, этого не избежать… А ты… как будто стыдишься меня. Ты впал в нелепую истерику…

Он вырвался из ее объятий, схватил за плечи и крепко встряхнул.

– Я просто не могу допустить, чтобы кто-то смел о тебе так говорить! Так думать! Слышишь?! – Его глаза горели бешенством, а руки были горячими, будто температура зашкалила за сорок.

…Как же она не хотела идти сегодня на этот прием! Но Сергей убедил ее – очередной раз убедил! – что эта светская тусня – часть его бизнеса. Впрочем, Ольга и сама это знала, на одном из таких приемов ее когда-то лично представили Барышеву, и как знать, если б не представили, стоял бы он сейчас рядом с ней – бледный и яростный оттого, что кто-то попытался ее унизить?!

Две дамочки подошли к ней, когда она в одиночестве потягивала шампанское, а Барышев вел светскую беседу с высоким господином и, очевидно, беседа давала результат, исчисляемый немалой суммой.

– Прекрасно выглядите, – пропела дама с черными бриллиантами в ушах.

– Спасибо, – сказала Ольга.

– Версаче? – кивнула вторая светская львица на ее платье.

Ольга потеряла из вида Сергея, поэтому не сразу поняла вопрос.

– Что? Ах, да, кажется…

Она продолжала глазами выискивать Барышева, когда ей под нос бесцеремонно ткнули газету.

– Хотите почитать? Тут про вас пишут, – дамочка, имя которой Ольга так и не смогла вспомнить, широко улыбнулась.

– Про меня? – Взяв газету, Ольга бегло прочла заголовок – «Жена главы «Стройкома» Сергея Барышева – бывшая уголовница».

– Это правда? Вы сидели в тюрьме? – Ольге показалось, что эхо подхватило гнусавый голос «бриллиантовой» дамы и разнесло ее слова по всему залу, по всем его укромным уголкам, и даже выплеснуло их в открытые окна, чтобы слова эти неслись по улицам, ужасая прохожих.

– …в тюрьме? Вы сидели в тюрьме?..

Оказалось, это не эхо. Просто дама все настойчивее и громче повторяет вопрос, стараясь привлечь к Ольге внимание окружающих.

На них стали оглядываться – сотни холеных лиц – и сотни унизительных холодных усмешек делали эти лица одинаковыми. Не мужскими, не женскими – отвратительными, как безликая липкая масса.

Где-то послышался смех. Кто-то фыркнул. Кто-то с брезгливостью сказал: «О, господи!» Кто-то, вскрикнув, разбил бокал, а кто-то даже показывал на нее пальцем…

Ольга почувствовала себя маленькой, голой и беззащитной, но только на пару секунд.

Она даже разглядела на некоторых лицах сочувствие – или ей только показалось, что разглядела? – но это придало ей сил.

Она медленно сложила газету вчетверо, вскинула голову, распрямила плечи и ослепительно улыбнулась.

– Это правда, я сидела в тюрьме! – громко сказала она, и толпа подалась к ней, сгустилась и спрессовалась, как грозовая туча.

Послышались возгласы:

– Какая прелесть!

– А за что?

– За воровство, наверное?

– Ну почему же за воровство? – еще ослепительнее улыбнулась Ольга и выкрикнула, выплюнула в лицо этой жаждущей развлечений толпе: – За убийство!

Откуда-то появился Барышев, он разрубил толпу надвое, рассек своим телом, как ледокол, заставив отшатнуться и не дав никому выплеснуть эмоции на Ольгу-«убийцу».

– Сережа! – Она вцепилась ему в правую руку, испугавшись, что он ударит кого-нибудь. Но он выхватил у нее газету и, сунув ее «бриллиантовой» даме в глубокое декольте, вывел Ольгу из зала по образовавшемуся коридору, который он прорубил…

Она хотела сказать, что все это ерунда, что не надо расстраиваться, что ее невозможно обидеть, что они должны быть готовы к таким грязным играм – он сам это говорил! – но поняла, что Сергей ее сейчас не услышит.

Они сели в машину и помчались домой каким-то странным маршрутом – в объезд и еще раз в объезд, и долго кружили так до рассвета, когда Сергей наконец послушавшись ее, сбавил скорость и приехал домой.

…И только теперь, в полутемной гостиной, он дал выход своей злости и горечи.

– Я уничтожу их! – Барышев снова метнулся к окну, но Ольга схватила его за рукав.

– Стой! Мне плевать! Слышишь, мне плевать на то, что они обо мне говорят и что думают! Мне важно только то, что обо мне думаешь ты! Ты! Ты! – Ольга уже кричала ему в лицо, и Сергей замер, затих – бледные щеки порозовели, а кулаки разжались…

– Мне плевать на всех! – Она даже поколотила его кулаками по груди, чтобы он понял наконец.

Он и понял – схватил, сграбастал ее в объятия, зацеловал плечи и грудь, лицо и руки, а потом начал сдирать бретельки вечернего платья, чтобы добраться до остального… Стоило надевать это платье от Гуччи, кстати, а не от Версаче, чтобы он вот так сорвал его, и не только сорвал, но и порвал к чертовой матери, потому что сниматься оно не желало…

– Я люблю тебя, Оля, слышишь! Люблю! Мы с тобой вместе, нам ничего не страшно. Я люблю тебя…

За окном стало совсем светло. Какая-то птица громко кричала, заглушая шум раскинувшегося внизу проспекта.

Песков курил в кровати и думал, думал…

Вечером, на приеме, он вдруг почувствовал шаткость своих позиций. Ну вышла статейка про жену Барышева, и что?.. Повеселились все ровно три минуты и забыли. После того как шеф с женой ушли, никто слова дурного не посмел сказать ни про него, ни про Ольгу…

Какой-то он больно уж мощный, этот Барышев. По такому сплетнями и дрязгами бесполезно палить, только из автомата, и то… не факт, что возьмет.

Сигарета давно погасла, но Игорь не замечал, тянул и тянул бесполезный окурок.

Сегодня на этой тусовке он стал свидетелем разговора между шефом и Маргаритой Грачевой, генеральным директором «Авгура».

– «Стройком» с подобными задачами дело имел и до сих пор вполне успешно справлялся, – уверенно заявил Барышев Маргарите Олеговне.

– Считаете, что «Стройком» тендер уже выиграл? – усмехнулась она.

– В общем и целом – да.

– Не рановато?

– Я привык все просчитывать заранее.

– Хорошая привычка. Но может и подвести, – опять усмехнулась Грачева, поискав глазами Пескова.

– Сразимся в честном бою, – вроде как пошутил Барышев.

– С женщиной? Ну и мужчины нынче пошли. – Глаза у Маргариты нехорошо заблестели. Песков понял, что надо спасать положение. Как бы ему от этих шуток худо потом не стало…

Он уже придумал повод, чтобы отвлечь шефа от опасной пикировки, но тот сам кого-то заметил и ушел, тотчас забыв про Маргариту Олеговну, будто про незначительное обстоятельство.

– Ну? Как продвигаются наши дела? – Рита подхватила Пескова под руку, как доброго знакомого.

– Продвигаются, продвигаются. – Он высвободил руку и тревожно огляделся, не заметил ли кто, что он накоротке с гендиректором «Авгура». – Может, не будем их обсуждать прилюдно? Извини. – Песков ринулся было подальше от компрометирующей его Грачевой, но она ухватила его за рукав и прошипела в ухо:

– Не зарывайся, сокол. Помни, что из моей кормушки кормишься.

Кормится он! Еще и не начинал… Как-то не очень верится, что можно осилить Барышева без… огнестрела…

Песков наконец заметил, что сигарета погасла, и прикурил новую.

После сегодняшнего приема он вдруг ясно почувствовал, что позиции надо укреплять. Возможно, даже менять стратегию…

* * *

Надя подумала-подумала и решила, что ерунда все это – однокурсницы и одноклассники. Да если бы она сейчас Вадика Мишина встретила, который за соседней партой сидел, до смерти бы затискала! Димка ж не виноват, что его однокурсница на голливудскую диву похожа!

Одним словом, хорошее настроение вернулось. Ну если не такое уж и хорошее, то вполне нормальное. Тем более что Димка вечером сказал:

– Жаль, я тебя с Наташкой не познакомил. Ты где была?

– В кабинете спала, – ответила Надя.

С тем же вопросом налетела на нее на следующий день бухгалтерша, едва Кудряшова вошла в агентство.

– Ты где была?

– А что? Дима искал? – испугалась Надя.

По дороге на работу она решила заехать в магазин и обновить запасы косметики.

– Звонили тебе! Охранник из вашего дома!

– О, господи… – Надя схватилась за сердце, потому что охранник никогда просто так бы не позвонил.

Может, она воду в ванной не выключила и залила соседей? Или… чайник оставила на плите, и Димкина квартира горит синим пламенем?

– Ой, мама родная! – Надя бросилась к выходу, но откуда-то взявшаяся Дарья остановила ее:

– Да ничего страшного! К тебе приперлись какие-то люди. Охранник по телефону сказал, «с узлами», деревня деревней. Ну и… они сидят там под дверью. Ждут.

– Ой, мама родная… – Наде совсем поплохело. С этими передрягами – «лютики-ромашки, любит не любит» – она совсем забыла, что…

Надя сорвалась с места и, едва не растянувшись на скользком полу, выскочила из агентства.

– Дерганая какая-то, – пожала плечами бухгалтерша.

– Задергаешься тут, – усмехнулась Дарья, с удовольствием потянулась и пошла к себе.

Что ж, посмотрим, как Грозовский переживет нашествие деревенских родственников «с узлами».

Вечером, когда Ольга уже уложила Петю спать, вдруг зазвонил телефон.

Испугавшись, что сын проснется, она бросилась к трубке, схватив ее раньше, чем подоспел Барышев.

Сначала Ольга не поняла ничего.

Звонкий девичий голос сообщил ей, что у Кравцова тяжелое ранение.

Какой Кравцов?

Что за Дмитрий Иванович?

Потом вдруг вспомнила – Митяй! Снова привет из прошлого…

Сергей смотрел на нее вопросительно.

– Ошиблись, – дрогнувшим голосом сказала Ольга и по его потемневшему взгляду поняла – он догадался, что она соврала.

Грозовский пришел домой в отличном настроении и пораньше.

В планах был ужин, валяние на диване с книжкой, и на десерт – любовь, разумеется…

В прихожей он споткнулся о большие баулы.

«Опять, что ли, Надька шопинг устроила?» – с неудовольствием подумал Дима, но заметил, что баулы какие-то странные, не из супермаркета и уж тем более не из бутика.

– Надя! – крикнул он, переминаясь с ноги на ногу и не зная, как переступить через эти баррикады.

Она появилась в халате и с маской на лице.

– Что это? – Рядом с баулами обнаружились кирзовые сапоги и женские туфли образца восьмидесятых на белой подошве-«манке».

– Димочка, ничего страшного… Приехали дядя Толя и тетя Зина.

Надя невинно похлопала рыжими ресницами, пальцем смазала с лица что-то белое и облизала его.

– Ка…кие еще дядя Толя и тетя Зина?

– Мои… Ну, я же тебе рассказывала…

Дима убей не помнил ничего ни про дядю Толю, ни про тетю Зину. Наверное, Надя как-то… вскользь рассказала.

Он перелез через жуткий затор из тюков и обуви, заглянул в гостиную.

На его диване, его любимом месте перед плазменной панелью, лежал небритый мужик в тельняшке и хрустел огурцом.

Дядя Толя, наверное, догадался Грозовский. Тетя Зина, с красными волосами и в куцем халате, делала перестановку – журнальный столик тащила на место торшера, а торшер на место журнального столика.

Дима отпрыгнул в прихожую, пока его не заметили.

– Так! Немедленно, слышишь, я требую, чтобы эти люди немедленно покинули мой дом, – подчеркнуто спокойно и тихо сказал он.

– Ой! Господи, чего так грозно-то? Куда они пойдут-то, они первый раз в Москве, – прошептала Надя.

– Это не мое дело и не твое тоже. – Он не выдержал своего показного спокойствия и с позорной нервозностью пнул кирзовые сапоги. – Или, может, они теперь будут с нами жить?

– Нет, конечно, они уедут, но только… не прям сейчас. – Надя прижалась спиной к двери гостиной, словно желая грудью защитить дядю Толю и тетю Зину.

– Тогда «прям сейчас» уеду я! – заорал Грозовский.

– Тише, Димочка, – испугалась Надя. – Ну потерпи, ну, совсем-совсем немножечко… – Она хотела применить испытанный прием – поцелуй, – но он отшатнулся.

– Умойся!

– Это же сметана домашняя, для кожи самое то… Пойдем, я вас познакомлю!

– Нет! – всерьез испугавшись, отшатнулся он, но Надя все-таки ухватила его за руку и потащила в гостиную.

По телевизору шел футбол.

Перестановка была закончена, и тетя Зина по-хозяйски оглядывалась, что бы еще исправить в этом скучном интерьере.

Надя вытолкнула Грозовского перед собой.

– Вот. Вот это мой Дима. Знакомьтесь.

Дядя Толя, не отрывая глаз от футбола, протянул Грозовскому заскорузлую, с въевшейся грязью руку.

– Дядь Толь, – отрапортовал он. – Гол, мать твою!

– Грозовский. – Дима пожал протянутую руку с тем же чувством, с каким фотографировался в Таиланде со змеей на шее.

– Зинаида Васильевна мы, – ткнула его под дых тетя Зина и громко захохотала, когда Дима закашлялся.

– Вы садитесь, садитесь, пожалуйста, – выдавил он.

– Гол, мать твою… – Дядя Толя пультом выключил телевизор и действительно сел, уставившись на Диму. Пахнуло чесноком и дешевым одеколоном.

– Да куда ж тут сядешь-то, ни одного места мягкого нет! – Всплеснув руками, тетя Зина озабоченно выглянула в окно. – Это что же за жизнь-то! Ни одного деревца из окна не видать! Удавиться!

«Это точно», – подумал Грозовский и предложил светским тоном:

– Хотите чего-нибудь выпить?

…Как говорится, надо расслабиться и получить удовольствие.

– Выпить? – оживился дядя Толя. – Ну что ж, можно…

Грозовский сходил на кухню, принес бутылку виски и четыре рюмки.

Надя, вжавшись в стену, наблюдала за ним с веселым ужасом.

– Ну ты видала! – обратилась к ней тетя Зина. – Чуть что, сразу выпить! И твой такой же, смотрю.

«Да, я такой же», – с тихой яростью подумал Грозовский, разливая спиртное.

– А водки, стало быть, нет, – поскучнел родственничек, разглядывая бутылку. – Самогон пользуешь?

– Это виски, дядь Толь, – объяснила Надежда.

– Виски? Ну, со свиданьицем! – Дядя Толя поднял рюмку, но не стал ни с кем чокаться, нетерпеливо опрокинул ее в рот и сморщился. – Что ты мне мозги компостируешь? – набросился он на Надю. – Что я, самогон не отличу?

Тетя Зина не стала пить, поставила рюмку на подоконник, снова выглянула в окно.

– Ну хоша бы кустик какой!

Раздался звонок в дверь. Дима, так и не отпив ни глотка, поставил рюмку и пошел открывать.

Хоть бы это был отряд ОМОНа с облавой на деревенских гостей!

На пороге стояла улыбающаяся Наташка с огромной статуей пигмея из черного африканского дерева в руках. Пигмей держал копье, направленное на Грозовского.

Дима зажмурился, открыл глаза, но ни пигмей, ни Наташка не исчезли.

– Не ждал?! – радостно завопила она и бросилась целоваться.

– Проходи, – обреченно пригласил ее Дима в гостиную.

…Расслабиться и получать удовольствие.

– Здрасьте! – Наталья бухнула пигмея посреди комнаты и весело оглядела присутствующих. Копье с грохотом выпало и покатилось по полу.

Диме показалось, что Надежда при виде Наташки побледнела даже под своей сметаной. Или пигмей ее так напугал?

– Трофимыч! – ткнул пальцем в пигмея дядя Толя. – Ты посмотри, мать, ну чисто Трофимыч с МТС Лодыженской! Он всю жизнь тормозную жидкость пьет, – доверительно сообщил дядя Толя Наташке. – Через нее и почернел весь.

Грозовский схватил со стола бутылку и стал пить прямо из горла виски, или что там в этой бутылке было…

* * *

Светлана Петровна разложила фотографии внуков перед Ильиничной. Она, как приехала из Москвы, сразу к соседке побежала на судьбу свою жаловаться.

– Это где же такое видано, чтобы бабку родную внуков лишать! – запричитала Ильинична, взглянув на снимки. – В старости-то кто кормить тебя будет?

– Я ж им всю душу… – всхлипнула Светлана Петровна. – А денег сколько на них пошло! Я ж ничего для деток не жалела. Все самое лучшее!

– А отцу-то долго еще отбывать?

– Не знаю толком, по сроку-то еще четыре года, но мы на амнистию надеемся… – Она утерла глаза скомканным платком и выпалила зло, с надрывом: – Все она! Гадина! Мужу денег пожалела, от тюрьмы выручить! Ведь безвинно страдает сыночек, безвинно! Ну ничего, отольются ей слезоньки мои, отольются! Завертится, гадина! Я знаю, что мне делать, знаю!

Ильинична сочувственно покачала головой:

– Может, отвару успокаивающего возьмешь?

– На кой мне отвар твой… Все равно не успокоит. А знаешь что… – Светлану Петровну вдруг осенила мысль, не имеющая отношения к ее грандиозному плану, но очень дельная. Она наклонилась к Ильиничне и горячо зашептала: – Если стерву эту нельзя заговорить, ты мужика ее, Барышева, можешь… на смерть?!

– Точно этого хочешь? – нахмурилась Ильинична.

– Точно, – ощутив холодок в груди, кивнула Светлана Петровна.

* * *

От Митяя осталась тень…

Ольга сначала даже подумала, что зашла не в ту палату, но потом увидела, поняла – вон те глаза, переполненные болью, впалые серые небритые щеки, которые подпирал белый корсет, исхудавшие руки поверх простыни, – это он…

– Митяй… – Ольга положила сетку с апельсинами на тумбочку, присела на край кровати, взяла его за руку. Глаза наполнились слезами, когда она ощутила холодные, исхудавшие пальцы в своей ладони.

– Как ты меня нашла? – еле слышно спросил он слабым голосом.

– Неважно, Митяй, неважно… Главное, что нашла. Ты помолчи, мне сказали, тебе нельзя много разговаривать. Помолчи. Все будет хорошо. – Голос предательски задрожал, и Ольга замолчала.

– Да нет… хорошего уже ничего не будет. Видишь… какой я… Красавец… Любо-дорого посмотреть. – Он усмехнулся и сжал Ольгину руку. В его глазах с новой силой вспыхнула боль, не физическая – душевная.

Ольга почувствовала себя виноватой. Все-таки почувствовала, хотя до последнего сопротивлялась ощущению вины.

Митяя последний раз она видела год назад. Он заехал в агентство, пригласил ее в кафе. Она пошла с неохотой, лишь бы коллеги не заметили, какими глазами он на нее смотрит…

– Я уезжаю, Оль, – сказал он тогда, глядя на нее, как раненый зверь.

– Далеко? – без интереса спросила Ольга.

– В Чечню.

Она уставилась на него – шутит?

Нет, не шутит, глаза – жесткие, руки того и гляди раздавят кофейную чашку.

– Митяй, может…

– Все решено, уезжаю. Я люблю тебя, Оль. Куда мне с этой любовью? Только в Чечню. Так что, может, видимся в последний раз. Прощай!

Он встал, как-то шутовски поклонился и ушел.

Ольга тогда с раздражением подумала, что это шантаж – мол, если не удержишь меня сейчас, умру как герой. И ты виновата будешь.

А потом звонок медсестры и обвиняющий девичий голос: «Он вас любит, а вы, вы…»

Конечно, не приехать Ольга не смогла. И виноватой себя все-таки почувствовала…

Любовь – жестокая штука, скрутит, сломает, в Чечню отправит, а потом вот так прикует к кровати тяжелым ранением. У каждого своя любовь, но есть у нее одна черта общая – не поддается она ни разуму, ни воле. Так что не шантажировал ее Митяй, когда уезжал в горячую точку, а от любви спасался… Руку ее сжимает, словно удержать хочет, а в глазах – мука мученическая.

– Глупый ты, Митяй. – Ольга больше не стала сдерживаться и дала волю слезам. – Какой же ты глупый… Улегся тут и лежишь. Разве так можно? Это же безобразие какое-то… – Она засмеялась сквозь слезы, и он улыбнулся ее «строгому выговору», сделанному со слезами и смехом.

– Ты чего ругаешься? Пришла и ругаешься.

– А что ж с тобой делать? Тебя разозлить надо. Вот разозлишься как следует… и встанешь!

– Как у тебя просто все… – Митяй осторожно высвободил руку. – Злости во мне хватает… Если бы она помочь могла, я б уже бегал…

– Тогда перестань злиться, – строго потребовала Ольга.

– Ты уж что-нибудь одно выбери. А то я совсем запутался, – улыбнулся Митяй.

В палату вошла молоденькая медсестра с капельницей. По ее настороженному взгляду Ольга поняла – это она звонила и горячо выговаривала: «Он вас любит, а вы!..»

Ольга встала, собираясь уйти, но Митяй схватил ее за руку:

– Не уходи, подожди! Это недолго. Мы ж не поговорили совсем!

Медсестра уже растирала его левую руку, искала вену иглой…

– Я еще приду, Митяй! Обязательно приду. Ты только лечись давай. Лечись и выздоравливай.

Он в отчаянии дернулся, пытаясь задержать Ольгу, иголка выскочила из вены.

– Тихо, иглу сломаете! – Медсестра снова бросила взгляд на Ольгу, в котором отчетливо читалось: «Стерва!»

На душе кошки скребли. Больничные стены давили, а от запаха лекарств закружилась голова. Ну что, что она может еще сделать, чтобы Митяй не страдал?!

Возле сестринского поста стоял врач – молодой, серьезный, в очках с толстыми линзами. Ольга, не сдержавшись, с такой горячностью схватила его за руку, что он вздрогнул и отшатнулся.

– Простите… Я бы хотела с вами о Кравцове поговорить, Дмитрии. Вы его врач?

Он цепко, с ног до головы осмотрел Ольгу и, судя по насмешливому взгляду, поставил диагноз – «богатая фифа».

– А вы ему кем приходитесь? – спросил он.

– Я? Никем. То есть… он мой старый знакомый.

– Понятно, – усмехнулся доктор. – Так что вас интересует?

– Как он… И вообще… – Ольга смутилась почти до слез. Ну да, она в этих серых стенах и стерва, и «богатая фифа». Бриллиантами блестит, а в сумке то мобильник затрещит, то автосигнализация на брелке брякнет… Деловая, сил нет, а тут несчастье, слезы и боль. Хоть бы телефон выключила или сигнализацию без звука сделала, а еще бы лучше макияж смыла, бриллианты сняла, да и халат накинула. А то…

Да бежала она сюда как бешеная – помочь, уговорить, пожалеть и подбодрить. Не подумала ни о сигнализации, ни о халате, ни о бриллиантах.

И не смотрите на нее, как на последнюю сволочь!

– Может, нужны какие-то лекарства? – решительно спросила Ольга, глядя в упор на врача.

– Что ж, у него состояние средней тяжести, хотя и стабильное, – вздохнул тот. – Ранение в позвоночник – это, как вы сами понимаете, штука серьезная… А с лекарствами… если понадобятся… Пока не надо.

– А он… ходить будет?

– Должен. Спинной мозг не поврежден, только ущемлен. Корешки целы, чувствительность не потеряна. Вообще-то, ему крупно повезло, вашему старому знакомому. Беда только в том, что он не хочет.

– Что… не хочет? – не поняла Ольга.

– Ходить. – Врач опять посмотрел на нее, как на стерву и «богатую фифу» – с колючей насмешкой. Мол, понятно теперь, из-за кого не хочет… – Это, к сожалению, главное.

Из палаты Митяя вышла медсестра-девчонка, катя перед собой капельницу. Она стрельнула в Ольгу теперь уже откровенно ненавидящим взглядом.

Да что же это такое?..

– Депрессивное состояние, – продолжал объяснять врач, – апатия, потеря интереса к жизни. Если так будет продолжаться, то за результат я не поручусь. В итоге все может кончиться инвалидным креслом.

И виновата в этом будет она, Ольга…

– И что же делать?

– Лечить! Ну, и… – Он опять цепко оглядел ее с головы до ног – пусть фифа, пусть богатая, но совести-то, наверное, хоть чуток осталось?.. – Чаще его навещайте. Извините, я должен идти. – Врач стремительно двинулся по коридору, но обернулся. – Чаще, чаще! Это как раз главное лекарство!

На совесть ее надавил. Мол, не все же в этой жизни деньгами измеряется. Ольга почувствовала себя глупым чванливым павлином.

Да как же им объяснить?..

Она догнала сердитую медсестру с капельницей.

– Девушка, скажите, а нельзя организовать, ну, что-то вроде дополнительного дежурства? За деньги, разумеется.

Черт ее дернул про деньги заговорить! Медсестра полоснула уничтожающим взглядом и подчеркнуто сухо сказала:

– В отделении и так медперсонал дежурит.

– Ну, вы же понимаете, о чем я говорю…

– Понимаю! Я вас очень хорошо понимаю! – Медсестра ее ненавидела, презирала и даже не пыталась скрыть это.

– Наверное, вы мне звонили? – догадалась Ольга. – Вы Люда?

– Ну, а если и я?

– Ну, а если вы, тогда объясните, почему вы так со мной разговариваете?

– Объяснить?! – прищурилась Люда. И выпалила Ольге в лицо все, что знала, думала, о чем догадывалась…

– Пойдемте, я вам кое-что расскажу. – Ольга взяла ее под руку и вывела из корпуса во двор, где гуляли больные.

Она, как на исповеди, рассказала этой жаждущей справедливости девчонке историю своей жизни. Как батюшке рассказала.

Глаза у Люды постепенно теплели, и наконец в них вспыхнуло искреннее раскаяние.

– Вы не сердитесь на меня, Оля! Я же ничего не знала… С ним вместе товарищ был, так он мне и рассказал… про вас. Он тоже думал, что вы его невеста! А я смотрю, под подушкой у Дмитрия Ивановича фотография ваша… Ой! Какая же я дура! – Люда схватилась за пылающие щеки. – Вы не говорите Мите ничего, пожалуйста! Ни про мужа, ничего… Не надо. Дайте ему на ноги встать. Обманите. У него сегодня такое лицо было, когда вы пришли… А то он все смотрит и смотрит в стенку, а глаза тусклые… Ему ходить надо учиться, я ему все ходунки в палату привожу, а он на них и не глянет. Ну обманите его, пожалуйста! – Люда молитвенно сложила на груди руки и с мольбой посмотрела на Ольгу. – Не говорите, что вы замужем, дайте ему подняться!

– Не скажу, – пообещала та. – Вы идите, вам, наверное, нельзя надолго отлучаться.

Люда кивнула и пошла к больничному корпусу. Потом оглянулась, помахала ей рукой и побежала…

Ольга смотрела ей вслед и чувствовала облегчение на сердце. Очень уж ей хотелось, чтобы эта девочка не разочаровалась в любви и людях.

* * *

Сергей снова взглянул на часы – полтретьего, а жены все нет. Нина Евгеньевна сказала, что Ольга Михайловна наспех собралась и уехала, не сообщив куда…

Барышева терзало сильное беспокойство. Он видел, что после того звонка Ольга места себе не находит, о чем-то думает, чем-то терзается, разыгрывая при этом безмятежное спокойствие. Сергей рад был бы думать, что все это последствия гадкой статейки и скандала на вечеринке, но… Он точно знал – это не так.

Ольга забеспокоилась после того звонка, когда у нее дрогнул голос, а на его вопрос «кто звонил?» сказала неправду… Впервые, пожалуй, за их совместную жизнь она солгала.

Ее не было уже три часа. Конечно, он ей позвонил двести раз, но она не ответила. Впервые за их совместную жизнь Ольга не ответила на его звонок. Не сбросила, не оказалась «вне зоны действия сети», а просто не взяла трубку!

Барышев съездил в аэропорт, встретил отца, который, как всегда, прилетел неожиданно, оповестив о номере своего рейса за четыре с половиной часа – ровно столько летит самолет из Новосибирска в Москву.

Радость встречи омрачалась тревогой – Ольга не отвечала.

– Ну, здравствуй, капиталист! – Отец похлопал его по плечу, поцеловал в щеку. – А Ольга где?

– У нее дела на работе. Срочные.

– Дела, дела… – проворчал Леонид Сергеевич. – В декрете не дают посидеть! Ну! Поехали внука смотреть!

Леонид Сергеевич был бодр, весел и ждал счастливого знакомства с Петей.

Прошло еще два часа, а Ольга так и не приехала. Барышев, украдкой от отца, позвонил в агентство, но ему сообщили, что Ольга Михайловна сегодня на работе не появлялась.

Чего и следовало ожидать.

Гадкое чувство ревности и недоверия не давало насладиться встречей с отцом и его восторгом при виде внука.

Она. Его. Обманывает.

А еще вчера боялась потерять. Так бывает?

Он ни черта не смыслил в тонкостях женской психологии, но понял – бывает!

От этого осознания заболело сердце, застучало в висках и захотелось пить, как температурному больному. Но нужно было делать вид, что все здорово. Отец качал на руках Петьку, приговаривая:

– Богатырь! Ну богатырь! А похож-то на меня! Смотри, Сергей, он на меня похож!

За окном заурчал мотор Ольгиной машины.

Сергей бросился из детской вниз, в гостиную, едва не поскользнулся на лестнице и, взяв себя в руки, спокойно спустился с последних ступенек.

Ему было важно посмотреть ей в глаза.

Ольга вошла в гостиную запыхавшаяся – бежала от гаража! – и виноватая.

– Сереж! – Она натолкнулась на его взгляд и опустила глаза. – Ты дома? Почему ты дома?!

– Отец приехал. – Он поцеловал ее в щеку.

Все нормально, ничего страшного не произошло. Она боится его потерять, но иногда обманывает. Так бывает.

– А ты куда ездила?

– Я? Я ездила в агентство. У них там опять затык с проектом, представляешь! – Ольга бросила сумку на стол и весело засмеялась…

Так бывает. В этом нет ничего страшного.

Нужно было спросить, почему она не отвечала на звонки, но Сергей не решился. Вдруг опять соврет? Вернее, скажет неправду…

И хоть не было в этом ничего страшного, кислый вкус недоверия упорно поселился на языке, заставляя неприятно сжиматься сердце…

– Ну, матушка! – послышался веселый голос на лестнице. – Ну, угодила! Такого мужика мне родила! Всем внукам внук! В нашу породу! Барышев! Сразу видно!

Леонид Сергеевич подошел к Ольге, обнял, расцеловал в обе щеки.

– Здравствуй, Оленька! Здравствуй, милая! – Барышев-старший прихватил в обнимку с ней и сына. – Ну, ребятки, ну, молодцы! Теперь мне и помереть спокойно можно!

– Папа! – Сергей отстранился и укоризненно посмотрел на отца.

– Что папа? Что папа? Я ж не сказал, что завтра помирать собираюсь. Нет, дорогие мои, мне помирать не с руки. – Леонид Сергеевич широкими шагами измерил гостиную и довольно потер руки. – Во-первых, послезавтра ученый совет надо провести. Во-вторых, Петьку научить готовить прилично, на это тоже время требуется. В нашей семье все мужики на кухне королями должны быть! – Он подмигнул Ольге, и она рассмеялась. Короли на кухне ей нравились.

– Ты ему хотя бы до года дашь подрасти или сегодня на кухню потащишь? – улыбнулся Сергей.

– Я тебя сейчас на кухню потащу. Оленька, – Барышев-старший обнял ее за плечи и заглянул ей в глаза, – могут двое почтенных мужчин, отцов семейства, капиталист-эксплуататор и простой честный доктор, похозяйничать?

– Могут, могут, – смеясь, разрешила Ольга.

– А ты без своей политграмоты не можешь? – Сергей с нежностью смотрел на отца. Только бы не заметил, что у него тяжко на сердце, что он избегает смотреть Ольге в глаза, а она – ему.

– Так ведь и ты не можешь. Только ты этого не знаешь! Погоди! Вот красные придут!.. – Отец весело погрозил Сергею пальцем и подмигнул Ольге.

– Ладно, пошли на кухню, пока конница Буденного не прискакала.

Следовало и правда занять себя чем-то, чтобы не думать, почему Ольга не отвечала на звонки и почему говорит неправду…

Они не успели выйти, как зазвонил телефон. Барышев взял трубку с выдающей его недоверие поспешностью, хотя и Ольга потянула руку к телефону.

– Это тебя. Надежда, – через секунду сказал он ей.

Она взглянула на него испуганно – догадалась, что он искал ее сегодня в агентстве? Поняла: он знает о том, что она врет? Осознала, что хоть ТАК и бывает, но у них быть не должно? Почувствовала, что у него кисло во рту, противно на душе и болит сердце?

А потом был веселый и распрекрасный семейный ужин с мясным пирогом, фирменными салатами и водочкой, разумеется. С ее медицинской дозой, как выражался Леонид Сергеевич. После шести таких медицинских доз они пели романсы, как прежде, и долго гадали, кем станет Петька, когда вырастет, – врачом или капиталистом-эксплуататором.

…А перед сном Ольга обнаружила в своем телефоне пятьдесят два непринятых вызова. От Сергея. Наверное, он звонил, когда она была у Митяя. И поэтому сейчас молчит, отвернувшись к стене…

Да что же это за день такой!

Перед Митяем она виновата, перед врачами и медсестрами тоже. А теперь вот и перед Сергеем. И перед ним – больше всего!

– Сереж… – она поцеловала его в плечо.

– М-м…

– Сереж, я люблю тебя…

– М-м-м…

– Я тебе потом все обязательно расскажу, ладно? Только потом… Мне сейчас… трудно, и самой разобраться надо.

Он резко развернулся, схватил ее в охапку, поцеловал.

– Только ты быстрей разбирайся, Оль. А то я этому трудному морду-то набью!

* * *

На следующий день Надежда очень пожалела о том, что нахамила Дарье.

Ну нарисовала она, ну подписала – и что? Детский сад. Найдет себе мужика хорошего и успокоится.

А когда Дарья наконец успокоится, Надя посадит ее перед собой, даст карандаш и заставит нарисовать правильный портрет. Объективный. Соответствующий действительности. Как в журналах глянцевых пишут – главное не пропорции, а шарм.

Вот пусть она этот шарм и рисует. И подписывает как-нибудь поэтично.

Утром Надя подошла к Дарье и извинилась.

– Даш, ты того… прости меня, что ли, дуру. Я вчера про твои таланты все неправильно сказала. – Надя протянула ей банку. – Вот, возьми, сметана деревенская. Для кожи лица самое то…

Даша двумя пальцами взяла банку, улыбнулась.

– Не грузись. Все нормально.

А днем опять незаметно зашла в кабинет к Надежде и притаилась за стеллажом, когда та разговаривала с Ольгой по телефону.

– Привет передавай тестю. И Петьке тоже. Ага…

Надя заметила Дарью, вздрогнула, хотела даже наорать на нее – стучаться надо, а не возникать, как тень отца Гамлета. Но потом решила, пусть возникает.

– Уж и забыла, когда нормально разговаривали, – пожаловалась она Дарье, положив трубку. – Все ей некогда, некогда. Конечно, ребенок маленький… – Последние слова она произнесла с некоторой мечтательностью, не заметив этого.

– Это при няне-то – некогда? – усмехнулась Дарья.

– А что няня? Она такая мать! Прям сумасшедшая! Все сама да сама!.. Ты Ольгу не знаешь!

– Ну, ну… может быть, я Ольгу не знаю, а может… может, и ты тоже.

Здрасьте, приехали! Надо сегодня же Димке сказать, чтобы он срочно познакомил Дашку с каким-нибудь холостым другом. А то к ней без резиновых перчаток скоро не подойдешь. Током начнет бить. Двести двадцать вольт…

– Глупости ты говоришь, – проворчала Надежда. – Скажешь тоже, я – Ольгу не знаю!

– Людям, видишь ли, свойственно меняться… со временем. Иногда они очень меняются… Кардинально.

– Глупости… – Нужно было срочно сменить тему, потому что Наде вдруг показалось: доля правды в словах Дарьи есть. – Слушай, а что с пигмеями делают?

– С какими пигмеями?

– Ну, с такими… которые из черного дерева и в полный рост. Димке эта его однокурсница подарила. Стоит теперь в комнате. Жуть какая-то! Ну, что с такими делают?

– А ты сама его кому-нибудь подари.

Надя с сомнением посмотрела на Дарью – шутит? Опять током бьет?!

– Дареное-то? Вроде нельзя.

– Димочка не разрешает? – рассмеялась Дарья. – А ты что, в доме не хозяйка? Интересно… А чашки Димочка тебе разрешает брать или из пластмассового стаканчика пьешь?

Точно, бьет током, аж искрит. Только опять в ее словах малюсенькая доля правды есть – нет, не про чашки, конечно, а про то, что все Надя делает с оглядкой на Димку. Боится его расстроить, разозлить, не понравиться… Хочет соответствовать и все время попадает впросак.

А Наташка эта принесла пигмея, поставила посреди комнаты, и ничего, Димочка проглотил, даже спасибо сказал. Большое, большое спасибо.

Ладно, она сегодня же переломит ситуацию.

Кардинально, как говорит Дарья.

* * *

Подозрения Пескова о том, что его позиции шатки, – оправдались.

Днем Барышев вызвал его в кабинет и протянул бумаги.

– Вот, глянь. Тебе интересно будет.

Песков пробежал глазами документы, это были банковские выписки. Руки вспотели, сердце дало сбой. Догадался?

– Почему ты считаешь, что именно мне это будет интересно? – Голос предательски дрогнул. Песков закашлялся.

– Тебя, как моего первого зама, должен интересовать тот факт, что с нескольких счетов компании исчезли деньги.

Нет, не догадался, вон как смотрит, словно поддержки ждет. Он Барышева знает. Если бы тот что-то заподозрил, то не стал бы в открытую вот так сразу выкладывать. Он раскопал бы факты и доказательства, а потом размазал бы его в лепешку. Тихо, по-деловому, без долгих вступлений и объяснений.

Песков отложил выписки, расслабленно сел в кресло и закурил.

– Сергей, я просто…

– Слушай, Игорь, кто-то под меня копает. Не могу избавиться от этого ощущения.

Барышевский взгляд пробирал до костей. Руки снова вспотели.

Может, он дурака валяет, играя в доверительность? Может, уже раскопал и факты, и доказательства? А теперь веселится, наблюдая за его реакцией?

– Брось. Ты что, серьезно?

– Серьезно, серьезно, Игорь. Эта история с желтой газетенкой. Кто-то ведь дал им информацию.

– Да эти журналюги, они сами что хочешь раскопают!

– Возможно. Ну, а это? – Барышев кивнул на выписки. – Деньги со счетов просто так не пропадают.

– Это еще перепроверить надо. Сто раз перепроверить. Знаешь, иногда такая путаница бывает в этих банковских дебрях…

– Путаница, говоришь? Ты бы занялся этим. Вплотную.

– Счетами?

Сердце билось уже где-то в горле. Песков так и не мог понять – Барышев испытывает его, проверяет или действительно помощи просит?

– Да нет, счетами уже занимаются. Общей ситуацией займись. В компании что-то неладно.

Игорь встал. Барышев пожал ему руку – крепко и доверительно, не просто как заму, но и как другу.

«Счетами уже занимаются, счетами уже занимаются…» – пульсировало в голове.

Песков выдал себя дрожащим голосом, потным рукопожатием… С головой выдал.

Его может спасти только твердая вера Барышева в мужскую дружбу.

– Плохо себя чувствуешь? – поинтересовался Сергей.

– Да, неважно. Голова что-то болит. – Песков для убедительности потер виски и вышел из кабинета.

«Счетами уже занимаются».

Песков достал телефон и дрожащими пальцами набрал номер.

– Рита, надо срочно поговорить…

* * *

Вечер выдался по-летнему теплый.

Тетя Зина распахнула в квартире все окна, перемыла их с нашатырным спиртом, потом расставила по подоконникам горшки с геранями – с собой привезла! – и наварила пятилитровую кастрюлю борща с салом.

Пока она колдовала на кухне, а дядя Толя тайком цедил на балконе дешевый портвейн, делая вид, что мастерит полочку в ванную, Надя вытащила из квартиры пигмея.

Пигмей был размером с небольшую сосну, и когда лифт тронулся, Надя пигмея не удержала – он упал, уперевшись в стенки лифта. С Нади сто потов сошло, когда она вытаскивала его из тесной кабины – пигмей намертво застрял между стенками по диагонали и никак не трогался с места.

Помог сосед, ему нужно было ехать наверх с собакой.

– Отличная вещица, – похвалил статую сосед, но собака его мнения не разделила. Она злобно зарычала и вцепилась пигмею в ногу.

Отвоевав у собаки пигмея, Надежда наконец вышла из дома, измученная и злая.

Леша-компьютерщик ждал ее возле старенькой «Тойоты».

– Шик-блеск! – восхитился он и с энтузиазмом стал запихивать статую в салон.

В салон пигмей не входил ни в длину, ни по диагонали.

– Ты его это… заводи, заводи, – командовала Надежда. – Черт! Жалко, у него колени не гнутся!

– Нет, придется к багажнику крепить, – покачал головой Леша и закинул пигмея на крышу «Тойоты». – Сейчас, только веревочкой прихвачу.

Он достал веревку и примотал пигмея к багажнику.

– Копье забыла! – расстроилась Надя. – Ладно, потом отдам.

– Ну, спасибо! – Леша похлопал статую по ногам. – Красота какая! Неужели не жалко?

– Ничуточки. Для хорошего человека.

– Ладно. Еще раз спасибо. А насчет кабеля не сомневайтесь. Все путем. Я и так-то качественно работаю, а уж после вашего подарка… В Инет будете въезжать со скоростью света. И скачать, и по Сети полазить – одно удовольствие. Если что, звоните.

Леша махнул Наде рукой, сел за руль и, бодро посигналив, уехал.

– Кто это? – раздался за спиной недовольный голос Грозовского.

Надя испуганно вздрогнула – она не слышала, как он подъехал.

– Ой, Димка! Прям испугал.

– Ты не ответила, – Дима смотрел на нее, как на десятилетнего ребенка, уличенного в курении.

– Это, Димочка, Леша. Ну, который программист, помнишь? Он у нас кабель протянул для Интернета.

– А что у него на багажнике?

– А это, Димочка, только ты не сердись… Это я ему страхолюдину отдала, прости господи!..

– Что?!!

Глаза у него потемнели, а на виске запульсировала жилка. Надя знала – когда эта жилка начинает пульсировать, Грозовский теряет над собой контроль.

– Ну зачем она нам? Ею только детей пугать, – пробормотала Надежда.

– Какого черта?! – заорал Дима так, что стайка голубей, мирно пасшихся во дворе, взмыла вверх, подняв в воздух пыль и прошлогоднюю листву. – Какого черта, я спрашиваю, ты позволяешь себе распоряжаться в моем доме моими вещами?!!

Он ринулся к машине, сел за руль, изо всех сил шибанув дверью.

– Димочка, ты куда?!

Надя бросилась за ним, но он, газанув, обдал ее облаком сизого дыма и уехал.

– Пойдем домой… – пробормотала Надя, глядя ему вслед. – Тетя Зина борща наварила. С салом.

Она развернулась и пошла в подъезд. Горло сдавили рыдания.

Вот оно… О чем говорила сегодня Дарья, тень отца Гамлета? «Ты в доме своем не хозяйка? Тебе Димочка не разрешил?»

На работе он начальник, дома – хозяин.

Она в ЕГО доме не может распоряжаться ЕГО вещами.

Она гостья…

И подчиненная. Завхоз.

Нужно знать свое место.

О какой свадьбе может идти речь?

Она прорыдала до двух часов ночи.

В пять минут третьего Надя поняла: все, что она придумала – про гостью и хозяина, начальника и подчиненную, – это полный бред. Бред и ерунда.

Просто Димка – закоренелый холостяк.

И эту хроническую болезнь можно и нужно лечить. Или она даст осложнения. Вернее, осложнения уже есть – «твое-мое», «не трогай», «не смей», – а ведь дальше будет еще хуже. Так и стакана воды в старости некому будет подать.

Как же она раньше не догадалась?

От этого открытия слезы высохли, но подступили опять – третий час ночи, а Грозовского нет. Такое случилось первый раз с начала их совместной жизни.

Как бы он по старой привычке не ринулся в постель к какой-нибудь однокурснице.

Надя схватила телефон, позвонила. Дима не ответил.

Она позвонила пять раз, он пять раз не ответил.

Ну ничего, она его вылечит. И припарки, и примочки, и пилюли, и клизмы – все в ход пойдет.

И кнут, и пряник.

Надя услышала шум подъезжающего лифта, вскочила, подбежала к двери. Нет, не Димка – послышались удаляющиеся шаги.

– Ой, господи! Да что ж это такое-то! – всхлипнула Надя, села под дверью и обняла Хотея. – Сделай так, чтоб Димка быстрей вернулся! – попросила она, потерев выпирающее бронзовое пузо. – Пусть он поймет, что жить без меня не может!

Из гостиной раздавался раскатистый храп дяди Толи.

Дима сидел за высокой барной стойкой, медленно цедил коньяк и вздыхал, и вздыхал…

С соседнего стула на него бросала многозначительные взгляды длинноволосая брюнетка.

Давно он не напивался с горя. Хотя горя, конечно, никакого не было, так, неприятность – деревенские родственники.

Он и на Надю-то разозлился не из-за пигмея, а из-за того, что вдруг осознал – сейчас зайдет домой, а там… Пахнет хозяйственным мылом, щами, стираным бельем, чесноком, потом и перегаром.

Дима снова вздохнул.

Брюнетка соскользнула со стула, подошла.

– Я свободна, – томно сказала она.

– Отлично, – одобрил Грозовский ее незанятость.

– Куда пойдем?

– Можно ко мне. Только у меня… дядя Толя и тетя Зина из деревни. Ах, да, еще Надя. Жена. Между прочим, любимая.

Девица фыркнула и ушла, покрутив у виска пальцем.

А ведь он правду сказал.

Дима пришел под утро и заявил, что он дурак, а Надя красавица. Пигмей, конечно, стильная штучка, но если она считает, что он урод, пусть живет у компьютерщика.

– Может, и Хотея Лехе подарим? – на всякий случай спросил он. – До кучи.

– Ты что! Хотей желания исполняет! И потом… Он же милый!

– Ну, если милый… – развел руками Грозовский.

В общем, они помирились и заснули в обнимку под храп дяди Толи.

* * *

Ольга проснулась внезапно, будто ее окатили холодной водой. Ей ничего не приснилось, просто чувство необъяснимой тревоги атаковало прямо во сне, заставив сердце бешено колотиться…

Сергея рядом не было. Несмятая подушка говорила о том, что он не ложился. Ольга накинула халат и спустилась в гостиную.

Барышев сидел перед включенным телевизором и отсутствующим взглядом смотрел в экран, на котором ничего не было, кроме помех.

– Почему ты спать не идешь? – Ольга обняла его и прижалась щекой к плечу.

– Задумался. – Барышев выключил телевизор, потрепал ее по руке. – Сейчас приду, ты ложись.

– В последнее время ты часто задумываешься. У тебя неприятности?

– Нет. Просто много дел.

Он избегал смотреть на нее, отделывался общими фразами…

– Не хочешь говорить?

Она все-таки заглянула ему в глаза, но он отвел взгляд.

– Оля, – твердо сказал Сергей. – Это мои дела. Тебе совершенно не стоит в них вникать. У тебя своих забот хватает. И дом, и дети, и… Иди спать, Оленька, иди.

– И что?

Он наконец посмотрел ей в глаза – долго, проникновенно, словно пытался прочитать мысли, и… промолчал.

Опять появилось чувство, будто ее окатили холодной водой.

За последние дни Ольга навещала Митяя два раза. И опять сказала Сергею про срочные дела в агентстве. И Нине Евгеньевне так сказала. Няня покачала головой, мол, как знаете, я в ваши дела не лезу… А уж если няня ей не очень-то поверила, то Сергей…

– Ты не договорил, – мягко сказала Ольга. – Дом, дети и… что?

– И твое агентство, – медленно произнес Сергей, по-прежнему глядя ей в глаза. – Твоя работа. Ведь в последнее время ты много работаешь, не так ли?

Ольга отвела взгляд и набрала в грудь побольше воздуха.

Сейчас она скажет правду.

Он поймет.

Ольга выдохнула.

Как?!

Как она скажет Сергею про то, что Митяй ее любит, что из-за этой любви он едва не погиб в Чечне, что он думал, его убьют на этой войне вместе с его любовью, а его не убили, только ранили. И теперь он не хочет жить, и под подушкой у него Ольгина фотография, и в бреду он кричит ее имя, и весь персонал считает ее жестокой продажной стервой, и если она перестанет ходит к Митяю в госпиталь, он просто отвернется к стене и умрет…

Как рассказать об этом Сергею, чтобы ревность и беспокойство не усугубили его неприятности на работе?

Неприятности эти существуют. Ведь не из-за Ольгиных же отлучек он сидит ночью перед помехами на экране…

– Сереж, можно я… потом…

– Ладно, Оль, ну не сердись! – Барышев улыбнулся и поцеловал ей ладонь. – Я люблю тебя. Очень люблю. И не хочу омрачать твою жизнь своими рабочими проблемами. Их всегда хватает. Ну, посмотри на меня. – Он взял ее за подбородок, приподнял лицо, поцеловал.

«Завтра я все ему расскажу, – твердо решила Ольга. – Скажу, что Митяй просто мой друг и все…» Друг! И как она раньше не догадалась!

До утра Ольга так и не заснула, а ближе к обеду позвонила Надежде и назначила встречу в кафе. Выговориться хотелось так, как напиться после соленого. А кому еще выговориться, если не подруге жизни?..

Надя прибежала в кафе запыхавшаяся, красная и сразу же сообщила, что у нее есть только полчаса.

– Димка и так зверем смотрит, а я возьми да исчезни на целый день!

Подруга жизни заказала гору пирожных, чай, плюхнулась напротив Ольги и, впившись зубами в свежайший эклер, с трудом выговорила:

– Ну, давай горестями мериться… Только по-быстрому, а то меня уволят.

Ольга делиться горестями по-быстрому не умела, но решила попробовать, иначе придется опять оставаться с этими горестями наедине – вскакивать среди ночи, словно тебя окатили водой.

– Понимаешь, я себя виноватой чувствую, – не притронувшись ни к чаю, ни к пирожным, быстро заговорила она. – Митяй из-за меня на Кавказ поехал! Ну как его такого сейчас бросить? Хожу. Про Сережу молчу… Он на меня такими глазами смотрит, страшно делается… В общем, я запуталась. Что мне делать – не знаю. И Сереже врать противно. Говорю, будто в агентство мотаюсь. Противно и стыдно.

– Глупости! – с набитым ртом сказала Надежда. – Ни в чем ты перед Митяем не виновата! Чего на себя лишнее брать? Ты ж ему голову не морочила. Что ж тебе, замуж за него надо было идти, что ли? И насчет Сергея – тоже глупость! Скажи ты ему правду, и все!

– Да что ты, – покачала головой Ольга. – Сережа такой ревнивый. Я думала сначала сказать, что друг у меня в больнице лежит, а потом… Какой друг?! Сережа невесть что себе вообразит. Да у него сейчас еще неприятности на работе. Нет, нельзя ему говорить!

– Да-а… – Надя наконец справилась с последним пирожным, откинулась на спинку стула. – Прям с ума сойти! У меня тоже все как в сказке – чем дальше, тем страшней… Дядька с теткой прикатили, у нас живут. Димка от злости аж с лица спал. Он и так худой. Потому что по утрам не кушает… Еще и подружка его старая объявилась! Так кругами вокруг него и вьется, и вьется, зараза…

– Что за подружка?

– Однокурсница!

– Надька! – Ольга захохотала. – Ты что? Хвост поджимаешь?!

– Да ладно тебе. – Надя махнула рукой и оглянулась на стойку с пирожными. – Еще, что ли, заказать? Нет, не буду, а то остановиться не смогу…

– Что-то не узнаю я тебя, – веселилась Ольга. – Ты же хвост-то всегда, наоборот, пистолетом держала!

– А сейчас не держится, – вздохнула Надя. – Слаба стала… Не на пользу мне любовь пошла, не на пользу…

Они захохотали, будто ничего в жизни смешнее не было, чем Надькина любовь.

– Ничего, поженитесь, и все будет хорошо. «Сердце свадьбой успокоится». Кстати, когда свадьба?

Надежда погрустнела, вздохнула и налила себе чаю.

– Свадьба? Скоро… Наверное.

* * *

Митяй, уцепившись за поручень над кроватью, с трудом приподнялся. Мышцы настолько ослабли, что от усилий его прошиб пот. В глазах потемнело. Митяй обессиленно рухнул на кровать, но опять потянулся к поручню, приподнялся.

Он встанет и будет ходить. Потому что она пришла, и ради этого стоит жить.

Пусть она из жалости пришла, от жалости до любви один шаг. А Ольге и этого шага не надо. Жалеет – значит, любит, даже пословица такая вроде бы есть…

Митяй снова упал на кровать, отдышался, подождал, когда уймется сердце, и опять потянулся к поручню. Получилось – он не только подтянулся, но и сел. Сил, правда, совсем не осталось, но ничего, он сейчас отдохнет и…

– Дмитрий Иванович! Вы сами! Сами сели!

Митяй не заметил, как в палату вошла Люда. Она забегала вокруг него кругами, запричитала, по-бабьи всплескивая руками.

– Сами сели! Ну надо же!

– Чего кричишь? – усмехнулся он. – Ты еще сирену пожарную включи!

Люда замерла как вкопанная.

– Чего стоишь?! Давай, тащи свои ходунки! – распорядился Митяй.

Она умчалась со скоростью спринтера, и Митяй услышал ее радостный голос из коридора:

– Он сел! Сам сел! И ходунки попросил!

Зря она нажаловалась Ольге на жизнь.

Зря!

В агентстве Надю поджидал сюрприз, от которого сердце сначала замерло, а потом чуть не выпрыгнуло от счастья.

– Димочка! – заглянула в кабинет Грозовского Надя, когда вернулась из кафе. – Димочка!

В кабинете никого не было. В воздухе витал легкий аромат парфюма, которым пользовался Грозовский, в пепельнице тлела его сигарета.

А рядом с пепельницей…

Надя зашла в кабинет, и именно в этот момент сердце у нее замерло. Что может быть в двух глянцевых голубых конвертах с виньетками?

Она открыла конверт и радостно выдохнула:

– Ух ты!!!

Схватив конверты, Надя выскочила в коридор.

– Лютики-цветочки! – громко пропела она и пообмахивалась конвертами, как веером, – жарко ей стало от счастья!

Навстречу шла Дарья.

– По какому поводу песни-пляски? – поинтересовалась она.

– Слушай, Даш, – схватила ее за руку Надя, – а что, если нам автоматы купить, а?

– Калашникова?

Надя осмотрела ее с ног до головы – ну вот как Дашке удается так шикарно выглядеть? Да еще каждый день! Да еще без мужика нормального!

– Скажешь тоже, Калашникова! – захохотала Надежда. – Нет, такие автоматы есть, которые бутербродами торгуют. Или супом даже! Очень удобные. Вон у нас там возле курилки стенку выломать, и туда можно парочку автоматов поставить.

– Зачем? – Даше было явно неинтересно про автоматы, она с любопытством поглядывала на голубые конверты.

– Ну как же! Чтоб поесть можно было. Прям без отрыва от производства. Нет, это мысль хорошая… Я Димке скажу. Или, может, лучше кухню купить? Знаешь, вся такая в шкафу упрятанная. Откроешь, а там микроволновка, холодильник и раковина даже! Как ты думаешь? А?

– С чего это ты так раскочегарилась? – усмехнулась Дарья и, выхватив у Нади один конверт, заглянула в него. – Ого!

– Да ни с чего… Я давно об этом думаю. Слушай, прикроешь? Мне опять смыться надо.

– Куда?

– По магазинам. Что-нибудь из шмоток купить.

– Так срочно?

– Ну, в общем, да… – Надя бережно забрала у Дарьи конверт и спрятала в сумку. – Ты ж видишь, нам с Димкой на прием в конце недели идти надо. В Палас Отель. Там же в шикарном надо быть. Вот как ты… – Надя опять оглядела Дарью с головы до ног.

– Да. Там надо. В шикарном, – в глазах у Дарьи промелькнула то ли досада, то ли зависть, а может, просто усталость. – Кстати, могу компанию составить. А прикрывать тебя нет нужды. Димка к заказчикам уехал. Сегодня в контору уже не вернется.

– Ну, и чего мы стоим? – обрадовалась Надежда. Она схватила Дашу под руку и повела к выходу. – Ты мне сейчас до зарезу нужна!

Дашкин вкус да на ее темперамент – смерть и Паласу, и Отелю!

Надежда не видела, как Дашкины губы искривила презрительная усмешка.

Боевые действия проходили с переменным успехом.

Кудряшова то как в воду опущенная ходила, то летала, словно на крыльях…

Когда она летала, Даша чувствовала себя проигравшей. Вот и сейчас, с этими пригласительными на прием – в Палас Отель! – Кудряшова ей словно в лицо плюнула.

Но Дарья решила ответить.

Изысканно. Остроумно. И тонко.

– Отлично, – сказала она в бутике, когда Надя вышла из примерочной в жутком фиолетовом платье до пят с юбкой-колоколом и в шляпе ядовито-розового цвета, к полям которой был прикреплен едва ли не целый фазан в полном своем оперении.

– Мне тоже очень и очень нравится! – заверещала Кудряшова, оплачивая покупки.

Еще они купили желтые бусы, желтую сумочку-клатч, расшитую стразами, и туфли на платформе того же цвета с бантами впереди.

Дарья еле сдерживала хохот, представляя, как Кудряшова в этом одеянии заявится в Палас Отель и начнет со светской улыбкой козырять своими «прям» и «щас».

После магазинов Кудряшова затащила ее в кафе – хотела благодарность свою показать.

– Пирожные – моя тайная страсть, – доверительно сообщила она Дарье, когда им принесли на блюде штук десять эклеров и столько же шоколадных бисквитов.

– В чем же тайна? – светским тоном осведомилась Даша. – Не замечала, чтобы ты эту страсть сильно скрывала.

Кудряшова надоела ей до смерти. Веселье от удачного шопинга прошло, и теперь оставалось только ждать результатов.

– Тайна в том, – с забитым эклером ртом поведала ей Надежда, – что никто не знает, сколько я могу их зараз уговорить. Даже я сама. – Она заложила в рот бисквит и прихлебнула кофе. – Сладкое обожаю. Оно для меня вроде валерьянки. Как расстроюсь чем-нибудь, так на пирожные наваливаюсь.

Дарье было противно смотреть на жующую Кудряшову, но она вдруг учуяла возможность нанесения нового удара. Не удара даже, щипка, но попробовать стоило.

– Ты сейчас чем-то расстроена?

– Сейчас? Не-а! Я ведь их с радости тоже лопаю! И кто придумал тощих баб за идеал красоты держать?

– Модельеры, дизайнеры, рекламщики… – Дарья улыбнулась. – В том числе и Димочка твой.

– Глупости! – Надя взяла новое пирожное, в нерешительности подержала его, но все-таки отправила в рот. – Врут все, притворяются. Димка – первый! Знаешь что? – Кудряшова уставилась на подсвеченную витрину с кондитерскими шедеврами. – Съем-ка я еще вон ту шоколадную бомбошечку!

Дарья допила свой кофе, но к сладкому не притронулась.

Хотя тоже очень его любила.

Грозовский пришел домой пораньше, потому что решил – родственники родственниками, а это все-таки его дом.

Он имеет право в нем быть.

И даже отдыхать.

А если что, и гостей позвать.

Дома пахло чесноком, щами и хозяйственным мылом. Грозовский был готов к этой «газовой атаке», поэтому еще в подъезде нацепил медицинскую маску, предварительно побрызгав ее «Chanel Allure homme».

Оказалось, что готовиться нужно было к другой атаке – Диму едва не контузило звуками включенного на полную громкость телевизора.

Шел сериал на цыганскую тему.

Хуже и не придумаешь.

Грозовский потерпел пятнадцать минут, пошатался по спальне в надежде, что дядя Толя и тетя Зина хотя бы сменят канал, но потом, сорвав маску, решительно направился в гостиную.

Деревенские родственнички лежали на его любимом диване и лузгали семечки, сплевывая шелуху на газетку, расстеленную у них на груди. Шелуха на газету не попадала и падала на пол.

На появление Димы родственники никак не отреагировали. Он вообще не понял, в сознании они или в коме.

Дима взял пульт и выключил звук цыганского шабаша.

Не успел он вернуться в спальню, как шабаш загремел снова.

Дима зашел в гостиную и снова выключил звук.

Едва за ним захлопнулась дверь, родственники – включили.

Он опять выключил, они снова включили. Он выключил, они включили. При этом шелуха продолжала невозмутимо лететь на пол, а Диму ни тетя, ни дядя как будто не замечали, не удостоили его даже взглядом. Оставалось снять плазменную панель со стены и выбросить ее в окно…

Грозовский вспомнил, что под окном парковка с десятком машин. Не пойдет.

Он отключил звук не с пульта, а на панели, и вышел в коридор.

– Сделай так, чтобы они не нашли нужную кнопку, – попросил он Хотея и даже почесал ему пузо.

Было тихо, только в подъезде зашумел подъехавший лифт. Чтобы не спугнуть удачу, Грозовский на цыпочках ушел в спальню.

Надя открыла дверь и удивилась царившей в квартире тишине.

В гостиной дядя Толя и тетя Зина со злыми лицами лузгали семечки.

– О! Привет! – поздоровалась Надя. – А чего это вы лежите? Скучно небось?

Надя порылась в сумке, достала заветные голубые конверты и, положив их в центр стола, полюбовалась на приглашения.

Дядя Толя и тетя Зина на Надежду даже не посмотрели – пялились в экран, где цыган целовался с цыганкой.

– А чего без звука-то? – удивилась Надя и, взяв пульт, попыталась прибавить громкость. Звук не включился. – Сломался, что ли? – озаботилась она. Нашла на панели нужную кнопку, нажала.

Звуки цыганского хора громыхнули на полную мощность.

– Во! Работает! Димка где?

Димка влетел в гостиную белый от гнева. Несколько секунд он не мог сказать ни слова и только открывал беззвучно рот. Потом заорал родственникам, срываясь на фальцет.

– Так! Ну, вот что! Гости дорогие! Не пора ли вам в путь собираться?! На родину! В пенаты! К деревцам-кустикам! К травке-муравке! К чертовой матери!!!

Надя испугалась – таким она Грозовского еще ни разу не видела. Он слюной брызгал от ярости, он глаза пучил так, что это могло плохо кончиться…

– Дима! – Надя схватила его за руку.

– Давайте! – Он выдернул руку и выкинул ее вперед, как полководец, посылающий войска в бой. – Рога трубят! Пенаты ждут! И корм! – Он пнул шелуху на полу. – Корм свой не забудьте!

Грозовский вылетел из гостиной, шибанув дверью с такой силой, что со стены упала картина с котятами.

Тетя Зина, сложив газетку, встала.

– А все ты! – отвесила она дядьке подзатыльник. – Поехали, Надьку поглядим, поехали, Надьку поглядим! Поглядел?!

– Теть Зин! – взмолилась Надя, глядя, как тетя Зина запихивает в дорожную сумку свои вещи.

– Чего сидишь?! – заорала тетка на дядьку. – Давай, сумку складывай!

Дядя Толя встал и сунул кулек с семечками в сумку.

– Дядь Толь!.. – В отчаянии Надя попыталась отобрать у родственников мигом заполнившуюся вещами сумку, но силы были неравны.

Дядя и тетя гордо прошествовали с баулом к выходу.

– Теть Зин, дядь Толь. – Надя хватала их за руки, пыталась остановить, но дверь красноречиво захлопнулась у нее перед носом.

Надя разрыдалась.

Позор-то какой… Родню выгнать!

Грозовский заглянул в гостиную.

– Уехали? – как ни в чем не бывало спросил он.

Надя вытерла слезы и промолчала.

– Я спрашиваю, уехали?

– Дим, ты что, с ума сошел, да?

– Нет. Но еще немного этого пансиона, и я в самом деле вполне мог умом тронуться! Знаешь, ты уж уволь меня впредь от незапланированных визитов твоих родственников! Очень прошу! – Дима дурашливо сложил на груди руки, а Надя решила – сейчас или никогда.

Или сейчас она докажет, что в этом доме она хозяйка, или навсегда останется гостьей.

– Ах, так, да?! – Она буром пошла на Диму, уперев руки в боки.

– Да, именно так.

Он не сдвинулся с места, Надя уперлась носом ему в грудь и у этой груди возмущенно спросила:

– Чем же это мои родственники тебе не угодили?! Чем это они тебе не по вкусу пришлись?!

– Я этого не говорил, – пробасил сверху Грозовский. – Очень милые люди! Прекрасные! Но доза очень большая! Ясно?! Ну, в общем, извини, конечно. Я, наверное, погорячился…

– Ничего себе! Погорячился он! Нет, ты посмотри на него! – Надя поколотила кулаками Грозовского по груди – сейчас или никогда! – Ни за что ни про что людей оскорбил! Меня опозорил! Как я теперь в глаза-то им буду смотреть?! А?! Погорячился он!

Дима отпрыгнул от нее и заорал:

– Ну все, хватит! Знаешь, я устал! Давай на сегодня закончим!

Она что-то ответила, он тоже…

Скандал получился грандиозным.

Надя уже почти одержала победу, разбив об пол кофейную чашку и блюдце, как вдруг Грозовский увидел на столе голубые глянцевые конверты.

– Это что?! – Он схватил пригласительные.

– На столе твоем лежали, – Надя вдруг смутилась – ну как же трудно перевоспитывать закоренелого холостяка, плейбоя и мачо.

– Ах, на столе! На моем! В моем кабинете! – Глаза у Грозовского опять опасно вылезли из орбит. – Так какого черта ты себе позволяешь шуровать на моем столе в моем кабинете?!

– Я думала, мы с тобой пойдем… – пролепетала Надежда. – Приглашения же…

– Ах, ты думала!!! Она думала! Она, видите ли, думать умеет!

Дима порвал конверты в мелкие голубые клочки.

Утром Надежда пришла в агентство зареванная.

Почуяв «добычу», Дарья немедленно зашла в ее кабинет.

– Что-то случилось? – ласково спросила она.

– Все! Все напрасно! Даром только по магазинам бегали! – Надя зашвырнула сумку на подоконник, села за стол и закрыла лицо руками.

– Да что случилось-то?

– С Димкой поругались. Так что никуда мы не идем!

– Какая жалость! – Дарья не смогла скрыть радость, вспыхнувшую в глазах, но Надя на нее не смотрела – так и сидела, закрыв ладонями лицо.

– Кучу денег извела… выходит, зазря.

– Да, действительно. – Даша подошла к ней и даже погладила по плечу. – Вообще-то странно…

– Чего странного-то? Будто ты сама никогда не ругалась. Ведь ругалась же!

Надя отняла от лица ладони и в упор посмотрела на Дарью.

– Да нет, странно, что… Я просто сама слышала… А, ладно! – махнув рукой, Даша улыбнулась.

Надя почувствовала раздражение.

Опять Дашка гарцует на шпильках, опять тонко намекает на «толстые обстоятельства».

– Да что ты слышала?

– Димка при мне говорил заказчикам, что встретится с ними именно в Палас Отеле. Именно на этом приеме. Да не волнуйся ты! – Даша снова погладила ее по плечу. – Не волнуйся, пойдете вы на прием!

– Нет! – Надя не удержалась и разрыдалась. – Димка даже пригласительные вчера порвал… На мелкие кусочки! И вообще… Вчера такое было! Димка такой стал последнее время… ни на какой козе к нему не подъедешь…

– Димка такой же, какой был всегда. Просто ты его не очень хорошо знаешь… – прошелестела на ухо Дарья.

«Ну почему, почему она всегда оказывается права?» – подумала Надя.

* * *

Песков терпеть не мог теннис, но приходилось играть, потому что теннис обожала Грачева. А еще она любила поговорить о делах на теннисном корте. Не в кафе, не в машине, не на скамейке в парке, а с ракеткой в руках и в белой короткой юбчонке.

Наверное, Рита считала, что ракетка и юбчонка очень ее молодят. А может, ее забавлял Песков, плохо принимавший подачи?

Она любила быть лучшей, и Песков давал ей такую возможность – черт с ней, пусть скачет по корту, лишь бы доверяла ему и выполняла все свои обещания.

А обещания были – ого-го!

Пятьдесят процентов акций «Авгура», место компаньона и огромные проценты от каждой сделки, не зарплата, а доля!

Песков, правда, метил гораздо выше, но боялся признаться в этом даже самому себе. А шансы были очень реальные…

Он недавно узнал, что Рита в ссоре со своим женихом, средней руки олигархом. А где ссора, там и разрыв. А где разрыв, там и утешить можно. Да так, что и в загс сводить… Печать в паспорт поставить и – все деньги в дом! Компаньон и муж в одном флаконе. Учитывая, что Грачева старше его лет на десять…

Нет, на это рассчитывать не приходится. У нее здоровья на пять лошадей хватит. Вот если только несчастный случай… Автокатастрофа, например… Тогда…

Он, Песков Игорь Евгеньевич, – единственный владелец «Авгура», богатый вдовец, царь и король!

Но мечтать об этом пока слишком рано…

Грачева его далеко пошлет, если вдруг догадается, что Барышев что-то заподозрил и начал проверку счетов. В прошлую встречу Песков заверил ее, будто все идет по плану, все под контролем, а сам с дрожью в коленях наблюдал – пронюхала она про тревоги Барышева или нет?..

Вроде бы не пронюхала, но не прошло и двух дней, как она снова вызвала его на корт.

После очередного ее победного сета Рита подошла к нему.

– Как дела в «Стройкоме»? – спросила она, шлепнув его ракеткой.

– Что именно тебя интересует? – через силу улыбнулся Песков.

– Ты прекрасно знаешь.

– Только не надо нервничать.

– Нервничаешь, по-моему, как раз ты. – Рита очаровательно улыбнулась, показав блестящую работу дорогого стоматолога.

У нее все было качественным – лицо, фигура, ракетка, машина, дом за городом, квартира в центре, недвижимость в Европе…

– Ты же знаешь, у меня все под контролем. – Песков пытался быть игривым, несмотря на тревогу, – неужели все-таки пронюхала, что Барышев забеспокоился, или еще нет? – И, кстати, мне нужны гарантии, – весело добавил он.

– А мне нужен выигранный тендер, – парировала Рита.

– Ты его получишь. Всему свое время.

– Кстати, о времени. Вопрос по тендеру будет решен в течение ближайших недель. Может быть, тебе стоит поторопиться?

– Я знаю, что делаю, и подгонять меня не нужно.

Когда-нибудь он станет наконец хозяином положения?..

– Ну, смотри, – усмехнулась Грачева. – Пока что не похоже, чтобы «Стройком» испытывал трудности. Скорее наоборот. Еще один завод строите?

«Пронюхала!» – екнуло у Пескова сердце.

– Это не имеет отношения к делу, – как можно беспечнее улыбнулся он.

– Да? – Рита тоже улыбнулась, пальцем подцепила его за ворот майки и, подтянув к себе, прошептала в лицо: – Короче, у тебя на все про все две недели, ты это понимаешь? Мне нужны ощутимые результаты. Я должна быть уверена в своем… полноценном партнере. В его деловых качествах.

Песков отцепил от себя ее руку и поцеловал. В конце концов, надо помнить о загсе.

– Будут тебе ощутимые результаты, Рита. И очень скоро. Будут.

– Корт освободился. Сыграем?

– Извини, у меня дела.

Не переодевшись, он побежал к машине.

Проехав пару кварталов, Песков припарковался и достал телефон.

Была не была…

Он все-таки сделает это.

Только не своими руками. Что он, дурак, кровью мараться?

Кошелев взял трубку почти мгновенно, словно ждал звонка.

– Женя, – у Пескова вдруг запершило в горле, и он закашлялся. – Нам бы с тобой увидеться надо. Нет, нет, денег я с тебя требовать не буду. Это хорошо, что ты помнишь о долге. Дело есть. Вот увидимся и поговорим… Завтра в шесть, на нашем месте. Договорились?

Игорь нажал отбой и прислушался к себе. Было чувство, будто он собирается прыгнуть с обрыва в бурную руку, не зная ее глубины. В общем-то, это было захватывающее, веселое и в целом приятное ощущение.

Песков завел двигатель и, насвистывая, поехал. Он собирался зарулить в какой-нибудь ресторанчик и скоротать там время до вечера…

– Пошли, пошли! – Дарья с заговорщицким видом потянула Надежду за руку в приемную Димы.

– Да ты чего? – удивилась Надя, но за Дашей пошла и послушно взяла трубку параллельного телефона.

– Тс-с! Только тихо! – приложила палец к губам Даша.

– Радость моя! – прозвучал в трубке довольный голос Грозовского. – Только не вздумай мне говорить, что ты не пойдешь в Палас Отель. Я такого удара не вынесу.

– Ты хочешь сказать, что жить без меня не можешь? – прозвенел в ответ кокетливый женский голос. Кажется, голос Наташи.

У Нади упало сердце. Оно провалилось куда-то вниз и застучало в кончиках пальцев ног.

– Именно это я и хочу сказать, – ответил Димка своей распрекрасной однокурснице. – Ну… не томи меня, дорогая. Придешь?

Надя положила трубку. Она не услышала слов Натальи:

– Ты будешь со своей рыженькой? Слушай, она у тебя просто прелесть! Ты всерьез собрался жениться? Молодец!

Дарья с веселым любопытством смотрела на Надю – сейчас бросится отношения выяснять или проявит гордость?

Расчет оказался верным. Кудряшова развернулась на каблуках и ушла из приемной с высоко поднятой головой и прямой спиной.

Дарья рассмеялась тихонько – пасьянс складывался наилучшим образом. Если сейчас правильно себя повести, ей может выпасть козырный король.

Она бросилась за Кудряшовой.

– Надь, подожди!

Та смотрела на нее пустым, непонимающим взглядом, когда она объясняла ей:

– Твоя проблема в том, что ты кое-что неправильно оцениваешь и делаешь не те выводы…

Слышит ее эта рыжая толстуха или нет?

Дарья взяла Надю за плечо – нежно взяла, с глубоким сочувствием и пониманием.

– Нет, ты не подумай ничего! Димка тебя любит. Ты такая… милая и славная, но там… Уровень очень высокий, для таких тусовок нужны другие женщины. Ему с тобой не совсем ловко. Понимаешь? Ничего страшного…

Кудряшова как-то дико на нее посмотрела, схватила сумку и выбежала из кабинета.

Отлично.

Стрела поразила цель.

Даша закурила и, заняв свой наблюдательный пункт у окна, проследила, как Кудряшова поймала машину и укатила.

Подушка промокла от слез.

Надя и не знала, что может так долго, так много плакать.

Что она себе вообразила? Что станет для Грозовского единственной и неповторимой?

Чего ради?

Просто у него никогда не было таких рыжих, забавных толстушек, вот он и… увлекся.

Чувствуй, как говорится, разницу.

Дверь в спальню открылась, зашел Дима, посмотрел на Надю, которая с головой укрылась одеялом, и… вышел.

Зачем заходил?

Слезы полились с новой силой.

Она не видела, что Грозовский держал в руках два новых пригласительных билета в Палас Отель.

…А Дима курил на кухне и думал: как бы так Надьке сказать, что он дурак, чтобы не повторяться?

Она играла на опережение – высший класс!

Противник еще не знал, как поступит в следующую минуту, а Дарья уже заставляла его плясать под свою дудку.

Чувство устойчивой эйфории поселилось где-то под ложечкой – она ощущала себя великим стратегом и тонким психологом.

Как же это увлекательно, когда попадаются в расставленные тобой капканы, причем не только простаки.

Сам Грозовский!

Грозовский заглотил ее наживку, как голодный карась, и теперь мается в Палас Отеле один, ждет свою ненаглядную.

Комбинация получилась гениальная.

Вечером, когда агентство почти опустело, она взяла в кабинете Кудряшовой телефонную трубку. Звонил Грозовский – поинтересовался, где Надя.

– Надежда? Она ушла. Давно уже! – заверила его Даша.

– Где ее черти носят?! – повелся он на провокацию. – На прием пора ехать, я ее уже час дома жду!

– Дим, я не знаю. Пока.

Дарья едва успела нажать отбой, как в кабинет вошла Кудряшова.

Нужно было действовать, быстро и точно – любыми путями задержать ее в конторе.

– Хорошо, что ты не ушла! – Дарья сделала вид, что обрадовалась. – Ты мне помочь должна!

– Что-то из канцелярского выдать? – вяло спросила Надя. – Давай завтра, я уже каптерку свою заперла.

– Подожди, только не уходи! Мне нужно знать твое мнение.

Дарья сбегала к себе в кабинет, принесла кучу эскизов и положила их перед Надей, незаметно скинув при этом трубку с рычага телефона.

– Вот. Погляди. Что ты можешь сказать?

– Ничего не могу. – Кудряшова даже не посмотрела на эскизы. – Даш, я ж в этом ничего не понимаю. Я по хозяйственной части… – Глаза у завхоза были на мокром месте – бальзам на душу! – но Даша едва не упустила свой шанс. Надя встала и собралась уйти.

– Стой! – Дарья перекрыла ей путь. И сложила молитвенно на груди руки. – Надь, ну не прибедняйся! Забыла, как ты мое пиво раздолбала? Нет, у тебя глаз хороший…

Кудряшова вздохнула, села, взяла эскизы…

А как же! Такие рыжие клуши всегда бросаются спасать ближнего, даже если у самих все идет кувырком и жизнь рушится.

…А Грозовский с ума сходил.

В смокинге и бабочке он метался по квартире и обрывал телефон. Занято, «абонент недоступен». Занято, «абонент недоступен»…

До приема оставалось двадцать минут.

– Тьфу! – с досады он пнул Хотея в пузо и позвонил Наталье.

– Наташа, да, это я. Я опоздаю, вы меня не ждите. Надежду не могу найти. С работы ушла, мобильник не отвечает. Нет, нет, я обязательно приду. У меня там еще и встреча деловая. Очень важная. Ладно, пока.

… – Даш, ну че ты меня мучаешь? Ну не знаю я… Что это? Какие-то шарики…

– Это не шарики, это пузырьки. Символизируют легкость.

– Да бог с ними, пусть чего хотят символизируют. Мне домой надо. – Кудряшова жалобно посмотрела на Дарью, будто извиняясь за свое полное невежество в рекламном бизнесе.

– Что тебе там делать, дома? Димки нет, он в Паласе. Будешь сидеть, ждать его, как собачка? Господи! Какие же мы все бабы дуры!

Кудряшова все-таки встала, взяла сумку и пошла к двери.

Оставалось нанести последний удар…

– Ты только не вздумай в Палас попереть в таком-то виде! Не будь дурой, не унижайся!

На Наде был полосатый свитерок в катышках, юбка годе, едва прикрывающая колени, а на ногах – жуткие вьетнамки, открывающие заклеенные пластырем пятки.

Даша даже и не знала, что лучше – заявится Кудряшова на прием в таком виде или с фазаном на шляпе.

В общем, гениальная комбинация получилась.

Жалко, из окна не увидеть, что в итоге получится.

Конечно, Надя переоделась. Но не в тот фантастический наряд, который они купили с Дарьей, для него настроения не было, а в красивый брючный костюм и удобные босоножки.

Утром Димка протянул ей новые пригласительные. Сказал, что он дурак, а она красавица, но таким тоном, что стало понятно, он – красавец, а она – дура… Можно было и не ехать на этот прием, все равно опоздала, но Надя поехала – а вдруг есть еще маленький шанс у этой измотавшей ее любви?

Но шанса не было.

Димка танцевал с однокурсницей, нежно прижимая ее к себе и что-то нашептывая на ухо. Они очень подходили друг другу – Грозовский и эта… любительница пигмеев. Оба высокие, породистые, стройные, красивые как боги…

Надя почувствовала себя колченогой дворняжкой.

И куда она сунулась? Грозовский, Палас Отель, «Солнечный ветер», приемы, квартира на сорок первом этаже, любовь-морковь…

Швейная фабрика, общежитие, «дядь Толь с теть Зиной» и бывший муж-алкоголик.

Вот ее удел.

Она на мгновение схлестнулась взглядом с Димкой и… бросилась вон из зала… Вон из этой не своей жизни…

Он догнал ее у дверей и схватил за плечи.

– Надь, ты чего…

– Пусти! Пусти сейчас же! – Надя вырвалась (если бы хотел – удержал!) и выбежала на улицу. Она бежала, не разбирая дороги, сбивая прохожих. Он – в смокинге и бабочке – шел быстрым шагом за ней.

– Да постой ты! Я тебе весь вечер звонил! И в офис, и на мобильник! Где тебя носило?!

– Звонил он! Как же! – закричала Надежда, подскакивая к обочине и вскидывая руку, чтобы поймать такси. – Врать здоров!

Дима догнал ее, снова схватил за плечи. Прохожие пялились на них с весельем в глазах – богатенький денди уламывает простую девчонку, и чего ей ломаться?

Такси все не останавливалось.

– Пусти, говорю! Я орать буду! – Надя отвесила ему хлесткую пощечину, изо всей силы, со всем своим отчаянием отвесила. – Весь твой прием поганый сейчас сбежится!

Щека у Грозовского заалела, сам он побелел и отпустил Надю.

– Ну и черт с тобой! Ненормальная!

…Он потом миллион раз пожалел, что отпустил Надю, не скрутил ее, не заломал руки, не послал таксиста по матушке, не прокричал ей, что она дура и он дурак, что мозгов у них нет у обоих, раз они такое творят, ведь он ее любит и она тоже любит – он же не совсем идиот, и чувствует это… А если Надька приревновала его к Наташке, так на ухо он шептал однокурснице как раз вот про это – что пропал, что женится на Наде, что никогда с ним такого не было и он – кошмар и ужас! – подумывает даже о детях.

И вообще, Наташка только что вышла замуж, она счастлива, на крыльях летает, а с ним у нее – дружба и только дружба, иногда дурашливая и идиотская, но ничего больше…

Он миллион раз потом пожалел, что отпустил Надю, но сейчас только посмотрел вслед отъезжающему такси и вернулся в Палас Отель.

«Перебесится», – подумал Грозовский.

Жизнь, конечно, не кончилась, но дышать было больно, ни есть, ни пить не хотелось, а спать не спалось.

Надя переночевала у Ольги, ничего ей не рассказав, а утром твердо решила снять квартиру.

Ей нужно время подумать. Прийти в себя. Разобраться во всем, побыв в одиночестве.

Сегодня она еще отработает, а там видно будет…

В агентстве на нее налетела бухгалтерша.

– Надь, тебе срочно надо съездить в типографию. Дмитрий Эдуардович попросил. – Она сунула в руку ей пухлый пакет. – Тут наличные, надо срочно заказ оплатить…

Надя не очень хорошо поняла, что ей сказали, потому что в конце коридора…

В конце коридора Дмитрий Эдуардович, обняв за плечи одну из сотрудниц, что-то весело объяснял ей на ушко.

Надя, конечно, не думала, будто он рыдает у себя в кабинете из-за того, что она не ночевала дома, но…

Она побрела к себе с пакетом в руках, не дослушав, что говорит бухгалтерша. В кабинете бросила пакет на стол, взяла сумку и огляделась.

Все. Больше она сюда не вернется.

Уходить больно, но нужно. Иначе…

Надя взяла лист бумаги и красным фломастером написала: «Я очень тебя люблю, но больше так не могу. Я ухожу от тебя».

…Иначе она перестанет себя уважать.

Дарья видела, как Надежда с каменным лицом вышла из агентства. Дверь за ней захлопнулась, словно поставив точку.

Даша подошла к кабинету завхоза – открыто.

На столе у Кудряшовой лежала толстая пачка денег в пакете и… записка.

Пасьянс сошелся.

Оставались детали.

Дарья взяла пачку денег и спрятала в укромном месте, в шкафу.

К записке она поднесла зажигалку, и резвое пламя быстро сожрало слова: «Я очень тебя люблю, но больше так не могу. Я ухожу от тебя».

В кабинет заглянул Грозовский, спросил:

– Надя с наличкой уже уехала?

Дарья пожала плечами, Дима скрылся.

Она развеяла пепел от записки по кабинету.

«Мой выход, господа. Отныне играем по моим правилам».

Кошелев пришел на встречу в состоянии ломки. Пескова передернуло от его ввалившихся щек, лихорадочно блестевших глаз и трясущихся рук. Но он ничем не выдал своего омерзения.

– Сделаешь то, о чем я прошу, долг зачту и еще столько же сверху дам. – Песков повторил эти слова уже второй раз, но так и не понял – услышал его Кошелев или нет.

Они сидели на скамейке в парке, рядом гуляли мамаши с детьми.

Да, тот еще… наемный убийца, но выбора не было.

– Тебе же приходилось… убивать. И оружие у тебя есть, сам хвастался. Или врал?

– Оружие есть, – отозвался наконец Кошелев. – Но только… Что ты сравниваешь? Одно дело на войне, а тут… – Он затравленно посмотрел на Пескова.

– «Тут» тебе заплатят.

Это был единственный аргумент, который имелся у Игоря для этого наркомана.

– Не знаю… – Кошелев закурил, и по тому, как с новой силой затряслись его руки, требуя дозы, Песков понял – дело тронулось с места. Игорь встал, делая вид, что хочет уйти.

– Смотри, дело хозяйское. Я ведь могу и других найти. Сейчас с этим проблем нет.

– А деньги сразу?

– Сразу. Как сделаешь.

– Тогда нет.

Песков достал из кармана бумажник, отсчитал небольшую сумму и бросил купюры Кошелеву на колени. Деньги не долетели, рассыпались по земле. Кошелев бросился собирать их, ползая на четвереньках. Мамаши с колясками брезгливо объезжали его.

«Урод, – подумал Песков, – такой все дело завалит…»

Но выбора не было.

Надя шла по адресу, где сдавали квартиру. Справа, через дорогу, был парк, и на скамейке среди акаций она заметила…

Пару секунд она не могла вспомнить, где видела этого высокого светловолосого мужика, потом ее осенило – это же Игорь Песков, который спас Барышева. Песков разговаривал с каким-то опустившимся типом, а потом швырнул ему деньги. Тип пополз по земле, собирая купюры, а Наде вдруг показалось важным поздороваться с Игорем, а может быть, даже сказать ему, что она начинает новую жизнь.

Не выпуская Пескова из виду, она ступила на проезжую часть, сделала два шага и…

Надя словно со стороны увидела, как ее бросило в лобовое стекло милицейской машины, а потом отшвырнуло на асфальт, и под головой расплылось красное пятно.

Она не ощутила удара, подумала только: «Димка… Ведь с голоду же без меня помрет…»

Потом она увидела маму, которой не было в живых уже много лет, и мама проворчала недовольно: «Ну, и чего приперлась? Прям спасу от тебя нет…»

– Работу лучше выполнить не в Москве. Меньше шума, – объяснял Игорь Кошелеву. – И чтобы меня рядом не было. В самое ближайшее время такая возможность представится. Отмашку дам тебе по телефону. И самое главное. На время работы воздержись от наркоты. Сможешь? Это непременное условие.

Он передавал Женьке фотографию Барышева, когда сзади, на дороге, что-то произошло. Послышался визг тормозов, крики прохожих. Песков оглянулся – какая-то баба лежала под колесами милицейского «уазика».

– Все, созвонимся, – сказал Игорь Кошелеву и поспешно ушел подальше от милицейской машины. Ему сейчас светиться нельзя…

Только бы этот урод не промахнулся.

* * *

Умирать было не страшно, страшно оказалось возвращаться в реальность. Там, за гранью, было легко, а здесь – очень больно. Боль физическая усугублялась душевной – Надя не помнила, кто она, что с ней случилось и почему она лежит среди белых стен, окутанная проводами…

Вспоминать было мучительно, неприятно, поэтому Надя не сопротивлялась, когда сознание уходило, и она вновь оказывалась на грани того мира и этого…

– Жить будет, – сказал однажды чей-то голос, и от нее отсоединили провода.

«А зачем?» – подумала Надя, но шанс умереть был безвозвратно утерян.

– Молодцом, молодцом! – похлопал ее кто-то поверх простыни.

Грозовский места себе не находил. То, что Надя пропала, – было дико, невообразимо, уму непостижимо. То, что вместе с ней исчезли двадцать тысяч евро, тоже было дико, но к Наде иметь отношения не могло.

Тем не менее в типографию она не приезжала, дома не появлялась, у Ольги тоже. Телефон, разумеется, не отвечал. А когда он у нее вообще отвечал?

Можно было предположить, что она уехала налаживать отношения с деревенскими родственниками, но не могла же она уехать, не прихватив ничего из личных вещей.

Грозовский сделал все, что полагается делать в этом случае, – обзвонил больницы, отделения милиции и… морги.

– Кудряшова! – орал он в трубку, выходя из себя от тупости всех дежурных. – К! Первая буква Константин. Да… Надежда… Нет? Вы хорошо посмотрели?

Они хорошо посмотрели, проверили, уточнили. Кудряшовой, слава богу, ни в списках погибших, ни в сводках не было…

Оставалось только ждать и надеяться. Ждать, что Надя вернется, надеяться, что она просто решила наказать его за неуважение к родственникам, за танец с Наташкой, за хамство, за грубость и еще за что-нибудь…

Вот только пропавшие деньги никак в эту схему наказания не вписывались, не клеились с Надькой, и скорее он поверил бы, что она без вещей вернулась за копейки работать на швейную фабрику, чем в то, что она, прихватив двадцать тысяч евро, сбежала.

А ему про эти несчастные гроши постоянно напоминали в агентстве, работнички ему печень выели своими намеками.

Вчера он случайно услышал разговор бухгалтерши и Дарьи.

– Я просто не знаю, что делать, просто не знаю! – верещала бухгалтерша так, чтобы ее слышало как можно больше народу. – Сумма-то немалая… Я Грозовскому заикнулась, а он как-то странно среагировал.

– И как? – спросила Дарья, курившая в коридоре.

– Кричать стал… так кричал, просто ужас!

– Ну и что тут странного? – лениво ответила Дарья. – Обычная форма выражения эмоций, принятая в нашем департаменте.

– Просто с ума сойти! – кипела от возмущения бухгалтерша. – Сумма-то какая! Я просто не знаю, что делать!

– Ладно тебе… Может, и деньги еще найдутся, и Кудряшова…

Дарья зашла к нему в кабинет, разложила эскизы.

– Ты это, в принципе, уже видел, я только слегка скорректировала. А вот здесь – все заново. Это постеры для «Стройкома».

– Как тебе с ними? – спросил Дима, хотя плевать ему сейчас было и на «Стройком», и на постеры, и на Дарью.

– Нормально.

– Недурно. Можешь отправлять заказчику. Все?

– Все. – Дарья собрала эскизы, но уходить не собиралась. – Бухгалтерия в падучей бьется.

– Знаю, – кивнул Грозовский.

– Странная история… – Она присела на край стола, ее колени оказались у Димы перед носом, но плевать ему было на эти колени… И на все остальное тоже.

– А ты сам-то что думаешь? – не отставала она.

– Ничего не думаю. Я только знаю, что Надежда… Не могла она. С ней что-то случилось.

– А другие варианты ты не рассматриваешь?

А ведь только что говорила, что и деньги найдутся, и Кудряшова. Дима ждал от нее поддержки, а Дашка…

– А что ты вообще о ней знаешь? – наклонилась она к нему близко, и он почувствовал на щеке ее дыхание. – Ольгина подруга? Работала с ней на консервной фабрике?

– На швейной.

– Ты в этом уверен? А может быть, она с Ольгой в другом месте работала? Может, на зоне тоже есть фабрики… швейные?

– Чушь собачья! – Грозовский резко встал, отошел к окну. – Чушь!

– Но деньги исчезли. Из песни слов не выкинешь, Димочка.

Он еле сдержался, чтобы не перейти на «обычную форму выражения эмоций, принятую в нашем департаменте»… Еле сдержался, но, словно чтобы добить его, в кабинет заглянула бухгалтерша.

– Дмитрий Эдуардович! Вы уж простите меня, но я не знаю, что делать. Может быть, Кудряшову в розыск объявить? Как быть с деньгами пропавшими? Сумма-то немалая. Я просто с ума схожу…

– Списать! – заорал Грозовский, чувствуя, как мутится разум от ярости. – Ясно?! Списать! И если еще кто-нибудь что-нибудь когда-нибудь пикнет про эти проклятые деньги! Уволю!!! Всех уволю! К чертовой матери!

Бухгалтерша выпрыгнула из кабинета, а Дарья посмотрела на него как-то странно.

– Тебя это тоже касается, – на всякий случай уточнил Дима.

…Неделя прошла, а Нади все не было. Если это наказание с ее стороны, то очень жестокое…

Дима перестал бриться, ему было наплевать, во что он одет. Он ел что попало и где попало, вернее, почти не ел, много курил, а вечерами пил в одиночку виски…

Жизнь потеряла краски и измучила своей неопределенностью. Оказалось, что это страшная пытка, хуже, чем иголки под ногти, – тягучая серая неопределенность.

Вроде все получилось, а радости не было.

Эйфория испарилась, словно пузырьки из шампанского.

Грозовский как-то неправильно отреагировал на ситуацию. Как-то очень возвышенно, глупо и по-провинциальному благородно. Словно в последнее время перечитал любовных романов. Словно был не акулой бизнеса, а бедным юношей, на все готовым ради любимой.

Где-то она просчиталась.

Или нет, она все сделала правильно, только нужно еще подождать и… дожать ситуацию.

Случай представился в тот же день. Грозовский забыл на столе в кабинете мобильник, а она его… Просто взяла на память.

А где гарантия, что у Кудряшовой не пройдет приступ гордости и она не станет названивать несостоявшемуся жениху?

Вечером Дима метался по агентству с воплями.

– Черт! Куда мой мобильник делся?! Вроде я его в кабинете утром оставил…

Дарья взяла его под руку, прижалась всем телом.

– Поищи. У тебя на столе такой бардак.

– Да искал я! Искал! Нету! – Он дернулся, отстранился, но она снова прижалась.

– Потерял?

– Не знаю! Я уже вообще ничего не знаю! Черт! Там у меня куча информации! Телефоны! – Он в отчаянии уткнулся Дарье в плечо, и она погладила его по небритой щеке.

– Да… Неприятно. Но не смертельно же? Я, кстати, сегодня платить в офис сотового оператора поеду. Хочешь, разберусь заодно с твоей мобилой?

Плечи его вздрогнули, господи, рыдает он, что ли?!

– Не грузись, Димочка. Расслабься.

Он оторвался от нее – глаза сухие, но чуть-чуть сумасшедшие.

Хоть бы раз кто-нибудь вот так сошел с ума из-за нее, Дарьи…

Ничего, она дожмет ситуацию, и Грозовский забудет завхозшу как страшный сон. И они вместе на его сорок первом этаже будут хохотать за бутылкой виски над его швейно-консервным увлечением.

К ней вернулась память, и это оказалось еще хуже, чем если бы она ничего не помнила.

Надя внезапно проснулась ночью и вспомнила – кто она и что с ней случилось. Она вспомнила Димку, его однокурсницу и Палас Отель… Она даже вспомнила, что, по всем ее расчетам, Димка уже должен помереть с голоду, а раз он до сих пор к ней не пришел, значит…

Значит, однокурсница его накормила.

В общем, память могла бы и не возвращаться. Ничего хорошего в самочувствие Нади она не привнесла.

Утром пришел замотанный доктор в очках и не очень свежем халате, а с ним – медсестра с ниткой стразов в ярко-красных волосах. Халат у медсестры заканчивался ровно там, где начинались худющие бесконечные ноги.

Наде происходящее показалось фантасмагорией, диким, нелепым сном…

– Как вас зовут, помните? – спросил доктор, глядя не на Надю, а в окно.

– Дайте мне попить, а? – попросила Надя. Это было единственное, чего она хотела в данный момент.

– Как вас зовут, знаете? – Доктор перевел на нее взгляд, в котором отчетливо читалось раздражение.

– Я пить хочу. Вы что, садист?

– Нина, дайте воды.

Медсестра налила в стакан пенящейся воды из-под крана – прямо в палате была раковина и кран…

Вода отдавала хлоркой и ржавчиной.

– Как вас зовут?! – продолжал упорствовать доктор.

– Как зовут, как зовут! Надежда Кудряшова. Чего пристал-то ко мне?!

Врач снял очки, протер их полой халата… Видно было, что спокойствие дается ему нелегко.

– Я не пристал. Просто вы долго пробыли без сознания.

– Сколько долго? – разозлилась Надя. – Год, что ли? Как в кино? Или у нас уже пять тысяч восемнадцатый год на дворе?

– Нина, померьте ей давление.

Нина села на край кровати, приладила к руке Нади допотопный тонометр и начала качать грушу.

– Вы знаете, что беременны? – спросил доктор.

– Я… что?

У Нади бешено заколотилось сердце. Ну да, беременна. Самая большая мечта исполнилась в тот момент, когда ей нельзя было исполняться.

Нет, не так. Мечта исполнилась, когда беременность оказалась нужнее всего. Ведь Димки у нее теперь нет, а ребенок его будет!

– Значит, вы не знаете о своей беременности?

– Конечно, знаю!

– Плод не пострадал, несмотря на удар. Ультразвук бы сделать надо, конечно, но так пока все в порядке. Почему документы с собой не носите?

– Документы?.. – Надя не понимала, о чем он говорит. – А… точно с ребенком все в порядке?

– Точно, точно… Страховка у вас есть? И документы?

– Документы у меня всегда с собой, и страховка… Хотя, шут ее знает, страховку. Документы я точно с собой ношу, у меня сумка в руках была…

– Сто пятнадцать на семьдесят, – сообщила медсестра и содрала с Надиной руки манжет.

– У вас не было никакой сумки! – Доктор уже не пытался скрывать раздражение. – Так что ни документов, ни страховки, ничего нет.

– Вот черт! Сперли, значит!

– А родные у вас есть?

– Есть. Конечно, е… – Надя замолчала на полуслове.

Кто у нее родные – Ольга и Барышев, что ли? Димка, которому она не нужна?

Как ни крути, а родня у нее только одна – дядя Толя и тетя Зина. Но они теперь о Наде и слышать не захотят.

– Нет никого. Здесь нет. Они все… в другом городе.

– Понятно. Страховки нет, родных нет, выписывать вас нельзя. Не знаю, поговорю с главным, мы вас подержим какое-то время, а там посмотрим. У нас не служба социальной защиты, у нас больница на хозрасчете!

Доктор встал, а медсестра, тряхнув ниткой со стразами, пренебрежительно посмотрела на Надю – еще бомжей нам тут не хватало.

– Постойте! – Надя резко приподнялась, и затылок отозвался тупой болью. – У вас чем писать есть? Дайте, я вам телефон запишу!

Врач ушел, а Нина выудила из своего халата клочок бумаги и карандаш.

Надя записала номер телефона агентства. Сил совсем не осталось…

– Вот. Туда позвоните. Это работа моя.

Нина брезгливо взяла бумажку, молча ушла. Надя без сил откинулась на подушку.

«Ну, привет, – мысленно сказала она своему Димке-маленькому. – Как хорошо, что ты со мной и с тобой ничего не случилось. Значит, я выжила ради тебя».

Надя откинула одеяло, погладила живот и… засмеялась.

* * *

Утром Даша приехала в «Солнечный ветер» с новым мобильником для Грозовского. Коробка с телефоном грела сердце и душу – теперь Кудряшова пусть хоть зазвонится, если вздумает выяснять отношения. Оставался, правда, еще домашний телефон, но Дима уходил из дома рано утром, а возвращался почти ночью. Впрочем, эту проблему тоже следовало срочно решить, но Дарья пока не знала как…

На ресепшн никого не было, и звонил телефон.

«Бардак», – подумала Даша, подняв трубку.

Женский голос сказал, что звонят из больницы, и поинтересовался, работает ли в «Солнечном ветре» Кудряшова Надежда.

Большей удачи и представить было нельзя.

– Впервые слышу эту фамилию, – заверила Дарья. – Такая никогда у нас не работала. До свидания.

Едва она положила трубку, прибежала Катя, дежурившая у телефона.

– И охранника нет, надо же! – всполошилась она. – Я морду бегала поправить, тушь в глаз попала. А кто звонил?

– Да никто. Ошиблись, – улыбнулась Дарья. – У тебя один глаз больше другого. Наспех с мордой не работают. Морда уважения требует и кропотливости.

Катя выхватила из сумки зеркальце, а Дарья пошла к Грозовскому, довольная собой и обстоятельствами.

Если все так складывается, значит, Богу угодно то, что она делает…

Грозовский сидел за столом небритый, с красными глазами и курил, судя по переполненной пепельнице, сотую сигарету.

– Держи, – Даша положила перед ним коробку с мобильником. – По-моему, приличный. Только… старый номер заблокировали.

– Черт! Почему?! – Дима затушил сигарету прямо о стол и отбросил в мусорную корзину.

– Не знаю, у них там в конторе свои навороты. Сказали, раз вы точно не знаете, потеряли телефон или у вас его украли, мы вам номер восстановить не можем.

– Что за хрень?! – хрипло спросил Дима.

Без злости спросил. У него даже возмущаться сил не осталось, не то что соображать.

«Сейчас главное – себя правильно повести», – решила Дарья.

– Дима! Спроси что-нибудь полегче. Езжай сам.

Она присела на край стола – колени почти перед его носом…

Дима посмотрел сквозь Дарью, сквозь эти колени, пожал плечами и сунул новый мобильник в карман.

– Ладно, спасибо.

Значит, разбираться не будет…

Еще день-два, и Грозовский перегорит. А потом Даша приведет его в чувство.

Нина зашла в палату и с торжествующим видом встряхнула красными волосами.

– Ну, что? Дозвонилась? – спросила Надя.

– Дозвонилась.

– А с кем разговаривала?

– Не знаю.

– Ладно. Что сказали-то?

– Сказали, что такая у них не работает и никогда не работала.

– Какая… такая?

– А вот это уж лучше у тебя спросить.

Стразы на нитке возмущенно блеснули, Нина пошла к двери.

– Глупости! – в отчаянии крикнула Надежда. – Я там почти два года работаю!

– Ну, значит, тебя там знать не хотят, – не оборачиваясь, буркнула медсестра.

Значит, ее просто вычеркнули из жизни.

Надя отвернулась к стене.

– Может, погадать тебе, бедолага? – спросила соседка – бабка, без конца раскладывающая пасьянсы.

Надя промолчала. Эта серая больничная стена вдруг стала ее прошлым, настоящим и будущим.

Какое, к черту, еще гадание…

Возле метро Дима купил картину. Котята, рыжий и черный, с красными бантами на шее, сидели в мужском ботинке и своими умильными мордами говорили Грозовскому – все будет хорошо. Надя вернется. И запищит от восторга, увидев рядом с прежними своими котятами новых. Грозовский даже имена им дал – Барсик и Мурзик.

Дома он включил на всю громкость песню о неземной любви. Ему в казавшихся глупыми раньше словах послышалось обещание – Надя скоро вернется.

Хотей перекочевал из прихожей в гостиную, его брюхо блестело от бесконечных потираний. Конечно, желание было только одно – чтобы Надя вернулась…

Грозовский выпил за то, чтобы Надя вернулась, покурил, чтобы Надя вернулась, в вазу поставил цветы, чтобы Надя вернулась, поорал от отчаяния, чтобы Надя вернулась, убрался в квартире, виртуозно пожарил яичницу, побрился, переоделся и надушился, но… и в этот вечер она не пришла.

– Сволочь, – сказал Дима Хотею. – Шарлатан. Если завтра она не придет, я тебя убью.

Чтобы окончательно не чокнуться, он завернулся в ее халат, лег на пол и провалился в зыбкий сон.

Ему приснились тетя Зина и дядя Толя.

– Довел девку, зараза, – проворчала тетка, лузгая семечки.

– Поматросил и бросил, – грозно добавил дядька. – Теперь куда ей с довеском? Только за Трофимыча с Лодыженской МТС!

Позади них возникла Надежда в полосатом свитере, но с фатой на голове. На руках она качала ребенка. Рядом стоял Трофимыч с лицом и брюхом Хотея.

– На-а-дя! – заорал Грозовский. – На-дя!

Но это была уже не Надя, а Дарья. В руках у нее был не ребенок, а огромный мобильник.

– Из песни слов не выкинешь, Димочка, – улыбнулась Дарья. – Скоро наша свадьба. А это наш сын.

И мобильник зашелся детским криком.

Ольга почти каждый день ездила в госпиталь. Митяй уже заметно окреп, а главное, в его глазах засветилось желание жить. Наверное, нужно было начинать приучать Митяя к мысли, что она не сможет приезжать так часто, но Ольга видела его горящие глаза и думала – рано, еще рано, завтра скажу…

И вот настал подходящий момент.

Утром позвонила Люда и, захлебываясь от радости, сообщила, что Митяй начал ходить. Она так горячо благодарила Ольгу за внимание, заботу и… деньги на лекарства, что та невольно подумала, с чего бы Люде так переживать за Митяя. Не иначе как он для медсестры не обычный больной.

– Я не приеду сегодня, Люда, – не в силах сдержать улыбку, сказала Ольга. – У меня Миша заболел.

– Ой! – испугалась та. – Серьезное что-то?

– Обычная простуда. Вы Митяю привет передавайте. Пусть не скучает.

– Передам. Только на следующей неделе обязательно приезжайте, Оля. Он после ваших свиданий летать готов, не то что ходить!

«Что же он, дурачок, не видит: ему от другой летать надо», – с горечью подумала Ольга.

Нина Евгеньевна собиралась с Петей на утреннюю прогулку. Сборы, как всегда, были долгие и основательные, хотя гуляли они во дворе дома.

– Может быть, все-таки в одеяльце завернуть? Прохладно на улице. – Няня тревожно глянула в окно, за которым ярко светило солнце.

– Плюс двадцать два, Нина Евгеньевна! – засмеялась Ольга.

– Плюс-то плюс, а вот Мишенька простудился. Нет, я все-таки одеяльце прихвачу.

Переубеждать няню было бесполезным делом, поэтому, пока та ходила за одеяльцем, Ольга, напевая, качала Петьку.

– Вот так! – удовлетворенно сказала Нина Евгеньевна, закутав Петю в плотный кокон. – А то Сергей Леонидович из поездки вернется, а весь дом в лежку. Куда это годится!

– Никуда не годится, – согласилась Ольга, помогая ей выкатить из дома коляску.

Когда она вернулась, Мишка с перевязанным горлом сидел перед телевизором и, переключая каналы, пытался отыскать что-нибудь «про войну».

– Мишка! А ну-ка марш в постель! Ты что?! И Петьку заразишь, и вставать тебе еще доктор не разрешил! Ну-ка, давай быстренько!

– Ну, мам! У меня уже нет температуры, – заканючил Миша.

– И замечательно! Скоро совсем здоровый будешь. А сейчас иди в постель. Давай, сыночек, иди, я скоро к тебе приду.

Мишка понуро поплелся в детскую, но не успела Ольга заняться своими эскизами, как он снова вернулся.

– Мам, мне скучно.

– Мишка! – Ольга хотела его пристыдить – такой большой парень, а без мамы прожить не может! – но вздохнула и отложила эскизы. – Ладно, пошли, я тебе почитаю.

В детской Мишка вручил ей «Приключения Тома Сойера».

– Это папина любимая книжка, он мне сам сказал. Мы с ним вот досюдова дочитали…

– Не «досюдова», а до этого места. Или до сих пор. Понял?

– Ага.

Ольга привычно устроилась в кресле с ногами, Миша пристроился рядом, уместившись на мягком подлокотнике.

– Ну, скажи правильно.

– Мы с папой дочитали до этого места.

– Умница. – Ольга притянула сына к себе и поцеловала в затылок.

– А ты теперь читай отсюдова, – Миша пальцем указал строчку в книжке.

Зазвонил телефон.

Не буду отвечать, решила Ольга. Когда еще вот так уютно устроишься с сыном в кресле и почитаешь вслух «Тома Сойера».

Но Мишка, спрыгнув с подлокотника, принес ей трубку.

– Мам, это, кажется, Анна Ивановна, учительница Машкина.

У Ольги екнуло сердце. Анна Ивановна звонила ей на мобильный только однажды – когда Маша упала на перемене и рассекла губу.

– Да, Анна Ивановна. Что-то случилось? Что значит – Маша не вернулась с перемены?!!

Сроки, как всегда, горели, а у прораба находилась тысяча причин, по которым уложиться в них было немыслимо.

Все как в Москве, только за тысячи километров от нее.

И даже Песков, который умел в пух и прах разбивать аргументы прорабов, сейчас только уточнил:

– Значит, в сроки мы не укладываемся?

Прораб почесал под каской затылок, но ответить ничего не успел. У Барышева зазвонил мобильный.

– Прошу прощения. Жена. – Сергей отошел в сторонку. – Да, Оль.

– Сережа! Сережа! – Барышев сначала даже не узнал голос Ольги. Кричала какая-то незнакомая женщина – хрипло, надрывно, дико. – Машка пропала! Машка пропала! Из школы звонили! Сказали, что она в класс не вернулась с перемены… Они уже в милицию заявили! Нет ее нигде! Нету!!! Сережа!

– Оля, я вылетаю первым же рейсом! Слышишь?! – закричал Барышев. – Сама ничего не предпринимай! Все может быть очень серьезным! Я сейчас же еду в аэропорт!

Неужели тот, кто под него копает, решился на похищение ребенка?..

Барышев одним прыжком оказался возле прораба, охранника и Пескова, затряс кого-то из них за плечи.

– Когда ближайший рейс на Москву?!

– Через три часа, Сергей Леонидович, – ответил кто-то.

– Ты слышишь, я уже ночью буду дома! – заорал он в трубку, теперь не узнавая собственный голос. – Под утро, Оля!

А потом они мчались по вечернему городу – хорошо, что здесь, за тысячи километров от Москвы, не было пробок, а впрочем, если б и были, глава администрации города ввиду чрезвычайности обстоятельств пожертвовал свою мигалку, и они пролетали на красный свет, обходили заторы по встречке, нарушали все мыслимые правила.

Сергей позвонил начальнику службы безопасности «Стройкома» и распорядился:

– Немедленно отправь людей в мой дом! Да, сейчас же! Ты понял? Немедленно!

Начальник пообещал, что обеспечит охрану семьи, но Сергей понимал – этого ничтожно мало, когда не знаешь врага в лицо, не знаешь, откуда ждать очередного удара, и абсолютно не понимаешь, что этому врагу надо.

Деньги? Твои позиции в бизнесе? Твоя жизнь или жизнь родных и близких? Или все сразу…

Он что-то недосмотрел, недодумал, не предугадал.

Он виноват в том, что Машка не вернулась с перемены и Ольга еле жива от отчаяния.

– Игорь! – Сергей посмотрел на Пескова, сидевшего рядом. – Что бы ты сделал, если бы твою дочь похитили?

Песков сжал его руку чуть повыше локтя.

– Все будет нормально, Сергей. Поверь мне…

А потом они ждали московский рейс, и тут уже ничто не могло помочь – ни мэр, ни мигалка, ни мастерство водителя. Рейс задержали на час…

Песков уговорил Барышева зайти в буфет и заказать по двести граммов коньяка.

– Все будет хорошо, – твердил первый зам. – Поверь мне, Сереж…

– Мам, а мам… – Мишка потянул Ольгу за рукав, когда она обессиленно уронила телефонную трубку на рычаг.

– Что, Миш, что? – Ольга старалась говорить спокойно, хотя истерика то и дело прорывалась судорожными всхлипами.

– Машка, наверное, к бабушке поехала… – Мишка виновато потупил взгляд.

– Что? – Ольга присела, схватила сына за плечи и встряхнула легонько. – К какой бабушке?! Как поехала?

Раз Мишка так смотрит в пол, значит, сделал что-то запретное, значит, он что-то знал и не говорил Ольге…

– Бабушка давно обещала нас к себе в гости отвезти… Ну вот… Наверное, меня не взяла, потому что я болею… А Машку взяла.

– Мишка! Ты что?! Вы что?! – Ольга снова легонько встряхнула Мишку. – Вы с бабушкой виделись?!

– Ага. Она к нам в школу приходила… – Мишка посмотрел на нее так испуганно, что Ольга не удержалась, обняла его, зацеловала лицо.

– Мишка! Глупенький, почему же ты мне сразу ничего не рассказал?

– Я теперь рассказал. Только мне нельзя было тебе про это говорить… Бабушка не велела.

Отчаяние уступило место холодному гневу. Теперь Ольга знала, что делать.

Через десять минут она на машине мчалась в аэропорт. У Сергея телефон был беспробудно занят, но ничего – Нина Евгеньевна ему все объяснит.

Песков думал, что Барышев выпьет раза три по сто пятьдесят и расслабится, но Сергей к коньяку не притронулся, а рейс задержали еще на полчаса.

Это было невыносимо.

Невыносимо терпеть барышевский тяжелый, тревожный взгляд и поддерживать разговор, не понимая – намекает Сергей на его виновность, прощупывает на причастность или просто как с другом делится своими подозрениями.

– Это все не просто так, поверь мне, – в упор глядя на Игоря, сказал Барышев. – Похоже, что сбываются мои самые худшие предположения.

– Сергей, по-моему, ты преувеличиваешь…

Но Барышев не слышал его.

– Кто-то крепко за меня взялся. Крепко и всерьез…

Проверяет, прощупывает или как с другом делится? Черт, руки тряслись и потели, только бы он ничего не заметил…

Песков выпил три раза по сто пятьдесят и заказал еще двести. Коньяк согревал, не давал совсем расклеиться и запаниковать окончательно.

– Сергей, не торопись с выводами. Это просто нелепо! Ты что, сериалов насмотрелся про олигархов?

– Нет, нет! Все выстраивается в одну цепочку. И грязная статейка в газете, и сейчас вот ребенок, и пропавшие со счетов деньги…

Точно подозревает… У Пескова кровь отлила от лица, он почувствовал, что бледнеет, несмотря на дополнительные двести граммов коньяка. А ведь он к пропавшей девчонке отношения не имеет! Из-за какой-то малолетней дурочки может провалиться дело всей его жизни. Сердце заколотилось в висках. Песков спрятал руки в карманы и до боли сжал кулаки.

– По крайней мере, загадка исчезнувших денег в самое ближайшее время будет решена, – продолжал Барышев. – Я подключил компетентные органы.

– Разумный ход, очень разумный.

Песков едва сдержался, чтобы не сорваться с места и не убежать. А чего ждать? Тюрьмы? Хищение, мошенничество, заказ на убийство, а теперь еще и похищение человека… Но ведь он невиновен. Он не должен отвечать за девочку-дурочку, которая вовремя не вернулась домой. Игорь схватил Барышева за рукав.

– А насчет дочери ты не сомневайся, это не то, что ты думаешь!

Барышев удивленно посмотрел на побелевшие пальцы, сжимавшие ткань его пиджака, на побледневшие щеки Пескова, в его горячечные глаза.

– Скорее всего, она сегодня же найдется… Сбежала из школы… в зоопарк, например! – Песков даже потряс его для убедительности. – Это не то, что ты думаешь, можешь быть уверен! Во всяком случае, никто из твоих мифических недоброжелателей на ребенка не покушался. Сто процентов!

Он не заметил, как напился, как перегнул палку, выдал сам себя с головой…

Барышев смотрел на него с холодным недоумением.

Объявили регистрацию на московский рейс.

– То есть я так думаю… – пробормотал Песков.

Но Барышев его уже не услышал. Он стремительно шел к стойке регистрации, и все расступались перед его напором.

У стойки он оказался первым…

Ольга прилетела в Октябрьск под утро.

Рассвет едва занимался, и холодный ветер пронизывал ее насквозь. Только в аэропорту она заметила, что выскочила из дома в домашних шлепках и тонком спортивном костюме. Но это не имело значения.

Ничего не имело значения, кроме того, что Машка должна быть с ней.

Таксисты наотрез отказывались ехать за триста километров от райцентра.

Переходя от машины к машине, Ольга в отчаянии прибавляла к сумме не тысячи – десятки тысяч рублей, – но, кажется, ее принимали за сумасшедшую – в домашних шлепках и без верхней одежды на холодном ветру.

Наконец один пожилой таксист согласился.

– Деньги только покажите сначала, дамочка, – недоверчиво попросил он.

Ольга вытащила из сумки деньги – ворох долларов вперемешку с рублями, – сунула их таксисту и села на заднее сиденье, забившись в угол, чтобы хоть как-то скрыть рвущиеся наружу ярость и нетерпение.

– Скорее, – тихо попросила она таксиста, вздумавшего пересчитывать купюры.

– Домчу, как на ракете! – отрапортовал таксист и, спрятав деньги в бардачок, рванул с места так, что завизжали колеса.

Ольга сжала кулаки до боли в суставах. Нужно подождать еще совсем немного – часа два с половиной, три – в зависимости от мастерства водителя и состояния этой колымаги…

Чтобы убить как-то время и успокоить бешено колотящееся сердце, Ольга начала считать проносящиеся за окном деревья… Три, шесть, девять, двенадцать, три, шесть, девять…

В общем, все это походило на вооруженное нападение, но Ольге было плевать на противоправность своих действий. Она ударом ноги открыла калитку, выбив ветхую вертушку, придерживающую ее. Собака даже не пикнула, увидев влетевшую во двор Ольгу, – собаки понимают отсутствие страха и скрытую ярость.

Ольга заколотила в дверь. Открыла Светлана Петровна, хотела что-то сказать, но Ольга оттолкнула ее – сильно, та едва не упала, – прошла в комнату и разбудила дочь.

Маша все поняла без слов, стала одеваться сама с виноватым видом. Ольга молча помогала ей.

Свекор возник в дверях, наблюдал и тоже молчал. Его оттолкнула Светлана Петровна. Она ворвалась в комнату и стала трясти перед носом Ольги газетой.

– Вот! Вот! Читай! Все права у меня! Слышишь! Статья шестьдесят семь, пункт три. В случае отказа… – Светлана Петровна отнесла газету подальше от глаз и торжественно прочитала: – Применяются меры, предусмотренные процессуальным законодательством! Вот! Поняла, гадина? Посадят тебя! Вернешься на нары, там-то тебе привычней! Ишь ты, вздумала бабке родной внуков не давать! Я тебя по судам затаскаю!

Ольга молча застегнула на Маше курточку, волосы быстро заплела в косу.

– А ты чего молчишь?! – набросилась Светлана Петровна на мужа. – Сына эта тварь извела, через нее у него вся жизнь поломанная, а теперь еще и детей от бабки с дедом отлучает!

Свекор молчал. Мать Стаса замахнулась на Ольгу, хотела ударить, но осеклась, поймав ее взгляд. Ольга взяла Машу за руку, повела к двери.

Пусть кто-нибудь попробует встать на ее пути…

– Не пущу! – раскинув руки, свекровь преградила ей дорогу, но тут же отошла, увидев выражение Ольгиного лица.

– Ну, куда, куда дите тащишь?! – заголосила Светлана Петровна. – Она же спит на ходу!

Ольга посадила Машу рядом с собой в такси, снова сунула водителю несусветную сумму и приказала:

– В аэропорт.

Свекровь, выбежав на улицу и воздев руки к небу, заголосила:

– Тебя, шалаву, весь город знает, весь город в свидетели пойдет! Люди добрые! Поглядите! Ведь убила, гадина! Уби-и-ла!

Но все это не имело никакого значения.

* * *

Бабку с картами утром сменила другая соседка – бесцветная, толстая, угрюмая тетка. Она молчала и все время жевала – булки, колбасу, бананы, печенье.

Надю устраивало, что соседка молчит. Они даже не познакомились. И старались не смотреть друг на друга. Зачем?

Тетка явно нашла утешение в еде, а Наде меньше всего хотелось искать утешения в разговорах с посторонними.

Вчера она решила, что теперь не имеет права на глупую гордость. Ребенку нужен отец. Пусть плейбой, пусть ловелас, но отец.

Надя пошла на пост и спросила дежурную медсестру:

– Слушай, позвонить можно?

– Не положено, – отрезала Нина.

– Да ладно тебе! Небось не смылится телефон. – Надя отвоевала бы этот звонок, даже если бы пришлось медсестру как-нибудь обезвредить, связать или оглушить. Нина поняла это, поэтому больше возражать не стала.

– Слушай, а чего ты тут в землю вросла? – фыркнула Надя. – Что, боишься, я твои градусники украду?

Нина поспешно ушла, почти убежала, решив непременно сказать доктору, что эту буйнопомешанную бомжиху нужно срочно отправить в другую больницу. В психиатрическую.

…А Димкин телефон, словно заколдованный, твердил Наде, что «Абонент находится вне зоны действия сети».

Домашний тоже не отвечал.

Надя поняла, что это значит. Плейбой, красавец, умница и душка Грозовский не хочет ее ни видеть, ни слышать.

Он сменил телефоны, что тут непонятного?

Надя швырнула трубку на аппарат и побрела в палату.

Она одна. Она никому не нужна. А вместе с ней не нужен и ее ребенок.

Мимо шла девушка с парнем. Девушка вдруг остановила Надежду и сунула ей в руки пакет с апельсинами.

– Возьмите! Возьмите, пожалуйста!

Надя бы не взяла, но вдруг подумала: Димке-маленькому как без апельсинов? Он же тут вместе с ней на больничных кашах сидит!

– Спасибо, – улыбнулась Надежда, прижав апельсины к груди. – Большое спасибо.

И, не успев зайти в палату, услышала, как девушка сказала парню:

– Представляешь, совсем одинокая, никто к ней не ходит. И беременная…

Надя прижалась спиной к стене.

«Совсем одинокая» – это про нее? «Никто к ней не ходит» – тоже про нее?

Захотелось закричать, закатить истерику. Но… Димке-маленькому это совсем ни к чему.

Надя зашла в палату, глянула на соседку, жующую бутерброд, и почистила сразу три апельсина.

«Кушай, маленький, – погладила она себя по животу. – Я для тебя у этой… сегодня еще колбасу украду!»

Барышев приехал ближе к полудню, когда Ольга заваривала на кухне чай.

Нина Евгеньевна ушла гулять с Петькой, Мишка смотрел телевизор, а Маша спала в детской.

– Все нормально, Сережа! – бросилась к нему Ольга, обняла и поцеловала в запавшую щеку, сухие губы. – Все хорошо. У тебя телефон почему-то не отвечал. Машу свекровь к себе увезла.

Сергей выдохнул облегченно, сел – нет, как подломленный упал в кресло, и Ольга и Мишка засуетились вокруг него.

– Сереж, ты омлет будешь или что-нибудь посерьезней?

– Пап, тебе на работу сегодня нельзя идти, хочешь, я тебя заражу?! И ты кашлять будешь, чихать и никуда не пойдешь!

А вечером в спальне Ольга рыдала у него на груди.

– Ведь ей не дети нужны, Сережа! Она просто меня ненавидит! Она ж меня на порог не пускала… тогда… Я как нищая у нее под окнами стояла, чтобы детей хоть одним глазком… Одним глазком! Гадости про меня им говорила!

– Тихо, тихо! – Сергей гладил ее по голове, по плечам, целовал волосы и заплаканные глаза. – Все позади! Ты у меня сильная, бесстрашная! Больше это не повторится. В доме охрана, в школе – тоже. Никто не сможет даже близко к детям подойти. Я обещаю.

– Сережа! – Ольга отстранилась, посмотрела ему в глаза. – Она ведь и в самом деле нас по судам затаскает! Она же не даст нам спокойно жить!

– Наймем адвокатов. – Сергей снова прижал ее к себе, стал гладить и целовать. – Самых лучших! Все уладим, не бойся. Ты только плакать перестань. Успокойся…

Сергей щекой прижался к Ольгиному плечу. Хоть все и обошлось, он все равно чувствовал себя виноватым – потому что его самолет опоздал, потому что Ольге пришлось самой лететь к черту на кулички и одной воевать со свекровью.

– Но она их бабушка, Сережа. – Ольга встала и прошлась по комнате, не в силах скрывать свое беспокойство. – Она имеет на них права. Ох, Сережа! Нам придется все время с ней судиться.

Ольга вышла из спальни. Он догадался – опять пойдет в детскую, она теперь каждые пятнадцать минут туда ходит, проверяет…

…Он застал ее поправляющей одеяло, возле Машки.

– Мам, – сквозь сон пробормотала дочь, – а бабушка мне шоколадные конфеты давала, но я только одну всего и съела, мне же нельзя… У меня ар… алр… арелгия.

– Умница, доченька, умница. Спи…

После всего, что Сергей пережил сегодня ночью, он твердо понял – никто ни на шаг больше не приблизится к его семье: ни бывшая свекровь Ольги, ни его враги, которых он еще не знает в лицо. Он разнесет все к чертовой матери, нарушит закон, убьет, если потребуется, чтобы только Ольга вот так не плакала, не боялась и каждые пятнадцать минут не бегала в детскую проверять, не случилось ли что с детьми.

– Оль, – он обнял ее и прижал к себе, – это наши дети, и никто, слышишь, никто у нас их не отнимет.

Она поверила, уткнулась ему в грудь и без слез, с улыбкой сказала:

– Я знаю, Сереж.

А под утро Ольга проснулась от приглушенного грохота – что-то упало в коридоре.

Стараясь не разбудить Сергея, она накинула халат, выбежала из спальни. На кухне стояла бледная Нина Евгеньевна, одной рукой державшаяся за стену, другой – за сердце. У ее ног валялась опрокинутая напольная ваза.

– Что, Нина Евгеньевна? Что с вами? – Ольга бросилась к няне, подхватила ее под мышки, довела – почти донесла – до дивана в гостиной и уложила, подсунув подушку под голову.

– Сердце, – еле слышно прошептала Нина Евгеньевна. – Так прихватило, что, думала, помру… Извините, напугала я вас. Хотела корвалол на кухне в аптечке найти…

Ольга вызвала «Скорую», принесла корвалол – тридцать капель, разведенных в воде, – и, заботливо придерживая голову няни, дала ей выпить.

Когда приехал врач, щеки у Нины Евгеньевны порозовели и она смогла сесть.

– Приступ стенокардии, – констатировал доктор, поставив укол. – Нервничали в последнее время?

Нина Евгеньевна, вопросительно и тревожно взглянув на Ольгу, ответила:

– Н-нет…

– Очень нервничала, – твердо сказала Ольга, почувствовав угрызения совести, оттого что няне пришлось пережить в последние дни – частые Ольгины отъезды, похищение Маши, до предела взвинченного Барышева, суровых охранников, снующих по дому…

– Еще будете нервничать, это плохо закончится, – отрезал врач. – Собирайтесь, поедем в больницу.

– Нет, нет, что вы, – возмущенно замахала руками Нина Евгеньевна. – Я уже прекрасно себя чувствую.

– Ну, как хотите, – пожал доктор плечами, собрал свой чемоданчик и, уходя, сказал на прощание Нине Евгеньевне: – Помните, вам необходим полный покой.

Няня с грустью посмотрела на Ольгу, и они поняли друг друга без слов.

– Наверное, это даже к лучшему, Оленька. – Нина Евгеньевна взяла ее за руку и легонько сжала. – Вам нужна молодая няня, современная…

– Я все понимаю, – кивнула та, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – А вы… как же вы?

– А я к старшей дочери в Новосибирск поеду. Она давно меня зовет. Внуков буду там нянчить, – улыбнулась Нина Евгеньевна. – Что ж, и мой черед пришел на пенсию уходить.

Они обнялись и проплакали, пока часы не пробили семь утра и наверху не зазвенели детские голоса.

– Я сегодня куплю вам билет, – утерев слезы, сказала Ольга. – И еще…

Поднявшись, она достала из шкатулки деньги и протянула Нине Евгеньевне.

– Вот, это ваша зарплата.

– Тут что-то очень много, – взяв деньги, неуверенно сказала няня.

– Это мало, Нина Евгеньевна. Вы столько для нас сделали… Я вас никогда не забуду…

Няня уехала на следующий день. Ольга сама отвезла ее в аэропорт, донесла до стойки регистрации небольшой кожаный чемоданчик и крепко обняла на прощание Нину Евгеньевну.

А когда обессиленно села в машину, вдруг почувствовала, что на глаза снова наворачиваются слезы.

Предстоял сущий кошмар – искать новую няню.

* * *

Воровать колбасу не пришлось. Ее вместе с йогуртами, бананами и апельсинами принес молодой улыбчивый парень в милицейской форме. У парня были соломенные волосы, голубые глаза и… веснушки, совсем как у Надежды.

Он заглянул в палату и, поправив сползавший с плеч белый халат, широко улыбнулся.

– Здрасьте!..

Надежда, бросив на него беглый взгляд, отвернулась.

– Она сейчас придет, ее на УЗИ вызвали, – буркнула она, имея в виду соседку.

– Кто? – еще шире заулыбался парень.

– Ну, мама ваша, или кто она вам, не знаю…

– А вы меня не узнаете? Не помните? – Парень подошел к Надежде и, бухнув пакет с продуктами на кровать, заглянул ей в глаза.

Надя внимательно на него посмотрела. Парень как парень. Если бы не милицейская форма, можно было бы предположить, что когда-то они вместе работали на швейной фабрике…

– Нет, – покачала головой Надя, – не помню. Но вы не обижайтесь. Я сейчас вообще не очень соображаю, меня машина сбила.

Парень сел перед ней на стул и отчего-то покраснел так, что веснушки стали совсем незаметны.

– А это как раз я. Я вас сбил.

– Ну, ничего себе! – Надя вскочила, дурашливо поклонилась в пояс. – Ну, спасибо тебе! Век не забуду! Я теперь тебя буду всегда узнавать… и помнить.

Парень покраснел еще больше, даже уши у него заалели и шея. А руки начали теребить белый подол халата.

– Я тут с врачом поговорил… Вроде все нормально у вас… после ДТП.

– Даже лучше стало. Чем перед ним.

– Меня Паша, кстати, зовут…

Надя села на кровать и отвернулась к стене.

Это надо же такому случиться, что ее сбил не бесстыдный лихач на «Мазератти», а вот такой милый голубоглазый Паша. Страж порядка. Лихачу она бы глаза выцарапала, а стражу порядка… спасибо разве что сказать.

– Сердитесь? – вздохнул Паша. – Я понимаю… Я бы тоже на вашем месте… Только вины на мне нет. Это факт. ГАИ установило. Но вы… конечно, можете оспорить в установленном порядке. Право имеете.

Надя вспомнила, как, не упуская Пескова из виду, ступила на проезжую часть. Она повернулась к Паше и усмехнулась.

– Да ладно, чего уж там. Сама виновата.

Паша повеселел и перестал заливаться краской. Уши его приобрели нормальный оттенок, а веснушки опять отчетливо проступили на носу и щеках. Он пересел на кровать к Наде, стал совать ей в руки пакет.

– Вот, возьмите! Вы не сомневайтесь! Там все без обмана. Протокол, экспертиза… Тормозной путь мерили… Все по-честному!

– Да сказала же! Моя вина. И хватит про это.

Надя заглянула в пакет – апельсины, колбаса, йогурты, бананы, конфеты…

Она бы не взяла, но Димка-маленький немедленно потребовал банан. Надя очистила желтую кожуру и стала есть.

– Может, помочь чем? – опять виновато спросил Паша.

Хоть бы он сбил какую-нибудь расфуфыренную накрашенную блондинку! Перед этой рыжеволосой женщиной с грустными глазами Паша чувствовал себя преступником, хотя ни в чем виноват не был.

– А чего ты можешь-то, господи! – вздохнула Надя.

– Ну, вообще-то, я много чего могу. Я все-таки в милиции работаю.

Паша расправил плечи, но лейтенантские погоны скрывал белый халат, и Надя их не увидела.

– В милиции?! Сумку у меня во время всего этого увели. И документы пропали, и деньги. Найдешь?

– Ну… Это дело сложное…

– Ясно. Я почему-то так и подумала.

Надя доела банан и принялась за йогурт.

– А вот с документами помочь можно, и вообще… Вам после выписки есть куда идти? А то… можно у меня остановиться на время.

Надя замерла, уставилась на Пашу, у которого цвет кожи опять стал сливаться с веснушками.

У нее что, на лбу написано, что идти ей некуда? Что она одинока, несчастна, голодна и беременна?!

Надежда отшвырнула йогурт в угол, где стояла мусорная корзина.

– А с чего это ты решил, что мне идти некуда?! Вот еще! – почти закричала она.

В палату зашла соседка, бросила недовольный взгляд на Пашу, на пакет с продуктами. Видимо, она тоже считала, что к Наде никто не может прийти и принести апельсины.

– Ну, не буду вам мешать, отдыхайте… поправляйтесь, – попятился к двери Паша. На пороге он замер, достал из кармана блокнотик, быстро в нем записал что-то, вырвал страницу, протянул Наде.

– Вот, адрес мой, телефон… На всякий случай. Мало ли что. До свидания.

Надя взяла бумажку с адресом только затем, чтобы толстая соседка не думала, что она никому не нужна. Адреса и телефоны никому не нужным не раздают.

Паша ушел, а Надя легла и привычно отвернулась к серой стене – своему прошлому, настоящему и будущему…

– Вот такие вот порядочным замуж идти не дают, – вдруг на одной ноте забубнила соседка. – Дочка моя так в девках и сохнет, уж на пятый десяток скоро перевалит. А им, мужикам, что? Им свое стыдное дело справить, а там трава не расти. А вот такие, которые брюхатые ходят без мужа, прости господи, они завсегда пожалуйста. Мужикам-то. А на что тогда тем жениться? Они и не женятся. Из-за таких вот…

– Эй, ты чего говоришь-то? – подскочила Надежда.

Тетка жевала бутерброд, глядя на нее пустым взглядом.

– Из-за таких вот, – повторила она.

Надя хотела ей сказать много чего, чтоб у тетки аппетит навсегда отбило, но вдруг подумала, а Димке-маленькому эти нервы нужны? Он только что апельсинов налопался, йогуртом закусил, ему отдыхать положено.

И Надя легла, отвернувшись к стене…

«Ничего, пусть от злости лопнет, если до смерти не обожрется», – подумала она про соседку.

Ночью она сделала еще одну попытку дозвониться до Димы. Может, вчера он просто спал или был занят?

Вдруг услышит ее и заорет радостно: «Надька! Куда ты пропала?! Я тут чуть не умер! Я с ума схожу!»

Но он не заорал, он снова не взял трубку. Вместо него бесстрастный женский голос невозмутимо сообщил:

– Абонент в сети не зарегистрирован.

– Как не зарегистрирован?! Эй! Вы чего?! – Надя потрясла трубку, словно могла добиться объяснений от автоответчика. – Эй!!!

Прибежала Нина, вырвала телефон, закричала:

– Кто тебе разрешил?! Тут больным не положено! Тут у меня лекарства! Счас проверю, может, что пропало!

От медсестры несло легким перегаром и куревом.

– Да заткнись ты! – Надя отпихнула Нину, и та чуть не упала, еле устояв на нетрезвых ногах. – Тебе тоже на дежурстве пить не положено!

А утром ее выписали из больницы.

В никуда.

– Не можем же мы тут тебя вечно держать, – с сочувствием сказала пожилая нянечка. Она выдала Наде одежду – разорванный и окровавленный пиджак, грязные брюки и босоножки со сломанным каблуком и разорванным ремешком.

Надя примерила все это перед зеркалом, поймав в отражении жалостливый, но немного брезгливый взгляд нянечки.

Одежда болталась, будто была с чужого плеча – Надя похудела размера на два. На лбу до сих пор красовалась ссадина, а волосы, которые за все это время ни разу не удалось помыть, утратили свой солнечный цвет и висели тусклыми прядями.

Ничего, прорвемся, решила Надежда и, гордо подняв голову, походкой модели вышла из больницы.

Возле ворот ее догнал доктор.

– Кудряшова! Больная Кудряшова!

– Я уже здоровая, – огрызнулась Надя, остановившись. – Что вы все «больная», «больная»?

Врач по-прежнему выглядел очень усталым, но вместо раздражения в этот раз в его глазах читалось сочувствие.

– Вас без меня выписывали. Вы о своем положении помните?

– Да где уж забыть! – вздохнула Надя. – Помню.

– У вас десятая неделя. Период наиболее опасный для плода в плане самопроизвольного выкидыша.

«Сам ты самопроизвольный выкидыш», – со злостью подумала Надя, а вслух сказала:

– Ах, вы об этом!

– Вам нельзя нервничать, никаких физических нагрузок и побольше витаминов.

– Понятно… Спасибо.

– Подождите! – Доктор пошарил в карманах, достал мятые десятки и полтинники, сунул их Наде в руку. – Берите, берите! У вас же сумку украли. Это на дорогу.

Надя бы не взяла, но Димка-маленький категорически не хотел тащиться неизвестно куда, да еще пешком…

– Спасибо, – она сунула деньги в карман грязных брюк.

– Вам же домой? – с беспокойством уточнил доктор.

– А куда же еще… Спасибо.

Теперь, в таком виде, с мятыми полтинниками в кармане, предстояло начать все сначала… Впрочем, почему же сначала?

У нее есть Ольга, которая не бросит ее в трудную минуту. Надя встряхнула головой, расправила плечи и пошла к троллейбусной остановке.

Плевать, что от нее шарахаются прохожие, плевать, что она хромает из-за сломанного каблука, плевать, что нет документов, – ничего нет, – главное, у нее есть Димка-маленький, а ради него она горы свернет, горло перегрызет, ну, и так далее…

Короче, ничего невозможного для нее нет.

Дверь Ольгиного дома открыла высокая девица в лосинах и в переднике Нины Евгеньевны.

– В чем дело? – брезгливо осмотрев Надежду, спросила она.

– А ты угадай с трех раз! В чем дело, если человек в дверь звонит! Ольга мне нужна, она дома?

– Нет. Ольги Михайловны нету.

– А кто есть?

– Никого. Уехали все.

Девица в переднике попыталась захлопнуть дверь, но Надежда успела подставить ногу.

– Господи! Ну, а когда будет? – взмолилась она.

– А вот этого я не знаю.

– Ты что, так и собираешься меня тут держать? Я подруга Ольги Михайловны! Близкая подруга.

Девушка посмотрела на Надю так, что та поняла – никакие доводы не докажут этой прислуге, что Ольга ее близкая подруга. Оставалась одна маленькая надежда.

– А где Нина Евгеньевна? Няня где?

– Я няня.

– Дай хоть воды, пить хочу.

– Ага! Разбежалась! Старый фокус. Тебе воды, а ты дом обчистишь!

– Дура! Господи, ну и дура!

Надя сделала отчаянную попытку прорваться в дом, но новая няня без труда вытолкала ее за порог.

– Сейчас милицию вызову! – пригрозила она.

До Нади вдруг дошло, что для милиции она лакомый кусочек – без документов, без денег, грязная, окровавленная… Посадят в обезьянник до выяснения личности, и будет Димка-маленький опять баланду хлебать.

– Скажи Ольге, что Надежда приходила, слышишь? Пожалуйста.

– Как же! Скажу обязательно! – фыркнула няня и захлопнула дверь.

Чувствуя, что валится с ног от усталости, Надя отошла от дома несколько шагов и села на корточки, привалившись спиной к дереву.

«Прорвемся», – вяло подумала она и достала из кармана смятый клочок бумаги.

«Мало ли что» – так, кажется, сказал Паша, передавая записку со своим адресом.

«Мало ли что» настало.

Димка-маленький хотел есть, спать, ему нужно нормально развиваться, не нервничать и не терпеть лишений в утробе матери.

Надежда с трудом поднялась и пошла к станции.

Дом оказался старой сталинской пятиэтажкой. В подъезде воняло кошками и канализацией. Надя поднялась на третий этаж и, сверив номер квартиры с записью на бумажке, неуверенно позвонила.

Дверь открыла полная женщина лет пятидесяти в цветастом халате, с распаренным, красным лицом.

Пахнуло кипяченым бельем, кислыми щами и гуталином…

Женщина посмотрела на нее с негодованием, и Надя поняла, что перед ней сейчас снова захлопнут дверь. К горлу подступила тошнота, голова закружилась…

В этот момент из-за плеча женщины выглянул Паша. Веснушки, голубые глаза, пшеничные волосы…

Паша что-то жевал и был в форменной рубашке и брюках.

– Здрасьте! – радостно закричал он, но, увидев, что Надя медленно съезжает по стене, подхватил ее, затащил в квартиру.

– Мама! – закричал он. – Быстрее! Воды!

* * *

Ночью ей приснилась тюрьма.

Длинные коридоры, окна с решетками, серые стены…

Ей вдруг почудилось, что это новый офис «Солнечного ветра» после ремонта, и она побрела по бесконечному коридору, отыскивая кабинет Грозовского. Ужаса не было – только веселье – ну и «скреативил» Димка! Зачем офис под тюрьму сделал?!

Нашлась подходящая дверь с надписью «Директор агентства», Ольга толкнула ее, а там…

Маленький красный ребенок плакал на шконке, суча крохотными ножками.

– Пацанчик вот… – сказал виноватый голос Димы. – Заказчики принесли, а я не знаю, что с ним делать…

Ольга схватила ребенка, стала срывать с себя одежду и заворачивать крохотное тельце в блузку от Валентино, юбку от Гуччи и шейный платок.

– Не плачь, маленький, – прикладывая к голой груди ребенка, зашептала она. – Ты теперь мой. Мальчик мой… Я твоя мама!

– Оль, голландцы приехали, а ты игры в мадонну устроила, – проворчал Дима. – Оденься, что ли. И младенца верни, а то пивняки мне голову оторвут.

Ольга прижала ребенка к груди с решимостью – не отдам! Не отдам пивнякам моего мальчика!

Сон не оставил неприятного чувства – наоборот, она проснулась с ощущением нежности и восторга.

Мой! Мой мальчик, только кто он… Не Петька, не Мишка. Тогда – кто?

А днем она поняла, что сон вещий.

По дороге в агентство Ольга притормозила на светофоре и, воспользовавшись минуткой, подкрасила губы. В этом не было бы ничего примечательного, если бы в зеркале заднего вида она не увидела, как два милиционера пытаются скрутить какую-то женщину.

Женщина дралась, как тигрица – кусалась, брыкалась и даже плевалась. Видок у нее был еще тот – выжженные перекисью короткие волосы, золотые фиксы, вытертый спортивный костюм и шлепанцы на три размера больше…

Не бомжиха, конечно, но…

Ольга внимательнее вгляделась в лицо женщины, включила аварийку и выскочила из машины.

– Стойте! Стойте! – ринулась она к милиционерам. – Не трогайте ее!

Ольга вцепилась в плечо молоденького лейтенанта, и он ослабил хватку. Задержанная чуть было не вырвалась, но второй – сержант – ловко защелкнул на ней наручники. Женщина отчаянно завизжала и попыталась укусить милиционера.

– Проходите, девушка, – окинул Ольгу строгим взглядом молоденький лейтенант.

– Что значит проходите? Что здесь происходит? – Нужно было изобразить благородное возмущение, чтобы Зойка сориентировалась, узнала наконец Ольгу и перестала вести себя как умалишенная.

Лейтенант окинул Ольгу оценивающим взглядом – прикинул, видно, ее финансовые возможности, вздохнул и сказал:

– Что надо, тут происходит. Ох, народ! Их же город от всякого сброда чистишь, и они же еще и недовольны!

Зойка тоже взглянула на Ольгу, но мельком, без интереса – не узнала, – и пнула лейтенанта ногой.

– Пусти! Пусти, говорю, чего привязался?

– А ну, не дергаться! – прикрикнул тот.

– Немедленно отпустите эту женщину! – Ольга подергала за наручники, будто на полном серьезе собиралась содрать их с Зойки.

– Спокойно, – схватил Ольгу за руку сержант. – Задержали мы ее на законном основании. У нее регистрации нет и паспорт какой-то стремный. Так что давайте, гражданочка… Ехали и езжайте, а то вон машину свою в неположенном месте припарковали, того и гляди, ГАИ нагрянет…

На светофоре за Ольгиным «Лексусом» и правда скопилась пробка, а Зойка ее все не узнавала… Ольге даже обидно стало. Конечно, она изменилась с тех пор, как сидела в тюрьме, одета дорого, макияж, колечки-сережки, каблуки, но неужели вся эта мишура заслоняет ее ту, прежнюю, с которой Зойка вместе баланду хлебала и на одних нарах чалилась, а потом вместе с ней в один день из тюрьмы вышла?..

…Они тогда не то чтобы очень близки были. Так, общались иногда. В тюрьме никто к себе в душу не пускает.

Статья у Зойки была тридцать седьмая – превышение пределов необходимой обороны. Она раскроила пьяному мужу череп, когда тот табуреткой замахнулся на ее новорожденного ребенка. Врачи чудом вытащили урода-алкаша с того света, и это спасло Зойку от сто пятой, поэтому присудили молодой мамаше три года и отправили за решетку вместе с маленьким сыном. Зойка сына по имени почти не называла – только «пацанчик». И было в этом что-то особенно трогательное и нежное, хотя, казалось, Зойка и нежность – понятия несовместимые…

– Это подруга моя! – крикнула Ольга и даже ногой топнула для убедительности. – Это! Моя! Подруга!

Милиционеры синхронно открыли рты, посмотрели на Зойку, потом на Ольгу. Слово «подруга» никак не подходило к задрипанной Зойке, когда его произносила такая шикарная дама…

– Что-то непохоже, – сказал лейтенант.

– А вот так? Так похоже?! – Ольга достала из сумки кошелек и протянула лейтенанту тысячную купюру. Потом подумала и добавила еще одну.

С Зойки сняли наручники, и она, вдруг утратив всю свою буйность, смотрела и смотрела на Ольгу во все глаза.

– Пойдем! – Ольга обняла ее и повела к машине. – Представляешь, а мне сон сегодня приснился про твоего пацанчика!

Зойка отстранилась, опять внимательно посмотрела…

Кажется, что-то вспыхнуло в ее глазах – догадка, озарение, смешанное с удивлением.

Они сели в машину, Зойка достала из кармана спортивных штанов мятую пачку папирос, закурила.

– Ну что?! – засмеялась Ольга, трогаясь с места. – Неужели не узнаешь?

– Где ж тебя узнаешь! – зыркнула на нее Зойка. – Такая шмара шикарная!.. Видать, подфартило.

– Подфартило, говоришь? Да, пожалуй… Подфартило.

Ольга заметила неподалеку кафе и притормозила.

– Пошли, кофе выпьем, – предложила она. – И вообще…

Ольга вдруг подумала, что Зойка наверняка голодная – откуда ж ей сытой быть без регистрации и со «стремным» паспортом?

– И вообще, я есть хочу! – весело заявила она.

– Может, не стоит? – покосилась на кафе Зойка.

– Пошли, пошли! Ну что ты, в самом деле! Сто лет не виделись…

Они зашли в полутемный уютный зальчик и сразу привлекли к себе взгляды. Официанты и немногочисленные посетители вывернули шеи, рассматривая изысканно-шикарную Ольгу и Зойку в трениках и шлепанцах на босу ногу.

Но Ольге было плевать на впечатление, которое они производят. Она выбрала столик и махнула рукой официанту, подзывая его к себе.

Зойку, правда, взгляды окружающих… нет, не то чтобы смутили. Просто она захотела показать этим благополучным, холеным физиономиям, что таких, как она, надо побаиваться и уважать, а не смотреть вот так – брезгливо и удивленно.

Она нащупала в трениках папиросы и закурила, блеснув золотой фиксой.

Официант робко положил перед ней меню. Зойка открыла его и тут же закрыла.

– Ни хрена себе! Слушай, – громко обратилась она к Ольге, – пошли отсюда! Обдираловка же!

Официант даже слегка отпрыгнул от нее при этих словах, словно на лбу у Зойки было написано тюремное прошлое.

– Ничего страшного! – весело рассмеялась Ольга, имея в виду здешние цены, а не ее статью. – У нас с тобой сегодня праздник, Зойка! Будьте добры… – Она быстро сделала заказ, налегая на калорийные блюда.

Зойке сейчас калории не помешают.

Когда пугливый официант скрылся на кухне, Ольга вздохнула:

– Господи! Такое ощущение, что сто лет прошло с тех пор, как мы с тобой простились… Помнишь?

– Чего не помнить-то? – усмехнулась Зойка, выпуская клубы терпкого, вонючего дыма от «Беломора».

– Ну, как ты, рассказывай.

– Как, как… Бабка моя сволочью оказалась. Помнишь, я тогда тебе про нее рассказывала?

Ольга кивнула. После тюрьмы Зойку с ребенком должна была прописать к себе ее бабка, потому что общежития Зойка лишилась, работы тоже, и надо было как-то начинать новую жизнь. Вся надежда была на бабку.

– Так вот, не прописала она нас с пацанчиком к себе… Пришлось задний ход давать. Ну, а куда в Москве с дитем без жилья, без прописки?! Смоталась я в наш с тобой родный Каменск, пацанчика у бабки забрала и в Октябрьске его в приют пристроила, чтоб поближе был… А сама опять в Москву потащилась за лучшей жизнью.

Вызов в глазах Зойки смешался с тоской. Горькой, давней тоской…

Принесли мясо в горшочках, борщ и сладкие булки с корицей.

Зойка не стала церемониться, приступила к еде, жадно схватив булку и придвинув горшок с мясом.

Ольга тоже взяла тарелку с борщом, но есть не хотелось – от этой вот Зойкиной тоски, от ее ненормального голода, оттого что «пацанчик» в приюте. Есть не хотелось, и комок сдавил горло…

– Вот она где у меня, эта жизнь! – Зойка вилкой указала себе на шею. – Бывает, прям хоть с моста в реку! А что, и сиганула бы… Пацаненка только жалко. Ей-богу! Вот так, подруга…

Она некоторое время ела молча, расправилась с мясом, с борщом. Ольга придвинула ей свою тарелку, Зойка и с ее порцией справилась.

Потом принесли чай, но Зоя, наверное, уже дышать не могла, отодвинула от себя чашку. А может, ей ерундой показалась эта светло-зеленая жидкость, привыкла к чифиру…

Она опять прикурила. Посмотрела на Ольгу – долго, с прищуром.

Слава богу, порозовела, а глаза словно пьяные – от еды.

– Ну, а ты-то? – спросила она. – Видать, все у тебя сложилось… Мужик, что ли, твой в гору пошел?

– Да нет. Я с ним развелась давно.

Не было сил и желания рассказывать Зойке про то, как она выкарабкивалась, как нашла новую любовь.

– Вот это правильно, – одобрила Зойка. – Гад он у тебя был. Ты-то все ах и ох! Он там, бедный, с дитями… А он и встретить-то тебя не пришел. Погнала его? Молодец! А то все страдала! Поди, забыла уж, какой он из себя!

– Я бы рада забыть, да не дают, – вздохнула Ольга.

– Че, достает? – зло прищурилась Зойка.

– Не он, мать его…

Не хотела Ольга ничего говорить, да вырвалось. Просто сердце болело последние дни только об одном…

– Во! А этой-то чего надо?! Что-то я не помню, чтоб она об тебе сильно заботилась, когда ты на нарах чалилась.

– С детьми желает видеться, – усмехнулась Ольга. – Машку даже украла и к себе увезла… В общем, грозится по судам затаскать.

– Не имеет права! – шибанула кулаком по столу Зойка, и официанты с опаской переглянулись – подключать охрану или пока не надо?

– Вот то-то и оно, что имеет. Юридически. – Ольга опять вздохнула. – Ох, сколько она еще у меня крови выпьет!..

Зойка помолчала задумчиво, потарабанила пальцами по столу, прикурила новую папиросу и, прищурившись, сказала:

– Че ж всякую заразу-то своей кровью поить… Слушай, ты адресок своей свекрови мне дай… Дай, дай! – подтвердила она, поймав испуганный взгляд Ольги. – Я ее враз в чувство приведу!

– Да ну, что ты! – Ольга даже руками замахала от ужаса, представив, как Зойка заявится к бывшей свекрови и «в чувство ее приведет».

– Да ты не дрейфь, подруга, – весело подмигнула Зойка. – На меня положись, все путем будет. Пугану, и отстанет.

Ольга смотрела на нее во все глаза. А может, и правда никаких адвокатов не надо? Просто придет Зойка и скажет свое веское слово за всех несчастных матерей и маленьких детей? Не перегнула бы только палку. У нее злости и темперамента хватит…

– Не бойся, я ж только постращаю, – словно прочитала ее мысли Зойка. – Но уж так постращаю, что мало ей не покажется! Забудет! Забудет эта карга и как тебя зовут, и как детей кличут.

Ольга достала из сумки ручку и быстро записала на салфетке адрес.

Днем она вернулась домой, все еще переживая, правильно ли сделала, что дала Зойке адрес.

Ольга знала, конечно, что вся эта показная Зойкина жестокость – маска, за которой она прячется. Просто она привыкла защищаться – от мужиков, от обстоятельств, от жизни в целом – и теперь даже своим тюремным прошлым пользовалась как оружием – не подходи, убью.

Вот только защищала Зойка всю жизнь себя, а теперь бросилась Ольгу защищать. И как бы чего не вышло. Бездумной жестокостью Зойка не страдала, самое большее, что она может сделать бывшей свекрови, – взять за шиворот и встряхнуть. Но стоит той шум поднять – и все, упекут Зойку. А свекровь догадается, как правильно «материал подать», – голосить «Убили!» будет на всю округу.

Мысли одолевали тревожные, но сделанного уже не вернешь. Зойку подхватил и унес большой город, а мобильного у нее, конечно же, не было. У нее и паспорта-то нормального нет!

Ольга подошла к окну. Перед домом гуляла новая няня с Петей. Вид у няни был отрешенный – в ушах торчали наушники от плеера.

Господи, вот грех на душу взяла, чуть не плакала Ольга, вспоминая о том, что «пацаненок» в приюте. Ведь если его маму, не дай бог, по Ольгиной вине в милицию заберут, то неизвестно, сколько ему еще в этом приюте жить…

– Все еще нервничаешь?

Сзади неслышно подошел Сергей, обнял ее за плечи, поцеловал в шею.

– Привыкаю, – через силу улыбнулась она, кивнув на новую няню с коляской. Не могла же она рассказать Сергею об истинной причине своего беспокойства. – С Ниной Евгеньевной спокойнее было, – вздохнула она.

– По-моему, вполне нормальная девица, – пожал плечами Сергей. – С детьми ладит… Может, ты зря отказалась от охраны в доме?

Ольга покачала головой:

– Нет, нет! Совсем не зря. У нас дом, а не режимное учреждение.

…Вчера Ольга попросила Сергея убрать охранников из дома. Она устала от постоянного присутствия здоровенных мужиков – ей даже стало казаться, что их не три, а сто три, так неслышно передвигались они по дому, неожиданно возникая то на кухне, то в гостиной, то в детской. Парни, наверное, хорошо делали свою работу, наверное, это был высший класс – вот так незаметно сновать по комнатам, но Ольга ощущала невыносимое раздражение от черных пиджаков, от непроницаемых лиц…

– Тогда не нервничай, – снова поцеловал ее Барышев. – Ты дома сегодня?

– Да. То есть нет…

У Ольги замерло сердце… Вот сейчас бы собраться с духом и сказать правду.

Примерно так: «Сереж, у меня друг лежит в госпитале с тяжелым ранением, я должна его навестить». Чего проще?

Ольга набрала воздуха в грудь, но наткнулась на взгляд Сергея.

– Я обещала в агентство заехать. У них там снова какая-то неразбериха с проектом… – выпалила она.

Сергей сухо кивнул и вышел.

«Ну какой, к черту, друг, – в отчаянии подумала Ольга, – какое тяжелое ранение… Он же сразу все поймет и с ума сойдет от ревности…»

* * *

Она приехала в больницу в плохом настроении.

Будто делала что-то запретное, стыдное, будто боялась, что ее уличат и накажут. Впрочем, почему «будто»… Она действительно делала стыдное – врала близкому, нет – любимому человеку, и он вправе был ее наказать.

Глаза Митяя при виде Ольги засветились счастьем, и они начали свои ежедневные упражнения – долгий марафон вдоль больничного коридора.

Ольга обняла Митяя за талию, он ее за плечи, и маленькими, мучительно маленькими шажками они вышли из палаты и пошли к Жоржику. Жоржиком Митяй называл фикус, росший в большой деревянной кадке в противоположном конце коридора.

Это Митяй придумал, не просто ходить – а «к Жоржику» и «от Жоржика»… При этом он так крепко обнимал Ольгу, что она чувствовала, как колотится от напряжения его сердце. От физического напряжения и от любви. И неизвестно, от чего больше.

– Ну и куда?! Не торопись. Какой ты!.. – придерживала его Ольга.

– Какой? – Митяй чуть крепче прижал ее, и она не могла противиться этому.

Не имела права.

– Ну, какой, какой?!

– Глупый. Глупый ты, Митяй. Разве можно так? Ты же только шагать научился, а уже бежать хочешь!

– Хочу. Я все хочу, все сразу.

– Так не бывает, – улыбнулась Ольга.

– Бывает. – Митяй остановился и посмотрел ей в глаза. – Вот я живой остался, на ногах стою и… ты рядом.

Ольга отвела взгляд.

Как же она устала…

Устала спасать. Жалеть. Улыбаться через силу. И особенно – врать.

– Не болтай, – сказала она, стараясь, чтобы слова прозвучали мягко. – У нас мало времени. Нам с тобой еще вон до того конца коридора дойти надо, а потом обратно. Шагай, Митяй, шагай…

Они дошли до Жоржика, развернулись – это было самым сложным всегда, – и Митяй едва не упал. Ольга подхватила его и еле удержала, крепко прижав к себе.

– Я люблю тебя… – выдохнул Митяй ей в лицо отчаянные слова. – Люблю…

Мимо в этот момент проходила Люда, услышала, и Ольга заметила, как кровь отлила от ее лица.

– Шагай, Митяй, шагай…

Они двинулись в обратную сторону. А Люда…

…Она бы все отдала, чтобы сейчас оказаться на месте Ольги, чтобы ей, а не Ольге Митяй прошептал «люблю тебя», чтобы ради нее начал ходить, чтобы…

Навстречу шел врач, и ни к чему ему было видеть ее дрожащие губы и налившиеся слезами глаза.

Люда развернулась и побежала вниз по лестнице.

Ольга села в машину, оглянулась на серое здание госпиталя и решила – все, больше она сюда не приедет.

Митяй уже не отвернется к стенке и не умрет. Механизм самосохранения запущен, а когда что-то запущено, то идет по накатанной и ни за что не остановится. Толчок к желанию жить она дала, а дальше… Если ее присутствие Митяй сочтет необходимым для дальнейшего поддержания своего здоровья и жизни, то это уже будет шантаж.

Она слишком резко рванула с места, слишком быстро вошла в поворот и едва не вылетела на перекресток под красный…

Чтобы успокоить нервы, Ольга припарковалась у обочины и набрала рабочий номер Грозовского.

– Черт! Ольга! – заорал Дима, будто ждал этого звонка как манны небесной. – Я до тебя никак не могу дозвониться!

– Да у меня тут столько всякого разного на голову свалилось. Ладно, лень рассказывать… Слушай, там Надежды возле тебя нет? А то я тоже до нее не могу дозвониться. Мобильник не отвечает, дома вас все время нет, а в агентстве…

– Надя пропала. – Голос был не Димкин. Или Димкин, но как будто его измучили температура и боль.

– Как пропала? Что значит пропала?! – не поняла Ольга.

– А вот то и значит. Пропала. Вот уже дней десять как. – Грозовский закашлялся, и это опять вроде был не Димка – он не умел так натужно кашлять и так вздыхать в трубку.

– О, господи! Я тут, как назло, совсем из жизни выпала со своими делами. Погоди… – До Ольги вдруг только сейчас дошел истинный смысл Димкиных слов и то, что мог означать его сиплый голос. Сердце заколотилось. – А ты… ты звонил… ну, куда обычно звонят в таких случаях…

Господи, что она говорит?!

К Наде это не может иметь никакого отношения.

– Звонил, – вздохнул он. – И в больницы, если ты это имеешь в виду, и… в морги. Нет ее нигде! – Последние слова он выкрикнул.

– Ну, хоть это слава богу, – отлегло у нее от сердца. И тут же осенила догадка. – Слушай, вы поссорились? Ну, конечно! Димка, вы в очередной раз поссорились, и Надя взбрыкнула. С тобой же без этого нельзя… – Она рассмеялась. – Ерунда. Найдется. Странно, конечно, что она мне не звонит. Вот только это, пожалуй, и странно. Сколько, ты говоришь, ее нет?

Вместо того чтобы ответить на этот вопрос, Грозовский отчужденно сказал про какие-то деньги. Будто вместе с Надеждой пропали двадцать тысяч евро – нет, это не он так считает, в агентстве так думают…

– Что?! – возмутилась Ольга. – Какие еще деньги?! Чушь! Какая подлая чушь! Никогда, слышишь, никогда я в эту мерзость не поверю!

Она нажала отбой и бросила трубку на пассажирское сиденье.

Ну, такого она от Димки не ожидала. Мало ли кто что говорит, он повторять вслух эту гадость не имеет права.

Ольга включила зажигание и опять слишком резко вывернула на проезжую часть, едва не зацепив несущуюся с мигалкой «Скорую помощь».

– Да погоди ты! – орал Грозовский в телефонную трубку, отвечающую короткими гудками. – А я что? Я, что ли, в эту мерзость верю?!

Он швырнул трубку рабочего телефона в угол, пробежался от стола к двери и обратно и шибанул кулаком в стеклянные дверцы шкафа. Стекло взорвалось и осколками осыпалось на пол.

– Где она?! Где?! – заорал Дима. – Надька!

Дверь открылась, на пороге возникла Дарья.

Она посмотрела на него – опять как-то странно – будто он был компьютером с зависшей программой, перезагрузка не помогала, и ничего с этим сделать нельзя.

На помойку такой компьютер. И программу туда же. Дарья развернулась и ушла.

Дима с удивлением посмотрел на свою окровавленную руку.

Откуда кровь?! И почему ему не больно?..

* * *

Наде казалось, что она пробыла без сознания сутки. Оказалось – пару минут.

Очнулась она на старом диване, застеленном клетчатым пледом, под головой – несвежая подушка, пахнущая дешевым шампунем.

«Если б не Димка-маленький, можно было бы помереть», – тоскливо подумала она.

– Ну, напугала ты нас, – улыбнулся Паша, сидевший на краю дивана со стаканом воды. – Как себя чувствуешь?

– Нормально. – Надя села и огляделась.

Комната была из «семидесятых» – советская стенка, потертый ковер на полу, хрусталь в серванте, портрет Сталина на стене, в правом углу – икона…

Совсем рядом – икона и Сталин. И не понять, кому молятся в этом доме. А ей и без разницы.

В комнату вошла краснолицая тетка, окинула ее оценивающим взглядом, словно прикидывая, чего ждать от этой гостьи.

– Слава богу, очухалась… Анна Степановна я. – Тетка тяжело вздохнула, словно поняв, что ничего хорошего от Нади ждать не придется.

– Мама моя, – пояснил Паша.

«Ясное дело, что не жена», – с раздражением подумала Надя и тоже представилась:

– Надежда.

– Знаю, – махнула рукой мамаша. – Живи пока здесь, раз податься некуда. Что ж мы, не люди…

– Мне на работу надо, – подскочил Паша. – А вы тут хозяйничайте!

Он с особым удовольствием произнес это слово – «хозяйничайте».

Паша ушел. Анна Степановна накормила Надю щами, приговаривая «вот бедолага» и не пытаясь выяснить, отчего же она «бедолага».

За щи, за отсутствие праздного любопытства, за крышу над головой, за возможность помыться и постирать вещи Надя была благодарна Анне Степановне. И тошно становилось от этой благодарности так, что выть хотелось. Или выругаться, чтобы чертям тошно стало…

Выстиранный брючный костюм Надя зашила, а вот с босоножками была беда – сломанный каблук болтался на честном слове, и ремешок совсем оторвался. Оценив масштабы бедствия, Паша достал с антресолей удочку.

– Хочешь сказать, что на мою обувь теперь рыба хорошо клевать будет? – усмехнулась Надя.

Но Паша срезал с удочки леску и в два счета закрепил ремешок с помощью шила. Каблук он прибил длинным крепким гвоздем, да так быстро и ловко, будто всю жизнь был заправским сапожником.

– Как же ты теперь рыбачить будешь? – вздохнула Надя. – Всю леску вон ободрал.

– Да ладно… Я уж и забыл, когда удочку в руки брал. На, примерь.

Надя надела босоножку, потопала ногой.

– Спасибо.

– Да вроде даже и не за что… Сам виноват, сам исправил, – широко улыбнулся Паша, показав маленькую щербинку в верхнем ряду белых зубов.

– Да уж… Вот бы все остальное так же…

Надя вдруг представила, как Паша – мастер на все руки – с помощью лески и шила штопает Димкину любовь к ней и чинит испортившиеся отношения с дядей Толей и тетей Зиной.

В прихожей хлопнула входная дверь, в комнату вошла Анна Степановна с полными сумками.

– Давайте я помогу, – кинулась к ней Надя.

Тошнотворная благодарность заставляла ее теперь упреждать каждый шаг Анны Степановны.

– Ну, помоги, помоги… Неси в кухню.

Надя пошла на кухню, но успела услышать разговор между Пашей и его матерью.

– Уважительная, – одобрила та поведение Нади. – А удочку зачем достал? На рыбалку, что ль, собрался?

– Да это я так… – промямлил Паша и, схватив удочку, понес ее к антресолям.

– Глянь-ка! – повысила обороты мать, вырвав у него удочку. – Всю снасть оборвал! Чего шил-то?

– Да вот… У Надежды ремешок на босоножке…

– От дурень! Одно лечишь, другое калечишь! Оно ж денег стоит!!

– Да ладно тебе…

– Все у тебя «ладно»!

Кипя от возмущения, Анна Степановна пошла на кухню.

Под ее строгим взглядом Надя помыла картошку и стала чистить.

– Погоди! Вот сюда очистки давай, сюда стряхивай… – командовала мамаша.

Да хоть за пазуху…

Надя выгребла очистки из раковины, бросила их в ведро и продолжила чистить картошку уже над ведром.

«Уважительная», – вспомнила она мамашины слова про себя.

А куда деваться?

Кров, еда, тепло нужны были не ей, а Димке-маленькому.

Лезгинку прикажут станцевать ради этого – да пожалуйста!

Она поставила на огонь сковородку и начала резать картошку брусочками.

– Паша любит, чтобы кружочками, – скомандовала его мать.

Да хоть звездочками…

Надя стала резать кружочками.

– И чтоб обязательно с лучком!..

Беспокойство росло, росло и росло, пока не превратилось в невыносимую тревогу. Ольга еще раз позвонила Диме, выслушала отчаянную речь о том, что она все не так поняла, что деньги, их пропажа, Надя и ее отсутствие никак не связаны, то есть связаны, но совсем не так, как все думают, то есть как думает Ольга, вернее, Дима думает так, только она ничего не поняла…

– Да погоди ты, – прервала этот бред Ольга. – Я сейчас съезжу в ту коммуналку… Ну да, да, где я сначала жила, а потом Надя…

– Ты гений! – заорал Грозовский так, что ее едва не контузило. – Я с тобой!

– Нет, нет, Дим, ты валерьянки выпей и на месте сиди. Что-то с нервами у тебя не очень.

– Выпью, – пообещал он. – А где ее берут?

– Вообще-то в аптеке, – вздохнула Ольга. – Но ты в агентстве у кого-нибудь попроси, тебе дадут.

– Попрошу, – прошептал Дима. – А что попросить, Оль? Я забыл…

Дверь открыл Толик, сосед, который выпил у Ольги немало крови, когда она жила здесь. Пил он эту кровь ровно до тех пор, пока Ольга не купила топор и не показала всего, чему научилась в тюрьме, – отрубила Толику кусок его старых кальсон и объяснила по фене, кто тут хозяин.

С тех пор Толик ее боготворил.

– Ольга Михайловна! – неподдельно обрадовался он. – Счастье-то какое! Проходите, проходите… Осторожненько тут…

Ольга вошла, привычно пригнувшись, чтобы не задеть висевший на стене велосипед и пирамиду старого хлама в углу.

– Да я на минуточку…

Толик забегал вокруг нее, как верный пес, который увидел хозяина после долгой разлуки.

– Ну что ж вы так, Ольга Михайловна! В кои-то веки, так сказать, посетили… Нет уж… Я сейчас чайку… Радость-то какая!

Толик метнулся к кухне, сшиб все-таки велосипед со стены, но Ольга остановила его:

– Подождите! Вы Надежду помните? Которая после меня здесь жила.

– Наденьку?! – умильно сложил на груди руки Толик. – Как же! Как же! Такая шустрая, веселая такая, культурная! Как же не помнить! Да вы не стойте, проходите. Чайку попьем. У меня и печеньице найдется!.. Проходите… – Он вдруг состроил скорбную мину. – У меня беда, Ольга Михайловна! Такая беда! Сосед…

Толик глазами показал на дверь и зашептал:

– Такой, знаете ли, поселился! Пьет. Компании подозрительные водит и хам. Такой, знаете ли, хам! Я уж и в милицию собирался заявление писать! Да! Москва – это ж вам не Пенза какая-нибудь, а город культурный, и все у нас должно по-культурному идти!

– Не появлялась она здесь? – едва не сорвалась на крик Ольга.

– Кто?!

– Надежда. Последние несколько дней. Вы ее не видели?

– Ах, Наденьку… Нет. А может, вы, Ольга Михайловна, с ним, с соседом, это… ну… поговорите, как вы умеете, а? Нет, правда? Вот он скоро придет, а вы ему это… а?! – Толик склонился над ней, дыхнул в лицо перегаром.

– Нет, у меня времени мало, к сожалению…

Ольга повернулась к двери и вышла.

– Жалость-то какая! – запричитал ей вслед Толик. – А может, в другой раз еще зайдете?

– Вряд ли. – Ольга побежала по лестнице вниз. – Извините, мне пора.

– Жалость-то какая! А Наденьку не видел, нет, не видел! Такая хорошая соседка была! Культурная, веселая!

Ольга пару минут посидела за рулем, прежде чем завести машину. Впервые за долгое время после зоны ей остро захотелось курить.

С Надькой что-то случилось… Или нет, ну почему сразу случилось?! Поругалась с Димкой, решила его наказать и исчезла, чтобы он как следует прочувствовал тяжесть потери. Димка и прочувствовал – так, что себя не помнит.

Кто бы мог подумать, что Грозовский – мачо, красавец, плейбой! – будет послушно пить валерьянку?! Ольга улыбнулась, отмела мысль о сигарете и плавно тронулась с места.

Надя уехала в свой родной город – это и ежу понятно.

Вот вернется, и Ольга голову оторвет подруге жизни за то, что ничего ей не сказала. Не выдала бы Ольга Димке ее секрет, или…

Конечно бы, выдала, услышав его севший от горя голос.

Значит, правильно, что не сказала. Грозовского страдания украшают… Человеком делают его эти страдания. Тонким, умным и любящим.

Кто бы мог подумать…

Анна Степановна смотрела, как Надя моет посуду, и противоречивые чувства терзали ее. Вроде и ничего девка – тихая, работящая, но какой-то гонор скрытый имеется. Гонор и злость. Вот моет посуду, а Анна Степановна будто виноватой себя чувствует, что домашней работой ее загрузила. То есть она ТАК моет, что Анне Степановне неудобно. А чего ради-то?!

Лишний рот, нахлебница, подкидыш великовозрастный…

Если б не Паша, близко бы на порог ее не пустила. Не стала Надежда сына разборками по этому ДТП мучить – спасибо огромное и до свидания.

Но «до свидания» не получилось – видела Анна Степановна, что Пашке Надя нравится. Глаза у него горят, домой как на крыльях летит, голос дрожит, когда он к ней обращается…

Видела это Анна Степановна и терпела. И уговаривала себя – ничего вроде бы девка, к работе привычная, тихая, а то, что гонор внутри сидит, так выбьем. Как только он на свет божий попросится, мы этот гонор по носу-то и щелкнем. Кто ты тут такая?!

Нахлебница.

– А вот еще кино такое шло, хорошее, не то, что нынче показывают, – завела она разговор на нейтральную тему. – «Дело Румянцева». Не смотрела?

– Не помню, Анна Степановна.

Вот он, гонор-то, опять – вроде вежливо ответила, а звучит как «отвяжись».

– Да ты зови меня теть Нюрой, чего уж там… В том кино еще песня такая была, про домино. Как же она пелась-то… Забыла. Жалко. Так вот, там, в кино, тоже молодой человек на машине сбил… Ты эту кастрюльку порошочком, порошочком… Ага, вот так. Сбил, значит, вот как тебя, не до смерти. А потом и женился на ней через это… – Анна Степановна замолчала, ожидая, что скажет Надежда, но та молча терла «порошочком» кастрюлю. А может, она в Пашу уже влюблена как кошка и боится теперь, что он на ней не женится? Пашка-то завидный жених – зарплата, карьера, внешность…

– Ох, Пашка у меня такой тихий! Скромный! Баб боится. – Анна Степановна рассмеялась. – А уж кому он достанется, та век не нарадуется! И зарплату всю в дом до копеечки, и не пьющий… – Анна Степановна опять замолчала, но Надежда снова ничего не ответила – точно хочет Пашку захомутать и выдать это боится!

– И собой видный… Ты-то ему вроде глянулась, а он тебе как? – Анна Степановна вдруг подумала, что если гонор скрытный на корню зарубить, то невестка из Нади будет отличная. И мамаша неплохая – вон сноровистая какая и крепкая – кровь с молоком. – Все не женится он никак, а я уже старая, мне внуков понянчить охота.

– А вот внуков я вам обещаю, теть Нюра, – Надя повернулась к ней лицом, посмотрела в глаза. – Я на третьем месяце, так что внуки скоро будут.

Вот так поворот…

Сердце у Анны Степановны ухнуло куда-то в желудок и заколотилось там.

Подкидыш в квадрате…

А Пашка-то, поди, ни сном ни духом, что чужого ребенка растить придется.

– Ты блюдечки отдельно на полочку ставь, а чашки вон в тот шкафчик.

Поджав губы, Анна Степановна вышла из кухни.

Она все поняла – не гонор это и не злость, а третий месяц. Скоро есть за троих начнет гостья непрошеная.

А как соседям живот ее скоропалительный объяснить?! Пронюхают ведь, что не от Пашки…

Анна Степановна накапала себе корвалола и пустырника в один стакан, выпила. Сердце не унималось.

Она включила телевизор.

И зачем она призналась его мамаше в своей беременности?

Сейчас выпнет взашей на улицу без денег, без документов, в пиджаке, у которого грубый ручной шов через всю спину…

Надя зашла в ванную, умылась холодной водой.

Не может быть, чтобы ей совсем некуда было идти. Бред какой-то – сидеть в этой квартире и делать всю домашнюю работу за кусок хлеба, тарелку супа, крышу над головой, да, и еще – за перспективу выйти замуж за бравого милицейского лейтенанта.

Кажется, даже беременность не отпугнет Пашу, а значит, и его мать. Наоборот – найдут в этом плюсы. Мол, мы тебя на помойке с пузом нашли, ты теперь всем нам обязана.

Надя заглянула в комнату. Пахло лекарствами. Анна Степановна сидела перед телевизором и с отсутствующим видом смотрела выпуск новостей.

– Можно мне позвонить? – спросила Надя.

– Чего ж нельзя-то, звони, – не оборачиваясь, ответила мамаша.

Что ж мы, не люди, прочиталось в ее словах. Ешь, мойся, стирай, звони. А мы все оплатим, куда ж деваться…

Надя подошла к телефону, взяла трубку и замерла.

Звонить Ольге почему-то было страшно. Словно прыгать в холодную воду. А вдруг этот кошмар продолжится?

Вдруг ее не только Димка разлюбил, но и лучшая подруга…

Нет, предательство – это не про Ольгу. И равнодушие тоже не про нее.

Надя решительно набрала номер.

– Але, – ответил незнакомый женский голос.

– Ольгу… Ольгу Михайловну, пожалуйста…

– Нет ее.

– А когда будет?

– Мне не докладывают. Будет когда-нибудь.

– А кто это?

– Няня.

– А это я… Ну, я приходила, помнишь? Подруга ее. Ты ей передала?

В трубке что-то зашуршало – конфету, что ли, разворачивает?!

– А как же! Конечно, передала, – с набитым ртом ответила няня.

– И что? Что она?!

– Да ничего… – послышался плач Петьки, и няня запричитала: – Ах ты, зайчик мой, ах, маленький… И не звоните больше сюда!

– Это Ольга так сказала?

– А кто же еще? Не плачь, не плачь, мой золотой…

Надя положила трубку на рычаг.

«Ты Ольгу не знаешь, людям свойственно меняться», – кажется, так говорила Дарья.

В коридор выглянула мамаша.

– Что это ты такая перевернутая?

– Что? – не поняла Надя.

– Я говорю, с лица ты вся бледная. Помер, что ли, кто?

– Можно и так сказать…

Захотелось повеситься. Но соленых огурцов захотелось больше.

Надя пошла на кухню, достала из холодильника банку и прямо рукой выудила из рассола огурец.

Разве может быть так, чтобы живого человека вычеркнули из жизни? Все сразу – любимый, подруга, родственники? И какая-то чужая тетка смотрит, как ты без спроса ешь ее огурец…

Нет, это не ее жизнь, не Надина. Это плохой и неинтересный фильм.

Надя не хотела его смотреть, но выключить отчего-то не могла.

* * *

Утром Дарья проснулась с ощущением, что… устала.

Устала ждать результатов своей войны. Вроде бы она победила, но где захваченные территории?

А вдруг… Вдруг ее комбинации и ее пасьянс – не такие уж гениальные? Вдруг гениальным было другое решение – просто ждать. Ждать, когда Грозовский устанет от деревенщины, когда деревенщина эта из экзотики превратится в кость в горле. И тогда бы он сам – сам, без всяких хитроумных и грязных игр, – выгнал бы Кудряшову.

А теперь он упивается своими страданиями и ему кажется, что он жить без Кудряшовой не может.

Вот именно – кажется, и организовала эту иллюзию Даша своими руками.

Даже пропавшие евро не помогли.

Весь день Даша просидела в агентстве, размышляя над своими ошибками. Нет, она ни о чем не жалела, но боевые действия не принесли результата, а значит, в чем-то она просчиталась. А может быть, просто не довела дело до конца? Ведь сначала палят из пушек, а потом… Потом идут врукопашную.

Идея ей очень понравилась, и она закурила новую сигарету.

Пожалуй, это первая дельная мысль за последние дни.

В кабинет заглянул Тимур.

– Ты что, ночевать тут собралась?

– Мне еще поработать надо…

– Ну, ты даешь!

Возмутившись таким рвением, Тимур ушел. Через минуту хлопнула входная дверь.

Теперь в агентстве остались только она и Грозовский. И если гора не идет к Магомету, то Магомет не должен сидеть сложа руки.

Дарья затушила сигарету, взяла косметичку и подошла к зеркалу. К вечернему освещению требовалось чуть больше румян и яркая помада.

Стараясь не стучать каблуками, она подошла к кабинету Грозовского и прислушалась. Тихо. Только свет, пробивающийся из-под двери, и запах сигаретного дыма говорят, что он на месте.

Не постучавшись, Дарья вошла.

Дима сидел за столом, курил и пялился на огромный портрет Кудряшовой, висевший на противоположной стене.

Утром портрета не было. И размерчики – типографские, плакатные.

Еще немного, и он щиты по всей Москве развесит с надписью: «Ее разыскивает Грозовский!»

Пора идти врукопашную.

– Работаешь? – спросила Дарья.

– Пытаюсь. – Он даже не взглянул на нее, продолжал смотреть на гигантское изображение Кудряшовой и курить, курить так, будто душу хотел высосать из несчастной сигареты.

Дарья встала перед портретом – только так Грозовский мог ее заметить.

– Поздно уже, – сообщила она.

– Я знаю.

– От того, что ты себя загонишь, никому лучше не будет.

Он курил и курил, и смотрел будто сквозь нее на Кудряшову.

– Дим, ну что ты себя мучаешь? – Даша подошла к нему сзади, положила руки на плечи – все равно ей не заслонить такой огромный портрет. – Я понимаю… вся эта дурацкая история… Эти пропавшие деньги…

– Я не верю в это! – заорал он, вывернувшись из-под ее рук. – Не верю!

– Я тоже, Димочка, я тоже не хочу в это верить, но… – Она выразительно посмотрела на Кудряшову.

– Никаких «но»! Не смей говорить об этом! – На последних словах он выдохся, закашлялся, затушил сигарету, сгорбился и уставился себе под ноги.

– Я хотела сказать, что не стоит сходить с ума. Ведь ты себя просто изводишь. Господи! Какие вы все слабаки, мужики! Удар не держите.

Она все равно положила руки ему на плечи, сначала положила, а потом обняла. Он не отстранился, нет, наоборот, накрыл ее руку своей.

Может, рискнуть, сорвать этот шедевр со стены? И порвать его на кусочки? А кусочки отнести в сортир? Но очень уж руку не хочется убирать из-под его ладони…

– Знаешь что! – Дарья наклонилась и зашептала, касаясь его уха губами: – Поехали ко мне. Поехали, Дим, я тебя не съем. Покормлю по крайней мере, вон, ты совсем тощий стал, и лицо черное.

Он ничего не ответил, встал, сунул сигареты в карман и, будто забыв про нее, вышел из кабинета.

Дарья догнала его только возле машины.

– Дим, тормозни у супермаркета, – попросила она Грозовского.

Он притормозил, хотя, казалось, слов ее не услышал.

– Сейчас, я только хлеб схвачу, у меня в доме его не водится.

В магазине, набирая продукты, Дарья думала лишь об одном – только бы он не уехал. Грозовский мог сейчас запросто забыть, что он ждет Дарью и что они едут к ней.

Он не уехал. Когда Даша вышла из магазина, Дима гнался за какой-то рыжеволосой полной девицей и орал: «Надя! Стой! Надя! Надя!!!»

Даша даже со спины видела, что это не Кудряшова – девица гораздо выше, и волосы у нее явно крашеные, но Грозовский жадно вцепился ей в плечи и развернул к себе. Девица такому обращению не возмутилась, она с милой улыбкой объяснила что-то ему.

Дима почти оттолкнул ее. И поплелся к машине, пару раз столкнувшись с прохожими.

– Дурак, совсем свихнулся, – виновато сказал он Дарье, когда она села рядом. – Понимаешь, показалось… это она.

– Будем тебя лечить, – вздохнула Даша. – Тело и душу.

Но он, кажется, опять ее не услышал.

Она пыталась напомнить ему, как у них все было – как они подходили друг другу, как понимали с полуслова, как легко им молчалось и болталось вроде бы ни о чем, но о таком важном, как они ничего друг другу не обещали, потому что сделаны из одного теста, потому что любили друг друга правильной, не мешающей жить любовью.

Она пыталась его завести, повернуть невидимый ключик, чтобы у него наконец включилось сознание и заработали зрение, слух и другие немаловажные функции, но…

Ничего у нее не получалось.

Совсем ничего.

– Садись, Димка. Вон твой диван любимый.

Приходилось подсказывать, напоминать и направлять. Он слушался, но как робот. Сел на диван, закурил. Тут же затушил сигарету и закурил новую, будто забыв, что уже курит…

– Дим, ты паштет будешь? Ты же любишь паштет. Не фуа-гра, конечно, но хороший.

Он ответил:

– Борщ так борщ, мне все равно.

Может, пощечину ему дать? Так иногда психов приводят в чувство…

Даша пошла на кухню и, пока готовила бутерброды и раскладывала по тарелкам суши, несколько раз крикнула:

– Ты выпей, Дим! – И через минуту: – Там у меня виски в баре! Ты же помнишь, где… И мне налей! Тебе лед нужен? Ах, да! Не нужен. Я помню.

Не было никаких шансов, что он ее услышал, но когда Даша вкатила в гостиную сервировочный столик, Грозовский сидел с двумя бокалами виски.

– Ну, вот, все о’кей! – обрадовалась она.

Он натянуто улыбнулся, и это означало, что Дима снова ее услышал.

– Ну! Давай за тебя, Димка.

Они звонко чокнулись бокалами и выпили.

– Ешь, – напомнила ему Дарья.

Дима подцепил вилкой бутерброд и стал его есть – с вилки. Паштет кусками валился на брюки, но он не замечал.

Даша смахнула паштет, бросила ему на колени салфетку, налила еще виски в бокалы.

– Знаешь, Димка, если честно, я тоже устала… На днях увидела на улице какую-то бабу зачуханную с коляской… в портках китайских, за версту от нее парфюмом дешевым прет, а в коляске младенец надрывается… В общем, полный отстой. И вдруг поняла, что я ей завидую. Представляешь? Завидую! Этому ее орущему в дешевой коляске счастью… Зашибись!

Зачем разоткровенничалась? Совсем другое хотела сказать. Впрочем, чтобы вывести Димку из ступора, все способы хороши…

– Ты почему ничего не ешь, Дим? Тут все, что ты любишь. Видишь, я помню.

– Ты хорошая, Дашка. Ты меня понимаешь…

Он взял суши – не палочками, опять вилкой, – и опять ему на колени посыпались рис, креветки, икра…

– Конечно, Димочка, я тебя понимаю. – Даша быстро заменила салфетку у него на коленях. – Как же мне тебя не понимать… Ведь мы с тобой не чужие. – Она рассмеялась. – Помнишь, как мы с тобой в Серебряном Бору ночью купаться полезли?.. Ты меня за ногу схватил, а я заорала, как дикая кошка, и чуть не захлебнулась? Помнишь?

Дарья обняла его, прижалась щекой к его щеке и еще раз спросила:

– Помнишь?

Он не отстранился, заговорил быстро, захлебываясь словами:

– Дашка, что со мной происходит? Я ничего не понимаю, Дашка. Я, наверное, действительно свихнулся… Сколько роскошных баб вокруг… а я!.. Я запал, намертво запал! И на кого! Она ведь толстая, рыжая! Она ведь по-русски говорить не умеет! А я не могу без нее! Дашка, я не могу без нее жить, понимаешь?!

– Ну, что ты, Димочка… Зачем же так патетично! Тебе изменяет вкус.

Он уткнулся ей в колени, все – бастион пал, Димка был ее – весь, целиком, с потрохами, – оставалось только нежно прибрать его к рукам и никуда, никогда не выпускать из-под своей шпильки.

Она поцеловала его в затылок, погладила по волосам.

– Бедный, бедный Димочка…

– Дашка!

– Что?

Он приподнялся, посмотрел ей в глаза.

– Дашка, ты хорошая, ты очень хорошая, ты настоящий друг…

Грозовский встал, уронив салфетку с колен на пол…

– Я пойду, Дашка. Спасибо тебе. Спасибо за все.

Он ушел, бросив на стол двести долларов. Она подумала, что он хочет унизить ее, но потом поняла – Димка сделал это автоматически, как в ресторане.

Просто он в последний момент забыл, что ел и пил у нее дома.

Дарья порвала купюры и разревелась.

Ну почему она не залепила ему пощечину?!

Грозовский все равно бы не заметил. А она бы хоть душу отвела.

* * *

Зойка приехала в Каменск ранним утром – еще на дорогах не было машин, а редкие светофоры работали в ночном режиме, мигая одним только желтым светом. Есть хотелось чудовищно – казалось, желудок остался единственным органом во всем теле и требовал вчерашнего обеда, ужина и сегодняшнего завтрака, требовал голодными спазмами, бурчанием и жалобным подвыванием.

Зойка сутки тряслась в поезде до Октябрьска на верхней полке в купе проводницы Вальки.

Валька была подругой детства – единственной, с кем Зойка не утратила связь и переписывалась, даже когда сидела в тюрьме.

Валя пустила ее в служебное купе, не за деньги, разумеется, – денег у Зойки не было, – а по дружбе. Сказала только: «Прячься, если что». Зойка не поняла, что это – «если что», – и просто затаилась на целые сутки на верхней полке, выходя в туалет ночью, когда в коридоре никого не было. Напарница Валькина Зойку как будто не замечала.

Просить денег на эту поездку у Ольги было не в Зойкиных правилах. Сама предложила помощь, сама и справится. Ради справедливости.

За справедливость Зойка готова была страдать, голодать и проявлять чудеса изобретательности…

Валя, конечно, предлагала Зойке поесть – и картошку вареную, и колбаску, и яйца вкрутую, но Зойка пила только чай без сахара. Валюха – это тебе не Ольга, которая «в шоколаде», Валюху объедать нельзя, у нее двое маленьких детей и муж-алкаш, она одна всю эту ораву кормит, поит, одевает.

– Гастрит что-то прихватил, – сказала Зойка, морщась и потирая живот, – на еду смотреть не могу.

– Поела бы через силу, а то синяя вон, – покачала головой Валя, участливо подливая подруге чай. – Обратно поедешь, верхняя полка – твоя.

– Воспользуюсь, – кивнула Зойка, – на билет пока не заработала…

До Каменска ее довез дальнобойщик – веселый парень, у которого от усталости слипались глаза.

– Ты только говори, говори, родная, чтоб я не вырубился, а то вторые сутки без сна…

Зойка не знала, что говорить, поэтому пропела весь тюремный репертуар, который знала. Парень его тоже знал и громко, фальшиво ей подпевал.

– Беляш хочешь? – спросил он, когда песни закончились.

– Гастрит что-то прихватил, – заученно ответила Зойка.

Вот еще, автостопом, бесплатно едет и беляш у парня последний отбирать?

– Ну, как хочешь… – Дальнобойщик съел свой беляш, а у Зойки от запаха мяса желудок устроил бунт со спазмами и подвываниями, которые продолжались до тех пор, когда она уже шла по улицам Каменска, разыскивая адрес, написанный на салфетке Ольгой.

Ничего, сейчас она дело сделает и деньги хотя бы на пару пирожков с капустой раздобудет. В кармане лежало простенькое серебряное колечко с бирюзой, в Москве такое не продать, а здесь можно попробовать – за копейки.

Ехать на автобусе зайцем не хотелось, и Зойка проплутала по городу несколько часов, прежде чем нашла нужный дом в частном секторе.

Разуверилась Светлана Петровна в справедливости, совсем разуверилась.

Сначала Ольга как бандитка налетела, Машеньку силой забрала, а сегодня…

Сегодня днем такое приключилось, что Светлане Петровне три раза «Скорую» вызывали. Госпитализировать хотели с гипертоническим кризом, но она отказалась – дома и стены лечат, а в больнице она с ума сойдет от бессилия и невозможности что-нибудь предпринять.

А предпринимать надо срочно, иначе…

Иначе то, что случилось сегодня днем, останется безнаказанным.

Утром Светлана Петровна шла из магазина с полными сумками и недалеко от своего дома заметила обесцвеченную бабищу в спортивном костюме и сланцах на босу ногу. Ничего примечательного в бабище не было, кроме того, что она курила папиросу по-особенному, по-тюремному, зажав окурок между указательным и большим пальцем.

Светлана Петровна открывала калитку, когда зэчка ее окликнула:

– Тетенька, а тетенька!

– Какая я тебе тетенька! – огрызнулась Светлана Петровна. – Тоже мне, племянница!

Она уже зашла в дом, но бабища, привалившись к забору, спросила:

– Громовы здесь живут?

Тут Светлана Петровна совершила ошибку. Вместо того чтобы закрыть дверь на ключ, она обернулась и миролюбиво сказала:

– Ну, тут… а тебе чего?

Бабища перемахнула через забор, будто в нем было не метр семьдесят, а сантиметров двадцать…

– Чего тебе? – испугалась Светлана Петровна, но было поздно.

Зойка втолкнула ее в дом и закрыла дверь на замок.

То, что это была Зойка Акимова, отсидевшая, как судачили, за попытку убийства мужа, Светлана Петровна поняла, когда увидела бабищу вблизи. Городок-то маленький, все друг про друга все знают.

– Ты что? Что ты?! – заголосила Светлана Петровна. – В милицию сейчас!.. Помогите!

Но Зойка, не обращая внимания на вопли, толчками в грудь загнала ее в комнату.

– А ну сядь, – приказала она. – Сядь, тебе говорю.

У Светланы Петровны подкосились ноги, и она рухнула на стул.

Страшно ей стало, так страшно, что в глазах потемнело. Слышала она, что заговоры на смерть иногда переходят на тех, кто их сделал. Неужели… За что?!

– Ты чего? Ты чего?! – забормотала Светлана Петровна, глядя, как Зойка горой надвигается на нее.

– Не квакай!

Зэчка, уголовница, уродка и нелюдь достала из-за пазухи лист бумаги и ручку, положила перед Светланой Петровной на стол.

– Бери! Бери и пиши! – скомандовала она.

Светлана Петровна взяла ручку, твердо решив – если план погреба рисовать заставит, где наличные деньги запрятаны, пусть лучше убивает.

– Пиши. Я, Громова… как тебя по батюшке?

– Светлана Петровна.

– Громова, Светлана Петровна… Да ты пиши, зенками на меня не лупай, Петровна!

Светлана Петровна все написала – пока до плана погреба не дошло, пожалуйста, хоть роман под диктовку напишет…

– …отказываюсь от всяких прав, – продолжала диктовать Зойка, – и обязуюсь никогда… никогда не требовать видеться с моими внуками… Написала? В чем и расписываюсь. Расписывайся.

Светлана Петровна и подпись свою поставила. Но тут до нее дошло, зачем бандитка явилась. Ольга ее натравила! Как же она сразу не догадалась!

Она хотела порвать расписку, но Зойка уже схватила ее, свернула вчетверо и положила в карман.

На пороге появился заспанный Анатолий Иванович.

«Все проспал, – с бессильной злобой подумала Светлана Петровна, – меня бы убили, из погреба деньги вынесли, а он бы и не очухался».

– А ты дед, что ли? – усмехнулась Зойка. – Иди давай сюда. Ты тоже свою закорючку поставь.

Зойка протянула ему расписку и ручку, но он не пошевелился. Смотрел на нее, будто на шаровую молнию. Дернешься – убьет. Не дернешься – все равно убьет.

– Ты че, оглох?!

– Кто это? – выдавил Анатолий Иванович, затравленно посмотрев на Светлану Петровну.

– Она тебе потом расскажет, – хохотнула Зойка, – расписывайся давай, до греха не доводи.

Анатолий Иванович дрожащей рукой расписался под коротким, коряво написанным текстом, даже не прочитав его.

– Вот так-то лучше. – Зойка обстоятельно сложила расписку вчетверо, но сунула в этот раз не в карман, а за пазуху, и, развернувшись, пошла к двери – значит, не знает про деньги!

– Можешь эту бумагу себе куда подальше засунуть! – закричала Светлана Петровна.

– Что?! – обернулась Зойка.

– А ничего! Не пужай, не испужаешь! Ничего она не стоит, бумажка твоя! Не по закону написана. А Ольге, гадине, я покоя не дам, так ей и передай! Не дам, потому как у меня все права!

Зойка двинулась на нее – взгляд мутный от бешенства, но главное, про погреб не знает, поэтому наплевать на эту заразу. Дыхание перехватило – Зойка схватила ее за ворот, прижала к стене и зашипела в лицо, обдав запахом табака:

– Если ты еще хоть раз из своей сраной норы вылезешь, если Ольга еще хоть раз твою морду паскудную увидит, я тебя на перо поставлю на раз, поняла?! Мне это что плюнуть. Поняла?!

Сердце заколотилось, перед глазами поплыли черные мушки, в ушах зашумело. Зойка, продолжая держать ее у стены, обернулась к приросшему к полу деду.

– Ты своей курице растолкуй, что к чему, а то ведь и тебя туда же спроворю. Рядком на кладбище уляжетесь, по-семейному.

Зойка ушла, а Светлана Петровна, теряя сознание, успела прошептать мужу:

– Деньги из погреба перепрячь в сараюшку…

Очнулась она от резкого запаха нашатыря.

Пожилая врачиха, увидев, что больная пришла в себя, измерила ей давление.

– Двести двадцать на сто, – сообщила она результат. – Госпитализироваться будем?

– Нет, – покачала головой Светлана Петровна.

– Ну, помрете, я не в ответе. – Врачиха собрала чемоданчик, ушла.

Дед сидел напротив, на стуле и, как маятник, раскачивался из стороны в сторону.

– Слышь, старый, – еле выговорила Светлана Петровна. – Сходи к Ильиничне, пальто мое с песцовым воротником отнеси. Пусть она… Ольгу тоже на смерть заговорит.

Дед вздрогнул, словно в него кипятком плеснули.

– Тряпка. – Светлана Петровна отвернулась к стене. – Всю жизнь слизняком был.

Утром позвонила Зоя и сказала, что надо встретиться. Ольга обрадовалась – значит, с ней все в порядке и она не натворила глупостей.

А если и натворила, то ее за это не посадили.

Они встретились у кафе, в котором обедали первый раз. Ольга и сейчас хотела туда зайти, но ей в голову пришла идея получше.

– Садись, Зойка, – позвала она подругу в машину.

Та села и сразу же закурила. На ней был все тот же спортивный костюм и те же шлепанцы.

– Куда это мы? – удивилась Зойка, увидев, что машина свернула на загородную трассу.

– Ко мне, – улыбнулась Ольга. – Там и поговорим.

Зойка хмыкнула, а Ольге вдруг пришла мысль, что она, словно заказчик убийства, проводит тайную стрелку с киллером…

Она даже включила погромче музыку, чтобы развеять это пугающее ощущение.

– Ну ни хрена-а себе, – округлив глаза, протянула Зоя, когда они подъехали к дому. – Ну ни хрена!

Перед тем как зайти в гостиную, она наспех себя отряхнула, пригладила волосы и скинула шлепки.

– Проходи, – смеясь, подтолкнула ее в спину Ольга. – Ну вот. Вот здесь мы и живем. Да проходи ты, чего встала-то?

Зойка посмотрела на свои не очень чистые ноги.

– Так вон у тебя… полы блестят. И ковер… напачкаю ж…

– Не напачкаешь! Пошли. Пошли, я тебя кормить буду.

Обняв Зою, Ольга повела ее на кухню.

– Садись. Сейчас мы посмотрим, что тут у нас есть…

Она достала из холодильника пирог, салаты, и, пока раскладывала все это по тарелкам, заваривала чай, Зойка восхищенно озиралась.

– Ну, хоромы, – протянула она.

– Ешь давай. – Ольга поставила перед ней тарелку с окрошкой, в другую положила огромный кусок пирога с мясом и щедро приправила его хорошей порцией селедки под шубой и оливье.

– А ты?

– И я. Само собой. Не знаю, как ты, а я голодная.

Пришлось и себе соорудить такую же пирамиду из еды и налить окрошки.

Зойка начала есть только после того, как Ольга взяла ложку. По тому, как она с трудом сдерживала себя, хлебая окрошку, откусывая пирог и уплетая салаты, Ольга поняла, что ела она последний раз, скорее всего, только тогда, в кафе…

Пришлось тоже изображать зверский аппетит, чтобы подруга себя не сдерживала.

– А про дело-то и забыли, – спохватилась Зойка после того, как Ольга пару раз подложила ей добавки. – Вот. – Она вытащила из-за пазухи сложенную вчетверо бумагу, бережно развернула ее и отдала Ольге.

Та пробежала глазами незамысловатый текст и улыбнулась.

– Да, расписка, конечно, смешная получилась… Юридической силы, скорее всего, не имеет, но, я так понимаю, не в расписке дело. – Ольга не сдержалась и звонко рассмеялась, представив, как Зойка эту бумагу заполучила.

– Ну откуда я знаю, как расписки пишут, – фыркнула Зоя. – Не волнуйся, бабка полные штаны наложила, да и дедок не из храбрых, видать. Небось и сейчас сидят трясутся! – Она хмыкнула, блеснув золотой фиксой. – Отстанут! Помяни мое слово, больше не сунутся. Ну, а если надумают, так за мной дело не станет. Снова их навещу, не поленюсь! Память им освежу… Но я так думаю, что не придется.

Зойка подмигнула Ольге, и та снова расхохоталась – вот уж наверняка не ожидала свекровь такого адвоката!

Ольга накрыла Зоину шершавую руку своей.

– Ну, спасибо тебе, подружка.

– Да ладно тебе!.. – засмущалась та. – Не могла ж я тебя в беде бросить.

– Что делать собираешься? Давай я тебе помогу на работу устроиться. Я это могу. И с жильем помогу. Давай!

Ольга понимала, что Зойка вряд ли согласится на помощь, но не предложить эту помощь она не могла.

– Не надо. Спасибо, конечно, но не стоит. – Зоя, прищурившись, посмотрела в окно, куда-то вдаль, словно имея какую-то тайную заветную мысль, которой она не хочет делиться, но приходится…

– Сыта я Москвой. Мне она поперек глотки стоит. Назад поеду, в Октябрьск. Тетка у меня там. Она меня на работу обещала пристроить, на хорошую. В ресторан. У нее там сноха на кухне поварихой. Так что поеду. Да и пацаненок будет рядом…

– Господи, что ты все «пацаненок» да «пацаненок»! Ты же имя ему дала красивое – Константин. Костя, Костенька…

– Ты глянь, помнишь! – искренне удивилась Зойка.

– Помню, конечно, я все, Зоя, помню… Стараюсь ничего не забывать, особенно хорошее. И вот еще что… – Ольга встала, достала из сумки пухлый конверт и протянула подруге. – Возьми.

– Это что? – насторожилась та.

– Деньги, Зой. Возьми. Тебе нужно.

Шансов, что гордая, ершистая Зойка возьмет деньги, не было никаких, но Ольге вдруг показалось делом чести не отпустить ее без копейки в кармане.

– Да ты что, думаешь, я для тебя за деньги расстаралась? – В глазах у Зойки блеснула обида. Она резко встала, хотела уйти, но Ольга мягко взяла ее за руку.

– Да ничего я не думаю. Просто так возьми. – Она все же вложила конверт в руку Зое и сверху плотно прижала – чтоб не отбросила. – На первое время пригодятся. И тебе и Косте. Ну, пожалуйста, не обижай меня, возьми.

Рука все никак не хотела сжимать конверт, и Ольга догадалась привести последний весомый аргумент, который Зойка не сможет оспорить:

– В долг. В долг ты взять можешь? Потом, когда наладится все…

– Ну, если в долг… Ладно, давай. Спасибо. – Пальцы наконец сжали конверт с деньгами, и Ольга убрала свою руку.

Хлопнула входная дверь.

Зойка напряглась и быстро спрятала деньги в карман.

На пороге появился Барышев, замер, в глазах у него промелькнуло удивление, а потом веселье.

– Здравствуйте, милые дамы, – поздоровался он. – Я вам не помешал?

Ольга видела, что Зое хочется удрать, нет, провалиться сквозь землю. Все эти «милые дамы» и этот холеный господин со светскими манерами – не про нее. Но не получалось ни удрать, ни провалиться, и она… залилась краской и стала рассматривать свои босые, не очень чистые ноги.

Зойку надо было спасать. Ольга обняла ее за плечи и легонько прижала к себе.

– Ну, если и помешал, – улыбнулась она, – то это уже не имеет значения. Вот, познакомься, Зой, это Сережа, мой муж. А это моя очень старая подруга.

– Зоя, – продолжая смотреть под ноги, подруга протянула ему руку.

– Рад с вами познакомиться, Зоя. – Барышев галантно поцеловал ей руку, будто она была королева, а он ее подданный.

Зойка посмотрела на Ольгу жалобно – что, что делать-то, когда руку целуют?

– Привыкай, – шепнула ей на ухо та.

* * *

Песков устал ждать.

Так устал, что готов был дать сигнал Кошелеву стрелять уже сегодня.

Пусть в Москве. Он как-нибудь выкрутится. Главное, потом заставить Кошелева молчать, а это нетрудно – у него есть план…

Кто хватится опустившегося наркомана?

Никто и никогда.

Тайна его сгинет вместе с Кошелевым где-нибудь в подмосковном лесу.

А может, и не надо никакого подмосковного леса. Кошелев мирно скончается в своей коммуналке от передоза.

Просто у него нет выхода.

Просто он устал ждать.

Во время прошлой командировки его планам помешала какая-то полоумная бабка, выкравшая свою внучку. Барышев сорвался тогда на ближайший авиарейс практически из-под прицела…

А он в аэропорту, перебрав коньяку, чуть не выдал себя с потрохами, чуть в бега не подался… Страшно даже представить, что было бы, поддайся он тогда пьяной панике.

В общем, он устал ждать очередной командировки и решил изменить план.

Он позвонит Кошелеву сегодня. Даст отмашку.

Может быть, тогда пройдет этот комок в горле, аритмия и постоянная дрожь в руках. Да, и перестанет сниться гнилое мясо… Большие, смердящие куски мяса, над которыми роятся навозные мухи…

Песков шел к машине с решимостью позвонить, когда его догнал Барышев и начал по обыкновению давать указания – в дружеской, мягкой форме, но все равно – указания, которые набили оскомину, от которых трясло и хотелось собственноручно прицелиться из автомата в его высокий лоб.

И посмотреть, как это холеное самоуверенное лицо исказит дикий страх.

А еще лучше – услышать, как Барышев заорет за секунду до автоматной очереди, которая раскроит его череп на сотни кровавых осколков.

Ну, ничего, он сегодня последний раз выслушает его указания…

– Значит, езжай в мэрию и проведи разговор в рамках нашей договоренности, понял?

– Понял, понял, а ты сегодня в «Стройком» вернешься?

Нужно быть в курсе планов Барышева, чтобы знать, где его поджидать…

– Нет, наверное, а что?

– Да так, хотел еще кое-что с тобой обсудить. Ну, ладно, успеем еще.

– Конечно, успеем, – улыбнулся Сергей, легонько хлопнув его по плечу. – Тем более что мы с тобой летим оформлять покупку завода. Времени поговорить в самолете будет предостаточно.

У Пескова сердце заскакало радостным галопом – ну, наконец-то! Не придется рушить продуманную схему, рисковать и действовать наобум.

Игорь еле удержался, чтобы слишком радостно не отреагировать на новость.

– Когда? – нахмурившись, спросил он.

– Когда летим? – Барышев задумчиво посмотрел на свою машину и, поиграв брелком, отключил сигнализацию. – Думаю, дня через два…

Два дня еще подождать…

Два дня потерпеть эту холеную физиономию, снисходительный тон, показное дружелюбие и барские замашки…

Сорок восемь часов.

Теперь нужно очень тонко сыграть. Чтоб уж совсем все по плану шло…

Песков сделал расстроенное лицо. Потеребил пуговицу. Нахмурился. Закашлялся.

Ну?!

– Что-то не так? – заметил наконец Барышев сложную игру чувств своего зама.

– Слушай, Сергей, я не могу лететь. Ты можешь на сей раз обойтись без меня?

Ну?! Вспомни, что ты благодаря мне не сел в тот самолет, вспомни, что ты мне жизнью обязан, вспомни, что обещал об этом не забывать…

– А в чем дело? – Барышев внимательно посмотрел на него, глазами до мозга костей выел. У Игоря под его взглядом привычно вспотели ладони и задрожали руки.

– Ну… я не знаю… это личное. Понимаешь, личное. Но лететь я никак не могу.

Вспомни! Или… Я сейчас же позвоню Кошелеву, и он подкараулит тебя у дома… Он нажмет на курок, когда жена твоя с ребенком на руках будет смотреть в окно…

– Жаль, конечно, – вздохнул шеф и улыбнулся. – Но раз не можешь… Полечу один. Надеюсь, у тебя веская причина?

– Очень. Значит, я могу рассчитывать…

– Ну я же сказал. – Барышев похлопал его по руке.

– Спасибо. Я тебе очень благодарен. Значит, когда летишь, точно еще не знаешь? Хочешь, я сам возьму тебе билеты?

– К чему такая самоотверженность? – Шеф озадаченно посмотрел на Игоря.

Да, перегнул он палку с этими билетами. Еще бы чемодан до трапа предложил донести.

– Ну хоть как-то я должен принять участие в покупке этого лесопильного гиганта!

А еще – точно знать номер рейса и время прибытия. Да еще убедиться бы, что ты сел в самолет, а ради этого и чемодан не грех донести…

– Ну валяй, вноси свой посильный вклад. Пока.

Шеф пошел к машине. Песков смотрел ему в спину.

До пьедестала оставалось полшага. Главное – эти полшага пройти без препятствий.

– Тьфу, тьфу, тьфу, – поплевал Игорь через левое плечо, прежде чем сесть за руль. Поймал на себе удивленный взгляд Барышева, который уже сидел в машине. Улыбнувшись, развел руками – личное, очень личное…

И ведь не наврал.

Барышев, усмехнувшись, уехал.

Сергей торопился, летел, чтобы сообщить Ольге одну удивительную вещь.

Оказывается, их встреча была предопределена. Если бы они не встретились полтора года назад, то обязательно увидели бы друг друга через два дня, потому что послезавтра он летит в Октябрьск – покупать лесопильный завод. Увидели бы друг друга и сразу сошли с ума.

Ну чем не судьба и не предопределенность – эта поездка?

Ольга, конечно, будет смеяться и говорить, что, сложись все по-другому, она бы обязательно была счастлива замужем, и вообще – не факт, что они встретились бы, но Сергей собирался начисто разбить ее аргументы.

Обязательно встретились бы.

Даже если бы ему пришлось, например… сбить ее на машине! Легонько. А потом выслушивать, как Ольга его распекает.

И никакого мужа – отбил бы, выкрал вместе с Мишкой и Машкой, уволок бы на край света и держал оборону от мужей, свекровей, и кто там еще прилагается…

А потом бы родился Петька. Все равно бы родился, пусть еще только через год.

Ну, чем не судьба и не предопределенность – эта поездка?

Сергей торопился, летел, чтобы поскорей рассказать Ольге о своем открытии, но…

Опять не застал ее дома.

– Оля! Есть кто-нибудь живой?! Оля!! – крикнул он, хотя видел, что ни сумки ее, ни ключей от машины нет в прихожей.

Сверху спустилась няня – заспанная и почему-то в Ольгином халате.

Марина, кажется. Или Маша?

– Здравствуйте, Сергей Леонидович. А Ольги Михайловны нет. – Няня зевнула, прикрыв рот рукой и покосившись на настенные часы.

– А где она, не знаете? Она не сказала, куда едет?

– Нет. – Маша-Марина еле подавила новый зевок. – Меня не было, когда она уехала. Мы с Петенькой гуляли, а когда вернулись, уже ее не было.

Барышев ощутил огромное разочарование – вот не рассказал сразу Ольге свои соображения насчет предопределенности, значит, никогда не расскажет. Потому что уже сейчас они кажутся ему глупостью…

Сверху кубарем скатились дети, обступили Барышева не с двух – с двадцати двух сторон, стали теребить за брюки, дергать за руки, тянуть в гостиную, и в детскую, и на кухню одновременно.

– Привет, пап! А мама свой мобильник забыла. А Мишка его взял…

– Ябеда! – завопил Мишка, пряча телефон за спину.

– У, какая наша мама растеряша! – Сергей потрепал его по голове, чувствуя, как во рту опять появляется кислый вкус недоверия, ревности и еще чего-то…

Тихого бешенства, что ли, или, может, вообще – сумасшествия…

Никогда он не терял контроля над собой, но при мысли, что Ольга врет ему, говорит неправду, хотелось взвыть и поколошматить кулаками хотя бы стену.

Кажется, он понял, что такое пелена перед глазами и состояние аффекта.

А может, она не забыла дома мобильный? Может, она его специально оставила?..

– Сейчас мы маму поищем. – Сергей схватил телефон и, не в состоянии скрыть дрожь в руках, набрал номер.

– Алло, Барышев. Ольга, кажется, сегодня собиралась заехать в агентство, она там?

Он даже бешенство свое не смог скрыть.

– Меня Дарья зовут, – пропел на том конце мелодичный женский голос. – Вы говорите, Ольга Михайловна собиралась заехать? Забавно. Ее тут уже сто лет не видели.

«Сто лет… Сто лет…» – запульсировало в мозгу.

– Сто лет? – повторил Сергей вслух.

– Ну, не в буквальном смысле, конечно. – Женщина на том конце засмеялась, но резко оборвала смех и серьезно сказала: – Ольга уже очень давно не появлялась.

«Давно не появлялась… давно…»

– Странно, – еле выговорил Сергей, ощутив, как пересохло в горле. – А где? Где же она может быть?

Женщина помолчала, будто раздумывая, сообщать ему Ольгин секрет или нет. Потом вздохнула и тихо, словно выдала тайну, сказала:

– Может быть, она в госпитале?

– В каком госпитале?

– Ой! Наверное, мне не надо было это вам говорить… Нет, вы не подумайте ничего такого. Это совершенно невинно. Поверьте мне, я же Ольгу знаю, просто старый товарищ… После ранения… Она разве вам про него ничего не рассказывала? Дмитрий Кравцов.

– Так в каком же все-таки госпитале?

– Я точно не знаю… Военный, для ветеранов, наверное. Скорее всего, центральный. В него свозят со всей страны.

– А, в этом… Да, да, конечно… – Сергей положил трубку.

А он как дурак бежал рассказать ей про судьбу и предопределенность.

Да если б они не встретились полтора года назад, Ольга была бы счастлива сейчас с этим… Кравцовым. Какой он, к черту, друг?! Раз Ольга про него так ничего и не рассказала, значит – любовник. Пусть даже бывший, все равно – гадко, плохо и тошно. И хочется кулаками молотить стену…

Потому что если б они не поженились год назад, через два дня у него не было бы никаких шансов… И Петьки бы тоже не было…

Через час он стремительными шагами шел по больничному коридору. Как в тумане остановился возле дежурного поста, спросил у испуганной медсестрички с серыми глазами:

– В какой палате лежит Кравцов? Дмитрий Кравцов.

– В семнадцатой. – Сестричка явно хотела спросить, кто он такой и почему без халата, но не успела.

Сергей уже открывал дверь семнадцатой палаты.

Там лежал только один пациент – худой, в корсете, но с восторженным взглядом. Восторженность сразу потухла, едва он увидел Барышева.

– Дмитрий? – спросил Сергей.

– Да… А вы, простите… кто? – Кравцов подтянулся на перекладине, сел и с вызовом посмотрел на Сергея.

Барышев плотно закрыл за собой дверь.

– Хороший вопрос, – усмехнулся он. – Но у меня вопрос еще лучше. Кто вы? И какое отношение к вам имеет моя жена?

Митяй не помнил дословно этого разговора, вернее, не разговора – перепалки, почти драки, – если бы не корсет, он задушил бы этого Барышева. Митяй даже бросился на него, но Барышев легко поставил блок правой рукой, не дав к себе прикоснуться, развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Словно в морду дал, при этом даже пальцем его не тронув…

Очнулся Митяй, когда Люда забежала в палату.

– С вами все в порядке? – бросилась она к нему. – Вы так кричали, Дмитрий Иванович… вам же нельзя волноваться. Что за люди, в самом деле! Приходят в лечебное учреждение и ведут себя как дикари!.. Пускать таких нельзя!

Митяй поймал ее за руки, которыми Люда по обыкновению возмущенно размахивала, и посмотрел в серые, готовые заплакать глаза.

– Вон какой вы бледный. Давайте я вам давление измерю…

– Это ее муж… муж…

Митяй уткнулся Люде в живот, потому что некуда было больше уткнуться и некому рассказать о том ужасе, который сидел у него внутри.

– Она замужем, понимаешь? И у нее есть от него ребенок… Ольга замужем… и это ее муж…

Он зарыдал в этот белый халат, в этот теплый живот, потому что не зарыдать не мог. Последний раз он так рыдал в десять лет, когда на машине разбился отец… Казалось, жизнь после смерти отца кончилась, как кончилась она и сейчас, когда у Ольги объявился такой муж…

Не урод. Не нищий. Не алкоголик… И даже не с перебитым, как у него, позвоночником.

Всем мужьям муж – мечта любой бабы, принц на «мерсе»…

– Что, что вы ему сказали, Дмитрий Иванович? Что вы ему сказали?! – Люда судорожно гладила его по голове, по плечам, по рукам, которые стискивали ее до боли.

– Что есть, то и сказал… Я ее люблю, понимаешь? Всю жизнь люблю… и она… Она же меня не бросила! Она же меня такого вот не бросила, значит… Она меня любит… любит…

Как тогда, в десять лет, на похоронах – он жив… жив… жив…

– Ох, что же вы наделали, Дмитрий Иванович! – Люда сжала его голову, поцеловала в затылок, прижала к себе и вдруг заревела, да так, что горячие слезы потоком полились ему за корсет. – Это же я все! Она же… Ох, не надо было!.. Не надо!

Люда оттолкнула Митяя, вырвалась из его рук и выбежала из палаты.

Митяй рассмеялся сквозь слезы – она, она виновата, что у Ольги есть муж, который не урод, не нищий, не алкоголик…

Она виновата, что у Ольги от этого принца ребенок, и не любить принца и ребенка от него просто немыслимо…

Корчась от хохота, Митяй повалился на кровать.

– Это Людка во всем виновата! – ржал он, ощущая, как мокро под корсетом от Людкиных слез…

Медсестра догнала его у машины.

Схватила за руку и с силой дернула на себя, чтобы он не успел сесть за руль и уехать.

– Погодите! Постойте!

Как же его зовут? Ольга говорила однажды…

– Сергей!

Он посмотрел на нее холодно и вопросительно, как равнодушный чиновник на надоедливого посетителя. Значит, она правильно вспомнила его имя.

– Сергей Леонидович! Я должна вам кое-что рассказать! Очень важное! Очень…

Люда рассказала бы ему все, даже если для этого пришлось расцарапать Сергею лицо или покусать его.

Но он вдруг кивнул, взял ее под руку и повел к ближайшей скамейке.

– Понимаете, это я во всем виновата! Я уговорила Ольгу Михайловну приехать к Дмитрию Ивановичу, а потом упросила не говорить, что она замужем… Митяй… он… умирал, понимаете! Отвернулся к стене и умирал! Ольга не могла… по-другому не могла, понимаете?!

По мере того как она говорила – сумбурно, несвязно и непонятно, – взгляд у Сергея Леонидовича теплел, щеки розовели, а губы тронула еле заметная улыбка.

* * *

Надя шла по канату над пропастью.

Пропасть была бездонная, канат – бесконечный.

Идти вперед смысла не было, назад – тоже.

Падать в пропасть не давали мысли о Димке-маленьком…

– Эй! Кто-нибудь! – крикнула Надя.

– Эй! Кто-нибудь!.. нибудь… – откликнулось эхо.

– Димка!

– Димка!.. имка…

– Ольга!

– Ольга!.. Ольга…

– Дядь Толь… Теть Зин… Дашка…

Больше звать было некого, и эхо заглохло.

Держать равновесие стало трудно, но падать нельзя…

И главное, непонятно, куда идти – вперед, назад?

Зыбкий канат под ногами дрожал.

Продержаться еще бы минутку… Может, вертолет прилетит или птица…

Она зацепится даже за облако, если оно появится. Зацепится и выберется из пустоты, где есть только эхо…

– Господи, дорожает-то все как! – выдернуло Надю из сна громкое ворчание Анны Степановны.

Надя открыла глаза, резко села, будто не спала, а просто лежала на диване.

Мамаша Павла окинула ее внимательным взглядом, задержав его на животе. Надя тут же прикрыла живот руками.

– Дорожает! – громче сказала мамаша, будто беременность предполагает плохой слух.

Надя встала, привычно подхватила у нее сумку с продуктами и понесла на кухню. Анна Степановна шла за ней, причитая:

– Дорожает прям каждый день! Вон, вермишель только на той неделе брала по двенадцать рублей, а сейчас уже двенадцать с полтиной… И как жить? Как жить?.. Зарплата у Паши маленькая, пенсия моя – грех один!

Надя рассовала продукты по полкам в холодильнике, села за стол, подперев подбородок руками.

Может, вертолет мимо пролетит или птица…

Она зацепится даже за облако, если оно появится.

Анна Степановна поставила перед Надей мелкую тарелку, включила плиту и нерешительно пошуровала половником в полной кастрюле.

Запахло куриным супом.

– Ты есть-то будешь? Я супчик разогрею…

– Нет, спасибо. Мне не хочется.

Кажется, Надя знала, как хотя бы временно решить проблему мизерной мамашиной пенсии и подорожавшей вермишели.

Вот решит она эту проблему и поест супчику. Но тогда – целую кастрюлю.

– Ну, смотри… Смотри… Дело хозяйское… – Анна Степановна выключила плиту и с облегчением накрыла кастрюлю крышкой.

Ольга видела, как десять минут назад «Мерседес» Барышева заехал в ворота, а Сергея все не было.

Она решила досчитать до пяти и тогда уже пойти искать его – куда можно запропаститься по дороге от гаража до дома?

Ольга насчитала четыре с половиной, когда дверь открылась и он вошел.

– Сережа! А я смотрю, куда ты делся, машина подъехала, а тебя нет… – Ольга бросилась к нему, но осеклась, наткнувшись на темный, тяжелый взгляд.

Она знала – его глаза темнели от тревоги, боли, злости и ревности.

– Что-нибудь случилось? – спросила она, и сердце ухнуло вниз от догадки – следил? Узнал, что ее не было в агентстве? Кто-то рассказал ему про Митяя? Или просто неприятности на работе?..

– Сережа… – Ольга попыталась взять его за руку, но он вырвался, стремительно подошел к окну и, глядя во двор, освещенный яркими фонарями, глухо спросил:

– Ты меня любишь?

Первый раз спросил об этом, не глядя в глаза.

– Почему ты спрашиваешь, я не…

– Ты меня любишь? Ответь мне! – Сергей резко повернулся, и Ольге показалось, что ему хочется схватить ее за плечи и потрясти. – Ответь немедленно!

– Я тебя люблю, ты это знаешь. – Ольга старалась говорить спокойно, но голос дрожал.

– До недавнего времени я в этом не сомневался… до сегодняшнего дня.

– И… что же произошло сегодня?

Она не ошиблась – Сергей подошел к ней, взял за плечи и легонько встряхнул.

– Я всегда думал… что, когда два человека любят друг друга, они ничего друг от друга не скрывают… Ничего! – Он помолчал, отвел взгляд, отпустил ее и как-то безучастно сказал:

– Я только что был в госпитале. Навещал твоего приятеля.

– Сережа, это совсем не то, что ты думаешь. Я могу все объяснить…

– Не надо.

– Но, Сережа!..

– Не надо мне ничего объяснять! Я все знаю. Я действительно все знаю.

Этот тон, этот взгляд, эти руки, рванувшие на шее галстук, – все было катастрофой. И никакие объяснения эту катастрофу исправить не смогли бы.

Может, просто упасть на колени? Но она ни в чем не виновата… Разве только в том, что не рискнула сказать правду, потому что точно знала – будут этот взгляд, этот тон и эти руки, рванувшие галстук… Когда они только начали жить, барышевская ревность ее забавляла, веселила и даже ей льстила, но Ольга никогда не думала, что она заставит ее врать, изворачиваться и чувствовать себя чуть ли не преступницей.

Она не станет оправдываться.

Пусть сам договаривается со своей ревностью.

Барышев помял галстук в руках, отбросил его и снова взял ее за плечи.

– Прости меня!

Ольга опустила глаза, сил не было на него смотреть – бледного, истерзанного…

– Прости… Что же я делаю не так? Скажи мне. Ведь я что-то не так делаю. Если ты боишься сказать мне правду… Значит, дело во мне?

– Сережа! – Ольга обняла его с благодарностью и засмеялась – слава богу, никакой катастрофы, ревности дали пинка под зад. – Сереж…

– Я дурак? Да? – Он виновато потерся носом о ее плечо. – Ну, скажи, я ревнивый идиот?..

– Я просто очень боюсь тебя потерять, Сережа. Очень боюсь. Ты тоже меня прости. Это я дура! Самая примитивная дура.

– Я люблю тебя!.. Примитивные дуры всегда были в моем вкусе…

Они долго целовались, так долго, что часы на кухне пробили не один раз, а потом Сергей сказал нечто загадочное:

– Если бы мы не встретились с тобой полтора года назад, то я увидел бы тебя послезавтра…

Митяй мог бы запросто пойти в туалет и повеситься.

А что, ходить он научился, из простыни можно сделать веревку, а под потолком в туалете есть прочный крюк, он сегодня его заметил.

Митяй запросто мог бы повеситься, но не стал. Жить не хотелось, но и умирать тоже – к чему такие усилия?

Ему стало все равно.

Ну, дышит он, ходит помаленьку, и пусть…

Сам когда-нибудь помрет, не пугая медсестер своим суицидом и не портя врачам статистику по смертности. Да, кстати, и Ольгу не обвинят в его смерти, а то быстро проведут параллель и ярлыков навешают.

С утра он смотрел в окно и считал листья на молодой березе, которая ветками скребла стекло при малейшем ветре. На пятьсот первом листочке он сбился и начал сначала. На шестьсот втором пошел сильный дождь, и он опять сбился… Стал считать под дождем, но это оказалось трудно, и дальше десяти дело не шло.

Хлопнула дверь, зазвенели мензурки – Люда пришла?

Все равно.

Дождь полил с такой силой, что стало невозможно считать.

– Дмитрий Иванович! – Люда прикоснулась к его руке. – Вы что же лекарство не приняли? У вас же давление повысится.

Митяй, шевеля губами, начал подсчитывать струи дождя.

Десять, двадцать, тысяча, три сотни тысяч… не ошибешься.

Миллион струй, которые появляются из ниоткуда и исчезают в никуда.

Как его любовь к Ольге.

– Это же безобразие, Дмитрий Иванович! – Люда уже трясла его за руку.

Как ей объяснить, что ему все равно…

– Давайте-ка! – Сзади звякнул графин, послышался звук льющейся воды. – Вы сейчас вот эти лекарства примете, а уж эти, которые дневные, чуть позже, перед ужином, а то нельзя прерывать.

Он выпил, отчего не выпить, если ему все равно…

– Вот эту красненькую еще… – Люда сама засунула таблетку ему в рот и запить дала, как маленькому, придерживая руку под подбородком, чтобы не капало. Ему так мама руку придерживала, когда в детстве он болел, а она его поила в кровати.

Митяй поймал эту руку и посмотрел – не мамина ли?

Нет, мама умерла давно, и у нее рука крупная была, натруженная, а эта – маленькая, с тонкими пальцами.

– Я ей не нужен, – прошептал Митяй. – Я никому не нужен.

Громыхнул гром, Люда отняла руку.

Почему она плачет? Мама не плакала, когда его лекарством поила, и Ольга бы не заплакала.

А эта в грудь уткнулась и слезами ему халат поливает. И шепчет что-то, не разобрать – вроде «мне нужен… мне»…

Митяй взял Люду за подбородок, отстранил от себя, заглянул в глаза.

– Повтори, – попросил он.

– Мне нужен, – еле слышно сказала Люда.

Или это ветка березы заскребла по стеклу под порывом ветра?

– Повтори, – простонал Митяй, – повтори…

– Мне нужен, мне… – Она взяла его голову в свои руки и стала целовать глаза, губы, лоб, щеки, уши…

– Повтори, повтори, повтори, – умолял он, но Люда больше не говорила, только целовала и целовала…

* * *

Надя остановилась возле крыльца, над которым висела вывеска «Скупка ювелирных изделий».

После всех передряг у нее чудом сохранилось кольцо – белое золото, крупный бриллиант. Его не украли вместе с сумкой, наверное, только потому, что приняли за бижутерию. Кольцо подарил Грозовский с совершенно не подходящими для такого случая словами.

– Надь, ты самый лучший завхоз.

– Кто б сомневался, – фыркнула тогда она.

Кольцо пришлось ей впору, и как только Димка размер угадал?

– Надь… я заколебался по утрам без тебя просыпаться. Переезжай ко мне. Давай поженимся то есть! – выпалил Димка слова, которые произнес первый раз в жизни.

Надя бросилась ему на шею, вот у нее все и случилось – помолвочное кольцо, свадьба, любовь одна и на всю жизнь…

Пришло время обменять символ этой любви на рубли.

Надя решительно сняла с пальца кольцо и зашла в скупку. Кроме приемщика, который со скучающим видом листал журнал, в тесном помещении топтался мужичок в кепке – маленький и бесцветный. Близоруко щурясь, он изучал правила, вывешенные на стене. На Надю он не обратил никакого внимания, да и она на него тоже.

– Здравствуйте, – сказала Надя, нагнувшись к окошечку.

Приемщик, не отрывая глаз от журнала, кивнул.

– Вы кольца принимаете?

Приемщик снова кивнул.

– Вот, – Надя положила на стойку кольцо.

Приемщик тяжело вздохнул, натянул на глаз устройство с лупой, взял кольцо и повертел под ярким светом специальной лампы.

– Три тысячи, – вздохнул он.

– Чего?! – опешила Надя. – Оно же с бриллиантом!

– Три тысячи, девушка. Мало вам, несите в другое место. – Приемщик снял лупу, выключил лампу и со скучающим видом снова уставился в журнал.

– И понесу! – Надя забрала кольцо, направилась к выходу, но передумала и вернулась. – Ладно. Давай свои три тысячи.

Отдаст Пашиной мамаше деньги, пусть на все вермишели купит…

– Паспорт ваш, – не отрываясь от журнала, сказал приемщик.

– Паспорт?.. А зачем?

– Положено.

– А без паспорта нельзя, что ли?

– Не положено.

– Господи! Заладил! Положено, не положено! Ну нету у меня паспорта! Дома забыла.

Приемщик закрыл окошечко, давая понять, что разговор окончен.

Надя вышла, побрела по улице. Вот он – канат без конца и края, а внизу – бездонная пропасть. Очень трудно удержать равновесие. И кричи, не кричи – только эхо ответит.

– Мадам! – Кто-то подхватил ее под руку.

Надя отшатнулась, но, увидев, что это тот самый мужичок в кепке, который топтался в скупке, успокоилась. Такой гномик не причинит ей вреда.

– Это вы мне? – на всякий случай уточнила она.

– Вам. Позвольте на пару слов. – Гномик с заговорщицким видом отвел ее в сторонку и даже привстал на цыпочки, чтобы она лучше его слышала. – Случайно стал свидетелем вашего, так сказать… неудачного коммерческого предприятия, мадам. И вот решил поспособствовать, так сказать… по мере моих скромных возможностей…

– Чего?.. Чего-то я вас не пойму. – Надю затошнило от этого гнома, от него шел запах затхлости.

– Колечко ваше, так сказать… купить могу. – Мужичок подмигнул ей бесцветным глазом, изобразив радушную улыбку, обнажившую редкие желтые зубы. – Если вы не передумали продавать, разумеется.

Надя снова сняла кольцо, покрутила в руке…

«Я заколебался по утрам без тебя просыпаться…»

– Ладно, – кивнула она.

– Тысяча триста вас устроит?

– Да ты что, оборзел? Мне ж только что за него три давали!

– Мадам! Три – это при наличии у вас паспорта. А поскольку такового у вас, так сказать…

– Да иди ты!

Надя быстро пошла вон от гномика.

Ничего себе, облачко приплыло – цепляйся, не хочу…

Спасибочки, она еще побалансирует, вертолета подождет!

– Мадам! Мадам! – Мужичок резво нагнал ее, пошел аллюром то сбоку, то впереди, то опять сбоку…

– Ну, хорошо! Полторы! Это мое последнее слово.

Надя притормозила, он не давал ей идти, этот скачущий гном в старой кепке.

– Это вполне приличная сумма!

– На, подавись! – Надя сунула в его клешню кольцо. – Давай свои полторы тысячи…

Она зашла в магазин «Малыш» и купила за сорок рублей крохотные детские носочки – голубые с вышитыми веселыми мишками. Надя положила носочки в лифчик, чтобы у тела были, у сердца.

Хотела еще пирожок с капустой купить, но денег было так мало…

Супу дома навернем, пообещала она Димке-маленькому.

– Мне надоело! – орал Грозовский и изо всех сил колотил кулаком по столу. – Надоело, понимаешь, читать всю эту муру собачью!

Приходилось работать, вникать, думать и руководить процессом, несмотря на то что хотелось изолироваться от мира, закрыться в квартире и напиться до беспамятства.

Но приходилось руководить…

Тимур стоял перед ним красный, всклокоченный и рвал на мелкие клочки бумагу со слоганами.

– Что ты наворотил? – Грозовский встал, выхватил у Тимура еще не разорванный клочок и прочитал: – Кроссовки для Гулливера! Почему Гулливер?

– Ну… у них обувь есть самых больших размеров… для Гулливера.

– Ты Свифта читал? Читал, я спрашиваю?!

Дима измерил шагами расстояние от окна к двери и обратно. На полу валялись обрывки слоганов, и он яростно пнул их.

– Ну, читал… – Рвать стало больше нечего, и Тимур зачем-то подергал себя за волосы, наводя еще больший беспорядок на голове.

– Гулливер был обыкновенный человек!!! – заорал Дима. – Понимаешь?! Нормального роста! Гигантом он казался среди лилипутов!

– Да знаю я! – завопил Тимур.

– Да ну?! Умница! – Грозовский захохотал. – Ну, и чего ты ждешь? Иди, работай!

Тимур хотел пулей вылететь из кабинета, но почему-то стал открывать дверь не в ту сторону.

– Гулливер и в страну великанов попадал, – глядя на конвульсии Тимура возле двери, усмехнулся Грозовский. – Так что можешь в следующем твоем творении с его помощью рекламировать что-нибудь микроскопическое!

Тимур наконец выскочил в коридор. Дима хотел вытряхнуть сигарету из пачки, но она оказалась пуста. Он вышел из кабинета – стрельнуть у кого-нибудь хоть какое-то курево – и увидел удаляющуюся спину Тимура.

– Вепрь! – выкрикнул зло тот. – Боже! Как ее не хватает!

Тимура догнала Дарья, подхватила под руку.

– Я так понимаю, ты имеешь в виду нашу пропавшую?

– Угу, – простонал он, уткнувшись Дарье в плечо. – У него ж без нее крышу сносит.

Грозовский вернулся в кабинет, с треском захлопнув дверь.

Крышу у него сносит…

Он схватил телефон – невозможно больше сидеть сложа руки и ждать. Только что делать?! Что? Кому платить? Кого нанимать? Куда звонить?

Дима бросил трубку, схватил газету, нашел телефон частного детектива.

Позвонил. Никто не ответил.

Рядом Дима увидел телефон ясновидящей… И позвонил туда.

– Я вас записала на восемь вечера, – сказал глухой женский голос, когда он выпалил, что у него невеста пропала.

– Вот. А то ведь я у вас и кушаю, и вообще… – Надя положила на стол тысячу четыреста шестьдесят рублей. – Ем то есть. Не кушаю, а ем, – вспомнила она уроки Грозовского.

– Ну что ж… оно, конечно, – Анна Степановна взяла деньги, пересчитала, шевеля губами.

В комнату вошел Паша. Как всегда – забежал на обед минут на пятнадцать.

– Привет! Чего поделываем? – Паша широко улыбнулся, но, заметив деньги в руках матери, нахмурился. – А это откуда?!

– Да это… Надюша вот… вроде как в общий котел…

Анна Степановна хотела спрятать купюры в карман халата, но Паша выхватил деньги.

– Мам!

– Че мам-то?! Че мам?! – в голосе Анны Степановны послышались скандальные нотки.

– Что ж мы, не люди, что ли?! Или нищие какие? Человеку тарелку супа не нальем?! – Он попытался вложить деньги Надежде в руку.

– Глупости какие! – Она оттолкнула купюры. – Не буду я у вас на шее сидеть!

– Забери деньги, я сказал! – Паша схватил ее за плечо, пытаясь засунуть деньги в карман пиджака. Надя вырвалась, выскочила из квартиры босиком и побежала по лестнице вниз.

Куда… А главное – зачем?

Паша догнал ее возле лавочки у подъезда. Впрочем, она и не бежала уже никуда, просто сидела, ощупывая шов на спине пиджака – не разошелся ли от резких движений.

В руке Паша держал злосчастные купюры.

– Не возьму, – отрезала Надя, и он, вздохнув, положил деньги в карман кителя.

Сел рядом, опять вздохнул.

– Когда с паспортом поможешь? – спросила Надя. – А то я у вас живу, живу…

– С паспортом загвоздка пока, ты ж иногородняя, запрос послали. А то, что живешь… Живи, никому ты не мешаешь.

«Это тебе не мешаю, а маме твоей – поперек горла», – хотела сказать Надя, но промолчала.

Зачем выдавать, что она замечает его влюбленные взгляды и понимает недовольство Анны Степановны такой вот потенциальной «брюхатой» невесткой.

– Ты где деньги взяла?

– Не украла! Не бойся! Кольцо продала. Скупку возле кинотеатра знаешь? Вот туда и снесла.

– Понятно.

– Только там не взяли. Паспорта-то у меня нет… Пришлось хмырю какому-то облезлому отдать. Мадам, мадам! – с горечью передразнила Надя гнома. – Паразит! Полторы тысячи дал всего!

– Лысый? – насторожился Паша. – Покупатель твой лысый такой, роста небольшого, да?

– Может, и лысый, а может, и кудрявый, он в кепке был. Слушай, ты деньги забери, а то что ж я кольцо отдала, выходит, зря? А оно мне, кольцо-то… – Надя замолчала, вспомнив Димкин дрогнувший голос: «Давай поженимся то есть…» – Оно мне дорого было, очень дорого, понимаешь?

– Понимаю, – опять вздохнул Паша и с тоской посмотрел на Надежду.

Ясновидящая оказалась шарлатанкой и дурой. За пять тысяч рублей она потерла какой-то шар, побилась в судорогах и глухим замогильным голосом сказала:

– Не жди свою невесту, к другому она ушла. Вижу ее в парандже среди пирамид… Египет! А рядом араб старый, муж ее… Умрет она скоро, ее из ревности в гареме зарежут…

Грозовский захохотал, обозвал ясновидящую «припадочной идиоткой» и ушел, хлопнув дверью.

Дома он снова напился.

Чтобы совсем не сойти с ума, позвонил Наталье и позвал ее проверять периодически у него пульс, чтобы «Солнечный ветер» не остался наутро совсем без директора. Завтра встреча с заказчиками… или не завтра… но он все равно еще нужен обществу…

Наталья ворвалась в его квартиру полуодетая, ненакрашенная, со следами ночного жирного крема на лице и двумя бигуди на челке.

– Димка! Что с тобой? Я так перепугалась… Что за пожар?

Грозовский лежал на полу в обнимку с Хотеем и пил из горла виски.

– У-у… Да ты хорош…

Наталья села рядом, отобрала у него бутылку, отхлебнула, поморщилась.

– По какому поводу душу пропиваем?

– Понимаешь, Наташка… Я не могу тебе этого объяснить… не могу… – Он потер пузо Хотею, в тысячу первый раз за вечер потер, но Наташка в Надю почему-то не превратилась.

– Придется! Должна же я знать, по какой причине вылезла из постели и мчалась к тебе через весь город сломя голову, на ночь глядя. Так что валяй, выкладывай.

– Я ее потерял.

– Яснее.

– Я ее потерял! В самом прямом смысле слова. Я не могу ее найти…

– Понятно. Ты опять поссорился со своей рыженькой. Что-то ты часто с ней собачишься. Нехорошо это.

– Нет, ты не понимаешь. Она исчезла. Совсем, без следа, и я… Я не знаю, что мне теперь делать.

– А ты в розыск подал?

– Да.

– И что?

– В милиции сказали, что раз девушка иногородняя и никем мне не приходится, то искать особо некого и негде. В общем, нет тела, нет и дела…

Наталья посмотрела на него внимательно и улыбнулась.

– А ведь, похоже, ты и в самом деле ее любишь, а, Дим?

Грозовский кивнул, чувствуя вину перед Наташкой, – вытащил ее из кровати в креме и бигуди…

– Наташ, давай ее поищем. Вместе, а? Ну ведь где-то же она есть. Ее надо найти.

– Поищем, поищем. Только не сейчас. Завтра. А сейчас поспал бы ты, Дим, а? Давай! Ты поспи, а я рядом посижу. Хорошо?

Она помогла ему подняться, уложила его на диван, подоткнула подушку под голову, накрыла пледом.

– Я ее найду, найду, – бормотал он, проваливаясь в вязкий, пьяный сон.

– Найдешь, куда она денется! Спи, Дим, спи. Горе ты мое!..

Сквозь сон он слышал, как зазвонил телефон и Наталья сказала: «Вас не слышно, перезвоните».

Ему приснился Египет, старый араб и Надя в белой парандже. «Горе ты мое», – сказала она голосом Наташки.

Ночью Надя опять позвонила Грозовскому. Голос Димкиной однокурсницы сказал: «Алло, вас не слышно, перезвоните».

…На этом шатком канате с каждым разом становилось все труднее удерживать равновесие. Того и гляди – сорвешься, полетишь вниз, а у нее Димка-маленький. И носочки у него уже есть… Нельзя срываться.

Наверное, она слишком громко положила трубку на аппарат, потому что из соседней комнаты раздался голос Анны Степановны.

– Кто там? А? Надь, Паша, что ль, с дежурства вернулся?

– Нет, это я, Анна Степановна, попить вставала.

– А! Ох, грехи наши тяжкие… Свет на кухне выключила?

– Да я его и не зажигала.

Надя зашла на темную кухню, прижалась лбом к оконному стеклу.

Может, стоит драться за свое счастье? Ворваться в квартиру Грозовского, побить однокурсницу, а Димку заставить жениться на себе?!

Только что же это за счастье будет такое…

– Что читаешь, полуночница? – Барышев зашел в спальню, сел на кровать рядом с Ольгой и по ее рассеянному взгляду понял, что она вовсе не читает толстый том Достоевского, а думает о чем-то своем.

– Знаешь, Сережа, я, наверное, должна съездить в Октябрьск…

– Вот те на! Зачем?

– Поискать Надю, это ведь ее родной город. Я никак не могу понять, куда она могла деться. Почему так странно исчезла? Даже не позвонила… Правда, в последнее время мы с ней стали реже видеться… Я совсем замоталась с детьми. И потом, мне кажется, тебе не очень нравится Дима. – Ольга улыбнулась, намекая опять на его болезненную ревность, и взяла за руку.

– Ну, это с твоей стороны некоторое преувеличение, – смутился Сергей.

Хотя, чего греха таить, он ревновал Ольгу к Грозовскому давно, ревновал сильно, и даже после того, как тот стал жить с Надей.

– Нет, Сережа, ну признайся! Ведь так?

Он сильно сжал ее руку, давая понять, что такой мачо, как Дима, не может ровно дышать к Ольге.

– Вот видишь, – вздохнула она. – А Надя это чувствовала. Она тебя… побаивалась немного.

– Ну, это уж совсем напрасно.

– Конечно, напрасно, но это так. Сережа, я чувствую себя ужасно. Ведь она мне как сестра, даже больше. Я должна что-то сделать. Я съезжу, ладно?

– В этом нет необходимости. Я сам завтра лечу в Октябрьск.

– Ты?! – от удивления Ольга села в кровати.

– Я там завод покупаю лесопильный. – Сергей погладил ее по голове и поцеловал в висок.

– В Октябрьске? Ты мне ничего не говорил.

– Я не думал, что это будет тебе интересно. Не волнуйся. Найду я твою Надежду. Если она там, конечно. Но если там, найду обязательно.

Ольга обняла его, крепко прижавшись щекой к щеке.

– Хорошо, Сереж. Наверное, у тебя это даже лучше получится…

И с грустью добавила:

– Значит, ты завтра улетаешь?

– Я вернусь быстрее, чем ты успеешь соскучиться, – улыбнулся Барышев.

Песков уже часа три сидел в Интернете.

Он выбрал себе особняк в пригороде Лондона, тюнинговый, с эксклюзивной отделкой «Порше 911», парочку скромных «Ламборджини» и платиновое кольцо от Graff с камнем очень редкого насыщенного голубого цвета весом почти три карата.

Это было далеко не все, что он хотел приобрести, но на сегодня достаточно. Не все же сразу.

В полночь он позвонил Кошелеву.

– Это я. Завтра. Рейс 2114.

Андрей положил трубку, ничего не ответив.

Оставалось только молиться и ждать.

В бизнес-классе никого не было, кроме Барышева и двух его охранников.

Сергей проспал все время полета, хотя никогда не спал в самолетах. Ему снилась Ольга, почему-то опять беременная. Она смеялась и махала рукой – то ли звала, то ли провожала его.

Встретили Сергея, как полагается, по высшему разряду – на «Мерседесе» представительского класса с милицейским сопровождением. Сопровождение было, конечно, лишним, и своей охраны достаточно, но Сергей не стал проявлять недовольство – местные власти расстарались, чего уж там, пусть крутость свою покажут.

Он занял место на заднем сиденье с тайной надеждой досмотреть свой сон – зовет его Ольга или прощается? И точно беременна ли?

Но подремать ему, конечно, не дали, стали мучить расспросами и разъяснениями.

– Сейчас заедем в гостиницу, и сразу же обедать, – улыбнулся встречающий. – Вы не очень устали, Сергей Леонидович?

– Да нет, не очень.

– Ну, вот и прекрасно. А обед намечается, можно сказать, деловой, как у президентов… Там и мэр будет, и областное начальство.

– Я могу вас кое о чем попросить? – Сергей достал из кармана листок бумаги, сложенный вдвое, и передал встречающему.

– Да, да, конечно. – Тот взял бумажку, всем видом показывая готовность сделать для Барышева все, что угодно.

– Здесь данные одной молодой женщины, близкой подруги моей жены. Она родом из вашего города. Не могли бы вы навести справки? Она уехала из Москвы внезапно, и моя жена ее потеряла.

– Нет проблем! – На лице встречающего появилось такое явное облегчение, будто он ждал от Барышева задания шпионить в пользу Америки. – Сегодня же дам задание своим ребятам. Из-под земли ее отыщем. Нет проблем!

Сергей прикрыл глаза, все еще надеясь подремать, но расстояния в этом городе были такие маленькие, что через пару минут они уже приехали…

– Ну не реви, слышишь! – Зойка прижалась щекой к мокрому, горячему лицу Костика. – Ну че ты ревешь-то? Мамке на работу надо.

Костик обхватил ее шею худыми ручонками и зарыдал еще громче.

Воспитательница – толстая тетка с янтарными бусами на многоярусной шее – потянула ребенка за плечи к себе.

– Пора, Костя, надо обедать идти, а потом спать. Что это ты плачешь? Какая у тебя машинка красивая… Мама подарила? Ну-ка, покажи машинку. Вы идите, идите, – махнула она Зойке рукой, глазами указывая на дверь.

Зойка попыталась расцепить Костины руки на шее, но не получилось, он вцепился ей в волосы и заревел с новой силой.

– Отпусти маму, Костя! – Воспитательница какими-то одной ей ведомыми движениями расцепила его пальцы на Зойкиных волосах. – Ну идите ж! – раздраженно оттеснила она ее.

Зоя, оглядываясь, пошла к двери. Щеки жгли собственные слезы вперемешку со слезами Костика.

– Господи! Мамаши эти! Придут на пять минут, потом два часа ребенка успокаивать! – ворчала воспитательница, поднимаясь по лестнице на второй этаж.

Костик перестал громко рыдать и только тихонько поскуливал у нее на руках.

На остановке Зойка утерла слезы и закурила. Нужно еще немного потерпеть, в который раз начала уговаривать она сама себя, совсем немного. Месяц, другой, может, полгода.

Ольгины деньги она почти все положила на книжку, под проценты. Еще подкопит и заберет пацаненка.

Плюясь черным дымом, подошел старый «пазик». Несмотря на то что народу было битком, вокруг Зойки в салоне образовалась пустота.

На кухне ресторана ее ждала гора грязной посуды. Она надела фартук, резиновые перчатки и начала мыть ее с таким остервенением, будто хотела отмыть собственную жизнь. От несчастий. От недоверия к людям. От судимости, будь она неладна. От измучившей ее жалости и нежности к сыну.

Она намоет этой посуды столько, что хватит на счастливую жизнь!

Дарья шла по коридору за Грозовским и слушала, как он отдает Тимуру распоряжения.

– Держи на контроле торты и доделай все по йогуртам. Вернусь, надо будет вызвать заказчиков и обсудить предложения, понял?

Тимур кивал, как китайский болванчик.

– Да, и с типографией разберись, по крайней мере… Галя! – завопил Дима, увидев в конце коридора бухгалтершу. – Меня не будет несколько дней, отправь наши реквизиты в «Высоту». Ну, в эту… как ее… тьфу ты, черт! В «Вершину»! Да, так вот, насчет типографии…

Дарья остановилась, Димка с Тимуром скрылись из виду, повернув за угол.

Она закурила, затянувшись так глубоко, что голова закружилась.

Грозовский выглядел совершенно нормальным. Трезвым. Уверенным. Даже веселым. Он перестал истерить, и это было самым отвратительным, потому что ей стало ясно – он успокоился и принял какое-то решение.

Какое?!

Как это решение укладывается в схему ее игры, которая и так осталась без козырей?

Пришла Катя из креативного с протянутой сигаретой, попросила у Даши прикурить.

– Интересно, куда это он сорвался? – Дарья кивнула в ту сторону, где раздавался громкий голос Димы.

– В городишко, откуда Кудряшова родом, – усмехнулась Катя.

– С чего ты взяла?

– Так он меня за билетами с утра гонял. А перед этим с Ольгой разговаривал по телефону, я слышала. Выяснял географические подробности.

– Забавно. Очень забавно. – Даша выдохнула дым и почувствовала, что ее подташнивает.

Вот почему Грозовский спокоен. Вот, значит, какое он принял решение…

– Похоже, наш Дима во что бы то ни стало хочет вернуть пропавшие деньги! – рассмеялась Катя.

– Да нет, пожалуй, он хочет совсем не это вернуть… во что бы то ни стало.

Даша со злостью затушила сигарету прямо о стену, оставив на свежей краске черный след.

– Даш, ты чего? – удивилась Катя, глядя, как она до крови закусила губу.

– Голова болит. – Даша зашла в кабинет, хлопнув дверью.

Что еще она может сделать для своего счастья? Убить?

Она подошла к зеркалу, посмотрела на свое безупречное отражение. Ну да, убить. Только себя. Чтобы навсегда положить конец этим глупым телодвижениям, которые не приносят ни любви, ни удовлетворения…

Оказалось, что приятные сюрпризы могут случаться даже в этой беспросветной жизни.

Надя дожаривала котлеты, когда на кухню зашел Паша.

– Пришел? – не оборачиваясь, спросила она. – Сейчас кормить тебя буду. Ты б руки пока помыл.

Паша развернул ее за плечи к себе и улыбнулся.

– Закрой глаза.

– Чего это ты?

– Ну, закрой!

Надя зажмурилась – не целоваться же он к ней полезет. Наверное, паспорт наконец сделал, вот и устроил спектакль.

– Открой!

На ладони у Паши лежало кольцо. Белое золото, крупный бриллиант. «Я заколебался без тебя по утрам просыпаться…»

– Ой! Это ж… откуда?!

– Твое?

– Мое.

– Ну, бери, раз твое.

Боясь, что это опять сон, Надя осторожно взяла кольцо, надела на палец.

Кусочек ее жизни вернулся. Хорошо бы и остальное вернуть…

– Я этого лысого как облупленного знаю. Перекупщик. Сколько раз у меня проходил, я уж со счета сбился. Ты как сказала, что он тебя мадам называл, я сразу смекнул – он это. Ну, а остальное – дело техники.

– Ой, Паша! Ой! – Надю захлестнуло такое чувство радости и благодарности, что она бросилась ему на шею и расцеловала в обе щеки. Щеки под ее поцелуями мигом сравнялись цветом с веснушками.

– Что это у вас тут? – раздался строгий голос Анны Степановны.

Надя замерла, чувствуя, что тоже краснеет, отстранилась от Паши.

– Ничего, – хором сказали они.

Мамаша поджала губы, ушла.

Надя с Пашей одновременно прыснули, со смеху покатились, стараясь, чтобы Анна Степановна их не услышала.

– А может, и ладно, что с чужим ребенком, – пробормотала Анна Степановна, взбивая на своей кровати подушку. – Девка, по всему, неплохая, а по молодости с кем не бывает…

Она накапала себе пустырника с корвалолом, прислушалась к участившемуся сердцу – пить, не пить?

Выпила для профилактики и села перед выключенным телевизором обдумывать важную мысль – что соседям сказать…

Вместо того чтобы пить, стенать, тратить деньги на ясновидящих, он должен был давно это сделать. Купить билет в Надин город.

В общежитии швейной фабрики он произвел фурор. Наверное, если бы по коридору вместо Грозовского прошел жираф, такого ажиотажа не было бы. Фабричные девушки от вида Димы теряли дар речи и практически падали замертво, не веря своим глазам. Одна из них уронила ему под ноги таз с мокрым бельем, другая едва не упала сама, а третья кричала из дверей комнаты:

– Лови его, Зинка, лови! Уйдет!

Дмитрий, представив, что эти девахи и правда его отловят, бросился бежать, но поскользнулся на мокром белье. Пока он удерживал равновесие, хватаясь за стены и за неумолкающих девиц, в коридоре появился пожилой дядька, комендант, судя по командирскому тону.

– Так! Это что тут происходит?! Вы тут… зачем?

Дядька прицелился пальцем в грудь чудом устоявшему на ногах Грозовскому.

– Это вы тут зачем?! – заорал Дима, позабыв, что он здесь не директор, а просто гость. – Я так понимаю, передо мной представитель администрации? Вы бы позаботились об указателях, табличках каких-нибудь… У вас никаких опознавательных знаков!

– А вы, извиняйте, кто сами будете? – прищурился комендант, на которого не произвели никакого впечатления внешние данные Грозовского.

– Сами мы не местные, – начал было ерничать Дима, но тут же осекся. Это ж Надькины все знакомые, с ними контакт налаживать нужно. – Есть тут у вас место, где поговорить можно спокойно?

– Пройдемте.

Комендант провел его в крохотную комнатушку, где помещались стол, стул, раскладушка и чайник.

– Зинка, раззява! – голосил кто-то в коридоре. – Какого мужика упустила!!!

– По какому делу к нам? – строго спросил комендант, не предлагая сесть.

– Я ищу Надежду Кудряшову.

– Кудряшову?! Она уж года два как в Москве живет.

– Знаю. Последние несколько дней она тут не появлялась случайно?

– А вы ей кто будете? – Комендант осмотрел Грозовского с ног до головы, давая понять, что для него он не мачо, а хмырь с деньгами.

– Неважно. Так появлялась или нет?

– А я посторонним никаких сведений не обязан давать.

– Не посторонний я! – завопил Дима, но опять вспомнил про налаживание контактов и проникновенно сказал: – Я вам сейчас объясню. Надя неожиданно пропала. Ушла. А я ее ищу.

– Ну и правильно сделала, – отрезал комендант.

– Не понял, – опешил Грозовский. Никто никогда так не реагировал на его проникновенный тон.

– Я Надежду хорошо знаю. Она человек стоящий! Зря ничего делать не станет.

– Ну ясно, – сник Дима. – Значит, вы ее не видели.

– Не видел.

– Извините. Спасибо… Я, кажется, вел себя… Извините.

Предстояло преодолеть коридор с сидевшими в засаде девчонками. Он набрал в грудь воздуха и открыл дверь.

– Есть у нее родственники в городе, – вдруг смягчившись, сказал комендант. – Тетка с дядькой. Может, она к ним подалась? На углу возле рынка дом ихний, с зеленым забором.

– Спасибо, – выдохнул Дима и со спринтерской скоростью преодолел коридор под девичий визг.

Предстояла дружеская встреча с тетей Зиной и дядей Толей.

Грозовский постучал в зеленую калитку и на всякий случай поставил блок от прямого удара в лицо. Оставалось открытым солнечное сплетение, но Дима решил, что лицо дороже.

Калитку открыл дядя Толя. Увидев его с блоком, присвистнул.

– Кто это там? – послышался голос тети Зины. Она выглянула из-за плеча дядьки и протянула: – Ба-атюшки!

Дядька убрал руку Грозовского от лица и указал на него, словно на достопримечательность.

– Вот, мать, полюбуйся, кого к нашему порогу прибило. Родственничек объявился.

– Чего, так и будешь его тут держать? – возмутилась вдруг тетка. – Пусть уж заходит, раз пришел. Проходи, родственничек, гостем будешь. – Она отвесила Диме земной поклон.

Грозовский прошел в дом с чувством, что его хотят побить без свидетелей.

В комнату, завешанную коврами, он пройти не рискнул, замешкался на пороге.

– Видимо, я должен принести свои извинения… За свое поведение… в ваш приезд… Я был, наверное, недостаточно гостеприимен.

– Слышь, мать! Он извинения приносит. – Дядька втолкнул Диму в комнату и закрыл за ним дверь. – А куды их складывать, извинения твои? И на кой они нам сдались?!

«Пусть ударит, – решил Грозовский, – а потом я с ним все равно контакт налажу…»

– Будет тебе! – вступилась за Диму тетка. – Пришел человек в дом, а ты на него с лаем. Нешто мы басурмане какие. Садись вон за стол, я сейчас соберу чего-нибудь.

Тетка взяла Диму за руку, подвела к столу и усадила на табурет, предварительно смахнув с него несуществующую пыль.

– Что вы! Не стоит! – испугался он.

Уж лучше б его побили, чем накормили…

– Что чего стоит, мы сами знаем, – огрызнулся дядька. – Сядь, раз положено!

Через пять минут на столе появились соленые огурцы, сало, винегрет, пироги, холодец, варенье и тарелки с борщом.

– Может, тебе телевизор включить? – Дядька положил перед Димой пульт. – Ты не стесняйся! У нас это запросто. У нас за это ничего не бывает. Хоша целый день включай-выключай!..

– Не вяжись ты к нему, ей-богу! – Тетка убрала пульт и на его место поставила водку.

– Мать! Да ты чего! Он к этому не привыкший! – Дядька убрал водку, а вместо нее водрузил бутыль с самогоном. – Вот он к чему привыкший. Видал? – подмигнул он Грозовскому. – У нас тоже виска!

– Да не вяжись, говорю, петух ты щипаный! Дай ему хоть слово сказать. Ведь не зазря же он из Москвы своей прикатил! Не на нас же с тобой глядеть. Ну? – тетка посмотрела Диме в глаза. – Чего тебе от нас понадобилось, рассказывай.

– Надя пропала.

– Батюшки! Как это? – Несмотря на свой неподдельный ужас, тетка разлила самогон по стаканам и бухнула на тарелку огромный кусок холодца.

– Ушла и не вернулась… вот уже больше двух недель. Ищу я ее.

– Сбежала! – заорал дядька. – От это молодец Надька! От это по-нашему! И правильно! И очень правильно! И очень даже! Я-то сразу понял, какой он гусь! Гусь свинье не товарищ!

– Да ты чего, совсем сдурел?! – Тетя Зина пару раз ударила мужа по плечу скрученным полотенцем. – Это кто ж свинья-то? Надька наша, что ли? Чего несешь?! Ты глаза-то разуй! Посмотри на него, ведь лица на парне нет, извелся весь! Ты его не слушай, не обижайся… – обратилась она к Диме, подкладывая ему в тарелку сало и винегрет. – Он не со злости, сроду в нем злости не было! Обидно ему, вот и куражится.

Дядя Толя внимательно посмотрел на Грозовского, вручил ему стакан с самогоном.

– Ничего, обойдется, найдется твоя Надька! Ничего!

Они чокнулись, выпили.

Дима съел борщ, сало съел, винегрет, пирог с капустой и первый раз в жизни попробовал холодец. Хорошая оказалась штука.

И пусть теперь от него чесноком воняет, зато он точно знает, что все обойдется и Надя найдется. Нужно только немного подождать…

– Ой, мороз, мороз… – затянула тетка.

– Не морозь меня! – подхватил Дима, обняв дядю Толю за плечи.

А вечером в гостиничном коридоре он неожиданно столкнулся нос к носу с Барышевым.

Грозовский изобразил нечто вроде поклона, но едва не упал, потому что «дядь Толин» самогон ударил не в голову, а в ноги.

Барышев поддержал его и, закрепив напротив себя у стены, сказал:

– Здравствуйте… Вот уж не ожидал здесь вас встретить… Хотя, впрочем… ну да… конечно… – Сергей протянул руку.

– Я тоже… – стараясь не дышать на Барышева, Дима ответил на крепкое рукопожатие. – Здравствуйте то есть… Я-то как раз знал, что вы здесь, мне Ольга сказала. Только думал, что вы уже улетели…

Грозовский снова поставил блок, потому что сболтнул лишнее. Барышеву, учитывая его давнюю ревность, говорить про Ольгу было нельзя.

– Не улетел я. Хотя улетаю. Сегодня. Самолет через полтора часа… Вот.

– Да? А я – завтра.

Никто решительно не хотел бить ему морду, и это показалось Диме хорошим знаком.

– А что, если… – Он убрал от лица руку и посмотрел Барышеву в глаза.

Кажется, в них не было неприязни.

– Может быть, нам с вами…

– Что?

– Давайте зайдем в бар и выпьем, раз уж встретились.

– Вы думаете? – Сергей нахмурился, но неприязни в его взгляде так и не появилось.

– Да. У вас же есть еще время? До отлета…

– Разумное предложение, – согласился ревнивый сатрап и тиран.

Смена закончилась десять минут назад, а сменщицы все еще не было. Гора посуды в мойке не убывала, а прибывала, сколько ее ни мой.

– Опять Райка опаздывает, – проворчала Зоя. – Совести у людей нет!

– Нашла у кого совесть искать! – хмыкнула напарница Валентина. – У Райки! У нее заместо совести знаешь что? – Валя наклонилась к ней, чтобы что-то сказать про Райку, но в моечную зашла администратор и разве что кнутом не щелкнула, прикрикнув:

– Шевелитесь, девоньки! После смены зубы скалить будете!

Прикрикнула, словно собачек в цирке построила, и ушла…

– Шевелитесь! – Зойка раздраженно сняла фартук и перчатки – двенадцать минут уже не ее смена. – Сама б встала сюда да шевелилась! Ходит руки в боки!

– Начальство, – вздохнула Валентина.

– То-то и оно. Все в начальниках ходят. Посуду мыть некому.

– А ты сама в начальники выбейся, у тебя ж тут родня в шеф-поварах! Поважнее любого начальника…

– Оно мне надо? Ну где ж эта Райка, паразитка, а?!

– Где Райка, где Райка! Ты мне лучше скажи, где Тамарка? Моя смена тоже уж минут двадцать как кончилась!

Валя сорвала с себя фартук и шваркнула им о стол. Они с Зойкой захохотали и вместе вышли из кухни, объявив бойкот внеурочной работе, опоздавшим сменщицам и администраторше…

Ломка была чудовищной…

Более мучительной ломки Кошелев и не помнил, но слово свое держал – до того как нажмет на курок, никакой наркоты. Хотя глупо было брать с него это слово – руки трясутся, попробуй попади точно в цель…

Он вытер рукавом пот со лба. До входа в гостиницу из засады в кустах было не более двадцати метров. Тут и ребенок не промахнется. Барышев должен появиться с минуты на минуту, у него самолет через час.

Проблема в том, что от Барышева ни на шаг не отходит охранник.

А ломка душит и убивает…

Значит, сначала он снимет охранника, а потом… Придется выскочить из укрытия, иначе он промажет, ведь Барышев наверняка среагирует и спрячется за машину.

Им принесли еще по стакану виски со льдом. Лед в этом провинциальном баре был неплохой, а вот виски… сильно проигрывал самогону.

– Это была моя последняя надежда, – с грустью объяснил ситуацию Дима. – Если Нади здесь нет, то я не представляю, где ее еще искать. Не представляю… Еще два! – крикнул он бармену, решив, что одной порцией виски не обойтись.

– Мне, наверное, уже не надо. – Барышев огромной рукой накрыл стакан.

– Несерьезно! Мы же с вами впервые пьем вместе. Это повод.

– Вы так думаете?

– Уверен.

Сергей, немного подумав, открыл стакан.

Бармен принес еще два.

– А знаете что? – Грозовского вдруг осенило. – А давайте на брудершафт?

– Идет.

Они попытались перекрестить руки, но запутались.

– Ладно, обойдемся без глупостей, – решил Дима, вспомнив, что если по правилам, то еще и целоваться придется. – Просто выпьем и перейдем на «ты». Согласен?

– Согласен. Тем более что мы уже перешли.

Они выпили два стакана подряд – без глупостей.

– Я рад, – признался Дима.

– Я тоже. – Сергей посмотрел на него, и по его потеплевшему взгляду Дима понял, что в истории с ревностью поставлена точка.

Начинается история дружбы семьями.

Вот только бы Надьку найти!

– Ого! – Барышев посмотрел на часы и встал. – Опаздываю! Надо быстро слетать в номер за вещами и… машина вот-вот подъедет.

– Я тебя провожу. До машины, хочешь?

– Валяй! – согласился Сергей.

Стараясь сохранять равновесие, они вышли из бара.

Сначала Зойке показалось, что в кустах кошка. Она вышла из гостиницы, прикурила, и в этот момент ветки сирени зашевелились. Зойка обернулась, но вместо кошки заметила сквозь ветки серое изможденное мужское лицо. На лбу испарина, глаза ввалились…

«Наркоман», – равнодушно подумала она.

Подошла Валентина, прикурила от ее папиросы и потянула Зою на остановку.

– Погоди, – остановила та напарницу, во все глаза уставившись на «Мерседес», к которому подходил… Ольгин муж.

Вернее, не так.

К черному тонированному «Мерседесу» подходил единственный мужик, который поцеловал ей руку. Она так явственно вспомнила это ощущение, что рука зачесалась.

Рядом с Барышевым шел красавчик-брюнет, а чуть позади, судя по габаритам, охранник.

– На кого загляделась? – пихнула ее в бок Валя и засмеялась. – Это не про нас, нам бы что попроще!

– Знакомого увидела. – Зойка все же почесала руку.

– Надо же, какие мы знакомства имеем!

Но Зоя, не дослушав, направилась к Барышеву, решив с ним во что бы то ни стало поздороваться. А то и Ольге привет передать…

Она не успела сделать и двух шагов, как наперерез ей из кустов кинулся изможденный тип. В руках у него…

– А-а! Сергей! – закричала Зойка, бросаясь к наркоману и пытаясь выбить у него пистолет.

Грудь обожгло… дышать стало больно. Небо перевернулось и оказалось перед глазами. Там было хорошо – ни облачка… И только одинокая птица кричала, паря в бездонном пространстве… У нее были синие крылья, синий хвост и синяя голова.

– Костику помоги… – попросила Зойка синюю птицу.

И умерла.

Грозовский хотел хлопнуть Барышева по плечу и попрощаться, как вдруг раздался пронзительный женский крик. И выстрел.

Дима видел, как на асфальт упала какая-то женщина, и в доли секунды понял – отморозок с лицом наркомана сейчас выстрелит в Барышева.

Грозовский толкнул Сергея, но недостаточно сильно – тот не упал, больно уж был здоров. Охранник кинулся к нему, но не успел. Наркоман выстрелил несколько раз – в Барышева, в охранника, в Диму…

Пули шваркнули о стену гостиницы, и только одна попала в цель – на груди у Сергея расплывалось большое алое пятно. Барышев схватился за грудь, упал на колени, потом навзничь.

Дима бросился на него всем телом, чтобы прикрыть от других пуль…

Сзади орали, стреляли, рыдали. Кто-то кричал «убили!», кто-то «уйдет!», кто-то «Скорую!».

– Слезь, зараза, – попросил Диму Барышев. – Больно.

Дима сполз с него и, не зная, что делать, проверил у Сергея на шее пульс.

Сердце билось, как молот, но через раз. С каждым его толчком алое пятно на груди становилось все больше.

– Ты только Ольгу не пугай… – прошептал Барышев. – И детей… Обойдется.

Пульс под пальцами дрогнул и замер…

– Не умирай! – завопил Грозовский. – Не умирай, сволочь! Мы же на брудершафт так и не выпили!!!

* * *

В шесть утра позвонил Димка и сказал что-то такое, от чего Ольга решила, что еще не проснулась.

– Повтори, Дим, – попросила она.

– Ты только не волнуйся! С Сергеем все в порядке, только он находится в Кремлевской больнице.

– …только он находится в Кремлевской больнице… – повторила Ольга.

Она не помнила, как позвонила Барышеву-старшему в Новосибирск, как оделась, как выгнала машину из гаража, как с фантастической скоростью долетела до «кремлевки»…

«С Сергеем все в порядке», – твердила она про себя, и только это помогло ей не потерять сознание, когда пожилой врач сообщил, что у Барышева тяжелое проникающее ранение грудной клетки, повреждены крупные сосуды у корня легкого, он потерял много крови, а кроме того, возможно развитие пневмонии. В общем, дело плохо, но организм здоровый и сильный, так что надежда есть…

«Надежда есть», – твердила себе Ольга двое или трое суток, сидя возле Сергея в реанимации, хотя сидеть здесь было категорически нельзя, просто ей это никто так и не смог объяснить… С детьми сидели отец Сергея, прилетевший в Москву, и няня.

Наконец его отключили от аппарата искусственной вентиляции легких, и Ольга перестала себе повторять, что надежда есть, потому что надежда превратилась в уверенность, несмотря на то что Сергей до сих пор не приходил в сознание.

– Сереж, – держа его за руку, шептала Ольга, – если б что плохое случилось, я бы почувствовала… А ведь я спала как сурок, значит, все хорошо… Петька уже голову держит и ползать пытается, представляешь? Его скоро на лыжах надо будет учить ходить, так что ты дыши, дыши, подумаешь, легкое задето… И с одним легким живут, мы справимся, потому что, если не справились бы, я бы уже умерла…

Потом был кризис, опять подключали аппарат, но Ольга уже ничего не боялась – если случилось бы что-то плохое, она бы уже умерла.

Наконец Сергея из реанимации перевели в интенсивную терапию. В себя он не приходил, зато теперь его состояние врач оценивал не как «крайне тяжелое», а «стабильно тяжелое».

Ольга вместе с Барышевым переселилась в интенсивную терапию, и опять ей никто не смог объяснить, что здесь находиться нельзя.

– Вы бы хоть отдохнули немного, – проворчала недовольно медсестра, которая каждое утро ставила капельницы. – Давайте я вам в соседнем боксе постелю?

– Нет, – твердо ответила Ольга.

– Сколько можно не спать?! У вас у самой уже вид нездоровый.

– Я сплю, сплю… Вот сюда голову кладу, – Ольга показала на тумбочку, – и сплю!

– Сидя! – фыркнула медсестра. – Это не сон. Смотрите! Муж выздоровеет, а вы на его место уляжетесь.

– Меня этот вариант устраивает…

– Ну и глупо! Глупо! Под реанимацией три дня сидели, с места не сходили! Сейчас здесь вот уже вторые сутки!..

Медсестра вышла, в сердцах хлопнув дверью, а Ольга улыбнулась – раз на нее так сердятся, значит, уже не жалеют…

Значит, все хорошо.

То, что он ранен, Грозовский заметил только дома. Так, ерунда, царапина на плече.

Дима залил рану йодом и крест-накрест залепил пластырем.

В «кремлевке» ему всю неделю твердили, что к Барышеву нельзя, а мобильный Ольги не отвечал.

Потеряв терпение, Дима рванул в больницу, захватив с собой белый халат, шапочку и бахилы.

В коридоре его схватила за рукав медсестра.

– Молодой человек! – возмутилась она.

– Я вас слушаю! – высокомерно обернулся Грозовский. – Ну! Слушаю вас.

Медсестра смутилась этого высокомерия и даже растерялась из-за грозного вида Димы, который для достоверности еще и очки на нос водрузил – выпросил их у консьержки.

– Так! У меня через двадцать минут операция… Резекция… точнее, липоксация аневризмы. У меня очень мало времени! Так что, если у вас есть вопросы – поторопитесь…

Медсестра попятилась, уступая ему дорогу. Очевидно, вопросов у нее не возникло.

Методом тыка Грозовский отыскал нужную палату.

– Врача вызывали? – спросил он Ольгу, сидевшую возле Барышева.

– Тише! – воскликнула она, не сразу узнав его. – Господи, Димка! Ты как сюда пробрался?

– С боями, – шепотом признался он, снял очки и вытащил из-под халата маленький букетик фиалок. – Вот, помялись слегка. Все, что смог пронести нелегально. Видишь, как замаскировался. Похож я на медицинское светило?

– Ничуточки, – улыбнулась Ольга.

– Ну вот! А я старался… Халат раздобыл. Помнишь, мы со стоматологами работали? Логотип им делали? Вот у них. Я хотел еще какой-нибудь реквизит прихватить для пущей убедительности, но у них ничего подходящего не нашлось. Ну не с бормашиной же мне здесь расхаживать! Ну, как вы тут? – Дима придвинул стул, сел рядом с Ольгой.

Барышев не подавал признаков жизни, кажется, не дышал даже…

– Плохо, Димка… – Глаза у Ольги наполнились слезами. – Плохо… Сережа еще очень слабый.

– Ну, а врачи? Что врачи говорят?

– Толком ничего. Время нужно, говорят. Время… А оно тянется, так долго тянется…

Дима обнял Ольгу, она всхлипнула у него на груди, он погладил ее по спине, поцеловал в затылок.

– Ну, тихо, тихо… Все нормально, все будет хорошо. Самое страшное уже позади…

– Эй, совесть у вас есть?! – раздался возмущенный голос Барышева.

Ольга замерла на груди у Димы, повернулась так осторожно, будто боялась спугнуть вернувшееся к Сергею сознание.

– Сережа!

– Привет, Отелло! Рад тебя видеть, – захохотал Грозовский.

– Лапу с ее плеча убери! – Барышев выразительно указал глазами на руку, обнимавшую Ольгу.

– Жить будет! – весело диагностировал Дима, послушно убирая руку.

Они так громко все втроем рассмеялись, что медсестра, сроду не слышавшая такого безобразия в «интенсивке», свирепо распахнув дверь, уставилась на веселую троицу.

– Давай, Димка, беги скорее, а то попадет мне! – шепнула Ольга.

– Ладно, счастливо. Будь умницей. Я еще заеду. – Дима поцеловал Ольгу в щеку, легонько сжал руку Сергею.

Обалдевшая от такой наглости медсестра на секунду потеряла дар речи.

– Почему в отделении посторонние?! – гаркнула она, когда Грозовский пытался протиснуться между ней и косяком к выходу.

– Галина Сергеевна, – виновато пролепетала Ольга, – это… это…

– Я консультант. Из… из центра мануальной кардиологии, – сказал Дима.

Что-то он не то ляпнул, потому что Ольга покраснела, а у медсестры вытянулось лицо.

– Из ка-акого? – заикаясь, переспросила она.

– Это абсолютно новое направление в медицине, – авторитетно пояснил ей Грозовский, напялив очки. – Вряд ли вам о нем что-либо известно. Простите, я тороплюсь на следующую консультацию! – Ему все же удалось протиснуться в дверь, правда с риском разоблачения, потому что из-за пазухи выпала коробка конфет, которую он забыл отдать Ольге. Медсестра начала куда-то звонить.

Ольга догнала его у выхода.

– Дима! Дима! Я к тебе на мобильный почему-то никак не могу дозвониться.

– У меня новый номер. Я тебя сейчас из машины наберу, чтобы он определился.

Он хотел выйти, но Ольга остановила его, схватив за рукав.

– Погоди, Дима! Почему у тебя новый номер? А старый куда девался?

– Куда девался? – Он пожал плечами. – Ну, девался и девался, какая разница…

– Давно у тебя новый номер?

– Не очень. Недели две или три, кажется, а что?

– Дима! – Ольга заорала на него так, будто он невесть что натворил – собаку на мороз выгнал, котенка утопил… – Какой же ты, ей-богу!.. Ведь если у тебя новый номер, то Надежда не может тебе позвонить! Ты хоть это понимаешь?!

– Ну почему же не может… – Дима растерялся от ее крика, от ее напора. – Домашний же номер не изменился. Она могла бы позвонить домой.

– Домой?! – еще громче крикнула Ольга и даже, схватив его за грудки, встряхнула. – А часто ты дома бываешь? Ты вспомни, когда последний раз домашним телефоном пользовался? Ты с мобилой своей не расстаешься даже в ванной!

Грозовский потрясенно посмотрел на нее, развернулся и пошел к машине.

Когда он последний раз домашним телефоном пользовался?.. Да Надька им только и пользовалась, потому что свой мобильник заряжать забывала…

Ольга права, он дома бывает, только когда нормальные люди спят… И Надька спит, потому что она нормальная.

«…Совсем свихнулся, мозги пропил, дурак, идиот, скотина тупая», – костерил себя Грозовский, пробираясь по пробкам к офису сотового оператора.

Он едва не схватил менеджера за грудки – этому помешала лишь высокая стойка.

– Скорее всего, это было по вашей просьбе. Обычно так и бывает, – спокойно объяснил менеджер с бейджиком «Костя», когда Дима проорал ему, что его номер сменили, что это безобразие, он в суд подаст, всех побьет и задушит.

– Но я не просил, – простонал Грозовский, зачем-то подергав стойку, которая мешала ему вплотную общаться с Костей.

Привлеченный шумом, подошел другой менеджер с бейджиком «Николай» и поинтересовался:

– А в чем дело? Я прекрасно помню, что от вас приезжали и попросили старый номер заблокировать.

– Кто?! – Грозовский опять потряс стойку. – Кто, я вас спрашиваю?!

– Из вашей фирмы… девушка, – вежливо объяснил Николай.

– Мы вам можем, кстати, старый номер вернуть. Пожалуйста! – любезно предложил Костя. Видно, Грозовский здесь был не самым буйным клиентом.

– Верните… Девушка, говорите?..

– Девушка, девушка, – подтвердил Николай. – Красивая, между прочим.

– У меня этих девушек красивых целый штат, – пробормотал Дима.

Он вышел из офиса, размышляя о том, что из-за собственной тупости легче застрелиться. Вот Надьку дождется и застрелится.

Или нет, найдет девушку, которая сменила ему номер мобильника, задушит ее, дождется Надьку, поцелует, и только тогда застрелится.

…Как-то так складывались его планы на жизнь…

* * *

Песков выходил из запоя мучительно.

Пришлось даже вызвать на дом врача, чтобы поставить несколько капельниц. Это был первый запой в его жизни, но врач в это не поверил и оставил номер мобильника – на всякий случай.

Чтобы конкуренты клиента не увели, по-своему расценил его жест Песков.

В общем, Кошелев дело провалил. А при встрече еще стал угрожать Игорю.

– Тебе что надо? – спросил его Песков, когда они встретились на той же лавочке, мимо которой гуляли мамочки с колясками.

– Сам знаешь.

– Денег не получишь.

– Ты что, хочешь, чтобы я тебя заложил? – спросил Андрей.

Песков хотел прямо здесь завалить его, запинать ногами до смерти прямо при мамочках, но наткнулся на жесткий взгляд Кошелева и понял – не завалит, не запинает… Этот урод, несмотря на подорванное здоровье, силен как медведь, или даже сильнее, потому что медведю не нужна доза, за которую нужно рвать горло…

– Я тебе ничего не должен, – по слогам произнес Игорь. – Ты не сделал свою работу. Кретин! Все мозги в наркоте утопил…

– Если меня арестуют, я тебя заложу…

Какая-то мамочка, услышав эти слова, испуганно обернулась и покатила коляску быстрее.

– Заткнись, идиот! – прошипел Песков.

– Мне из Москвы слинять надо или ждать, пока заметут? – вроде как совета спросил Кошелев.

Песков достал портмоне. Этот медведь-шатун ему не по силам… Во всяком случае, на этом этапе жизни.

Подмосковный лес подождет…

Он отсчитал деньги – несколько сотен долларов, – протянул Андрею.

– Сегодня же! Слышишь, сегодня! Прямо сейчас сваливай, ложись на дно и лежи тихо! Господи! Угораздило меня связаться с таким кретином!.. На!

Кошелев взял деньги, но в карман не убрал, продолжая выразительно смотреть на Игоря.

– На, скотина! – Песков швырнул ему портмоне. – Все! Больше у меня нет!!! Ты понял, что я тебе сказал? Чтобы сегодня же духу твоего в городе не было!

Кошелев взял портмоне, достал оттуда визитки, права, сложил все это ему на колени, встал и вразвалку ушел, лавируя между колясками.

Песков зашел в супермаркет, взял две бутылки виски, но на кассе обнаружил, что у него нет ни копейки. Кассирша хмыкнула ему вслед, а охранник смерил презрительным взглядом.

Всю ночь Дарья проревела в подушку. Отчаяние, обида и раздражение смешались в такой невыносимый коктейль, что захотелось поплакать, и не просто поплакать, а как в детстве – в голос, всхлипывая и подвывая…

Вечером ее подвозил частник – парень лет тридцати пяти со следами ожога на щеке. И ему Даша ни с того ни с сего выложила все – про свою ненависть, про свои интриги, свои планы, свои поражения…

Парень внимательно ее выслушал, а потом сказал:

– Зря свою жизнь тратишь.

Словно по щеке хлестнул.

– А как не зря?

Он ничего не ответил и пригласил ее в клуб.

Клуб оказался пивнушкой, где веселился рабочий люд. Там воняло рыбой, потом и похотью.

Дарья хотела уйти, но выпила пива и проплясала с рабочим людом час или два.

А потом до утра ревела в подушку. Дура… Лучше бы в церковь сходила на исповедь.

Батюшка, правда, ее бы не поцеловал и не сказал, что она хорошая, просто запуталась. А парень с обожженной щекой сказал.

Она хорошая, просто запуталась…

Утром в коридоре к ней подошел Грозовский.

– Даш, ты не в курсе, кто ездил в офис сотового оператора по поводу моего мобильника?

Интересно, если все ему рассказать, он скажет: «Ты хорошая, просто запуталась»?

Нет, не скажет. Он просто ее уволит…

– Не знаю, Дим. А ты? Ты сам что, не помнишь?

– Да в том-то и дело! Черт знает что такое! Хреновина какая-то! Кому могло понадобиться отключать мой номер?!

– Мне, – тихо сказала Дарья, но он не услышал, потому что привык слышать только себя.

– Ну, вот скажи, кому?!

– Понятия не имею.

– Ведь Надя могла звонить по этому номеру, понимаешь? А он был отключен!

Надо же, трезвый, свежий, подтянутый, и мозги на месте.

А ведь Кудряшова так и не нашлась…

– Ладно, – потрепал ее по плечу Грозовский. – Ты подключись к кондитерской эпопее, а то у Тимура как всегда! Идей туча немереная, и ни одной толковой!

Он ушел, и по его стремительным, легким движениям Даша поняла, что разговор с ней уже выветрился у него из головы.

…А еще этот парень вчера сказал, что, когда женщине отрезают крылья, она садится на метлу.

Жаль, она не спросила, как его зовут.

День выдался тяжелый.

Паша даже домой пообедать не успел забежать. Он позвонил Наде, сказал, что дел по горло и борщ ему греть не нужно… Надя вздохнула, сообщила, что не борщ сегодня, а рассольник, и он все равно горячий, только сварила, но нет так нет, до вечера не прокиснет. Паша, положив трубку, помечтал немного о Наде – вот бы она увидела в нем не только хорошего друга, а… Ладно, ее другом тоже быть хорошо – такая она светлая, искренняя, добрая и… красивая.

Паша вернулся к своим бумагам, когда в кабинет заглянул Саня Крайнов, молодой оперативник, друг и напарник, отличный парень, такой же одинокий – слишком много времени и сил отдавал работе. Где ж найти ее, подругу жизни – верную, любящую и понимающую, готовую терпеть мужа-опера с его небольшой зарплатой и вечными дежурствами? Вот и женился Саня на работе, днюет и ночует в отделении, став грозой преступников всего района.

– Чем увлекся? – поинтересовался Крайнов, застав во внеурочное время Пашу за рабочим столом.

– Да ориентировочка пришла. Заказное убийство.

– Сколько их таких приходит? – Саня со всего маху плюхнулся на шаткий стул и закурил. – Сплошные дохляки.

– Да нет… – покачал головой Паша, показывая ориентировку Крайнову. – Тут случай особый. Киллер объявлен в федеральный розыск. Его хорошо разглядели.

– Ну да! – захохотал Саня, даже не взглянув на распечатку. – Бабки из соседних подъездов? Они всегда хорошо разглядывают. Только не тех…

– Не бабки, а свидетели. И тот, в кого стреляли, и его охранник. А стреляли ни много ни мало – в генерального директора «Стройкома».

– Живой, что ли?

– Живой.

Саня наконец пробежал глазами ориентировку и усмехнулся:

– Не велик, видать, мастер стрелять этот киллер.

– Вот именно. И вообще, похоже, дилетант работал, – поделился Паша своими соображениями. – И стрелял как-то по-идиотски, и разглядеть себя дал! – Он посмотрел в окно и добавил мечтательно: – Взять бы его, голубчика, а там и на заказчика можно выйти…

– Ага, так тебе и дали! Да и какой дурак в Москве прячется? Залег где-нибудь на дно на периферии…

Но Паша Крайнова не слышал, ему очень хотелось сделать что-нибудь такое, чтобы Надя посмотрела на него не только как на друга… Если он раскроет громкое дело, о нем напишут в газетах, а может, и в звании повысят.

Жить без алкоголя оказалось еще труднее, чем в запое, но срываться не хотелось, несмотря на панический страх, который душил по ночам и заставлял покрываться холодным потом днем.

Что, если Барышев его вычислил?..

А если Кошелева возьмут и он его сдаст?

Песков даже сходил к невропатологу, посоветоваться насчет страхов – нет, конечно, о причине он ничего не рассказал, пояснил только, что подвержен паническим атакам, и попросил выписать что-нибудь успокоительное. Невропатолог прописал отвар корня валерианы и посоветовал посмотреть своему страху в глаза, а не прятаться от него.

Этот совет навел Пескова на мысль…

Он купил апельсинов, бананов и решил навестить Барышева в больнице. Посмотреть своему страху в глаза. Потому что чем дольше он от него прячется, тем больше навлекает на себя подозрений.

…Когда он зашел в палату, Барышев спал и возле него никого не оказалось. К сожалению, шеф был не подключен к жизнеобеспечивающей аппаратуре, а то можно было бы, никем не замеченным, просто отсоединить какой-нибудь проводок… или трубочку.

Песков, судорожно сглотнув, положил пакет с фруктами на тумбочку. Сергей не проснулся.

Можно и без трубочки обойтись – просто выдернуть из-под головы подушку, бросить ее на лицо и сесть сверху. Сколько минут нужно, чтобы он задохнулся?..

Дверь открылась, Песков вздрогнул, словно его хлестнули кнутом, отшатнулся, загремев стулом.

Зашла барышевская жена, кивком поздоровалась.

– Здравствуйте. – Игорь убрал за спину дрожащие руки. – Простите, расшумелся… Ну, как Сергей?

– Нормально я, – пробасил шеф, и Песков снова невольно вздрогнул.

Барышев не спал? Читал его мысли…

Если он сейчас же не возьмет себя в руки, то лучше сразу сдаться с повинной, а это в его планы не входит.

– Привет! – расплылся Игорь в улыбке. – Наконец-то разрешили тебя навестить. Вижу, ты совсем уже молодцом!

– Не совсем, – сдержанно улыбнулась барышевская жена.

– То есть… я в том смысле, что Сергей явно выздоравливает. Кошмар! Просто в голове не укладывается! Представляю, каково вам пришлось! Ужас! Ужас!

– Ну, ты еще заплачь, – усмехнулся Барышев. – Что ты разохался? Я в порядке. Почти.

Прав оказался врач – своему страху надо смотреть в лицо. Песков почувствовал легкость – если бы шеф его подозревал, то не шутил бы…

– Но ведь это… это могло черт знает чем кончиться! Вот что мне покоя не дает.

– Не кончилось же. Мазилой снайпер оказался.

– Да. Слава богу.

– Сережа! – взмолилась Ольга. – Прошу тебя! Я не хочу про это слушать.

– Все, больше ни слова на эту тему, – подмигнул Игорю Барышев. – Потом обсудим. Видишь, не так уж я был неправ.

Опять руки вспотели… Нужно что-то сказать. Мол, да, конечно, под тебя кто-то копает, и я в этом обязательно помогу разобраться.

– Все, все! У нас еще будет время. – Барышев, покосившись на жену, почти шепотом поинтересовался: – Ты мне лучше скажи, что в «Стройкоме» делается?

– Сережа! – воскликнула Ольга.

– Так! И эта тема под запретом. Ну, хорошо, Оля, скажи, о чем мне с Игорем разговаривать? Про погоду, что ли?!

– И про погоду нельзя! Вы нас простите, Игорь, но Сергею сейчас будут делать перевязку…

Она сверкнула глазами – ишь, недовольна, что мужика любимого будоражат… Покой ему нужен…

– Да, да, конечно… – Игорь попятился к двери, опять сбил стул, будь он неладен, улыбнулся Сергею. – Я приду завтра. Если, разумеется, Ольга Михайловна не возражает…

– Не возражаю, – натянуто улыбнулась барышевская жена. – Правда, извините, Игорь, что так получилось.

– Что вы! Что вы! О чем разговор! Я же понимаю… Держись! – подмигнул он Барышеву и выскочил из палаты.

Прав был специалист по нервам – страху нужно смотреть в лицо, глядишь, и корень валерианы не пригодится.

Песков не сразу ушел – постоял возле палаты, сделав вид, что у него развязался шнурок.

– Что-то ты с ним слишком сурово, а? – донесся из палаты голос Барышева.

– Может быть… – ответила Ольга. – Как хочешь, Сережа, но он мне не нравится.

– Это я давно заметил. Зря. Хороший мужик. Я в нем как в самом себе уверен.

– Не знаю… Я могу, конечно, ошибаться…

– Ошибаешься, ошибаешься. Погоди, вот выйду отсюда, надо будет тебя с ним поближе свести. Друзьями станете, я тебе обещаю. Ну, а что с Надеждой? Не нашлась?

– Нет, не нашлась.

Песков чуть ли не вприпрыжку направился к выходу.

«Я в нем как в себе самом уверен!»

А Ольгу Михайловну он недооценил… Думал, курица домашняя, а она – с нюхом. Ничего, он что-нибудь придумает.

Он что-нибудь обязательно придумает…

* * *

Аритмия замучила Анну Степановну, и старый проверенный способ – пустырник пополам с корвалолом – не помогал. Не помогал также точечный массаж и самовнушение. Хорошая девка, твердила себе Анна Степановна, но сердце болело за Пашу – видно же, что влюбился по уши, а Надя – так, деваться ей некуда, вот взаимностью и отвечает. Хотя лучше пусть отвечает, чем Пашка мучается…

Утром Петровна пришла вроде как муки попросить, но Анна Степановна знала – мука только предлог, Надю они всем подъездом ходят рассматривают, судачат, что да как… А Анна Степановна так и не придумала, что им сказать. И от этого сердце тоже болело…

После Петровны заглянула Кузьминична.

– Ну совсем не осталось риса-то, – затараторила Василиса Кузьминична. – Ну нисколечки! А мне всего-то стакан нужен, суп сварить.

– Счас я на кухне найду, – вздохнула Анна Степановна. – Должен быть у меня рис-то. Счас.

Кузьминична потопталась на пороге, да не удержалась, заглянула в комнату, как Петровна утром.

– Здрасьте, – буркнула ей Надежда, сидевшая с книжкой на диване.

Кузьминична кивнула, Надю всю глазами обыскала, как Петровна утром.

– Тебе много его, рису-то?! – крикнула из кухни Анна Степановна. – У меня стакана два, хватит тебе?

– Хватит, хватит… Говорю же, стакан всего нужен.

Надя зыркнула зло на Кузьминичну, чтобы глазами по ней не шарила, но у той нервы покрепче оказались, чем у Петровны, – не смутилась, только еще раз зачем-то кивнула.

– На вот. – Анна Степановна вручила пакетик риса Кузьминичне – пусть все забирает, больше у нее и брать нечего, и смотреть тоже нечего.

Но соседка так не думала – еще глубже протиснулась в комнату и, глядя на Надежду, сказала:

– Нюр, а ты чего, занавески, что ль, новые купила?

– Какие? Вон те, что ль? Так еще в прошлом году.

Занавесок новых не было, как и мебели, ковров, посуды, одежды и бытовой техники. Ничего нового не появилось, кроме Надежды, которая отбросила книжку, резко встала и направилась к выходу, чуть не сшибив по пути Василису Кузьминичну.

– Я в магазин схожу, – буркнула Надя, обуваясь.

– Сходи, сходи. Прогуляешься заодно. А то все дома сидишь. – Анна Степановна сходила на кухню, принесла ей деньги и сумку. – Воздухом дышать надо. Лучку возьми и морковки чуток. На вот деньги.

Надежда вышла, хлопнув дверью.

Это, наверное, и хорошо, что с гонором. Зубастым легче живется. Она и за Пашку горло перегрызет…

Кузьминична уходить не торопилась, и у Анны Степановны опять защемило сердце – что, что соседям сказать? А если прямо в лоб попробовать, как Надя?..

– Ну, как? – спросила она.

Кузьминична стушевалась от такой прямоты, рис к груди прижала, но потом потеплела лицом и закивала:

– Хорошая. Нюр, ты говорила, беременная она, а у нее и живота нет.

– Срок небольшой.

– А! Нюр, а отец-то кто? Не знаешь?

– Нет. Нам это и ни к чему. Паша усыновит ребенка-то.

Дорвалась Кузьминична до нее, не отцепишься. Зато Анна Степановна знала теперь, что говорить соседям – правду. Эта правда оказалась простой и облагораживающей Анну Степановну и Пашу. Сердце опять защемило – но теперь уже от гордости за себя.

– Пойдем к Андреевне на лавочку, что ли, – позвала она Василису.

Ошалевшая от новостей Кузьминична пошла за ней.

Наде так захотелось ананас, что аж скулы свело…

Она ананасы не особенно и любила – значит, Димка-маленький захотел. Ценник на ананасе висел с двумя нулями, и Надя пару минут поразмышляла – большое ли преступление украсть ананас для ребенка. Как ни крути, выходило – большое. Да и… Димке-маленькому нельзя такой пример подавать.

Вздохнув, Надя стала выбирать морковку и лук.

Роль спасительницы Анне Степановне понравилась, она даже в раж вошла, позабыв про сердце.

– Я их на первое время в маленькой комнате устрою, с кладовкой которая, а сама – в проходной… А уж потом, как родит, тогда посмотрим. Может, Пашке квартиру дадут.

– Ну, вы и наивная женщина, Анна Степановна, – фыркнула Зинаида Андреевна. – Где ж вы видели, чтобы сейчас кому-нибудь квартиры давали?

– Да уж, Нюра, это ты хватила! – подхватила Кузьминична. – Как же! Дадут! Дожидайси!..

– Паша мой в милиции работает, – поджала губы Анна Степановна.

– Не смешите меня! – замахала руками Андреевна. – Сейчас ты хоть в милиции работай, хоть в министерстве… Бесплатно? Не те времена!

– А мы, может, под снос пойдем, – возразила Анна Степановна. – Тогда точно дадут.

– Ну… Если под снос только. А ты, Нюра, не боишься… Что беременная?

– А мы люди без этих, без предрассудков. И потом, легче жить с такой женой, всю жизнь мужу благодарная будет, вину свою помнить станет.

– Это точно, – согласилась Андреевна.

– Это конечно, – кивнула Кузьминична.

А попробовали бы не согласиться с правдой-то.

– Во всяком случае, это с вашей стороны очень благородно, – заключила Зинаида Андреевна.

Что и требовалось доказать.

Теперь мимо соседей можно ходить с гордо поднятой головой. И чего она так мучилась на пустом месте, сердцем страдала?

– А сам-то, сам, сын твой, он согласный? – всполошилась Василиса, все ей мало подробностей было.

– С чего бы это ему матери перечить? Он у меня хороший сын.

– Да. Уж такой хороший, такой хороший! – запричитала Кузьминична. – А свадьба когда ж?

– Паспорт ей надо выправить, паспорт у нее утерянный. Как выправит, так уж и свадьба. Паша ей содействует. У него в отделении ей справку выдадут, ну а уж потом сразу и документ… – Анна Степановна осеклась, увидев стоящую перед ней Надю с сумкой. – Купила?! – подскочила она и, заглянув в сумку, запричитала: – Лук-то мелкий, чистый горох, а не лук…

И опять осеклась, вспомнила, что жалеть надо Надьку. Жалеть и заботиться.

Анна Степановна забрала у нее сумку и пошла в подъезд, ворча под нос так, чтобы соседки слышали:

– Че ж ты столько набрала! Взяла б понемножку. Тебе таскать-то тяжелое небось вредно, в твоем-то положении…

К вечеру Паша совсем умотался. Мало того что два раза на поножовщину вызывали, так вечером еще и наркопритон брали…

Повязали кучу народа, поди теперь разбирайся, кто дилер, а кто наркоман. Полный обезьянник, и все твердят, что для личного употребления наркота у них. А разбираться надо, народец буйный, если их концентрацию на квадратный метр не уменьшить, к утру разнесут КПЗ к чертовой матери, а то и чего похуже натворят.

Паша подошел к камере, через решетку еще раз всмотрелся в лица задержанных. Дилеры сами, как правило, не колются, так что получше выглядят. Хотя пойди разбери их… Сейчас и дилеры колются. Вон тот, высокий, с запавшими глазами и серым лицом, очень знакомый, очень… Наверное, попадался уже.

– Что уставился?! – завопила через решетку девица с синими волосами, обдав Пашу несвежим дыханием. – Может, жениться хочешь? Так я согласна. Только сначала ширнуться дай!

Паша отступил на шаг, чтобы не дышать смрадом, продолжая всматриваться в знакомое лицо. Где он его видел? Когда?..

Подошел Крайнов, удивился:

– Ты чего, не ушел еще? Все любуешься?

Паша ринулся к доске розыска, где висели последние ориентировки. Точно! Изможденный наркоман, сидевший на полу в углу обезьянника, – это тот, кого описали свидетели покушения на главу «Стройкома». Объявлен в федеральный розыск.

Как же он сразу не догадался, что нападавший – наркоман? Потому и промазал, потому и вел себя неадекватно, и оставил столько свидетелей…

– Давай-ка, Саня, звони на Петровку! – обернулся Паша к Крайнову. – Кажется, этот красавец у нас в обезьяннике сидит…

– Паш, ты от наркошей надышался, что ли? Глючить стал…

Почему-то Крайнов не видел очевидного сходства фоторобота из ориентировки и скрюченного на полу наркомана. Но Пашу это не волновало. Он был уверен в своей правоте.

– Вон того на допрос, – приказал он конвойному.

Пока Петровка раскочегарится, он уже установит личность…

– Паша, ты что, серьезно? Даже если это он, дело-то не в нашей компетенции. Тебе своих висяков не хватает? – Крайнов с недоумением посмотрел на него.

– Саш, у нас в руках исполнитель, через него мы выйдем на заказчика. Ты мент или где?

– Проблем же не оберешься. Влезем не в свое дело – на выговор нарвемся, а то и похуже… Может, правда оперов с Петровки вызвать?

– Сань, не дрейфь, я по закону обязан установить личность и проверить подозреваемого на причастность к делу. А вдруг не он… Чего Петровку по пустякам беспокоить? Вот если я докажу, что он киллер, тогда информацию передам, куда надо. – Паша хитро подмигнул Крайнову.

– Черт с тобой. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

– Пока до Петровки дойдет, что да как, мы с тобой дело раскроем. А победителей не судят…

Паша зашел в кабинет, позвонил Наде:

– К ужину меня тоже не ждите – дела.

– Я блинов испекла, – грустно сказала она, и Паша почувствовал, как сжался желудок, настоятельно требуя Надиных блинчиков.

– Ты завтра можешь за справкой приезжать, – улыбнувшись, сказал он. – Ответ на запрос пришел. Все в порядке!

Вчера Даша снова отплясывала в дешевой забегаловке – стресс снимала.

Парень с обожженной щекой появился незаметно, она просто увидела его рядом. И опять, как зовут, не спросила…

Он довез ее до дома на своей таратайке, погладил по щеке, ничего не сказал, когда она уходила…

Дарье он вдруг стал казаться собственным призраком. Отражением души, пафосно выражаясь… Вроде красивая справа, а слева – уродливый ожог. Эта дурацкая метаморфоза, пришедшая на ум, тревожила ее, побуждала к каким-то действиям, только – к каким?

Она столько уже всего натворила, метлой не разгребешь – той, на которую она села, когда у нее отрезали крылья.

Утром она зашла в кабинет Надежды, отрыла спрятанные в дебрях шкафа двадцать тысяч евро. Наверное, чтобы избавиться от ожога, надо вернуть эти деньги и признаться во всем Грозовскому.

И что, интересно, ей за это будет, как говорил когда-то папаша-алкоголик, – всеобщее презрение? Увольнение с позором и волчьим билетом?

Дверь неожиданно распахнулась, Даша едва успела сунуть деньги обратно в шкаф.

– Дашка, ты здесь? – просунул в кабинет свою вихрастую голову Тимур. – Идем с этими тортами несчастными разберемся.

Она, спохватившись, громко захлопнула дверцы шкафа.

– Ты чего? – удивился Тимур.

– В каком смысле?

Ну и дура же она с этим ожогом выдуманным. Чуть не запалилась…

– Да… вид у тебя, как будто ты банк ограбила…

– В самом деле? – Дарья подошла к Тимуру, пригладила его вихры, взяла под руку и вывела из кабинета. – Что, опять со слоганами застряли?

– Двенадцать вариантов! – воздел руки к небу он. – И все Грозовский зарубил.

– Пошли, это мы сейчас запросто. «Чудесный торт сам лезет в рот». Или «Самый лучший в мире торт, его любит весь народ».

– Тебе бы только смеяться…

– Ну не плакать же! – Дарья захохотала. – Кать, – окликнула она креативщицу Селезневу. – Грозовский у себя?

– Ни фига себе! – Катя подбежала с выпученными глазами. – Ты что, не знаешь? Димочку нашего в милицию вызвали! Может быть, Кудряшова нашлась… или… – Катя еще больше округлила глаза и шепотом добавила: – Или тело!

– Какое еще тело? – не понял Тимур.

– Ну, так всегда в «Криминальной России» по ящику показывают. Пропал человек, а потом труп находят!

Тимур, так ничего и не поняв про труп, взлохматил волосы и пошел по коридору, бормоча:

– Самый лучший в мире торт, его любит весь народ…

Дарья закурила и дала прикурить Кате.

– Насчет трупа сомневаюсь, – усмехнулась она. – Кудряшова сама кого хочешь трупом сделает…

Грозовский сразу понял, что в милицию его вызвали как свидетеля покушения на Барышева, поэтому не волновался. Он бросил машину за квартал от РОВД, потому что парковочных мест рядом не было, и теперь слонялся по отделению, разыскивая кабинет оперуполномоченного лейтенанта Павла Ивановича Самойлова, как было указано в повестке.

В то же самое время в этом же отделении за дверью, мимо которой проходил Дима, Надя спрашивала у кучерявой паспортистки, глядевшей в миниатюрное зеркальце и красившей губы красной помадой:

– Скажите, мне за справкой вместо паспорта украденного к вам?

Паспортистка промокнула губы салфеткой и нанесла еще один слой помады.

– Справки вы выдаете? – громче спросила Надежда.

Паспортистка, отложив помаду и зеркало, рявкнула:

– За дверью подождите! Чаю стакан можно мне выпить или нет?!

Надя хотела было объяснить ей все – про чай, про цвет помады и про манеры, – но передумала. Не надо злить тетеньку, пока справку не выдала. А то вообще санитарный день устроит…

Надя послушно вышла от паспортистки как раз в тот момент, когда Грозовский вошел в кабинет Самойлова.

Павел Иванович оказался простым обаятельным парнем, но со служебным рвением. Он подробно объяснил Диме, как происходит процедура опознания и что нужно делать.

Грозовский неожиданно ощутил, что волнуется. Не то чтобы очень – но сердце прибавило ходу. Вдруг сейчас придется посмотреть в глаза человеку, который застрелил Ольгину подругу, чуть не убил Барышева и его самого…

– Я, вообще-то, подобного опыта не имею, – признался Дима. – Если честно, нервничаю ужасно.

– Боитесь? – Павел Иванович усмехнулся, и Грозовский почувствовал себя уязвленным.

– Да нет, чего тут бояться? Хотя… Боюсь не узнать. Там в тот момент и темно уже было, и вообще, стрессовая ситуация…

– Ничего, – Самойлов широко улыбнулся, показав небольшую щербинку в верхних зубах. – Там, говорят, вы себя героем проявили и тут справитесь.

– Да бросьте! Какой герой? Нормальная человеческая реакция.

– Ну, ладно. Процедура опознания, как я сказал, несложная…

В кабинет ввели трех очень похожих парней, но Грозовский сразу узнал убийцу. И убийца узнал его – Дима понял это по тому, как тот поспешно отвел взгляд и с горечью усмехнулся.

Надя все-таки не сдержалась.

– Девушка! – заглянула она в кабинет. – Вы же стакан чаю собирались выпить, а не ведро!

Пока паспортистка раздраженно выписывала Надежде справку, Грозовский вышел из соседнего кабинета вместе с Пашей.

– Ну, значит, как только понадобитесь, мы вам позвоним. – Паша пожал Диме руку. – Спасибо вам за помощь.

– Да не за что.

Дима еще раз пожал Самойлову руку, лихорадочно размышляя, не поручить ли этому славному парню розыск Кудряшовой, но решил все же, что лейтенант занят делами поважнее и поиски Нади наверняка задвинет в долгий ящик.

Едва Грозовский скрылся за поворотом коридора, из паспортного стола вышла Надежда и наткнулась на Пашу.

– Ой! Паш, привет! – воскликнула она радостно.

– Привет. Ну, что? Все нормально?

Надя показала ему справку, принюхалась – ей почудилось, что в коридоре пахнет парфюмом Димы…

– Да вроде. Ну вот, теперь съеду я от вас. Заживете наконец спокойно.

– А куда съедешь? – нахмурился Самойлов.

– Да уж найду куда, не пропаду!

Слишком дорогой запах для этого коридора. Галлюцинации у нее на почве беременности… – решила Надя.

Паша хотел еще что-то сказать, даже рот открыл, но она развернулась и побрела к выходу.

Галлюцинация не проходила, а, наоборот, усиливалась.

Если бы Надя чуть-чуть ускорила шаг или хотя бы подняла глаза от земли, то увидела бы, как Грозовский переходит дорогу.

О том, что Зоя погибла, Ольга узнала от Димы в тот же день, когда первый раз примчалась к Сергею в больницу.

Просто тогда не было сил и времени переболеть этим, прочувствовать до конца, и поэтому сейчас, когда Сергею стало лучше, Ольга и поревела, и памятник заказала на Зойкину могилу, и справки про Костика наводить начала.

Вот боялась она стать причиной несчастий для Зойки, и получается – стала. Если бы она не познакомила Зою с Сергеем… он бы погиб.

А так погибла Зойка…

Как ни крути этот жуткий калейдоскоп – он со смертельным исходом. И от этого чувство вины такое невыносимое, что хочется выть и каяться, только в чем?!

Леонид Сергеевич, примчавшийся из Новосибирска, как только узнал о ранении сына, каждый вечер теперь утешал ее:

– Ты ни в чем не виновата, Оленька. Тебе знакомо такое понятие, как судьба? Наверное, у Зои было предназначение – кого-то спасти ценой своей жизни.

Ольга рыдала у него на плече и соглашалась, что Зойка обязательно должна была кого-то спасти, но погибать-то зачем?! Это несправедливо.

– Наверное, не нам решать, что справедливо, а что нет, – вздыхал материалист, атеист и врач-кардиолог Барышев-старший. – Наверное, это не нам решать…

– Там у нас речка, Куекша, быстрая, чистая, утюгом пахнет. – Люда остановилась возле скамейки, чтобы дать отдышаться Митяю, но он садиться не стал, пошел дальше, крепче обняв ее за плечи и прижав к себе.

– Почему утюгом? – заулыбался Митяй.

– Ну, когда белье с мороза гладишь, у него такой запах… свежести. Вообще-то, это озоном пахнет. Вот и в Куекше вода озоном насыщена. – Люда снизу вверх посмотрела на Митяя – потешается он над ее рассказом или ему нравится? Нравится, вон как глаза блестят. И прижал ее, словно боится, что она убежит. – Вот сам понюхаешь, тогда поймешь! – засмеялась Люда.

Он поцеловал ее в волосы, в щеку, хотел и в губы, но чуть не упал – не смог нагнуться, захохотал.

– Ладно, приедем и сразу пойдем твою речку нюхать.

– А еще есть речка, Сендега называется.

– Ее тоже надо нюхать?

– Да ну тебя! В ней рыбы полно. Отец с братом ее острогой бьют. Там под мостом быстринка есть. Так они по два леща за раз на острогу надевают.

– Вот острогой рыбу ловить не пробовал.

Они развернулись и пошли в обратную сторону, вдоль цветущих кустов сирени и молодых лип. Солнце палило нещадно, спина у Митяя взмокла, но отдыхать он не хотел и даже попытался идти быстрее.

– Они тебя научат! – горячо воскликнула Люда. – Они…

Она замолчала, увидев знакомый серебристый «Лексус», из которого выходила Ольга.

– Они… – Сердце упало, когда рука Митяя соскользнула с ее плеча и он, сильно прихрамывая, но очень уверенно и быстро пошел, почти побежал к Ольге.

– Они научат…

Ольга смотрела на него так, будто со страхом ждала – опять скажет, что любит, что жить без нее не может…

Митяй прислушался к себе, понял – не скажет, и улыбнулся.

Переболело, перегорело… Вернее, выболело и выгорело. И травка зеленая проросла…

– Как ты? Вижу, все в порядке, – не сказала, с облегчением выдохнула Ольга.

– В порядке.

– Выздоровел?

Совсем. И даже острогой леща поймает. Митяй опять улыбнулся, теперь – виновато, ему почему-то стало стыдно, что он так окончательно и бесповоротно выздоровел.

– Ну… До свидания… Рада была повидаться… – Ольга отдала ему пакет с апельсинами и быстро пошла к машине.

– Погоди! Погоди, Оля.

Он понял, что они не должны так расстаться – словно стесняясь чего-то и недоговаривая. Он догнал ее и, легонько тронув за плечо, сказал, заглядывая в глаза:

– Спасибо. Спасибо тебе за все.

– Нет, это тебе спасибо! – Ольга взяла его за руку, сжала чуть повыше кисти, а он удивился – ему-то за что спасибо? За его удушающую слепую любовь? За то, что он сделал ее виноватой в своем ранении, в своем нежелании жить?

– Я тебе благодарна, Митяй. За то, что ты был в моей жизни, за твою любовь. За твое терпение. Ты мне помогал. В самые трудные моменты, когда мне казалось, что у меня все силы кончились, когда я жить не хотела, ты приходил и… понимаешь, очень важно знать, что ты кому-то нужен. Очень…

Он поцеловал ей руку, она его – в щеку.

Как хорошо, что после любви есть жизнь и… другая любовь.

Митяй вернулся к Люде, обнял ее и прижал к себе.

– Значит, как приедем, сразу на речку, да? Только я плаваю не очень… Как топор. Ты меня научишь?

– Я тебя убью, – заплакала Люда, уткнувшись ему в грудь.

– Ладно, сначала убьешь, а потом вылечишь, – засмеялся Митяй.

* * *

Песков вошел в привычный ритм жизни.

Он спал, ел, проводил совещания и переговоры, выезжал на объекты. Он сам для себя решил – неудача не повод сдаваться. Да, он сделал холостой выстрел, ошибся, но можно же перезарядить или даже сменить оружие. Времени, правда, уже не осталось, но будут еще другие возможности – свет клином не сошелся на этом тендере. На рынке розничной торговли намечается строительный бум, так что все только начинается. Он не проиграл, нет – он взял передышку. Очень короткую…

После пресс-конференции по итогам тендера Песков хотел улизнуть незамеченным, но не успел – на выходе его под руку мягко взяла Грачева. Взяла, прижалась всем телом и спросила:

– Принимаешь поздравления? С победой тебя. Тебя и «Стройком». Заказ ваш! От всей души поздравляю.

Грачева остановилась и, подхватив вспотевшую ладонь Пескова, крепко пожала ее обеими руками, широко улыбаясь.

– Я понимаю твой сарказм… – Игорь выдернул руку, это стоило ему немалых усилий – привыкла Рита ракетку крепко держать. И все остальное тоже.

– Какой сарказм?! Бог с тобой!

– Это все-таки пока предварительный результат, – зашептал Песков. – Еще ничего не подписано, договор еще не имеет юридической силы.

– Слушай, меня вот что интересует, – громко перебила его Рита. – Ты, кажется, обещал вывести Барышева из игры…

– Тише… Ты что?! – Песков оглянулся, их парочка явно привлекала заинтересованные взгляды, и не только коллег, но и журналистов. – Ты с ума сошла?

– Перестань! Никто не слышит, – Рита ослепительно улыбнулась на камеру. – Так вот, теперь, после покушения на него, я задаюсь вопросом, не это ли ты имел в виду?

А то она сразу не знала, что он имел в виду…

– Нет, ты точно сошла с ума! – Игорь тоже улыбнулся в камеру. Пропадать, так с музыкой. – Прекрати, Рита, это нелепо!

Если у него сейчас возьмут интервью, он заявит, что Грачева обвиняет его в покушении на Барышева… Посмотрим, какое у нее будет лицо.

– Как тебе могло в голову такое прийти?!

– Знаешь, пришло почему-то… И натолкнуло на нехорошие мысли. Мысли о безопасности. Собственной безопасности.

Песков усмехнулся. Посмотрел в ее бесстыжие стальные глаза, которые смеялись над ним.

– А вот это разумно, – процедил он. – Мысли о собственной безопасности никогда никого покидать не должны.

К нему потянулись многочисленные микрофоны, и именно она – железная Грачева – улизнула от них. А Песков улыбнулся и громко сказал:

– Госпожа Грачева обвиняет руководство «Стройкома» в том, что тендер выигран грязными методами…

Кошелев сдал заказчика. Сразу. Паша ему даже вопрос не успел задать, как задержанный сказал:

– Записывайте. В Барышева я стрелял по поручению Игоря Пескова. Он мой бывший одноклассник…

Больше Кошелев не сказал ни слова, хотя Паша, как мог, вытягивал из него подробности. Но и этого оказалось более чем достаточно.

Теперь оставалось сделать последний шаг. И главное – не допустить ошибки…

– Да чего мудрить? Брать надо. – У Крайнова руки чесались побыстрее провести операцию по захвату.

– Брать надо, – вздохнул Паша. – И возьмем. Только тут еще «экономисты» с Петровки свой интерес соблюдают.

– А Песков возьмет да и смоется!

– Да вроде не с чего ему пока… – Паша встал и в задумчивости прошелся по кабинету. – Еще не спугнули. А как спугнут, он завертится, тут мы его и повяжем.

– Смотри, Паша! Петровка своего не упустит! Обставят они нас.

Да, обидно будет все лавры отдать Петровке, но все равно, главное – не сделать ошибки.

– Не волнуйся, – улыбнулся Паша. – У меня все на контроле. Наш будет Песков.

Крайнов покачал головой – он не любил осторожничать.

Дышать было больно, но терпимо.

Сергей впервые сел в кровати… Голова закружилась, но он даже попробовал встать. И встал бы, если бы Ольга не закричала, что ему на нее наплевать. Барышев полчаса объяснял ей, что не наплевать, что чем раньше он встанет, тем лучше, но Ольга пообещала приковать его наручниками к кровати, ведь она не может круглосуточно его караулить… Сергею пришлось поклясться, что он не будет вставать, делать резких движений, думать о неприятном и вообще – думать, а также читать, дышать, смотреть и проявлять другие признаки жизни.

– Буду овощем, – поклялся он, и Ольгу, кажется, это успокоило.

– Я поеду, – поцеловала она его, – а то Леонид Сергеевич сегодня улетает. Самолет такой неудобный – ночью.

– Да, отец подвиг совершил. Столько времени с внуками провел, забросив свою драгоценную клинику. И институт еще.

– Он тебя очень любит, – улыбнулась Ольга.

– Конечно, любит. Я у него единственный любимый сын. А вот у тебя я единственный любимый муж, а ты меня не любишь. И огорчаешь.

– Не люблю, не люблю. Если ты про то, что я тебе работать не разрешаю, то не люблю.

– Как ты не понимаешь? Мне врачи разрешили понемногу заниматься делами. Они просто поняли, что это ускорит выздоровление. Это, в конце концов, медицинские рекомендации!

– Странные какие-то рекомендации… – Ольга поправила у него под спиной подушку и посмотрела так, будто решала – как бы еще ограничить его связь с внешним миром.

– Ты не можешь об этом судить! У тебя нет специального медицинского образования! Оль… – Барышев посмотрел на нее умоляюще – хотя он не умел никого ни о чем умолять. – Ну, Оль… «Стройком» получил огромный заказ, ну надо же мне хоть как-то быть в курсе дел!

– Ну, хорошо, хорошо! – сдалась она. – Успокойся! Через пару дней съезжу в «Стройком» и привезу тебе твои драгоценные документы.

– Не через пару дней, а завтра! Или… или у меня будет осложнение.

Ольга вздохнула, поцеловала его и ушла – он так и не понял, поддалась она на шантаж или нет…

Анна Степановна шла из магазина домой и думала – вот ведь как сложилось, мечтала своего внука нянчить, а придется чужого. Совсем чужого… Неизвестно еще, какая там кровь. А вдруг негр родится?

От этой ужасной мысли Анна Степановна даже сумку выронила. Что соседям сказать, если родится темнокожий ребенок? Трясущимися руками она подняла сумку и пошла дальше, успокаивая себя, что негритенок – это уж совсем крайний случай, а если даже и так, то ее благородство приобретет в глазах общественности прямо-таки немыслимые масштабы. Можно даже в телевизор попасть с такой историей – простой русский милиционер усыновил темнокожего ребенка… А его мама стала любящей бабушкой…

Возле подъезда сидели Кузьминична и Андреевна. Они с интересом посмотрели на бледную Анну Степановну, в любопытных взглядах читался немой вопрос – случилось чего?

«Не дождетесь», – подумала она и победно бухнула сумку на лавочку.

– Все, справку ей выдали. Проверили, между прочим. Все про нее узнали. Ничего дурного за ней не водится.

На лицах соседок появилось явное разочарование.

– Ну, что ж, скоро свадьбу справлять, что ли? – поддела Андреевна.

– Поторопились бы, а то тянуть станете, невеста возьмет и родит! – съехидничала Кузьминична.

– А это уж наше дело. Нам никто не указ. Когда нужно, тогда и справим!

Анна Степановна взяла сумку и гордо удалилась в подъезд.

Вот прославится она как лучшая в мире бабушка, пусть тогда языки чешут. За автографами еще придут…

Надежда сидела перед телевизором и, пришивая к Пашиной рубашке пуговицу, слушала выпуск новостей.

«Спросить, что ли, у нее про негра-то? Нет, неудобно. Уж как будет, так будет…»

– Я селедки купила, – сказала Анна Степановна. – Хорошая селедка, жирная, атлантическая.

Надя кивнула и откусила нитку.

– Хочется небось солененького-то?

– Да нет… – Надя отсутствующим взглядом уставилась в телевизор.

Да где это видано, чтобы русской бабе беременной соленого не хотелось? Нет, точно что-то не то с ребеночком… Не нашего он роду и племени, потому и беременность протекает без привычных симптомов.

– Гляди-ка! Я когда Пашу носила, от одного духа селедочного аж тряслась. – Анна Степановна села напротив Нади, пытаясь заглянуть ей в глаза. – А то давай почищу!

– Нет, спасибо.

– Ну, смотри… – Анна Степановна подумала, как бы еще так спросить, чтобы не про отца ребенка, но… все же про него. – Тебе когда паспорт-то выпишут?

– Паша хлопочет, чтобы побыстрей. Может, даже завтра. – Надя помолчала, потом добавила: – Вы не волнуйтесь, Анна Степановна. Я, как только паспорт получу, сразу же от вас съеду.

Анна Степановна прислушалась к себе. Ой, хочется, хочется-то как, чтобы Надька взяла бы да и съехала со всеми своими проблемами и темным прошлым. И черт бы с ними – и с благородством, и со славой лучшей бабушки в мире.

– Ну, вот что! – Анна Степановна встала, прошлась по комнате – перекрестилась на икону, взглянула на портрет Сталина, словно ища поддержки у отца всех времен и народов. – Повременить хотела, но уж скажу. Согласная я!

– Это вы о чем? – Надя удивленно посмотрела на Сталина, будто мать Павла о нем говорила.

– Я тебе начистоту скажу, врать не стану. Сомневалась я, сильно сомневалась… Это дело такое… Не калоши покупаешь… Калоши, они ж тоже денег стоят…

– Какие калоши, Анна Степановна?

– Да тут дело, можно сказать, всей жизни. И сын… он, опять же, у меня… один, сын-то! Да как еще достался! Одна растила. Отец его еще в восьмидесятом помер, Царство ему Небесное… – Анна Степановна всхлипнула, утерев выступившие слезы концом ситцевого платка. – Так что сомневалась я. Ночи напролет все думала, думала…

– Анна Степановна…

– Согласная я. Женитесь.

– Что?!

Надя отшвырнула Пашину рубашку с пришитой пуговицей и встала.

– Не ожидала? Конечно, не всякая мать на такое пойдет. Чтоб с чужим ребенком-то… Ну, а я вот согласная, – повторила она.

– Ой… – Надежда вдруг рассмеялась. – Ой, Анна Степановна!

– Ладно, чего уж там… – Анна Степановна уже не могла сдерживать слез, потоком хлынувших из глаз. – Благодарить меня не надо. Хотя… конечно, есть за что. Ладно. Живите дружно, уступай мужу-то… Помни, какую он тебя взял…

Что произошло в следующую секунду, она не поняла.

Надя бросила взгляд на экран и вдруг перестала ее слушать.

– …и в семью тебя приняли, и не посмотрели на твое интересное положение, – еще договаривала Анна Степановна, но Надя схватила пульт и включила звук на полную мощность, заглушая ее последние слова. – Муж тебе достался – золото. И не пьет, и не курит, и зарплату всю до копеечки…

– Арестован в связи с недавним покушением на известного бизнесмена, главу одной из крупнейших строительных компаний России «Стройком», – гремел голос диктора, а Надя уставилась в телевизор с таким ужасом, будто смерть ее там показывали.

– Батюшки! Ты чего? – испугалась Самойлова.

– Свидетели покушения опознали в задержанном наемного убийцу. При обыске в квартире задержанного было найдено и орудие преступления. Преступление может быть раскрыто в ближайшее время, так как следствие располагает сведениями о заказчике…

Надя заметалась по комнате, и Анна Степановна испугалась еще больше.

– Да ты что, ополоумела на радостях? – Она схватила пульт, выключила звук. – Что стряслось-то?

– Счас, счас… Анна Степановна, родненькая, счас… Там убийца… в «Стройкоме»… Ой! – Надя посмотрела на маму Павла, будто не видя ее, вдруг рванула в прихожую, сбила по пути стул, задела рукой телефон на полке – он тоже свалился – и ногами стала судорожно ловить свои босоножки.

– Да скажешь ты или нет?! – Задохнувшись, Анна Степановна догнала ее, но входная дверь уже захлопнулась у нее перед носом.

– Батюшки… – Она схватилась за сердце. – Точно свихнулась!

Придерживаясь за стенку, чтобы не упасть, Анна Степановна нагнулась за телефоном – кусок от него откололся, но аппарат работал.

Сердце отплясывало такой гопак, что Анна Степановна не сразу смогла набрать Пашин номер.

– Алле! Алле! Самойлова мне позовите! Скажите, мать спрашивает… – Она села прямо на пол, открыла тумбочку и стала искать корвалол. – Алле, Паша? Ты кого в дом привел? Припадочная она, Надька твоя, вот что! Я с ней по-хорошему, по-душевному. О свадьбе разговор завела… – Пузырек с корвалолом оказался пустой…

– О какой еще свадьбе?! – заорал Паша. – Мам, ты чего это? Что ты там навыдумывала?!

– Я не выдумывала, я, как есть, говорю… – Валерьянки в тумбочке тоже не оказалось, и валидола не было, и пустырника… Только бутылочка маленькая стояла с водкой на дне. Анна Степановна ее для растираний держала. – И нечего матери указывать! – закричала она. – Ты слушай мать-то! Она в телевизоре кого-то увидела, вскинулась и черт-те что понесла! Про убийц каких-то! Узнала она кого-то! Закричала «Стройком», «Стройком» и умчалась сломя голову… Паш, да что ж это делается-то, а?!

Сын, ничего не ответив, бросил трубку, и было в этом оскорбительного еще больше, чем в сумасшедшем бегстве Нади.

– Что ж это делается-то…

Она тут на темнокожих внуков согласна, а они… Анна Степановна натерла водкой виски и, немного подумав, залпом выпила содержимое бутылки.

Звонок матери нарушил все его планы.

Надя знает кого-то в «Стройкоме»? Узнала убийцу?

– Ну и дела! – швырнув на рычаг трубку, Паша резко обернулся к Крайнову. – Давай-ка СОБР вызывай, Саня. Будем заказчика брать.

– Да ты что! – возмутился Крайнов. – Рано! Ведь только живца запустили, он же еще не заглотнул, Паш! А экономисты?!

– Переживут экономисты. Погнали, Саня!

Паша открыл сейф, надел кобуру, проверил обойму пистолета и выскочил из кабинета.

– Паш! Ну ты даешь… – Крайнов тоже достал оружие и побежал за ним. – Да что случилось-то?!

– Чрезвычайные обстоятельства, – на бегу крикнул лейтенант Самойлов.

…Только бы не опоздать!

Песков расслабленно лежал на диване и курил толстую сигару, когда по телевизору сообщили, что покушавшийся на главу «Стройкома» задержан и следствие располагает данными о заказчике.

Игорь докурил сигару до конца, прежде чем осознал, что ситуация зашла в тупик. Дальше только пропасть под названием тюрьма. Вернее, смерть. Тюрьма и смерть для него синонимы.

Он встал, подошел к окну, ощутив приступ тошноты и головокружения.

Конечно, он наделал кучу ошибок.

Связался с наркоманом. Потом – наркомана вовремя не убрал, а после – не смылся из города, из страны, не растворился среди населения планеты Земля, сменив фамилию, имя и внешность. А главное – он расслабился.

Последняя ошибка была самой страшной и непростительной.

Песков побрился, надел свой лучший костюм и чистую рубашку. Как солдат перед смертью.

Как там – грудью на амбразуру?

Да, либо грудью на амбразуру, либо небо в клеточку на всю жизнь…

У него появился план, как действовать дальше. В «Стройкоме», в сейфе, есть наличные деньги – несколько миллионов евро. Если успеть их забрать, для него все дороги открыты. Аэропорт, другая страна, другое имя, другая национальность. Ищите, господа, ваше право.

И почему он не сделал этого раньше?

На хрена ему пьедестал с дешевой медалью?

Он бросил в дорожную сумку кое-что из вещей, забрал из верхнего ящика стола пистолет. Проверил обойму. Перекрестился. И…

Вышел из квартиры, не закрыв за собой дверь.

Больше он сюда не вернется.

В любом случае…

Каблук сломался, и пришлось бежать босиком, отшвырнув босоножки.

Сбивая прохожих, Надя неслась по улице до тех пор, пока не сообразила, что может поймать такси, – в кармане лежали двести рублей и какая-то мелочь, оставшиеся после вчерашнего похода в магазин.

– «Стройком», – выпалила она пожилому водителю, обнаружив, что напрочь забыла адрес.

Но таксист оказался толковым, он и без адреса повез Надежду в «Стройком», медленно пробираясь по пробкам.

– А быстрее нельзя? – Надя еле сдержала слезы – если бы она продолжала бежать, это было бы гораздо быстрее.

Ну и что, что до «Стройкома» не один километр. Она бы осилила…

Таксист насмешливо покосился на растрепанную пассажирку.

– Понимаете, в криминальной хронике показали наемного убийцу, и я его узнала… Получается, я знаю заказчика… Я видела, как они встречались. Надо предупредить! А то он опять Сергея закажет или… или сам его убьет!

Таксист посмотрел на Надю – теперь без насмешки, – вывернул на тротуар и погнал, клаксоном разгоняя прохожих…

Дело было к выходным, и пробки стояли намертво.

Паша молился, ругался, но ничего не помогало – ни милицейская сирена, ни вопли по громкоговорителю «уступите дорогу!». Дороги просто не было, уступай, не уступай.

– Эх, вертолет бы, – вздохнул водитель.

– Если бы да кабы… – проворчал Паша. – Давай, по тротуару шуруй! Сирену врубай и шуруй! Дорога каждая секунда! Давай!

В отличие от таксиста охранник в «Стройкоме» оказался невменяемым идиотом.

– Господи! – вопила Надежда сорвавшимся уже голосом. – Да пойми ты! Пойми, мне надо очень, понимаешь?! Я убийцу узнала!

– Пропуск на вас заказан? – бесстрастно бубнил бугай с квадратной челюстью и оловянными глазами. – Нет? Без пропуска нельзя.

– Да был бы пропуск, стала бы я с тобой, дундуком, разговаривать? Я к Барышеву, он меня знает! Ты позвони ему.

Наде очень хотелось плюнуть в эту тупую морду, но она сдержалась.

– А чего к Барышеву, давай уж сразу к папе римскому, может, и он тебя знает, а Барышева нет, – ухмыльнулся бугай и открыл турникет для какого-то солидного дядьки. Улучив момент, Надя попыталась за ним проскользнуть, но стальная труба турникета больно ударила по ногам.

– А ну-ка давайте, гражданка, освободите помещение! – гаркнул бугай и, схватив Надю за плечи, вытолкал ее за дверь. – Дуй отсюда, а то сейчас наряд вызову. В отделении ночевать будешь!

– Дубина стоеросовая! – огрызнулась Надежда. – Ну погоди! Пожалеешь еще!

Она огляделась и заметила, как в подземный паркинг «Стройкома» въезжает черный «Рейндж-Ровер».

«Дубина», – обругала она на этот раз саму себя.

Пока охранник, отвернувшись, открывал турникет, Надя проскользнула в ворота паркинга.

В гулком подземелье она растерялась. Здесь было много машин, мало воздуха и ни одного человека, к которому можно было бы обратиться за помощью.

Водитель «Рейндж-Ровера» так быстро скрылся за стальной дверью, ведущей в «Стройком», что Надя не успела его даже окликнуть. Подбежав к двери, она обнаружила, что та открывается только электронным ключом.

Больше ни входа, ни выхода. Только эта дверь да ворота, которые раздвигались автоматически, когда подъезжала машина.

А вдруг сюда неделю никто не приедет?! И неделю никто не выедет… Надя почувствовала, как от страха кружится голова.

– Пустите! – Она кулаками заколотила в дверь, потом добежала до ворот и начала бить в них ногами. – Выпустите меня!

Здесь можно было орать до скончания века.

А можно пинать машины, чтобы они хором взвыли сигнализацией. Охранники тогда точно откроют ворота.

А еще тут должны быть камеры, и если в них состроить рожу, то Надю вытащат из этого подземелья и отправят ночевать в отделение.

И что делать?

Что делать, когда нужно срочно схватить убийцу, но вот-вот свалишься в обморок от страха и дурноты…

– Эй! Кто-нибудь! – позвала Надя.

– …нибудь… – ответило ненавистное эхо, но не успело оно замолчать, как ворота открылись и…

Словно большой корабль, в них заплыл серебристый «Лексус».

Надя глазам своим не поверила, но номер был Ольгин, да что там номер – за рулем сидела ее подруга.

Надя перестала дышать, боясь спугнуть это видение…

Не заметив ее, Ольга вышла из машины, звякнула сигнализацией и направилась к заветной стальной двери.

Сейчас уйдет…

А если ее окликнуть – вдруг не узнает?

Или узнает, но сделает вид, что они незнакомы…

Господи, да что же это она?

Про Ольгу – «не узнает»? Про Ольгу – «сделает вид»?

– Оля! – Надя бросилась к ней, едва машины не смела на своем пути. – Оля!!!

Та обернулась в двери, едва не закрыла ее перед носом у Надежды, но удержала, тоже рванувшись вперед, и поймала Надьку в объятия, вскрикнула, засмеялась, расцеловав в обе щеки, и затрясла ее, словно душу пыталась вытрясти.

– Надя! Надька!!! Господи! Да где же ты была все это время?! Мы же с ума посходили! Где ты была?! Мы тебя искали, искали!

Надя заревела навзрыд.

– Я… я тебе звонила…

– Когда? – Ольга прижала ее к себе. – Куда ты звонила?!

– Звонила, – всхлипнула Надя. – И приходила.

– Не может быть! Ведь у меня всегда есть кто-нибудь дома. Няня, дети. – Ольга руками вытерла ей слезы и свои вытерла, она, оказывается, тоже ревела, да еще похлеще. – Почему ты ничего не велела мне передать? Почему ты не сказала?

– Сказала…

– Кому?

– Не знаю. Молодая такая, вертлявая…

– Няня? Ты с ней говорила? Она мне ничего не передавала. У меня новая няня, Нина Евгеньевна уволилась. Ой, Надька! Господи! – Ольга обняла ее, прижалась щекой к щеке. – Сколько же мне тебе рассказать надо! Все! Едем домой! – Она потянула Надю к машине, но спохватилась: – Черт! Погоди… Я только поднимусь, возьму документы для Сережи. Подожди меня в машине. Или нет. Нет! Пойдем со мной, а то ты вдруг возьмешь и снова исчезнешь. – Ольга засмеялась и потянула ее за железную дверь. – Я только зайду к Пескову, возьму документы и…

Она осеклась, наткнувшись на Надин взгляд.

– Что? Что ты на меня так смотришь?

– Пескова? Он здесь сейчас?

– Должен быть… Да что с тобой?!

– А ну пошли! – Надя взяла Ольгу за руку и повела наверх по крутой лестнице. – Пошли! Нужен мне Песков, нужен! Кой-чего спросить у него хочу.

Пока они поднимались, Надя рассказала о том, что с ней случилось и как она видела первого зама с наемным убийцей в парке.

– Оттого-то я и под машину попала! – закончила она свой рассказ, видя, как в ужасе округляются у Ольги глаза.

– Я сразу, сразу почувствовала! – прошептала та. – С первого взгляда! Я его боялась. Понимаешь, боялась!

– А чего бояться-то! – обняв подругу за плечи, фыркнула Надя. – Счас мы его, гадину, возьмем за яблочко! Прижмем, не отвертится!

Ольга с сомнением посмотрела на Надю – что-то не очень ей верилось, будто Пескова можно вот так просто прижать, но Надя уже тянула ее к кабинету с табличкой «Первый заместитель Игорь Евгеньевич Песков».

Песков перекладывал деньги из сейфа в кейс, когда дверь распахнулась и в кабинет не вошла, а вломилась барышевская жена со своей полоумной рыжей подругой.

Подруга была в босоножках, в каком-то измятом костюме, и это почему-то навело Пескова на мысль, что она пьяная и сейчас начнет приставать с глупостями типа «а не пообедать ли нам вместе…».

Игорь быстро захлопнул сейф, закрыл кейс и широко улыбнулся.

– Ольга Михайловна! Рад вас видеть! И вашу очаровательную подругу. Надежда, кажется, я правильно запомнил? С чем пожаловали? Что-то случилось? – Он изобразил озабоченность на лице. – Что-то с Сергеем?

Рыжая подруга вместо того, чтобы позвать его в ресторан, вдруг вполне трезво и зло выкрикнула, глядя ему в глаза и надвигаясь, словно скандальная жена:

– Ах ты, сволочь! Ах ты, гадина! Что с Сергеем, тебе интересно?! Живой он, понял?! Живой! Не вышло у тебя! Не сплясало!!! Гад! Думал, никто не видел, как ты с убийцей сговаривался?! Думал, все шито-крыто будет? А я вот видела! Видела!!! – Последние слова она кричала ему прямо в лицо. И даже кулачком перед носом махала.

Пескову неожиданно стало смешно. Он ждал захвата, вооруженных собровцев, а тут – две курицы пришли его разоблачать.

Усмехнувшись, он оттолкнул рыжую, посмотрел в глаза Ольге Михайловне и…

Сунул руку в карман, чтобы достать пистолет.

Больше никто не заставит его проиграть.

Особенно две глупые взбалмошные бабы.

Дорога была каждая секунда, но на пути неожиданно встали охранники «Стройкома». Они заблокировали дверь и долдонили по очереди – долго и невозмутимо:

– А в чем дело?

– А руководство в курсе?

– Наше в курсе! – в сотый раз орал Паша, с трудом сдерживаясь, чтобы не дать отмашку собровцам уложить этих идиотов носом в пол и вынести дверь…

– Ребята, вы вчера родились, что ли? – попробовал по-хорошему Крайнов, но охранники только переглянулись и ухмыльнулись.

– Предупреждаю, – Паша выхватил пистолет, – препятствие действиям представителей органов внутренних дел…

– На статью тянет, понял?! – заорал Крайнов.

Наверное, разбуженный этим криком, из подсобки вывалился заспанный начальник охраны, удивленно посмотрел на всех и строго спросил:

– Так, что тут происходит? Документы предъявите.

Паша чуть не взвыл от отчаяния – драгоценные секунды утекали, Надина жизнь была в опасности, или уже… все, потому что он опоздал…

– Вы этот балаган кончайте, – сунул он под нос начальнику пистолет. – Документы мы уже предъявляли.

– Я сейчас ребят попрошу «документы предъявить». По-моему, они этого хотят. – Крайнов кивнул собровцам, те подтянулись к двери и вскинули автоматы.

– Проходите, – вежливо ответил начальник, разве что в пояс не поклонился, и разблокировал двери.

Пистолета в кармане не оказалось.

Песков забыл – чтобы тот не выпал из кармана, он переложил его в дорожную сумку, а сумку бросил в приемной после того, как отправил секретаршу домой… Он и к оружию-то еще не привык, потому что купил его всего два дня назад…

Пистолета в кармане не оказалось, и более идиотскую ситуацию трудно было представить.

Опять – ошибка на ошибке. Промах на промахе.

Рыжая продолжала на него наступать и даже стукнула кулаком в грудь.

– Сидят, голубки, на лавочке! Воркуют! – закричала она. – Я все видела!

– О чем вы говорите? – улыбнулся Игорь и опять заглянул Ольге Михайловне в глаза. – Да она бредит!

Жена Барышева смотрела на него с ненавистью, которую трудно было в ней заподозрить…

– Я твою рожу подлую хорошо разглядела! И этого дружка твоего, который в Сергея стрелял! Его-то уже поймали, а тебя мы вот сейчас скрутим и сдадим куда надо! – Рыжая бросилась на него, вцепилась в руку и даже, кажется, укусила, потому что запястье пронзила острая боль.

Если сейчас расшвырять этих баб, то он еще успеет уйти. Песков дернулся, но Надежда оказалась неожиданно сильной, она висела на нем всем своим немаленьким весом, пытаясь заломить ему руку. Подскочила Ольга и с размаху нанесла довольно умелый удар в челюсть. Перед глазами поплыли радужные круги.

Да лучше сдохнуть, чем его бабы скрутят!

Песков в бешенстве дернулся, ударил ногой Ольгу в живот, та отлетела в угол, ударилась головой и потеряла сознание. Надежда, как бультерьер с мертвой хваткой, не отставала. Она зубами вцепилась ему в предплечье, Песков заорал от боли.

– Кухарки! Быдло несчастное! Всю вашу породу ненавижу! Все кругом заполонили! Дышать нечем!

Он потянулся к бронзовому орлу на столе – глупой статуэтке, которую подарили ему на какой-то праздник. Если раскроить им эту рыжую голову, то путь к свободе будет открыт…

Он дотянулся до статуэтки, схватил ее, замахнулся. Где-то далеко закричала барышевская жена. Пусть кричит, им все равно обеим конец.

И тогда у него будут деньги, свобода, новая жизнь…

Паша успел в последний момент.

Еще доля секунды – и бронзовый орел опустился бы на голову Нади.

Самойлов налетел на Пескова сзади, заломил руку и дал ему два коротких удара под дых. Песков завалился на бок и завыл.

Слабак оказался злодей – даже не попытался отбиться. СОБРу, собственно, и работы никакой не осталось. Ребята с автоматами выстроились вдоль стены и под масками наверняка улыбались.

– В чем дело? Какое вы имеете право? – ныл Песков, корчась в углу.

– Имеем, имеем, – успокоил его Паша.

– У вас есть санкция? Я требую адвоката! – Песков, держась за живот, сел и покосился на кейс, стоявший возле сейфа.

– Ты смотри! Грамотный! – восхитился Крайнов и открыл кейс. Там плотными рядами были утрамбованы пачки евро. Саня присвистнул.

– Гражданин Песков, вы арестованы по подозрению в организации покушения на главу компании «Стройком» Барышева, – объявил Паша.

– А еще в планомерном и злостном хищении денежных средств со счетов компании. Ну, это вам на Петровке лучше объяснят, гражданин Песков, – лучезарно улыбнулся Крайнов.

Тот зажмурился, отвернулся к стене и заскулил, как собака.

Надя помогла подруге подняться.

– Жива? – спросила она, ощупав Ольге затылок. – Сотрясение, ерунда. Когда Пашка меня на машине сбил, у меня вообще полголовы осталось. И ничего…

Она подвела Ольгу к Самойлову и гордо сказала:

– А это – Паша. Видишь, какой! Прям герой!

Самойлов очень смутился, когда Ольга пожала ему руку, а Надя поцеловала в щеку.

А собровцы точно улыбались под своими масками…

* * *

Парень с обожженной щекой больше не появлялся, хотя Дарья весь вечер прождала его в дешевой забегаловке для рабочего люда.

А она так хотела сказать ему, что метла – отличное средство передвижения! Забавное, стремительное и денег не стоит. Наверное, и хорошо, что не сказала – он бы опять ляпнул что-нибудь, над чем пришлось бы мучительно размышлять…

В общем, она вычеркнула из жизни этого парня и свои ночные пляски.

Она вычеркнула из жизни слезы в подушку и мысли о совести.

К черту.

Свою войну она проиграла. Где, когда допустила ошибку – разбираться не хочется.

Пусть подавятся их любовью, успешностью и благородством.

Она умеет проигрывать.

Утром Дарья достала из шкафа припрятанную пачку денег и пришла к Грозовскому.

Не постучавшись, дверь открыла ногой.

Дима посмотрел на нее холодно и вопросительно, будто знал, что она собирается сказать.

– Вот. – Дарья бросила перед ним пакет. – Нашла. Случайно.

– И что это такое? – спросил он, хотя отлично знал, что это.

– Похоже, деньги. Деньги, которые пропали. Вместе с Надеждой.

– И где же ты их нашла?

– Там. – Дарья сделала неопределенный жест в воздухе. – Среди бумаг завалялись. Представь.

– А ведь это твоих рук дело, да? – спросил Грозовский спокойно, будто это не было для него открытием. – Твоя работа?

Дарья с усмешкой посмотрела ему в глаза.

– Бред!

Подавитесь своей любовью…

– Да? Я так не думаю.

…Своей успешностью и благородством.

– Это твоя проблема, Димочка.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Пожалуй. А впрочем… Впрочем, я еще зашла к тебе сообщить… Что увольняюсь.

– Вот как?

– Ага. Привет передавай своей…

Даша развернулась и вышла из кабинета.

В коридоре к ней подбежала Катя.

– Даш, ты просила эскизы отксерить. Вот, десять копий, хватит?

Даша взяла эскизы и, веером подбросив их вверх, быстрым шагом ушла из агентства.

На улице ее поджидал парень с обожженной щекой. На том самом месте, где она впервые поймала его «Жигули».

Дарья остановилась, закурила и сделала ему знак рукой – уезжай!

Парень пожал плечами и пошел к машине, но не к раздолбанным «Жигулям», а к тонированному «Гелендвагену» AMG 500. Повернулся к ней правым красивым профилем, звякнул сигнализацией, сел за руль.

Дарья отбросила сигарету и побежала к нему.

– Давно хотела тебе сказать, метла – отличное средство передвижения, но неудобное, – заявила она, усаживаясь на пассажирское сиденье шикарного гиганта.

– Тетя Надя! – Машка и Мишка повисли на Наде, разорвав костюм по самодельному шву на спине.

Надя обняла детей, сграбастала в охапку обоих и расцеловала.

– Ну, что, мелкота! Соскучились? Ах, вы мои зяблики!

По лестнице спустилась няня, уставилась на Надю с ужасом, потом посмотрела на Ольгу тоже с неописуемым ужасом: все? Я уволена?

Ольга усмехнулась, а Надя не без торжества спросила:

– Может, хоть сейчас-то воды дашь? Пить хочу!

Няня помчалась на кухню, потеряв по дороге тапки и едва не упав на повороте.

Ольга и Надежда одновременно прыснули, захохотали, схватившись за животы.

– Ой, не могу, ты видела? – сквозь смех выдавила Надя.

– Пойдем, я тебя одену, а то страшно смотреть.

Ольга обняла ее и повела в спальню.

Ей подошел бежевый брючный костюм, молочная блузка и белые туфли-лодочки. Надя хотела еще повязать оранжевый шейный платок, но Ольга сказала, что он «из другой оперы».

– Ну как он мог, вот скажи мне, как он мог?! – вопрошала Надежда, крутясь перед зеркалом. – И презентация эта! Век не забуду… И дядьку с теткой моих обидел. Это же выходит, он меня ни во что, понимаешь, ни во что не ставит!

– Ставит он тебя, ставит, – улыбнулась Ольга. – Он тебя, дуру несчастную, любит!

– Нет… не любит он меня… – Надя села рядом с ней на кровать, чувствуя, что сейчас заплачет.

– Вот балда! – обняла ее Ольга. – Да он тут места себе не находил! Морги обзванивал, в нашу с тобой дыру мотался, а ты? Моя милиция меня бережет! А что? – захохотала она. – Очень даже запросто! Может, ты свое счастье упустила? А?

Надя швырнула в нее подушкой и тоже засмеялась, представив себя лейтенантшей.

Они повалились на кровать, упали рядом, в обнимку.

– Это же надо, что придумала! Взяла и пропала! – продолжала возмущаться Ольга.

– Я, когда о нем думаю, – прошептала Надежда, – у меня даже голова кружится. Я боюсь, его увижу и в обморок грохнусь. Знаешь, я ведь думала, что Диму никогда больше не увижу, понимаешь? Никогда… – Надя достала из пиджака голубые носочки и показала Ольге. – Вот. Видишь, что у меня…

– Ой! – подскочила Ольга. – Что это?

– Димка-маленький у меня будет. А большой пусть своих однокурсниц любит.

– Идем! – вскочила Ольга. – Немедленно идем к Димке!

– Я боюсь.

– Идем, дурочка! Ой, Надька… – Ольга обняла подругу. – И вправду не на пользу тебе любовь. Что ж мне теперь, всегда тебя на веревочке водить?

– Не знаю, – вздохнула Надежда.

– Ну, может, тогда ну ее, любовь эту? – хитро подмигнула Ольга.

«… Набить морду однокурснице и заставить Грозовского жениться?»

– Пошли, – решительно встала Надежда.

Если бы в «Солнечном ветре» приземлилась тарелка с инопланетянами, такого фурора точно бы не было.

– Надежда! – крикнула с ресепшен Лена, и из кабинетов повалили сотрудники.

– С ума сойти!

– Где ты пропадала?!

Подлетел Тимур, завопил:

– Кого я вижу! Благодетельница вернулась!

И поцеловал Наде руку, чего за ним отродясь не водилось.

– Кудряшова! – пробилась бухгалтерша через толпу и внимательно осмотрела Надю, словно убеждаясь в ее материальности. – Нашлась?! Просто чудо какое-то… И деньги нашлись, и сама появилась!

– Какие деньги-то? – не поняла Надя, вопросительно посмотрев на Ольгу.

– Понятия не имею. – Та отбила Надю у восторженной толпы и повела ее к кабинету Грозовского.

– Да, да, я понимаю… Хотелось бы уточнить по тиражу. Нет, десять тысяч – это совсем другое дело. Да… и деньги другие… А что они предлагают? – Дима разговаривал по телефону, но ему дела не было ни до денег, ни до тиражей, ни до предложений.

Сейчас он положит трубку и помчится на телевидение. Там есть передача такая, где пропавших людей ищут. И очень многих находят…

Он выслушал предложение, ничего не понял, ответил невпопад и положил трубку.

Надо только фотографию взять.

Дима снял со стены Надин портрет размером метр на два, огляделся…

Вроде ничего не забыл…

Идти с такой большой фотографией было неудобно, и он стал скатывать ее в рулон…

В этот момент распахнулась дверь.

На пороге стояла Надя.

Дима решил, что он чокнулся, – поэтому зажмурился и принялся скатывать фотографию чуть быстрее.

– Ну вот что ты делаешь, а? Ну помнешь ведь, помнешь… – весьма скандально прозвучал Надькин голос.

Грозовский открыл глаза. Надя не исчезла. Она смеялась и плакала одновременно.

Нужно было обниматься и целоваться… Но он не смог.

Он зарыдал и захохотал. И развернул перед Надей ее портрет – метр на два.

– Вот… По телевидению тебя хотел… По центральному…

– С ума сошел… У меня ж тут один глаз больше другого… И губы, губы-то не мои… Где ты у меня губы такие видел?

Оказалось, ничего нет труднее, чем готовиться к свадьбе.

Что там жуткий канат над бездонной пропастью из дурного сна, что там отсутствие документов, голод, холод и жизнь без крыши над головой по сравнению с теми муками, которые испытывала Надя, выбирая свадебное платье…

Ей все нравились. И ни одно не нравилось.

У нее голова кругом шла от белых кринолинов, ее подташнивало, и она даже пыталась уговорить Ольгу удрать из свадебного салона, а замуж выйти… в джинсиках и маечке. Или в юбочке и кофточке.

– Ага, рядом со смокингом и бабочкой, – фыркнула Ольга. – Ты что, Димку не знаешь? Он вырядится как франт, да и гости…

Выбор они остановили на длинном шелковом платье цвета слоновой кости.

– Все-таки, может, без фаты? – взмолилась Надежда, рассматривая себя в зеркале. – А то я ж не первый раз замуж выхожу…

– Зато последний. – Ольга была неумолима. Она подала Наде фату длиной с товарный поезд. – Смотри, какая красота!

– Ой! Оля… Ой! – Надя чуть не заплакала, представив, как будет справляться с этим воздушным шлейфом.

– Ну что? Что ты ойкаешь? – Ольга сжалилась, принесла фату покороче, но захватила длинные перчатки.

– Перчатки-то зачем? Ну вот скажи, зачем мне перчатки? Что, у меня руки мерзнут, что ли?

– Ну, а перчатки чем тебе помешали?

– Не знаю… я не знаю… Только у меня зубы стучат. Слышишь?

Ольга прислушалась.

– Нет!

– Ну ты послушай, послушай…

– Не выдумывай!

– …и туфли…

– Что? Жмут?

– У меня никогда таких красивых туфель не было.

– Ф-фу! С тобой с ума можно сойти! А ведь еще букет невесты нужен, подвязка, сумочка, украшения…

– Ну хоть без подвязки-то можно?

– Можно, – махнула рукой Ольга.

…А перед загсом Надя неожиданно струсила – до дрожи в коленках, до заикания, до холодной испарины… Неужели эта роскошная свадьба, эти холеные гости и красавец-жених в смокинге имеют к ней какое-то отношение?

– Замерзла? – наклонился к ней Дима, почувствовав ее дрожь.

– Неужели это не фильм, не мечта, не фантазия?..

Оказалось, Надя произнесла это вслух.

– Я тоже страшно боюсь, – прошептал Димка в ответ. – Сердце, как у зайца, колотится… Как это так – взять и жениться? Как это – женатыми быть, Надька?

– Может, сбежим? – прошептала она. – Пока не поздно…

– Поздно, – серьезно сказал Грозовский. – Я тебя люблю.

– И я люблю…

– Значит, на эшафот! Вместе, матушка! Шаг в сторону – расстрел!

Они крепко взялись за руки и переступили порог загса под одобрительные крики гостей и хлопки шампанского.

Словно с обрыва прыгнули…

Нет, словно вместе взлетели…

Марш Мендельсона Надя слушала с упоением, кольцо на Димкин палец надела твердой рукой, перед камерами позировала с удовольствием…

Страх сменился восторгом и уверенностью, что счастье не призрачно, а очень даже материально и осязаемо.

Ее, Надино, счастье, самое счастливое счастье в мире!

Потом был ресторан «Седьмое небо», и вся Москва словно пала к Надиным ногам.

За столом она то и дело проверяла кольцо на пальце – не потеряла ли? И все время забывала, на какой оно руке – левой или правой. И сердце ухало вниз, когда она, не нащупав кольца, едва не вскрикивала от ужаса, и возвращалось на место, когда кольцо наконец находилось на правильном месте – безымянном пальце правой руки…

Первой «Горько!» крикнула Наташка. Однокурсницу поддержал ее муж, Ольга, Барышев, а потом и все гости, которых было, если она ничего не напутала, двести человек.

Грозовский встал, Надя тоже.

Двести человек требовали от них поцелуя так, что едва не вылетали стекла во всей Останкинской башне.

Дима обнял Надю, крепко прижал к себе, и… они остались одни во Вселенной, несмотря на кричащих двести человек, несмотря на пулеметную очередь вспышек фотокамер, несмотря ни на что…

– Двадцать один, двадцать два, двадцать три, – считали длительность поцелуя гости.

– Димка…

– Ну что? – спросил тот, недовольный прерванным поцелуем. – Рекорд не даешь поставить!

– Я бы каждый день выходила за тебя замуж!

– Я тебе это организую. Легко!

– Каждый миг!

– Платьев не напасешься… Но я что-нибудь придумаю.

– Придумай, Дим…

– Почему сачкуете?! – прогремел барышевский бас. – А ну все сначала! Горько! Один, два, три…

Димкины губы слилилсь с ее в одно целое – в материальное, осязаемое, самое счастливое Надино счастье…

– Значит, паспорт ей выписали, – вздохнула Анна Степановна, подкладывая Паше в тарелку котлетку. – Все, значит, образовалось у ней…

– Все нормально, – отрезал Паша. – И паспорт выписали, и вообще. Я ж тебе уже говорил.

– Ну, хорошо… А то меня все спрашивают, чего с ней да где она.

– Кто спрашивает-то?

Сын, после того как его повысили в звании, стал просто невыносим. Разговаривал с матерью, как с подчиненной. Все недоволен чем-то был, особенно если дело Нади касалось.

– Кто, кто? Люди.

– Понятно.

– И про тебя спрашивают.

– А про меня-то что?

– Что, что? Все то же! Уж, почитай, лет десять как спрашивают.

Паша молча жевал, сосредоточенно глядя в окно. Он с детства так жевал и в окно смотрел, когда злился на что-то.

– Чего молчишь-то? – Анна Степановна еле сдерживала подступившие слезы.

– А что говорить? – Паша встал и поцеловал ее в щеку. – Спасибо, мам…

– Видать, никогда мне внуков не дождаться! – Она все же дала волю слезам, пусть видит, как мать измучил этим тоном своим недовольным, работой опасной, неустроенной своей личной жизнью…

– Дождешься, дождешься, мам. И внуков, и вообще…

– Да какие ж внуки, если ты никак не женишься?!

Паша вдруг улыбнулся, как прежде – когда еще лейтенантом был, – и достал из внутреннего кармана фотографию.

– Это чего?

– Я тебя давно с Галиной познакомить хотел, да боялся. Ты ведь у меня строгая…

– С Галиной? Ну-ка, дай-ка сюда.

Анна Степановна надела очки и взяла фотографию. Со снимка на нее смотрела рыженькая милая девушка.

– Ну что ж, ничего, ничего, сразу видно, хорошая девушка, – одобрила она, а про себя с грустью подумала: «На Надьку только уж больно похожа…»

Как-то так получилось, что они с Сергеем не разговаривали на эту тему. Просто поняли друг друга без слов, без намеков, без необходимого в таких случаях «семейного совета».

Утром Ольга заказала в салоне новую детскую мебель, а вечером Сергей положил на стол билеты на самолет.

– Завтра едем, – буднично сообщил он. – Я все узнал, устроил, со всеми договорился…

Ольга не стала спрашивать, что он узнал, что устроил и куда они едут – и так было понятно. Она прижалась к нему, положила на грудь голову, а он погладил ее по волосам.

– Я новую детскую мебель заказала, – сообщила она.

– Это правильно, детской мебели много не бывает, – засмеялся Сергей.

– Как ты думаешь, гардеробную можно переделать в Костину комнату?

– Вот еще! Комнату Костика сделаем в нашей спальне, а сами… – Сергей задумался, что-то прикинул в уме и улыбнулся. – А сами надстроим третий этаж. Тесновато что-то стало.

– Сережа, а что мы Маше и Мише скажем?

– Как что? Что у них братик появится! Не переживай, – Барышев подмигнул Ольге. – Им не привыкать.

В самолете Сергей вспомнил свой сон – беременная Ольга машет ему рукой. Теперь понятно, почему беременная. А рукой махала, потому что, если б не Зойка, он бы погиб.

Сказали бы ему еще полгода назад, что он будет разгадывать свои сны! Сергей и снов-то никогда не видел или не помнил их…

…В Октябрьске лил проливной дождь и дул пронзительный ветер.

Спускаясь по трапу, они держались за руки, как заговорщики. Ольга все время пыталась побежать, но Сергей ее останавливал.

– Да куда же ты из-под зонта, промокнешь!

– Пусть! Только бы побыстрее…

Сергей вскинул руку, и возле них остановилось такси.

– Только побыстрее, – бормотала Ольга, усаживаясь в машину. – Сердце так и болит за него…

– Оль, не переживай, – Сергей крепко сжал ее руку. – По моей просьбе с Костей работают опытные психологи, он знает, что мамы больше нет, он ждет нас…

Дождь, хлеставший за окном, вдруг в одно мгновение утих, и выглянуло яркое, слепящее солнце.

– Вон! Сережа, это он! – Ольга показала на худенького мальчика, стоявшего на крыльце интерната.

У него были огромные серые Зойкины глаза и бледная, почти прозрачная, кожа.

– Оль, ты ж его только маленьким видела и сразу узнала?

– Остановите!

Такси еще не успело затормозить, а Ольга уже выскочила и побежала, неловко подвернув ногу и едва не упав.

Заметив ее, мальчишка попытался удрать, но воспитательница придержала его за плечи. Она наклонилась к нему и зашептала что-то на ухо…

– Хороший пацанчик, – одобрительно сказал таксист Барышеву.

– Мой, – улыбнулся Сергей и быстро пошел за женой.

…Ольга понимала, что надо бы поосторожнее, поделикатнее, но сделать с собой ничего не могла.

– Мой мальчик, мой, мой… – прижала она к себе Костика. – Я теперь твоя мама!

Костик обнял ее – сначала недоверчиво, потом все крепче и крепче…

– Мама? – переспросил он.

– И папа! – Барышев подхватил его на руки. – Папа тебе тоже пригодится.

– Пригодится, – согласился Костик. – А ты на велосипеде меня научишь кататься?

Барышев, задумавшись, почесал затылок.

– Я, сын, видишь ли, сам, того… не очень умею на нем кататься.

– Тогда я тебя научу! – засмеялся Костик и закричал воспитательнице, стоявшей в дверях приюта: – У меня теперь и мамка, и папка есть! И мамка, и папка!