* * *

Когда вы подолгу всматриваетесь в бездну,

бездна, в свою очередь, всматривается в вас.

Фридрих Ницше

– Но ведь я точно знаю. – Она понизила голос и придвинулась почти вплотную. Он откинулся на спинку кресла, чтобы она не дышала ему в лицо. – Я знаю совершенно точно, что меня хотят убить!

И она горделиво выпрямилась, чтобы насладиться эффектом, повела очами и даже закинула ногу на ногу – со второй попытки.

“Ох-хо-хо, – подумал Архипов. – Кажется, я попал”.

“Кажется, я влюбился, – сообщал один придурок другому в телевизионной рекламе. – Кажется, наш поезд ушел, – отвечал второй, менее романтический придурок”.

“Кажется, мой поезд ушел”, – вслед придурку решил Архипов.

– Что же вы молчите? – осведомилась она и сняла шикарно закинутую ногу. – Вы думаете?

– Думаю, – признался Архипов.

Он думал, зачем открыл дверь. Сидел бы в кресле, пил пиво и смотрел телевизор. Джентльменский набор, предел мечтаний любого мужчины.

Нет, черт побери, понесло его дверь открывать!

– Вы что?.. – вдруг встрепенулась она. – Вы… быть может… мне не верите?!

Он посмотрел на нее. Лицо, раскрашенное, как у японской деревянной куклы – щеки белые, брови насурьмленные, в ниточку, губки алым бантиком, – выражало искреннее и неподдельное изумление.

– Нет, – сказал он поспешно. Еще не хватало, чтобы она сию минуту начала его переубеждать! – Я вам верю! Только кому может прийти в голову вас… – Он вздохнул. – …убивать?

– Темным силам, конечно, – объяснила она с некоторым удивлением. – Кому же еще?

– Ах да, – спохватился Архипов. – Темным силам!

Он покрутил в руке стакан и предложил с надеждой:

– Хотите пива, Лизавета Григорьевна?

– Пива? – переспросила она, как будто он предложил ей желчь горбатого единорога пополам с кровью африканского ящера. – Нет, благодарю вас. Я не пью пива. Я пью из родников души.

– Пиво из родников души? – не поверил Архипов.

– Да не пиво! – с досадой воскликнула Лизавета. – Энергию! Вы пьете ваше пиво затем, чтобы заряжать, искусственно подстегивать тело и нервы, а мне этого не требуется. Мне хватает энергии из глубин души. Человеческая душа есть средоточие энергии и вселенских истин.

– Да-а, – протянул Архипов – знаток вселенских истин.

Лизавета снова доверительно придвинулась к нему.

– Если бы вы согласились на простой эксперимент, очень коротенький, то сами убедились бы, насколько глубока энергетика вашей души. Ибо для нашей души нет земных границ, и космическая энергия пронзает…

– Нет, спасибо, – испуганно отказался Архипов, – я уж лучше пива.

Он проворно вскочил с кресла и за спиной у Лизаветы потрусил на кухню.

Темно-синий холодильник “Бош” приветливо осветился, когда Архипов открыл его, и выдал ему еще одну бутылку пива. Бутылка была приятно увесистая и холодная. “Бош”, как и Архипов, признавал только одну энергию – электрическую.

Потянув, сколько было прилично, Архипов вернулся в комнату. Он смутно надеялся, что за это время Лизавета куда-нибудь исчезнет из его квартиры, но она не исчезла.

– Образ бога есть у каждого человека, – сообщила Лизавета, едва завидев Архипова с пивом, – и у каждого он свой.

– Ну и что?

– И образ этот в земное стремится воплотиться бытие. – Почему-то теперь ее понесло выражаться высокопарно. Белым стихом, можно сказать.

Архипов пожал плечами и налил пива в стакан. До края поднялась снежная плотная вкусная пена.

В его земное бытие сегодня днем воплотился образ партнера, который решил было увести налево выгодный заказ. Архипов попытался вразумить партнера, но так до конца и не понял, вразумил или нет. Если нет, придется продолжить, чего Архипову совсем не хотелось.

– Так что за темные силы хотят вас убить?

– Сущность разрушения.

Архипов поперхнулся пивом и закашлялся.

– А зачем… сущности разрушения убивать вас?

– Затем, что я связываю вместе три плана бытия.

Архипов решил, что ни за что не станет уточнять, что это за три плана.

В детстве у него была книжка, где маленький мальчик предлагал собаке читать. “Нет, – отвечала собака, – я дом стерегу, поноску несу, за уточкой слежу, воров пугаю. Будет с меня и этого”.

Сейчас Архипов думал, как эта собака: “Я сижу, делаю лицо, громко не кричу, ногами не топаю, слушаю. Будет с меня и этого. Вдаваться в подробности – ни за что”.

Лизавета подождала, надеясь на бурный всплеск интереса с его стороны, но он отпил пива и продолжал учтиво молчать, глядя мимо нее в угол.

– Я мешаю! – наконец с трагическим пафосом выдохнула Лизавета. – Меня нужно уничтожить. Ведь я многим преграждаю путь!..

– Инопланетянам? – проявил осведомленность Архипов. Как раз вчера он заснул под “Секретные материалы”.

– При чем тут инопланетяне? – слегка обиделась Лизавета. – Инопланетяне сейчас заняты своими дисками, им не до нас.

– А что такое у них с дисками? Проблемы?

– Да ерунда, – небрежно ответила Лизавета. – Просто завод, который их выпускал, запрограммирован на выпуск разных изделий. Заводы у них многофункциональные, и сейчас компьютер по ошибке перевел их все на производство шлангов. И производство дисков встало.

– Ужасно, – посочувствовал Архипов.

– Еще бы! – согласилась Лизавета. – И все-таки, Владимир Петрович, что мне делать?

– В смысле производства дисков? Или шлангов?

Лизавета посмотрела на него с печалью и укоризной.

– С моей приближающейся смертью. Я ее не боюсь, но девочка останется совсем одна!

Архипов смутно помнил, что несколько лет назад Лизавета взяла к себе то ли дочь сестры жены двоюродного брата, то ли сестру жены брата троюродного племянника, то ли племянницу тещи шурина, то ли вовсе чужую девчонку. Архипов ее никогда не видел или видел, но не замечал.

– Если не хотите, чтобы девочка осталась одна, вам нужно соблюдать осторожность, – глубокомысленно заметил он. – Не выходить в темное время суток. Может, нервную систему полечить.

– Да разве можно уберечься от сущности разрушения?!

– А что? Нельзя?

Лизавета сокрушенно покачала головой. Архиповская тупость ее ужасала. Он долил в стакан пиво.

– Так… чем я могу помочь?

– Девочку не оставьте, – просвистела Лизавета и приложила ладони с растопыренными пальцами к щекам. – Если что случится, не оставьте девочку!

– Да ничего не случится! – с досадой сказал Архипов. – Что вы выдумываете, ей-богу, Лизавета Григорьевна! Сколько мы с вами уже беседуем? Минут сорок? И все про сущность разрушения и инопланетные диски!

– А что? – спросила Лизавета и отняла руки от щек.

– Да ничего! Чушь все это!

– Это не чушь, – медленно начала Лизавета, – это истина. Божественная истина.

– Божественная истина в том, что сейчас полдевятого, а у меня еще полно работы.

– Владимир Петрович, вы можете не верить ни в образ бога, ни в сущность разрушения, ни… ни во что, – тут она внезапно горько всхлипнула, как будто Архипов оскорбил ее, но постаралась держать себя в руках. – Я, например, нисколько не верю в ваши элементарные частицы, но я же не говорю вам, что их нет!

Архипов тоже имел об элементарных частицах самое смутное представление, и ему стало стыдно. Он достал сигареты, но закуривать не стал.

– И все-таки, почему вы решили, что вас хотят убить?

– Я чувствую колебания материи, – всхлипывала Лизавета. – В последнее время они стали очень ощутимы. Особенно когда я выхожу из дома.

– И где колебания материи сильнее всего? Вы чувствуете?

Лизавета посмотрела на него. В глазах у нее стояли самые настоящие, чистые и горькие слезы.

“Человек и впрямь может убедить себя в чем угодно”, – подумал Архипов.

– Возле Чистых прудов, – призналась Лизавета, – знаете, даже когда я просто стою на балконе и смотрю в сторону Чистых прудов, я чувствую, как начинает вибрировать материя.

– Это потому, что под площадью работает отбойный молоток, – объяснил Архипов глубокомысленно, – там строят подземный гараж. Я вчера ехал с работы в двенадцатом часу и такие колебания материи чувствовал! Думал, выйду из машины, дам по морде этим… колебателям. И не вышел. Наверное, стоило, да?

– Вы все слишком упрощаете, Владимир Петрович. А это, по-вашему, что такое?

И она театральным жестом выхватила из складок своего немыслимого одеяния нож. Нож выглядел внушительно, зловеще блестел и был очень похож на хлебный.

– Это? – переспросил Архипов. – Это нож, по-моему.

– Это не просто нож! – Лизавета повернула его лезвием к себе. Лезвие было длинным. – Это сосредоточение сил зла, идеальное орудие убийства! Посмотрите на эти каббалистические символы!

Действительно, на черной ручке были то ли вырезаны, то ли намалеваны какие-то нелепые знаки.

– А… что это за символы? – От греха подальше он взял у нее нож и стал рассматривать. Рукоятка была пластмассовой, лезвие широким, сталь не слишком тонкой. Архипов поискал надпись “Мейд ин Чина”, но с первого взгляда не нашел.

– Это символы смерти, крови и убийства, – отчеканила Лизавета.

Архипов провел пальцем по лезвию: не так, чтобы очень острое, – а потом по рукоятке. Символы оказались даже не нацарапаны, а вырезаны.

– Это вы вырезали?

– Да что вы, Владимир Петрович! Что за кошмар вы говорите! Конечно, нет. Этот нож – предвестник убийства.

– Что значит – предвестник?

– Он предвещает смерть, – сказала Лизавета со сладким ужасом. – Он приходит, и следом приводит смерть.

– А как он к вам… пришел?

– Это тайна, не подвластная людям, – заявила Лизавета гордо. – Никто и никогда не видел, как он появляется. Никто и никогда не слышал звуков, свидетельствующих о его появлении. Порой мистические знаки предшествуют ему, как дождь кровавый или затмение небес.

– Он у вас давно?

– Два дня. Я проснулась утром и нашла его под своей кроватью. Я сразу поняла, что следом идет смерть.

– А мистических знаков что-то не было, – проговорил Архипов задумчиво. – Ни дождя кровавого, ни затмения небес третьего дня не наблюдалось. А? Не наблюдалось, Лизавета Григорьевна?

– Знаки могли быть невидимы.

– Ну конечно! – спохватился Архипов. – Невидимы!

Он еще поизучал нож, а потом осторожно положил его на стол. Рукоятка звякнула, и нож закачался из стороны в сторону. В широкой полоске лезвия отражался свет.

– Меня пытались столкнуть с лестницы, – сообщила Лизавета, пристально следя за его лицом. – Вчера. Я возвращалась из магазина уже довольно поздно, почти стемнело. Я поднялась на лифте, на нашем этаже свет почему-то не горел. – Теперь она говорила очень быстро. – Я спустилась до пятого этажа и стала искать ключ, там было светло. Я долго не могла его найти и наклонилась, чтобы поставить сумку, и в этот миг!.. – Она закрыла глаза. Нож все качался из стороны в сторону. – В этот миг меня схватили за ноги и стали тащить к перилам. Вы знаете нашу лестницу, Владимир Петрович!

Владимир Петрович лестницу знал.

Если чего и боялся Архипов – до судорог в позвоночнике, до холодного пота, до скрученного в спираль дыхания, – так это высоты.

Он не мог смотреть вниз со второго этажа. На третьем у него начиналась тошнота, а с десятого он хотел немедленно броситься вниз, сознавая одно – бездна ждет его.

Притягательная, холодная и волнующая. Предназначенная для него.

Он схватился за пиво, но стакан был пуст. Тогда он быстро закурил, забыв, что Лизавета “не выносит табачный дух”.

– И что произошло дальше?

– Дальше… – Она медленно опустила веки с нарисованными синими стрелами, как бы не в силах сопротивляться ужасающему видению, представшему перед ее мысленным взором. – Меня тащили, а я… боролась изо всех сил. Мне стало страшно, но я была уверена, что мой час еще не пробил. Не знаю, почему я была в этом уверена, но знала совершенно точно и…

– Что? – спросил Архипов.

– И мне удалось вырваться и дотянуться до звонка в соседнюю квартиру! У них всегда кто-то есть…

– Знаю.

Эту коммуналку, последнюю в доме, Архипов ненавидел всей душой и все про нее знал. Про нее все соседи все знали.

Трудно было не знать, когда периодически дядя Гриша, коммунальный слесарь, бывший метростроевец, и его жена Сергеевна, бывшая ударница пункта утильсырья, занимались воспитанием внуков Кольки и Лехи, в очередной раз водворенных в семью из детского приемника, а потом начинали праздновать что-нибудь, забывая долупить Кольку с Лехой, и принимались петь.

– Мой… убийца убежал, а я осталась на площадке, и, когда дверь открылась, я сказала, что на меня только что было совершено покушение. Вместе мы осмотрели их лестничную клетку, потом лаз на чердак, и…

– И что?

– Я нашла вот это, – шепотом провозгласила Лизавета.

Архипов посмотрел.

– А что это такое? – спросил он с любопытством.

– Круг.

– Я вижу, что круг, – сказал Архипов, – похож на деревянное колесо.

– Это подсвечник, – шепотом продолжала Лизавета и оглянулась по сторонам. – Очевидно, им пользовались во время каких-то тайных церемоний. Если церемонии были посвящены силам зла, значит… Значит, зло вскоре будет здесь.

– Зачем злу подсвечник?

– Никто не знает наперед, в чем сила и в чем слабость состоит.

– Ни сила, ни слабость не могут заключаться в подсвечнике, Лизавета Григорьевна, – сказал Архипов.

Мысль о бездне его отпустила, он вновь стал гладким и трезвым, как дверца холодильника.

Деревянное колесо было пыльным, совсем старым. Кое-где на нем висели длинные капли засохшего мутного воска. Архипов попытался определить цвет, и ему показалось, что белый. Сколько лет оно валялось на чердаке?

Дом был построен при отце народов Иосифе Виссарионовиче, известном любителе большого строительства.

Вполне возможно, что какой-нибудь бедолага или, наоборот, счастливец, получив здесь квартиру, перевез из арбатского домика, предназначенного на слом, весь свой скарб. В том числе и деревянный подсвечник из сельской церковки, где его дед служил протодьяконом. Дед-протодьякон нес в семью все, что могло пригодиться в хозяйстве, и деревянный круг принес. Вот этот самый.

– Почему вы решили, что он оказался на чердаке недавно?

– Потому что это обрядовая вещь, и она тоже несет в себе силу смерти!

– Господи! – взмолился Архипов. – Ну что вы говорите! Вы же взрослая, умная женщина, Лизавета Григорьевна! Ну, какая еще сила смерти?! Деревянное колесо!

Лизавета помолчала и пожевала губами.

– Значит, вы мне не верите? – сделала она неожиданный вывод.

– Ни единому слову, – признался Архипов, – вы уж простите. Нож ваша внучка могла найти в песочнице и по глупости притащить домой. Подсвечник лежал у нас на чердаке с тридцать восьмого года. На лестнице. – Тут вдоль позвоночника его опять продрал мороз. – На лестнице у вас просто закружилась голова, и вы чуть не упали. Я сто раз говорил, что нужны сетки. На следующей неделе куплю и поставлю!

– Значит, не верите? – уточнила она.

– Простите, Лизавета Григорьевна!

– Девочку не оставьте, – попросила она горько, – пропадет ведь. Совсем одна на свете.

– Вы еще лет тридцать протянете, – пообещал Архипов, – вырастите девочкиных детей.

– Моя смерть наступит очень скоро, – возразила Лизавета, и ему показалась странным, что она как будто ни в чем его не убеждает, а просто констатирует факт. – Я должна позаботиться о девочке. Пообещайте мне, что поможете ей, Владимир Петрович!

– Чем?!

– Окажете поддержку, – неумолимо гнула свое Лизавета, – не дадите пропасть. У нас нет ни одного кровного родственника.

– Так и я не кровный родственник!

Внезапно она стала его раздражать так сильно, что он даже встал из-за стола и подошел к окну. За окном был вечер, золотистые сумерки, Москва.

Угораздило его на ночь глядя влипнуть в историю с полоумной соседкой!..

– Вы хороший человек, – возвестила Лизавета, – у вас душа кедра. Я ясно это вижу.

– Что… у меня? – не понял Архипов.

– У вас душа кедра, – повторила Лизавета. – Это крепкое, сильное, верное дерево. Пообещайте мне, что не оставите девочку.

– У-уф, – выдохнул Архипов, покорившись, – хорошо. Я вам обещаю, что не оставлю девочку. А вы мне обещайте, что, если я умру раньше вас, вы будете кормить мою собаку.

Вышеупомянутая собака, моментально поняв, что говорят о ней, забила хвостом на круглой продавленной подушке.

– Не шутите так, – смиренно попросила Лизавета, – и… напишите мне обещание.

Большими шагами – так, что пес поднял голову и с недоумением проводил хозяина глазами, – Архипов ушел в кабинет и выдернул из папки листок бумаги, чуть не порвав его.

Лизавета за дверью негромко вздохнула.

– Как девочку зовут?! – крикнул он из кабинета.

– Маша Тюрина.

– Вот, – рявкнул Архипов, появляясь на пороге, и сунул сложенный пополам листок ей в лицо, – это расписка. Обещаю Машу Тюрину не оставлять. Не дать Маше Тюриной пропасть. Только не читайте вы это при мне, а то я с ума сойду!

– Спасибо, – прочувствованно поблагодарила Лизавета, – вся энергия добра на вашей стороне, хоть вы этого не понимаете!

– Не понимаю, – злобно согласился Архипов, чувствуя себя инопланетным заводом, который вместо дисков начал выпускать шланги.

Он выпроводил Лизавету, закрыл дверь, хотел читать свои бумаги, но не смог. По телевизору тоже не было ничего, что могло бы отвлечь его внимание от Лизаветиных бредней, и вечер прошел скверно.

Наутро он обо всем позабыл, потому что навалились дневные дела и заботы, а когда приехал вечером домой, дедок – вахтер сообщил ему радостно:

– А у нас жиличка померла. Соседка ваша, Лизавета Григорьевна. Я уже в жэк позвонил и душеприказчику ейному. Надо же такому случиться. Как знала, даже телефон мне оставила. “Позвони, – говорит, – Гурий Матвеевич, когда мой срок придет”. А я ей говорю: “Вы меня еще переживете!” Вот ведь как. Жил человек, да помер в одночасье! Все под богом ходим!

Наверное, это было не слишком красиво, не слишком умно и вообще верхом трусости, но Архипов к соседям не пошел ни в тот вечер, ни на следующий и на похоронах не присутствовал. Он вел наблюдение из-за собственной железной двери и вяло поругивал себя за то, что ведет.

На площадке то и дело возникали какие-то замшелые и не слишком чистые люди, проходили в соседкину квартиру, постно потупив глаза. Выйдя, подолгу стояли перед дверью и что-то тихо и настойчиво втолковывали друг другу.

Архипов понятия не имел, куда девалась девочка Маша Тюрина, которую он обещал Лизавете “не оставить”, и кто теперь варит ей кашу.

Ему не нравилось шевеление на площадке, было жалко Лизавету и досадно на себя – он был так железобетонно убежден, что она просто дура. А ее предчувствие оказалось правильным, хотя ни дождь кровавый, ни затмение небес так и не наступили.

Черт бы побрал это предчувствие! Архипов не верил ни в какие предчувствия, а вот поди ж ты!

Под вечер воскресенья явился сосед снизу.

Архипов в это время поднимал штангу, слушал тяжелый рок, грохотавший в наушниках, и обнаружил соседа, отразившегося в настенном зеркале, совершенно неожиданно для себя. Настолько неожиданно, что гриф штанги выскользнул из его потных пальцев, стремительно проехал по предплечьям и дал Архипову по шее в полном соответствии с законом всемирного тяготения, законом сохранения импульса, законом сохранения массы и парой-тройкой других основополагающих законов. После чего штанга грохнулась на пол.

Старый дом содрогнулся, Архипов взвыл и заматерился, вытаскивая из ушей пластмассовые штучки вместе с тяжелым роком, засевшим внутри.

– …не заперта, – растерянно говорил сосед. Пока Архипов не вырвал наушники, казалось, что тот просто шевелит губами. Теперь выяснилось, что он еще издает звуки. – Я вошел, я не думал, что вы заняты, Владимир Петрович.

– Я свободен, – неизвестно зачем возразил Архипов, – до следующей пятницы.

– Почему… до пятницы? – неуверенно удивился сосед.

– Вы ко мне по делу?

– Да-да, – спохватился сосед, – именно по делу!

– Тогда проходите туда, – Архипов распахнул двустворчатую дверь в гостиную, – я сейчас.

Шея болела, и стало ясно, что дальше будет только хуже. Завтра он, как новорожденный, не сможет самостоятельно держать голову, не говоря уж о том, чтобы ее поворачивать. Однажды он уже ронял на шею штангу и знал, что его ждет. Лучше бы не знать.

Принимать душ было некогда, хотя он взмок от волос до трусов, и пришлось наскоро полить себя из шланга, чего Архипов терпеть не мог.

Неужели он вправду дверь не запер?! Все из-за того, что подглядывал за соседской квартирой!

Очень недовольный собой и жизнью, он достал чистую майку, кое-как, застревая в рукавах, напялил ее и вышел в гостиную.

– Еще раз прошу меня… – с ходу начал сосед.

– Все в порядке, – величественно остановил его излияния Архипов. – Хотите минеральной воды? Хорошая вода, – он посмотрел на этикетку, – французская.

Сосед подозрительно покосился на зеленую бутылку и от хорошей французской минеральной воды отказался. Архипов налил себе в стакан. Сильно газированная вода зашелестела по стеклу, взорвалась тысячей мелких, почти невидимых фонтанчиков.

Народная мудрость номер один – если тебе навязали разговор или встречу, никогда не бери инициативу на себя. Сиди тихо, попивай минеральную воду – желательно французскую, – смотри доброжелательно. И помалкивай.

Архипов потер шею. Сосед вздохнул. Пауза затягивалась.

– Так что… э.. хм-м… что вы об этом думаете, Владимир Петрович?

– О чем именно, Гаврила Романович?

– Так вот… о соседке вашей, Лизавете Григорьевне?

– Я думаю, что она умерла, Гаврила Романович. Сосед дико на него взглянул.

– Да мы… знаем, – пробормотал он, – да мы, собственно, поэтому и… идем.

– Куда?

– К вам и в… милицию…

– Ко мне и в милицию идете? – поразился Архипов.

– Сначала к вам, – признался сосед, – мы так… решили. А потом в милицию.

Народная мудрость номер два гласила – никогда не вдавайся в подробности, если вопрос не имеет к тебе отношения. Собака не может читать. Она поноску несет, дом стережет, воров пугает, будет с нее и этого…

Архипов молчал. Сосед завздыхал с утроенной силой, как будто заработал пресловутый отбойный молоток на строительстве подземного гаража. Отбойный молоток или паровая машина Уатта. Или кого там?..

– Владимир Петрович, – умоляюще начал он, – мы не знаем, что теперь делать… Вы же видите, что происходит! Этого никак нельзя допустить! Никак! Еще чуть-чуть, и поздно будет, а вы единственный человек, кто хоть как-то!.. Мы же не можем пойти в Воронью слободку!

Вороньей слободкой в подъезде называлась та самая веселая квартира, единственная оставшаяся не расселенной, в которой обитали коммунальный слесарь с супругой-ударницей и внуками Колькой и Лехой и еще полтора десятка персонажей.

– Мы же не можем туда пойти! – поднажал сосед.

– А… зачем вам туда идти? Вы же хотели идти в милицию, – напомнил Архипов.

– Значит, вы согласны? – возликовал сосед Гаврила Романович. Архипов никак не мог вспомнить его фамилию – Я тоже уверен, что надо непременно в милицию, иного пути нет! А Генрих Павлович с третьего этажа уверяет, что милиция в данном случае нам никак не поможет, и Бригитта Феликсовна, его супруга, порекомендовала посоветоваться с вами. Значит, вы тоже считаете, что мы должны обратиться?

– Вы вполне можете обратиться, – уверил его Архипов и потер шею.

– А вы… подпишете?

– Что?

– Заявление.

– Какое заявление?

– В милицию. Подпишете?

– А о чем мы будем заявлять?

– Как о чем? – поразился сосед. – Не о чем, а о ком! Конечно, о вашей соседке!

– Покойной? – уточнил Архипов.

– Да нет! – начал слегка сердиться сосед Гаврила Романович. Как, бишь, его фамилия?.. – О ныне здравствующей, конечно!

Вот тут Архипов наконец-то понял, что совсем увяз. То есть абсолютно. Догадаться, о чем идет речь, на этой стадии было уже невозможно.

Пришлось сдаться, несмотря на народную мудрость и на ту собаку, что не могла читать. Архипов прислушался – его собственная собака не подавала никаких признаков жизни из-за прикрытой двери в спальню.

“Значит, на кровати валяется”, – решил Архипов.

– Гаврила Романович, – попросил он, – давайте все сначала. Я что-то упустил. Зачем нам в милицию и при чем здесь соседка?

– Да кто же еще?! – воскликнул сосед и даже привстал. – Ну, конечно, она! Лизавета Григорьевна со странностями была, несомненно, со странностями, но человек пожилой, уважаемый, а сейчас!..

– Что сейчас?

Придерживая кресло под худосочным задом, Гаврила Романович просеменил поближе, опустил кресло на паркет, а себя в кресло, и весь вытянулся в сторону Владимира Петровича.

– Это же… секта! – тревожно зашептал он. – Самая натуральная секта!

– Где? – удивился Архипов и даже оглянулся по сторонам. В зоне видимости никакой секты не оказалось.

– На вашей площадке! Господи, Владимир Петрович! Вы вчера вечером не слышали… песнопений?

Песнопения, которые вчера вечером слушал Архипов, исполняла группа “Led Zeppelin”.

– Вчера весь вечер и почти всю ночь! Они… пели. В квартире Лизаветы Григорьевны. И накануне. А эти люди на площадке? Я сегодня возвращаюсь из булочной, а они сидят на полу! Прямо на полу! На таких циновках, и все что-то жуют!

– “Дирол – сладкая черешня”? – предположил Архипов.

– Вы напрасно иронизируете, Владимир Петрович! Если они решили завладеть квартирой, нам не будет покоя никогда! Во всех газетах пишут про секты, какую страшную они представляют опасность для всех! А если это… сатанисты?! Это же скопление зла!

“Сущность разрушения, – вспомнилось Архипову. – Силы зла. Нож, похожий на хлебный, предвестник смерти”.

Лизавета умерла. Нож был прав, а он, Архипов, не прав.

– Да, – неожиданно для себя согласился он, – да. Какие-то люди действительно приходят. Вчера я целый день был дома и… да.

– Владимир Петрович, – взмолился Гаврила Романович, – дорогой вы мой! Что же нам делать? Если они облюбовали квартиру для своих… ритуалов, мы пропали! Начнется воровство, бандитизьм, – он так и сказал, с ударением на “изьм”, – наркотики, боже избави! Это она их привела! Еще покойницу не схоронили, как она уже привела секту! Конечно, квартира теперь свободна! Что хочешь, то и делай! А она одна осталась – ни тормозов, ничего!

– Кто – она? – осведомился Архипов, подозревая, что речь идет о девочке-сироте Маше Тюриной.

– Племянница, конечно! Мы, соседи, решили обратиться в милицию, но для начала поговорить с вами. Это Бригитта Феликсовна посоветовала. Ну, как? Подпишете заявление?

Архипов перевернул бутылку. Вода плеснула, зашуршала, осела на чистом стекле пузырьками. Архипов задумчиво смотрел, как они лопаются.

Девочка-сирота влипла в неприятности гораздо быстрее, чем предполагала ее прозорливая тетя или бабка. Какие-то люди действительно толпились на лестничной площадке, и их количество явно превосходило возможное число скорбящих Лизаветиных друзей и подруг. И вид у них был странный – правду сказал Гаврила Романович.

Как же его фамилия?.. Какая-то государственная фамилия – Гимнов или Гражданинов?..

– Владимир Петрович! – взмолился сосед. – На вас одна надежда и осталась! Вы у нас самый уважаемый человек в доме. – Архипов усмехнулся. – Вы же всегда помогаете! Вы же по-соседски никогда не отказываете! Вы же тут ближе всех к…

– Нехорошей квартире, – подсказал самый уважаемый человек во всем доме.

– Нехорошо, нехорошо в квартире! – моментально согласился Гаврила Романович. – Это уж точно! Что хорошего! Бригитта Феликсовна вчера пыталась выяснить у них, что они тут делают, и милицией пригрозила, и управдомом, а они улыбаются только и молчат! Это она так сказала, я сам ничего не видел и не заговаривал и вообще считаю, что с ними нельзя разговаривать! Только силой, только силой! И за сто первый километр!

– А вы знакомы с… племянницей? – неожиданно перебил его Архипов.

Гаврила Романович махнул рукой:

– Видел в подъезде и на улице несколько раз.

– Сколько ей лет?

– Лет? – удивился Гаврила Романович. – Не знаю. Лет тридцать. Может, тридцать пять.

– Или пятьдесят? – задумчиво предположил Архипов.

Конечно, он уж сообразил, что девочка Маша давно выросла из песочницы и вряд ли теперь ходит с синим пластмассовым ведерком, но то, что ей тридцать лет – или даже тридцать пять, – Архипова поразило.

Он ведь дал обещание “не оставить”. Он даже написал это на бумажке и сунул Лизавете в физиономию. Как он станет опекать женщину тридцати пяти лет?! Зачем ее опекать?! Лизавета все повторяла, что “девочка пропадет”, но в тридцать пять – хорошо, пусть в тридцать! – девочки уже вполне самостоятельны. Если она решила продать квартиру, бросить работу, очиститься и уйти в секту, чтобы там, на свободе, предаваться песнопениям, которые слышал Гаврила Романович, значит, Архипов ей помешать не сможет. Даже смешно надеяться.

Тем не менее соседи надеялись, а Лизавета взяла с него обещание “не оставить девочку”, и он его дал, черт возьми! Хорошо, что у него душа кедра, а не носорога. Была бы носорога, он бы сейчас кого-нибудь точно боднул. Например, Гаврилу Романовича – Думцева, Министерских, Беззаконова?..

– Милиция нас не спасет, – поморщившись, сказал Архипов и одним движением вылил в горло остатки колючей французской воды, – права Бригитта Феликсовна. В конце концов, ничего противоправного не происходит.

– Как?! – поразился Гаврила Романович. – А секта?!

– У них в паспортах не написано, что они секта! Скорее всего, указано, что прописаны на Сиреневом бульваре, дом триста пятьдесят, или на улице Бориса Галушкина, и вполне законопослушны!

– Так… что же делать? – упавшим голосом вопросил Гаврила Романович и дрогнул тощим телом, как будто уже влекомый невидимыми сектантами к жертвенному костру.

– Я поговорю с племянницей, – объявил Архипов. – Постараюсь выяснить, что это за люди и какие у нее планы в отношении… квартиры и песнопений.

– Только, пожалуйста, если можно, сегодня, – просвистел Гаврила Романович тревожно, – прямо сегодня, не откладывая, а то завтра вам на службу, а там, кто знает!..

– Сегодня, – пообещал Архипов и посмотрел на часы, – если она дома, конечно.

Гаврила Романович заблагодарил, закланялся и стал отступать в сторону входной двери. Архипов надвигался на него – как гора на муравья.

Когда дверь захлопнулась, вспомнилась наконец неуловимая фамилия.

Соседа звали Гаврила Романович Державный.

Державный, а вовсе не Беззаконных!

Архипов полежал в ванне с книжечкой – роман моднейшего Гектора Малафеева “Испражнения души”. Сам Гектор был изображен на лаковой обложке, которую хотелось лизнуть, – шляпа, поднятый воротник, прищур, контур щеки, сигаретка. В линии сочных губ, держащих сигаретку, известный цинизм и усталость, намек на пресыщенность. Красота. Архипов любил красоту. Примерно на пятнадцатой странице в ванную пришла архиповская собака, вдоволь навалявшаяся на диване. Она приблизилась, посопела и сунула холодный нос прямо Архипову в ухо.

Гектор Малафеев в это самое время составил из трехбуквенного, известного всем с третьего класса слова перевернутую пирамиду и галопом несся с верхней ее части, где оно было только одно, в нижнюю, где их насчитывалось штук двадцать. Архипов за ним не поспевал. Да и слово было, скажем так, излишне затасканным. Слишком уж часто встречающимся. Несколько передержанным, как разбухший огурец в бочке с рассолом.

Для того чтобы публично выразить свои мысли именно этим словом, уж лет десять не нужно никакого “гражданского мужества”. Может, поэтому супер – пирамида не вызвала в душе Архипова должного восторженного содрогания, и он обрадовался, что пришла его собака.

– Привет, – поздоровался Архипов.

Пес понюхал пену, брезгливо поморщился и мотнул лобастой башкой.

– Не нравится? А по помойкам шастать, значит, нравится?

Пес тяжело плюхнулся на задницу, зевнул и лязгнул чудовищными челюстями.

Порода называлась английский мастифф и относилась к разряду гигантских. Складки палевой лоснящейся шерсти прикрывали сто килограммов мускулов и литой плоти.

Мастиффа подарил партнер-англичанин, страшно гордившийся тем, что придумал такой отличный подарок.

Архипов назвал его Тинто Брасс – не англичанина, понятно, а пса – за томный взор и потрясающую целеустремленность в отношении противоположного пола, проявившуюся еще в детские годы, как страсть ко всякого рода революциям у маленького Володи Ульянова.

Когда Архипов в первый раз приехал с Тинто Брассом на свою бывшую дачу в гости к бывшей жене, бывшая теща засела на втором этаже и кричала оттуда, что ни за что не спустится, пока бывший зять не увезет “это чудовище”. Чудовище валялось на боку, занимало полтеррасы, и палевые лапы толщиной с хорошо развитую мужскую руку протянуло на середину пола, и теперь они всем мешали ходить. Впрочем, никто и не ходил, все боялись.

– Если опять на кровати валялся, – пригрозил Архипов Тинто Брассу, – я тебя выдеру.

Тинто покосился на хозяина, ухмыльнулся и отвернулся.

– Сейчас пойдем к девочке Маше Тюриной, – сообщил хозяин и положил Гектора Малафеева на деревянный стульчик страницами вниз, сигареткой вверх. – Девочка Маша перепугала всех соседей, а мы обещали ее не оставить.

Тинто Брасс вздохнул. Лично он ничего не обещал и визиту к Маше предпочел бы прогулку по Чистым прудам.

Архипов вылез из воды, голый и мокрый прошлепал к телефону и набрал номер соседской квартиры – чтобы некуда было отступать. Идти к малахольной сектантке Маше не хотелось не только Тинто Брассу. Архипову не хотелось тоже.

Долго никто не отвечал, а потом трубку сняли, и слабый голосок пропищал:

– Алло…

– Здравствуйте, – сказал Архипов очень твердо, – меня зовут Владимир Архипов, я ваш сосед. Я могу зайти к вам минут через пятнадцать?

В трубке немедленно наступила глубокая тягучая тишина. Народная мудрость номер три – умей держать паузу, особенно если не ты ее взял. Держи до последнего и не суетись.

Архипов не суетился. Он переступил на ковре, изучил собственные мокрые следы, почесал бровь, переложил мобильный телефон с одного места на другое, вытянув шею, посмотрел, что там делает в ванной Тинто Брасс, и только тогда в трубке снова запищало:

– А… зачем?

– Что? – не понял Архипов.

– Зачем вы… хотите зайти?

– Я зайду поговорить с вами, если вы Маша Тюрина. Вы Маша Тюрина? – Он поймал себя на том, что говорит медленно и раздельно, словно не слишком надеясь на то, что Маша понимает человеческую речь.

– А… зачем вам со мной говорить?

– Я обещал Лизавете Григорьевне.

– Обещали… поговорить… со мной?

– Послушайте, уважаемая Маша Тюрина, – рассердился Архипов, – давайте встретимся и все обсудим. Собственно, я затем и звоню, чтобы договориться о встрече. Вы меня понимаете?

Маша Тюрина еще некоторое время молчала, как будто обдумывала теорему Больцано – Вейерштрассе, потом неожиданно пришла в сознание и пропищала, что Архипов может зайти.

– Ну, слава богу, – похвалил Машу Владимир Петрович и повесил трубку.

Как он станет с ней разговаривать, если она двух слов связать не может?! Вдруг у нее замедленное развитие или поражение центральной нервной системы? Или она алкоголичка? Или фанатичка – не зря Гаврила Романович слышал песнопения, а Бригитта Феликсовна видела “странно улыбающихся” людей!

Натягивая джинсы, Архипов думал, что, пожалуй, напрасно так легкомысленно отнесся к беспокойству Гаврилы Романовича, и почувствовал свое собственное беспокойство.

Оно всегда возникало в одном и том же месте – в позвоночнике, примерно в середине спины, и оттуда быстро растекалось вверх и вниз.

Если у Маши не все дома, быть беде.

Жить на одной лестничной площадке – дверь в дверь – с душевнобольной членшей “Белых братьев”, “Звездных сестер” или “Небесных странников” невозможно. Избавиться от них крайне трудно – как тараканы, они немедленно заполняют весь предоставленный объем, размножаются, укрупняются, входят во вкус. Тихий и чинный подъезд – коммунальный слесарь и его супруга, последние из могикан, не в счет – превратится в проходной двор, соседняя квартира – в ночлежку для “братьев, сестер и странников”. Архипову придется или платить милиции взятки, чтобы “взяли на контроль”, или разбираться собственными силами – ни того, ни другого ему не хотелось.

Что за Маша Тюрина?! Откуда у нее такая прыть?

Лизавета, хоть и была со странностями, но ни “братья”, ни “сестры” при ее жизни на площадке отродясь не появлялись.

Архипов подумал-подумал и вместо майки натянул классическую и чинную рубаху с длинными рукавами. Кто ее знает, эту Машу! Может, и впрямь душевнобольная!

Заслышав, что стукнула дверь гардероба, из ванной показался Тинто Брасс. Взгляд у него был вопросительный.

– Я раздумал, – объявил ему Архипов, – ты в гости не идешь. Маша Тюрина тебя принять не может. Еще очень большой вопрос, может ли она принять меня.

Тинто Брасс подошел и стал смотреть на Архипова в зеркало. Рубаха оказалась с дырками для запонок, и нужно было или вдевать эти самые запонки, или искать другую рубаху. Архипов подумал-подумал и закатал рукава. А что? Может, он сию минуту стирал? Или мыл? Или красил?

– Вернусь через десять минут, – пообещал он мастиффу. – Если будут звонить, отвечай, что я пошел в библиотеку, и записывай фамилии.

Тинто Брасс пообещал, что все исполнит в точности.

– Вот и хорошо.

Архипов открыл дверь – на площадке никого не было, и песнопения не слышались, – пересек гранитный квадрат и позвонил в квартиру напротив.

Он думал, что дверь будут открывать несколько часов – судя по скорости телефонных переговоров, – но она распахнулась в ту же секунду, как будто Маша Тюрина стояла под ней и ждала, когда он позвонит.

– Проходите, – предложил из темноты тусклый голос. – Только ботинки снимите.

Он сбросил ботинки.

– Куда проходить? – Архипов почти ничего не видел.

– За мной.

Ее он тоже почти не видел – так, копошилось что-то в полумраке, с виду похожее на человеческое существо.

Следом за этим существом он прошел длинным коридором, повернул и чуть не налетел на него, когда оно остановилось у двери в комнату. Дверь распахнулась. Солнечный свет ударил в глаза, и Архипов зажмурился.

– Что вам нужно?

Он разлепил веки и никого не увидел – только громадную квадратную комнату, залитую солнцем. Солнце вваливалось в широкие чистые окна, каталось на полированном паркете, путалось в хрустальных вазах и вазочках, струйками стекало с громадной люстры – его капли попадали Архипову в глаза, мешали видеть.

– Что вам от меня нужно?

Он повернулся спиной к солнцу и оказался нос к носу с ней. Она стояла у высоких дверей, прижавшись к ним спиною, как в кино.

– Мне нужно с вами поговорить, – пробормотал Архипов. – Меня зовут Владимир Петрович. А вас?

– Мария Викторовна. О чем вы хотите со мной говорить?

– О жизни и смерти вашей тетушки, – пробормотал Архипов, рассматривая ее, – или бабушки. Она вам тетушка или бабушка?

– Ее жизнь и смерть вас не касаются. Простите.

– Да ничего, – неторопливо сказал Архипов. – Вы правы. Не касаются.

После этого Мария Викторовна Тюрина как будто расслабилась и отлепила спину от двустворчатой двери.

– Можно я сяду? – попросил Архипов.

– Садитесь, – разрешила она равнодушно. Прошла мимо него и присела на краешек дивана. Руки стиснуты, плечи судорожно сведены.

Неизвестно, кого он ожидал увидеть.

Пожилую девушку в платке и черной юбке? Мышку-норушку в балахоне и тапках? Бледную поганку с псориазной кожицей, кладущую перед божницей земные поклоны?

На вид Марии Викторовне было лет двадцать. Впрочем, Архипов никогда не мог правильно определить на глаз женский возраст, непременно ошибался. На ней были джинсики, голубенькие и довольно потрепанные, зато безупречно чистые, и темная штуковина без рукавов, но с высоким горлом. Руки длинные и худые, совсем девчачьи, щеки розовые, волосы короткие и темные, собранные в невразумительный хвостик. Она оказалась очень высокой, почти с Архипова, и примерно раза в два уже. Что это Гаврила Петрович Державный так его дезинформировал?..

– Сколько вам лет? – мрачно спросил Архипов. Мария Викторовна взглянула на него и некоторое время помолчала.

– Двадцать четыре.

– Понятно.

Что нужно делать дальше, Архипов не знал. То есть когда шел, он знал, а сейчас позабыл.

– Мне скоро на работу, – тускло сказала Мария Викторовна, – через полчаса.

– А кем вы работаете? Опять некоторая пауза.

– Медсестрой в пятнадцатой больнице.

Архипов рассматривал ее, а она – свои сложенные на коленях руки.

Раньше он точно никогда ее не видел. Странное дело – каждый день он приезжал домой и уезжал на работу, а по выходным чаще всего бывал дома и знал всех соседей, которых было не слишком много в старом малоквартирном доме, но ее не видел ни разу.

Однажды Лизавета заманила его на “чай из трав”. Он помнил, что этот чай им подавали, а кто подавал – нет, не помнил.

Она молчала, и Архипов выудил из недр мозга народную мудрость номер три – про то, как надо держать паузу.

– Я хотел с вами поговорить, – вопреки мудрости начал он быстро, – и поэтому позвонил. Ваша тетушка просила меня… Вы знаете, что она была у меня за день до своей… кончины?

Мария Викторовна перевела взгляд со своих рук в центр ковра и ничего не ответила.

– Она просила меня вам помочь, если потребуется помощь.

– Мне ничего не нужно.

– Конечно, – согласился Архипов. Он бы очень удивился, если бы она продиктовала ему список “добрых дел”, которые он должен для нее сделать.

Если бы она не оказалась такой хорошенькой, молоденькой и несчастной, Архипов с чистой совестью наплевал бы на все свои обещания. Ему было неловко от того, что это именно так, а врать самому себе он не умел.

– Так кем вам приходилась Лизавета Григорьевна? Тетушкой? Или все-таки бабушкой?

– Она никем мне не приходилась. – И опять молчание.

– Послушайте, Маша, – произнес Архипов как можно значительнее, – мне нужно с вами поговорить, а вы почему-то упираетесь. У вас есть полчаса. Пойдемте ко мне, я сварю кофе, и мы поговорим. Пойдемте, это недалеко.

– Я не хочу кофе.

– Тогда чай.

– Чаю я тоже не хочу.

– Квасу? Спирту? Соленых огурцов?

Тут она улыбнулась – наконец-то.

– Огурцы тоже есть?

– Сколько угодно.

Улыбка пропала, как будто ее и не было. Снова заснеженная равнина, унылая и однообразная до крайности. Архипов начал раздражаться – какого черта он уж так-то старается?! Ну, не хочет она с ним разговаривать, пусть не разговаривает, ему-то что?! Он сделал попытку – попытка провалилась, и хватит сидеть, изображать дружеское участие и сочувствие!

Всему его участию вместе с сочувствием цена – грош, потому что он предлагал их исключительно из-за того, что у нее оказались длинные ноги и крепкая грудь.

– Ну что? Не станем кофе пить и есть огурцы?

– Нет.

– Отлично.

Архипов поднялся, чувствуя себя идиотом. Все из-за Лизаветы, поставившей его в такое дурацкое положение!

– Что за люди приходят к вам в квартиру? Заснеженная равнина вдруг ожила, как будто от первого дыхания надвигающегося урагана.

– Какие люди?

– Не знаю, – сказал Архипов резко, – я у вас хочу спросить. На площадке толчется народ, который валит в вашу квартиру. Соседи слышали какие-то песнопения, хотели милицию вызывать. Что это за народ?

Ураган улегся так же внезапно, как и поднялся.

– Это… мои друзья.

– Сколько их?

– Что?

Архипов вздохнул:

– Я спрашиваю, сколько их. В штуках. Сколько?

Мария Викторовна Тюрина уставилась ему в лицо.

Глаза были орехового цвета, пожалуй, с примесью янтаря. Народная мудрость номер четыре гласила – никогда первым не отводи глаз. Тот, кто дольше смотрит, сильнее. Тот вожак. Архипов рассматривал ее глаза со старательным равнодушием – как будто он только и делал целыми днями, что рассматривал женские глаза, и она дрогнула первой.

Все-таки вожак – он, Архипов.

– Зачем вы меня об этом спрашиваете?

Вот тут он сплоховал. Пока изображал равнодушие, забыл, о чем именно спрашивал. Но Мария Викторовна ничего не знала о существовании народной мудрости номер пять, которая гласила, что никогда не нужно бросать собеседнику спасательный круг. Он или выплывет, или утонет сам, без посторонней помощи.

Мария Викторовна круг бросила:

– Какое вам дело… сколько их? Зачем вам?

– Нам затем, что мы здесь живем, и нам никакие последователи культа Вуду не нужны. Или это адвентисты седьмого дня?

Тут Мария Викторовна Тюрина так перепугалась, что глаза у нее увеличились и как будто поплыли на побледневшем лице. Нос заострился, и оказалось, что он слегка обрызган веснушками. Архипов умилился. Не хотел, а умилился. Надо же, веснушки у нее, как у маленькой!..

– Я не знаю, о ком вы говорите, – пробормотала она. – Ко мне приходят только друзья.

– Из больницы номер пятнадцать? Врачи и сестры? Это они поют так, что все соседи слышат и пугаются?

– Никто не поет.

– Неправда.

– Владимир Петрович, мне нужно… уходить.

– Неправда. Вам уходить нужно через двадцать минут.

Она по-прежнему не смотрела на него, но его собственное имя, которое она бойко произнесла, странным образом его… задело. Как будто в том, как она его выговорила, было что-то очень интимное, личное.

– Ну, так как, Мария Викторовна? Она молчала только секунду.

– Никак. – Она решительно поднялась и распахнула двустворчатую дверь в кромешную тьму коридора. – До свидания.

Архипов ничего не ответил, большими шагами прошагал до входной двери, распахнул ее и через мгновение был у себя дома. Он уже вошел, когда услышал, как бахнула, закрываясь, соседская дверь, заскрежетал замок и на площадке все стихло.

В дальнем конце просторного холла показался величественный Тинто Брасс. Он посмотрел на Архипова и вопросительно мотнул башкой.

– Выперли, – сообщил Архипов, – взашей. Ему показалось, что мастифф закатил глаза.

– Да, правда! – энергично подтвердил Архипов. – Зря ты мне не веришь!

Тинто Брасс ухмыльнулся, и тут Архипов захохотал. Хохотал он долго и смачно – над собой, польстившимся на веснушчатый нос и длинные ноги Марии Викторовны Тюриной, медсестры пятнадцатой горбольницы, племянницы полоумной Лизаветы, которую он заверил распиской, что не оставит “девочку”.

Похохотав, он пошел варить кофе, вытащил из ванной Гектора Малафеева, проскакал вместе с ним по пирамиде из трехбуквенного слова и пустился в дальнейшие странствования по “Испражнениям души”. Мария Викторовна его больше не интересовала. Осталось, впрочем, маленькое предчувствие, зудевшее о том, что с ней он еще не оберется хлопот.

* * *

Архипов проснулся оттого, что рядом кто-то гулко и настойчиво колотил молотком в дно железной бочки.

– Ч-черт! – пробормотал Владимир Петрович и накрыл голову подушкой. Удары несколько отдалились, но не прекратились. Спать было невозможно. Архипов снял подушку и сунул в ухо палец.

Палец тоже не помог. Кроме того, спать с пальцем в ухе никак не получалось.

– Козлы! – в подушку сказал Архипов. – Уроды! До нас добрались!

Он был уверен, что молотком по бочке стучат строители подземного гаража. Колебание материи – так выразилась Лизавета Григорьевна.

Архипов сел и открыл глаза. Было темно и очень поздно. Именно поздно, а не рано. Он всегда точно чувствовал время.

Будильник показывал начало третьего.

Удары возобновились, и он понял, что никто не бьет молотком по бочке.

– Тинто! – позвал Архипов, встал и побрел по ночной квартире. – Ты что, с ума сошел?!

Тинто Брасс – темная неподвижная туша – стоял возле входной двери и гулко на нее брехал.

– Фу! – сказал Архипов с изумлением. – Что ты орешь? Ночь на улице!

Тинто Брасс, помимо небывалой внешней стати, отличался еще недюжинным умом. Архипов никогда не слышал, чтобы он лаял просто так, ни от чего. Он вообще почти никогда не лаял.

– Что? – повторил Архипов.

Тинто Брасс отвернулся от него, сунул нос в дверь и гулко брехнул, как будто гром ударил.

Шлепая босыми ногами. Архипов подошел и посмотрел в “глазок”. На площадке было темно.

– Ну и что? – опять спросил Архипов у Тинто. – Я ничего не вижу!

Мастифф не отрывал носа от дверной щели. Мощная спина напряглась, а палевые складки, серебрящиеся в лунном свете, казалось, стояли дыбом.

“Там кто-то есть, – вот как понял Архипов свою собаку. – Кто-то, кому там быть не положено. Я его чувствую, а ты нет, потому что ты всего лишь человек”.

Палевые складки встопорщились, и Тинто Брасс негромко зарычал. Архипов все всматривался в “глазок” – бесполезно, потому что ничего не угадывалось в плотной чернильной тьме, и он вдруг сильно встревожился.

Свет, черт побери! Почему не горит свет?! В их подъезде свет горит всегда. По крайней мере, Архипов, проживший здесь всю жизнь, не мог вспомнить случая, чтобы на площадках не было света. Хороший дом, хороший район, дедок караулит входную дверь – почему бы свету не гореть?

Выключили? Кто?! Зачем?! Да еще в два часа ночи!

Тинто опять зарычал, сунулся башкой и переступил тяжелыми лапами. Архипов вернулся в комнату и натянул джинсы. Стоять голым перед дверью, за которой явно что-то происходило, ему не хотелось. Где-то был здоровенный автомобильный фонарь, с которым он ездил на рыбалку. Роняя в потемках вещи, Архипов добыл фонарь и вернулся к двери.

Ах, как ему не хотелось геройствовать, как не хотелось!..

На площадке всего две квартиры – его собственная и сектантки – медсестры пятнадцатой горбольницы. Последний этаж, выше только чердак, где Лизавета нашла свое волшебное ритуальное, и хрен знает какое колесо.

Вряд ли кто-то среди ночи полез на чердак. Значит, этот кто-то на площадке. Значит, девочка Мария Викторовна Тюрина получила очередную порцию неприятностей сразу после его ухода.

Надо идти ее спасать. Конечно, надо. Архипов переступил с ноги на ногу, как Тинто Брасс, не отрывая глаз от черной дырки в двери, и не двинулся с места.

Сейчас он откроет дверь и пойдет спасать Машу. Все по правилам. Барышни вечно напуганы и несчастны, но не лишены известной строптивости и упрямства, за которые должны поплатиться. Робин Гуды всегда великодушны и снисходительны и опережают негодяя на один разящий удар меча. Ох-хо-хо…

Кто там может быть внутри чернильной ночной вязкости? “Белый брат” или “Небесный странник”? Или обычный жулик? Или кто-то пострашнее?

Тинто Брасс мотнул башкой, как будто сокрушаясь, что Архипов так труслив и туп.

– Ладно, ладно, – чуть слышно пробормотал его хозяин.

Он ударил по выключателю – желтый свет упал с потолка, сожрал мрак, – одним движением распахнул дверь на лестницу и зажег фонарь.

Широкий луч обежал стены и потолок. Прямоугольник света достал до противоположной стены, как будто сложившись пополам, и вознесся по ней вверх. Тинто Брасс фыркнул и выскочил на площадку.

– Назад, Тинто! – негромко скомандовал Архипов. – Назад!

На площадке никого не было – он понял это в первую секунду.

Зря готовился и боялся.

– Тинто!

Мастифф замер у двери напротив, опустив башку и напружинив спину.

– Ну, уж нет, – сказал Архипов, – туда я не пойду, можешь не намекать.

Тинто Брасс негромко зарычал – так что завибрировал шпингалет в оконной раме.

– Все, Тинто, – позвал Архипов, – хватит. Пошли домой!

Мастифф уперся могучим лбом в соседкину дверь, поднажал, и… дверь вдруг открылась! За ней было черно и как-то глубоко. Архипов вдруг подумал, что именно так должен выглядеть вход в ад.

Тинто Брасс не спеша, вошел в черноту и исчез, как будто канул в бездну.

Архиповский позвоночник вибрировал от беспокойства и страха. Кожа стала холодной и липкой, лягушачьей.

– Тинто, вернись! И прислушался.

Ни шороха, ни звука. Ему показалось даже, что он слышит, как тикают часы в его собственной квартире, возле его собственной широкой и удобной кровати, в его собственной хорошо и правильно устроенной жизни.

В чью жизнь его только что занесло? Марии Викторовны Тюриной, медсестры? Или покойницы Лизаветы Григорьевны?

Архипов вышел на площадку – ногам мгновенно стало холодно на граните, пальцы поджались – и оглянулся на свою дверь, за которой сияло электричество и было безопасно.

Он не станет закрывать дверь. Пока она открыта, остается смутная надежда, что в любой момент можно перестать геройствовать и вернуться.

Расширяющийся луч фонаря, прочертив по стене, затек в темный дверной провал, зацепился за угол старинного шкафа, уперся в тусклую раму какой-то картины и дальше, дальше, до стеклянной двери, которую Архипов не заметил, когда вечером был в этой квартире. Словно намертво связанный с широким лучом, следом за ним Архипов вошел в длинный коридор и осторожно двинулся дальше.

Вдалеке снова зарычал Тинто Брасс. Архипов замер и прислушался.

– Мария Викторовна! – позвал он негромко. Голос увяз в чужих стенах и чужих громоздких вещах. – Мария Викторовна, у вас дверь открыта! Ни звука.

Где, черт побери, в этой квартире зажигается свет?! Желтого луча было недостаточно, и в позвоночнике вибрировало и дрожало все сильнее. Это дрожание мешало ему, было больно и хотелось потереться спиной о что-нибудь надежное.

– Мария Викторовна! Вы меня слышите?

В ответ снова настороженно рыкнул Тинто. Фонарь в архиповской руке метнулся и замер.

Если она дома, почему не откликается? Почему открыта дверь? Что мог услышать мастифф, что так его встревожило? Выстрел, предсмертный вскрик? Глухой дробный звук, с которым падает тело?

Архипов споткнулся обо что-то и посветил себе под ноги. Деревянная скамеечка с изогнутой спинкой. Желтый луч выхватил из черноты туфли на длинных и тонких каблуках, валявшиеся нос к носу.

Выходит, она дома? Или это… нарядные туфли?

Он снова поводил лучом по стенам, как будто помазал светящейся краской, которая тут же гасла, едва он отводил фонарь. Смутное шевеление тьмы, как будто внутри что-то колыхалось, насторожило его. Луч замер, словно раздумывая, стоит ли светить туда. Архипов вдохнул, выдохнул, решительно перевел фонарь, но рассмотреть ничего не успел.

Откуда-то слева вдруг послышался странный звук, потом короткий вскрик, оглушительный грохот и вопль:

– Не на-адо!

Архипов ринулся на вопль, больно ударился, босая нога поскользнулась на паркете, лбом он въехал в какой-то острый угол, выматерился, куда-то выскочил. Совсем рядом гавкнула его собака, как будто пушка выстрелила.

Широкий луч выхватил блестящий складчатый бок, напряженно вытянутую шею и – бледное, перекошенное человеческое лицо, прямо перед собачьей мордой. Архипов зашарил правой рукой по стене, зажав подбородком фонарь, кажется, обрушил со стены очередной “натюрмортик”, и свет, наконец, зажегся.

Судорожно поднимая к лицу острые коленки, закрываясь руками, поворачиваясь худым плечом, на полу метался молодой человек в темной курточке и грязных ботинках.

Тинто Брасс величественно качнулся на колонноподобных ногах и непринужденно обнюхал физиономию молодого человека.

– Нет! – вскрикнул тот чуть не плача. – Нет! Да заберите вы собаку!

– Тинто, фу, – велел Архипов не слишком настойчиво. Покрутил фонарем, посмотрел в его зеркальную чашу и погасил. Мастифф придвинулся еще чуть-чуть ближе.

– Дверь была открыта! – заверещал его пленник. – Я звонил, звонил. А потом оказалось, что она открыта! Я вошел! Я ничего не брал! Ничего! Ну, на, на, обыщи! – И он стал выворачивать карманы и тыкать их в нос Тинто Брассу.

Тинто брезгливо поморщился.

– Так, – заявил Архипов, обретший почву под ногами, – давай быстро и по пунктам. Ты кто?

– Я?! Я… приезжий.

– Ты кто? – повторил Архипов и легонько ткнул босой ногой в жидкий бок.

– Я… приехал сегодня, – захныкал юнец и покосился на Тинто Брасса. – Да уберите вы ее, я собак с детства боюсь!

– Правильно делаешь, – похвалил Архипов. – Ты кто?

– Да родственник я! Родственник! И что вы на меня напали?!!

– Чей? Мой?

Юнец поднял на Архипова замученные красные глаза.

– Почему… ваш?

– Тогда чей?

– Ейный.

– Чейный – ейный? – уточнил Архипов.

– Манькин.

Манька, подумал сообразительный Архипов, должно быть, и есть Мария Викторовна Тюрина, поразившая его сегодняшнее воображение. Ах, нет, уже вчерашнее.

А вот это – то, что на полу, – родственник Марии Викторовны. А может, обычный жулик, которого Архипов “накрыл”.

Тинто Брасс “накрыл”, если уж быть справедливым до конца.

– Как тебя зовут?

– Меня? – По куриной шейке прошла приливная волна, вздрогнул острый кадык.

– Тебя.

– А… это… Юрий.

– Гагарин?

Юнец опять затеребил ногами в грязных башмаках и отдернул голову от подсунувшегося Тинто.

– Слушай, Юрий Гагарин, – сказал Архипов терпеливо, – я тебя в отделение сдам в два счета! Тут у нас что такое? Тут у нас кража со взломом? Это хорошее дело – кража со взломом! На тебя, урода, все кражи, какие только произошли в районе с девяносто восьмого года, повесят, и сядешь ты лет на семь как минимум. Я ж тебя с поличным поймал!

– Я не крал! – заскулил юнец. – Ничего не крал я!

– И дверь тоже не ломал?

– Дверь открыта была!

– Как тебя зовут?

– Макс!

– Фамилия?

– Хрусталев!

– Макс Хрусталев – шикарно, – оценил Архипов. – Откуда прибыл?

– Из… Сенежа.

– Где это?

– Где Литва.

– Литва-а? – удивился Архипов. – Ты, выходит, иностранец, Макс?

– Да уберите вы ее!

– Фу, Тинто!

– Не иностранец я! Сенеж с нашей стороны! Не с той!

– Ты профессиональный жулик? Вор в законе?

– Я не жулик!! Як… родственнице! К Маньке! А ее нет! А дверь открыта! А тут вы со своим… со своей!

– А… Манька? – быстро спросил Архипов. – Родственница твоя? Она знала, что ты должен прибыть с визитом? – Чего?

– Того! Ты без предупреждения приехал?

– Ну да! Я же и говорю! Дверь открыта была! Я звонил. Никто не открывал. Я дверь подергал, а она открылась! Я думал, может, спит Манька, а дверь забыла запереть! И вошел! А тут вы!

Архипов немного подумал. Рассказ звучал убедительно. На члена секты “Звездные братья” или “Сестры Иеговы” юнец не тянул. Хотя кто их знает, членов-то…

– Покажи билет.

– Чего?!

– Покажи мне билет на поезд. Или ты из своего Сенежа аэропланом Добирался?

– Нету у нас никаких… планов, – пробормотал юнец и полез в карман замызганной куртчонки. – Зачем билет-то?! Сказано, не жулик!

Билет нашелся, и Архипов внимательно его изучил.

Юнец с ненавистью посмотрел на непринужденного Тинто Брасса, и потом – с такой же – на Архипова.

– А что? – вдруг спросил он убито. – Манька тут… не живет больше?

– Манька – это Тюрина Мария Викторовна? – Архипов сунул билет в карман джинсов.

– Ну да.

– Еще утром жила тут.

– А вы… кто? Ейный муж, что ли?

– Я ейный сосед, – представился Архипов, – Владимир Петрович зовут меня. Неудачно очень ты прибыл. У Марии Викторовны тетушка умерла, а сама она как раз сейчас на работе. Так что придется тебе на лавочке дожидаться. У метро. Квартиру я закрою.

Юнец моргнул. У него был вид человека, который из последних сил брел до убежища и добрел, а оказалось, что это никакое не убежище, а груда пустых коробок, издалека казавшаяся домом. Архипов решил, что он сейчас заплачет.

Сочувствовать юнцу ему не хотелось. Ему вообще ничего не хотелось – только бы убраться отсюда обратно в собственную жизнь, в собственную постель и перестать играть в Робин Гуда.

Хватит пока. Для одной ночи даже слишком.

– А можно я тут посижу? – спросил юнец умоляюще и носом шмыгнул умоляюще. – Я, ей-богу, ничего не трону! Ничегошеньки! Я прямо тут… посижу, и все. Можно, а?

– Нет, – буркнул Архипов, – нельзя.

Юнец несколько секунд смотрел на него, а потом тяжело завозился, поднимаясь.

– Может, вы за мной последите, а я посижу?

– Я не стану за тобой следить.

– А ваша собака… не может последить? – Видно было, что ему очень не хочется на лавочку у метро.

– Моя собака сейчас вместе со мной пойдет в мою квартиру, и мы ляжем спать. Предупредил бы Марию Викторовну заранее, и ты бы спать лег.

– Да не мог я ее предупредить!

– Почему?

– Потому что не мог!

“Кто открыл дверь? – думал Архипов. – Или она сама забыла запереть, когда уходила на работу?”

– Где твои вещи?

– Все на мне! – огрызнулся юнец. Архипов посмотрел.

– Не густо.

– Мне подходит! Сам небось ва-аще голый! – Теперь, когда лавочка у метро стала неотвратимой реальностью, он хорохорился.

Архипов и вправду был в одних только джинсах и теперь сильно мерз, так что волосы на руках стояли дыбом и кожа собралась мелкими пупырышками.

– А в подъезд ты как попал?

Юнец с шикарным именем Макс Хрусталев сделал вид, что не расслышал. Слышал, слышал, а теперь внезапно перестал.

– Я спрашиваю, как ты попал в подъезд?

– Через дверь.

– А Гурий Матвеевич, конечно, решил, что ты почтальон или слесарь из жэка. Да?

– Не знаю я никакого Матвеича…

– Ты как в подъезд попал? – душевно спросил Архипов и душевно же положил юнцу руку на локоть. Локоть был острый и угловатый, весь как будто составленный из палочек и спичечек. Ладонь Владимира Петровича – шире раза в четыре.

– В окно! – выпалил юнец, дернул локоть и от этого движения повалился прямо на Архипова. Тот поморщился и, дернув за куртчонку, придал тощему телу вертикальное положение.

– Под носом у Гурия Матвеевича лез?

– Я подождал, пока он заснет! – закричал Макс и, кажется, всхлипнул. – Я долго сидел! Я под окном сидел! А он все не спал! Он все чай пил, зараза!

Старик пил чай. На столе в его каморке стоял блестящий самовар и выдыхал вкусные облака пара. Еще были широкая чашка с блюдцем, похожая на тазик, банка с темным вареньем – из банки торчала большая ложка, – желтый сыр на салфетке и толстый, густо обсыпанный маком бублик. Макс сидел под окном, слышал, как звякает ложка, шумит самовар, вздыхает старик, и ему так хотелось есть, что мутилось перед глазами и слюна не помещалась во рту. А старик еще газету читал, и отламывал от бублика, и клал на него толстый сыр, и это невозможно было вынести.

Сколько же он не ел? Дня два? Нет, три. Точно три.

Как сбежал из дома, так и не ел. Украсть не умел. Попросить боялся. Он только думал, как поест у Маньки. Маньки нет, а есть этот, почти голый, здоровенный, страшный. Что теперь делать?

– Ну, ладно, – согласился “здоровенный и страшный”, – в окно так в окно. Пошли, парень.

Он выключил в комнате свет, зажег фонарь и позвал свою собаку. Собака тяжело потрусила по коридору и выскочила на площадку. Возле входной двери Архипов задержался. Замок был новый, солидный, с блестящей титановой полоской. Он действительно запирал дверь. Только вот захлопнуть ее никак нельзя. Ее можно закрыть, повернув ключ. Закрыть, а не захлопнуть. Архипов подергал замок туда-сюда, потом пооткрывал и позакрывал дверь.

– Чего? – спросил Макс Хрусталев петушиным басом. Архипов промолчал.

Тинто Брасс замер у распахнутой двери в свою квартиру и тоже посмотрел на хозяина.

Архипов сквозь зубы произнес пространную тираду. Юнец гоготнул и смолк.

– Так, – сказал Архипов. Все-таки он никогда не забывал о том, что он – вожак. – Тинто, ко мне!

Пес подошел, глядя вопросительно.

– Лежать, – велел Архипов и показал на соседскую дверь, – сторожить!

Тинто Брасс длинно вздохнул, потоптался и с шумом рухнул на вытертый коврик.

– Молодец, – похвалил Архипов, – а ты давай за мной!

– Куда… за вами? – мгновенно перепугался Макс. – Я за вами не хочу!

– Я тоже не хочу, – признался Архипов, – но ничего не поделаешь. Давай, давай!

Он подтолкнул юнца в спину, еще раз оглянулся на площадку, где, развалившись, лежал Тинто Брасс, и прикрыл за собой дверь.

Черная тень в остроконечном колпаке шевельнулась в чернильном сгустке тьмы на лестнице. Шевельнулась и стала медленно отступать. Тинто поднял голову.

– Хорошая собачка, – прошелестела тень едва слышно, – хорошая собачка.

Тинто молчал, только смотрел настороженно. Тень еще шевельнулась и пропала, проглоченная мраком.

* * *

Первым делом Архипов натянул свитер. Шерсть неприятно кололась и терла кожу, как будто ставшую слишком тонкой. Вот как замерз!

– Значит, так, – приказал он, вытаскивая из гнезда телефонную трубку, – никуда не ходи. Садись здесь и сиди. Ему не хотелось, чтобы прыткий юноша Макс Хрусталев спер у него из дома что-нибудь ценное.

– Больно мне надо ходить! – огрызнулся тот и приткнулся на стул. И огляделся с первобытным любопытством. От любопытства он даже на минутку позабыл, что голоден и от голода шумит в голове и сводит желудок.

Ему показалось вдруг, что он попал в телевизор.

Вот он уходит из дома, и едет на вокзал в раздолбанном автобусе номер три, и мается в кассе между бабками в платках и потными мужиками с мешками на плечах, и покупает билет в общий вагон – у него были деньги, немного, заработанные прошлым летом, когда приезжали строители ремонтировать храм Петра и Павла на рыночной сенежской площади. Макс Хрусталев толкался у них довольно долго, и от нечего делать они научили его штукатурить. Хорошие были рабочие, откуда-то издалека, из Ашхабада, что ли. Пили мало – или совсем не пили, вот чудеса-то! – носили брезентовые комбинезоны, не разговаривали почти, ели аккуратно и обстоятельно, как будто делали важное дело, – голод опять скрутил в узел живот, – а по вечерам молились. Бригадир Рахим, самый бородатый и суровый, водку, которую несли со всего города – мало ли чего в хозяйстве нужно, то крышу перекрыть, то канаву выкопать, то камень из огорода откатить, – возвращал всегда с одними и теми же словами: “Нам Аллах не велит”, а за крышу или канаву брал деньгами и натурой – молоком, медом. Мяса тоже не брал.

Петра и Павла невиданные рабочие облагородили очень быстро, к осени уж все сделали и укатили. Макса научили штукатурить, а потом заплатили за работу. Целых триста рублей заплатили. На сто Макс купил себе куртку, сто отдал матери, надеясь ее задобрить, а сто приберег. Билет до Москвы примерно так и стоил, но ушлый и тертый Макс знал, что в Москве есть еще метро, в которое без денег ни за что не пустят, и всю дорогу не ел и не пил, проверял карман, лежа на третьей полке, а теперь вот попал в телевизор.

В этом телевизорном нутре жизнь устроена совсем не так, как настоящая, снаружи. Здесь был коричневый ковер, а перед дверью – полукругом – блестящая плитка: просторные стены, а на стенах картины – загляденье, ничего не поймешь! – широкий диван, высокие стулья перед длинной и узкой штуковиной. В Сенеже такую штуковину он видел только в баре. Бар назывался “Хилтон” и имел нехорошую репутацию. Еще здесь был низкий столик с бумагами, разлапистые кресла, огромный серебряный телевизор на низких блестящих ногах, а за спиной у Макса оказалась вроде бы кухня – все синее с желтым, новое, сверкающее, как будто тут по правде никто не живет. Не выпуская из виду гостя, Архипов выудил из нижнего ящика обувной полки огромный растрепанный справочник “Вся Москва” и кинул его на стойку. Гость вздрогнул, как будто Архипов “Всей Москвой” дал ему по голове.

– Когда собираешься к родственникам в гости, – сказал Архипов, распахивая холодильник, – предупреждать надо. Повезло тебе, что я добрый, сильный и справедливый, как Робин Гуд.

– Вы как Робин Гуд? – не поверил юнец.

– Я. Ботинки сними и руки вымой. Ты что, навоз возил?

– Не возил я навоз!

– А по-моему, возил.

Один о другой Макс Хрусталев стащил ботинки, извиваясь всем телом, слез с высоченного стула и поплелся к раковине. Крана не было. Была диковинная плоская ручка, в которой отражалась уменьшенная и перевернутая люстра.

– Вверх.

– Чего?

– Вверх тяни.

Он потянул, и вода неистово брызнула в разные стороны, широким веером вылетела из раковины и залила Максу штаны.

– Да не так сильно!..

– Чего?!

Архипов подошел и закрыл кран. И снова открыл:

– Руки мой – чего, чего!

Макс послушно стал намыливать руки. Штаны спереди стали совершенно мокрые, да еще на пол налилась небольшая лужица.

– А теперь чего?

– А теперь вытирай.

– Чем?

– Вон салфетки.

Целая катушка толстых и мягких салфеток была надета на деревянный фигурный штырь, торчавший из стойки. Макс вытер руки и растерянно посмотрел на Архипова.

– Садись, – раздраженно сказал тот, – черт, навязался на мою шею!

– Я вам не навязывался!

– Еще как навязался!

Макс снова влез на стул, и перед носом у него очутилась огромная тарелка с розовыми кусками мяса и желтыми кусками сыра – куда там старику с его бубликом! Вместо хлеба в плетенке лежала длинная поджаристая палка, огромные ломти. Эти ломти пахли так, как пахло в Сенеже возле хлебозавода. Макс икнул.

– Ешь, – велел Архипов и отвернулся.

Макс снова икнул. Руки затряслись и похолодели, в глазах поплыло. Так у него плыло в глазах только один раз. Когда он на спор с пацанами закурил сразу шесть папирос и выкурил их до конца. Макс судорожно выпрямился и задышал открытым ртом, разевая его, как рыба, и по-рыбьи же тараща мутные глаза. Все-таки он справился с собой, муть откатилась от головы, ему удалось протянуть руку к ломтю поджаристого хлеба, и он стал жевать, отрывая зубами огромные куски и стараясь глотать не слишком шумно.

Архипов на середине открыл толстенный справочник и стал листать тонкие, мелко напечатанные страницы. Ему нужны были медицинские учреждения.

Юнец затолкал в рот последний кусок хлеба и сразу же схватил второй. Почему-то он ел только хлеб, а сыр и мясо не трогал.

Архипов нашел больницу номер пятнадцать, отчеркнул ручкой номер и позвонил. В приемном покое – ясное дело! – никто не знал ни про какую Марию Викторовну Тюрину, и он едва выпросил телефон какого-то отделения, откуда его послали в хирургию, и в хирургии никто долго не брал трубку, и он снова набрал, решив, что ошибся, и снова ждал.

Юнец добрался наконец до сыра и мяса, рвал их зубами, глаза были бессмысленными.

– Хирургия, але! – ответил тусклый голос, который Архипов немедленно узнал.

Узнал и покосился на часы – ровно три.

– Здравствуйте, Мария Викторовна, – сказал он любезно. – Архипов Владимир Петрович вас беспокоит, сосед.

– Кто-о? – оторопело спросили из трубки.

– Архипов, говорю! – Он слегка повысил голос. – Мария Викторовна, к вам родственник прибыл. Погостить. Именует себя Макс Хрусталев. Пока гостит у меня.

В хирургии воцарилось молчание. Памятуя народную мудрость номер три – о паузе, которую нужно держать, – Архипов посмотрел на родственника Марии Викторовны, а потом на чайник. Родственник жадно и некрасиво ел. Чайник готовился закипеть, шумел громко и уверенно.

Архипов достал с полки чашку, сахарницу и коробку с чайным пакетами. Мария Викторовна все молчала.

– Вы… – помолчав еще немного, выдавила она, – вы ошибаетесь, наверное. У меня нет никаких родственников.

– Господин Хрусталев вам не родственник?

Вышеупомянутый господин вдруг перестал жевать и уставился на Архипова. В глазах у него больше не было голодной мути, только, пожалуй, страх.

– Я…не знаю.

– Не знаете, родственник он или нет?

– Почему он… у вас?

– Поначалу он был у вас, – заявил Архипов. – Я валандаюсь с ним уже час.

– Почему вы с ним… валандаетесь?

– Потому что среди ночи залаяла моя собака! Дверь в вашу квартиру была открыта. Я вошел и нашел на полу родственника. Если он родственник, конечно.

– Как – открыта?! – вскрикнула Мария Викторовна во весь голос. – Почему открыта?!

– Вот этого я не знаю, – признался Архипов. – Так он родственник или нет?

– Да, – произнесла она устало, – это мой брат.

– Вот как, – изумился Архипов. – А я что-то слышал о том, что у вас нет кровных родственников.

– Есть, – сказала она. – Он все еще у вас?

– Где же ему быть!

– Дайте ему трубку, – распорядилась она, и Архипов разозлился. Бесцеремонность всегда его раздражала.

– Это вас, – сказал он юнцу и сунул ему трубку.

– Да, – пробасил юнец, с трудом проглотив очередной кусок мяса. – Манька, это ты?

Архипов прикидывал, чего бы ему выпить – чаю, кофе или коньяку, – и решил, что кофе. Все равно не спать!

Юнец слушал, что ему говорила Манька, недолго. Архипов даже не успел насыпать в кружку кофейной крошки.

– Она теперь вас просит.

Пластмасса, там, где ее держал Макс Хрусталев, была теплой и влажной. Архипову не хотелось ее трогать, и он прижал трубку плечом.

– Ну что, Мария Викторовна?

– Я сейчас приеду, – быстро сообщила она. – Вы меня извините, Владимир Петрович, пусть он еще у вас побудет.

– У меня?! – поразился Архипов.

Он наивно надеялся, что остаток ночи проведет в собственной постели, а не в обществе брата “бедной девочки” Маши Тюриной.

– Да, – нетерпеливо сказала она, – не пускайте его в мою квартиру! Я вас умоляю, пожалуйста!

– А я что должен с ним делать?!

– Ничего! Ничего. Я сейчас приеду и уведу его. Он не должен здесь оставаться.

– Сейчас – это когда? – уточнил Архипов, злясь все сильнее. – Кроме того, моя собака сторожит вашу квартиру. Мне хотелось бы забрать ее обратно.

– Я… я постараюсь побыстрее. Только отпрошусь и…

– Так, – заявил Архипов твердо. Все же он был вожак. Может быть, Мария Викторовна об этом ничего не знала. – Значит, так. Моя собака продолжает сторожить вашу квартиру. Ваш брат остается у меня. Вы приедете утром. Часам… – Он секунду подумал. – …к девяти. Не к шести, не к восьми, а к девяти. Вам ясно, Мария Викторовна Тюрина?

– Почему… к девяти? – помолчав, смиренно спросила она.

– Потому что до девяти я забудусь крепким спокойным сном. Приедете к шести, будете на лестнице сидеть. Моя собака без меня в вашу квартиру никого не пустит, а в мою вы смело можете не звонить. Я не открою. Договорились?

Она молчала, и он понял, что победил.

Он посадил себе на шею сенежского брата, который ел, как бездомный пес. Он взял на себя – вернее, на Тинто Брасса – охрану соседской квартиры. Он создавал самому себе массу неудобств, но что неудобства в сравнении с тем, что последнее слово все-таки осталось за ним и длинноногая, веснушчатая, темноволосая, высоченная Мария Викторовна согласилась выполнить все его указания и вообще теперь у него в долгу.

Впрочем, она еще пока ни с чем не согласилась.

– Але, госпожа Тюрина!

– Хорошо, В девять. Спасибо вам большое, Владимир…

– Петрович, – подсказал Архипов.

– Владимир Петрович. Я… я вам заплачу.

– Я не служба по передержке собак, – отозвался он любезно, – мне гонораров не нужно. Обойдусь. С меня Лизавета Григорьевна обещание взяла.

– Господи, – вдруг простонала на другом конце ночного города Маша Тюрина, – зачем же она еще и вас-то впутала! Впутала, а сама умерла! И меня одну оставила!

– Во что… впутала? – осторожно поинтересовался Архипов и посмотрел на родственника, который все ел, ел, ел без остановки.

– Я не знаю, – с отчаянием сказала Маша, – я сама не знаю, Владимир Петрович, но во что-то… страшное.

Архипов сунул руку под свитер и потер спину – позвоночник, который зудел невыносимо.

Народная мудрость номер шесть гласила – никогда не беги впереди паровоза. Любопытство на самом деле порок. Чуть-чуть терпения, и все узнается само.

Поэтому он снисходительно попрощался:

– Спокойной ночи, Мария Викторовна. Или с добрым утром, как хотите. К девяти мы вас ждем.

И повесил трубку, даже не стал ждать, когда она с ним попрощается, – вот какой молодец.

– Ну, чего? – с тревогой спросил юнец, как будто Архипов был его закадычный приятель, только что сдавший трудный экзамен.

– Чего?

– Чего она… сказала-то?

– Она ничего не сказала. – Архипов налил в кофейный порошок кипятку. – А я сказал, что ты останешься у меня до утра. Утром она приедет, и вы все решите.

– У ва-ас?

– У на-ас. Сколько тебе сахару?

– Шесть.

– Шесть… чего шесть?

– Ну, ложек.

– Как это мило, – сам себе бормотнул Архипов, – шесть ложек! Насыпай сам, я со счета собьюсь.

– А чего?

– Ляжешь в моей комнате на полу. У меня там матрас и одеяло. Я тебе не доверяю, а так все-таки на глазах.

– Да говорил же, что я не вор! Не стану я тут ничего красть! Больно мне надо! Я… в гости приехал, а не воровать!

Архипов взглянул на него и отхлебнул кофе.

– А мне Лизавета Григорьевна говорила, что у Маши никаких родственников нет.

Юнец презрительно фыркнул и пожал плечами. Губы у него шевелились – он считал ложки с сахаром. Досчитал, старательно помешал, издалека вытянул дудочкой губы, приблизил дудочку к краю кружки и стал шумно пить.

– Горячо, – заявил он, остановившись.

– Сколько дней ты не ел?

– Три.

– Почему?

Макс опять пожал плечами. Куртчонка колыхнулась и опала складками.

– Мать не давала. А потом я… уехал.

– А мать почему не давала?

– Да она мне уж давно не дает, – залихватским тоном ответил Макс и опять нагнулся, вытянул шею, сложил губы – приготовился к чаепитию. – Я учусь плохо. А она говорит – раз не учишься, так нечего мои деньги прожирать. И не дает есть.

“О господи”, – подумал Архипов Владимир Петрович. Или он врет?

– А где же ты ешь?

– Когда бабка дает. Когда у пацанов.

Значит, есть еще бабка. Выходит, у девочки Маши просто куча родственников.

– Зачем ты приехал? – Чего?

– Того. Зачем, спрашиваю, приехал?

– Так. В гости. К Маньке.

– Она твоя… родная сестра?

– Не-а. У нас папашка один, а мамашки разные.

– А деньги на дорогу украл?

– Ничего я не крал! Говорю же, я не вор! Не вор!

– Тогда где взял?

– Заработал я! Я… штукатурить умею. В прошлом году работягам помогал и заработал.

Архипов открыл было рот, чтобы продолжить свои расспросы, и остановился.

Зачем?! Ему-то что за дело?! Кроме того, существовала еще народная мудрость номер шесть. Про то, что любопытство на самом деле порок.

– Ну, вот что, – предположил он, одним глотком выпив остатки кофе, – давай спать ложиться. Мне завтра на работу.

Макс Хрусталев с сожалением отставил свою чашку, в который еще болтался чай с шестью ложками сахара.

– Можешь допить, – разрешил Архипов, и юнец стал торопливо глотать. Через секунду с чудовищными всхлипами он выудил из чашки последние капли и, не мигая, уставился на Архипова.

– Иди сюда.

Макс сполз со стула и побрел за ним. Владимир Петрович распахнул дверь в ванную.

– Сначала вымоешься. У тебя блох нет?

– Чего?!

– Вон шампунь и мочалка. Давай-давай, шевелись! Ты знаешь, сколько времени?!

– Мне чего, штаны при вас снимать?

– А ты что? Скромный?

Макс пожал плечами и нехотя стянул с плеч куртчонку. Под ней оказалась замызганная дешевая майка со зверской рожей посередине живота. Покосившись на Архипова, он стянул майку и переступил ногами – от неловкости. Без майки он напоминал грязную стиральную доску – волны ребер, серая кожа, впалый жидкий живот.

“Да уж, – подумал Архипов. – Может, “мамка” и впрямь есть не дает!..”

Памятуя о его мучениях с краном, Архипов сам открыл воду в душевой кабине и даже пощупал, достаточно ли теплая.

– Давай.

– Чего?

Архипов едва сдержался, чтобы не ответить – чего, и вышел. Было совершенно очевидно, что никакие его собственные штаны и майки Максу Хрусталеву не годятся. Конечно, в архиповскую майку его можно запеленать с руками и ногами, но вряд ли он согласится.

Он долго копался в гардеробе, пока не нашел то, что искал, – старые шорты на веревочке и розовую кофтенку, в которую переодевалась домработница Любаня, когда готовилась к трудовым подвигам. Любаня хоть и была в теле, но все же не такая здоровенная, как Архипов.

Вода в душе все шумела.

Архипов распахнул дверь, и в коридор немедленно и густо повалил пар.

В белых клубах, в сиянии крохотных мощных лампочек, в сверкании плитки, зеркал, полов стоял совершенно голый Макс Хрусталев. Вода хлестала за раздвижной панелью, а он, не отрываясь и разинув рот, смотрел на широкую полку, где теснились одеколоны, шампуни, пенки и прочая парфюмерная дребедень, которую Архипов любил.

У Архипова вдруг загорелись щеки – как будто Макс поймал его на чем-то неприличном.

– Воду бы хоть закрыл, – сказал он злобно. Юнец вздрогнул и захлопнул разинутый рот – даже зубы стукнули.

Архипов зашел, чуть не толкнув его, выключил воду и с силой дернул панель. Сразу стало очень тихо.

– На.

– Чего?

– Наденешь это.

– Зачем?

– Затем, что я так сказал.

– А это, – Макс кивнул на полку и посмотрел на Архипова, – все ваше?

– Наше.

– Ва-аше?! Вы че, духами мажетесь?

– Мажусь.

Макс гоготнул:

– Вы че? “Голубой”?

– И не надейся даже.

– Чего?

Все-таки Архипов пробурчал себе под нос – чего. Макс покосился на него с некоторым испугом.

– Вытрись и оденься.

“Голубой”, надо же! Черт бы побрал этого недоумка!

В спальне он в два приема разложил огромный круглый матрас.

Матрас он купил на какой-то французской выставке, которая называлась “Уют-2000”. Архипов купил его просто потому, что никогда раньше не видел таких вещей. В сложенном виде матрас напоминал диванчик и на нем можно было сидеть. В разобранном – он напоминал мягкую лужайку, как будто собранную из лоскутной мозаики. К лужайке прилагались еще подушки и одеяло. Тинто Брасс за то, чтобы поваляться на этом матрасе, полжизни бы отдал.

Зашлепали босые ноги, и Архипов приказал, не оборачиваясь:

– Ложись. И не вздумай ночью шастать по квартире и не пытайся ничего спереть!

– Я не вор, сказано же!

– Это я уже слышал.

Он вышел из спальни, чтобы посмотреть, как там его собака.

На звук открываемой двери Тинто поднял громадную голову. Сверкнули глаза и металлические кнопки на ошейнике.

– Молодец, – похвалил Архипов, – охраняй, Тинто!

Когда он вернулся в спальню, Макс Хрусталев в розовой Любашиной кофтенке и его собственных старых шортах спал на самом краешке лоскутной поляны, свернувшись худосочным калачиком. Одеялом он не накрылся и подушку под голову не подложил.

Архипов подумал-подумал, а потом, приподняв за край матрас, откатил гостя на его середину и кинул на него одеяло. Тот забормотал, устраиваясь и подтягивая колени, и Архипов погасил свет. Полежал и зажег тусклую лампочку. Может, он и не жулик, но так, на всякий случай.

* * *

Архипова разбудили отдаленные мелодичные переливы. Он перевернулся на спину и сонно почесал живот. Вот черт. Ну и ночка. Может, позвонить на работу и не приезжать? Придумать что-нибудь возвышенное – например, аллергию. Или… или… мигрень. Мигрень – это достаточно возвышенно или не слишком?

Архипов потянулся так, что в позвоночнике и шее произошло какое-то движение, и скосил глаза на матрас “Уют-2000”. Посреди матраса высилась цветастая горка, больше ничего видно не было.

Волны мелодичных переливов наплыли со стороны входной двери, и Архипов понял, что кто-то звонит в дверь. Должно быть, прибыла Мария Викторовна – по-родственному Манька.

Архипов нашарил на полу давешние джинсы, кое-как их натянул, зевая, потащился к двери и распахнул ее, не глядя.

– Здрасти, госпожа Тюрина.

Она на секунду задержалась с ответом, и он решил, что это из-за его слишком уж домашнего вида.

– Прошу прощения, я без галстука, – буркнул он и опять почесал голый живот, на этот раз не без умысла, – в галстуке спать… неудобно.

– Доброе утро, Владимир Петрович, – пропищала она. – А где мой… брат Максим?

– Ваш брат Максим спит, – проинформировал Архипов. – Если хотите получить его немедленно, будите сами.

– Где он… спит?

Архипов не спеша, выглянул на лестничную клетку и возликовал, как будто увидел близкого человека после многолетней разлуки.

– Тинто! Как ты тут? Иди ко мне, хорошая собака! Хорошая, хорошая собака! Вот Мария Викторовна явилась, она тебя на боевом дежурстве сменит! Да, Мария Викторовна?

Она растерянно молчала.

– Мы интересуемся, – продолжил Архипов, присел и положил руку на голову своей собаке, – мы интересуемся, может, вы дверь на ключ закроете? Может, мы покинем пост номер один?

– Ну, конечно! – воскликнула она торопливо. – Конечно, конечно! Спасибо вам большое! Спасибо, собачка!

Тинто Брасс напружинил свои складки и негромко зарычал.

– Он не любит, когда его называют собачкой, – объяснил Архипов. – Какая же это собачка! Пудель – вот собачка, а Тинто у нас…

Он поднялся с корточек и неожиданно оказался нос к носу с ней.

Очень близко. Неприлично близко. Совсем близко.

У нее было замученное лицо, бледное сине-зеленой некрасивой бледностью. Под глазами и на висках желтизна. Нос заострился, и не видно на нем никаких веснушек. Темные волосы заложены за уши. В руках она держала огромную коричневую сумку, и этой сумкой моментально загородилась от Архипова, выставив ее перед собой. И отвела глаза.

Ему стало неловко.

– Вы больны?

Трудно было заглянуть ей в лицо с отеческой незаинтересованностью, но он постарался.

– Я не больна, Владимир Петрович. Я очень… устала. Ужасно.

В конце концов, он пообещал полоумной Лизавете, что станет заботиться о девочке Маше. И он предложил:

– Хотите, я вас покормлю завтраком? Все равно ваш брат… Максим спит. Заприте свою дверь. Давайте. Вы сможете.

Она тускло улыбнулась:

– Мне неудобно.

– Конечно, неудобно, – согласился Архипов, с трудом обретая свой обычный тон. – Мне тоже неудобно, но ничего не поделаешь.

Она поставила на пол сумку, подошла к своей двери, порылась в плотном джинсовом кармане и вытащила ключи.

Архипов, следивший за каждым ее движением, слегка взмок от того, как она рылась в кармане.

Да что такое-то?!

– Вы не заметили, оттуда ничего… не украли?

– Откуда?

Она кивнула на свою дверь:

– Из тетиной квартиры? Не заметили?

Она спрашивала так, как будто ни тетя, ни квартира не имели к ней, Маше Тюриной, никакого отношения. Архипов удивился и перестал думать о том, как она рылась в кармане.

– Понятия не имею. А кто мог украсть? Ваш брат? Или я?

Она перепугалась:

– Что вы, что вы, я совсем не то имела в виду! Вы тут совсем ни при чем, Владимир Петрович.

– Это уж точно, – пробурчал Архипов.

– Дверь-то была открыта. Вы сами сказали. Дверь была открыта, и Макс вошел.

Архипов опередил ее на одну секунду и первым ухватился за коричневую сумищу. Просто так ухватился, из джентльменства. Нести ведь было недалеко.

– Вы не знаете, ваш Макс не жулик?

– Я вообще ничего про него не знаю, – ответила она с усилием и вдруг потерла желто-зеленые щеки.

– А в лицо знаете?

– Наверное, узнаю.

– Высокие отношения! – воскликнул Архипов, и Маша посмотрела на него испуганно. – Высокие, высокие отношения!

Она вошла и остановилась в центре полукруга сверкающей плитки.

– Направо, – предложил Архипов, – если очень замучились, можете сходить в душ. Хотите?

– Нет!

Он усмехнулся:

– Так я и знал. Ваш брат тоже сопротивлялся из последних сил.

– Когда… сопротивлялся?

– Когда я волок его в душ.

Она посмотрела на Архипова с тоской. Как будто он заставлял ее делать что-то, чего ей ни в коем случае делать нельзя. Например, улыбаться.

– У вас… совсем другая квартира. Не похожа на нашу.

– Конечно. Я все поменял, когда делал ремонт.

– Зачем? По-моему, в старых квартирах жить гораздо уютнее.

– Должно быть, потому, – провозгласил Архипов, – что я отчаянно молод душой и жить в старой квартире не могу! Подавай мне модерн, и все тут.

– Правда? – наивно спросила она.

– Правда, – подтвердил Архипов.

Она стащила с узких плеч немудрящую кожаную тужурочку, оставшись в штуковине с горлом и без рукавов, а он, наоборот, нацепил свитер, брошенный вечером в кресло.

Свитер прикрыл его, как броня. Все прикрыл – не только голый живот, но и мысли, и смутное воспоминание о том, как она доставала ключи, а джинсовая ткань обтягивала длинную ногу.

Потирая ладошками худые предплечья, она обошла по кругу большое помещение, некоторое время порассматривала картины, и даже по ее спине Архипов видел, как все это ей неинтересно.

– Красиво.

– Не утруждайтесь, – посоветовал Архипов невозмутимо, – я вполне обойдусь без ваших комплиментов.

Она печально на него посмотрела и присела на высокий стул, где давеча сидел ее брат.

– Вы… скучаете по Лизавете Григорьевна?

– Не утруждайтесь, – сказала она тихо. – Я вполне обойдусь без вашего сочувствия.

Ого! Вот тебе и медсестра из пятнадцатой горбольницы.

– Сливок налить?

– Что?

– Сливок в кофе налить?

– Да, спасибо.

Он поставил перед ней большущую чашку огненного кофе с круглой горкой снежных сливок и керамическую миску клубники – крупные, красные, блестящие, шершавые, холодные ягоды.

Она уставилась на клубнику, которая немедленно отразилась в темных золотистых глазах.

“Не стану на нее смотреть, – решил Архипов. – Ни за что не стану. Куда меня несет?!”

– Простите, что я вам так вчера нахамила, – покаянно произнесла она, и Архипов отнес это на счет клубники. – Я последнее время… не в себе.

Он кивнул и устроился напротив. Пришлось еще выискать положение, чтобы его ноги не касались ее джинсовых ног. Она болтала ложкой в чашке, разваливая снежную гору, которая постепенно становилась коричневой. Архипов отхлебнул кофе и посмотрел в окно. Рабочий день начинается. Больше всего на свете он любил утро – начало рабочего дня.

– Маша.

Она вздрогнула и уронила ложку. Ложка зазвенела на мраморном прилавке.

– Маша, давайте вы быстренько обрисуете мне положение дел, – предложил Архипов, – и мы все решим. Потом разбудим вашего брата, и вы пойдете спать, а я на работу.

– О чем вы… говорите?

– Я говорю о ваших делах. – На “ваших” он поднажат. – Рассказывайте.

– Мне нечего рассказывать, Владимир Петрович. Она напряглась так сильно, что дрогнула длинная джинсовая нога под столом. Архипов слегка отодвинулся вместе со своим стулом. От греха подальше.

– Не беспокойтесь, вы будете рассказывать по плану.

– По какому плану?!

– Пункт первый. Почему ваша тетушка так настойчиво меня убеждала, что у вас нет никаких родственников? Вы знаете, она даже заставила меня расписку написать, что я буду вам помогать и в случае чего не оставлю!

– И вы написали?!

– Ну конечно, – ответил Архипов с досадой, – от вашей тетушки отвязаться было невозможно! Кроме того, я думал, что вам пять лет.

– Почему? – удивилась она.

Он вздохнул.

– Потому что я не имел о вас никакого представления, вы уж извините. Больше того, ваш образ ни разу в жизни не потревожил мой сон. Я знал, что у Лизаветы есть какая-то приемная девчонка, и все. То есть у Лизаветы Григорьевны. Я думал, она волнуется, что вас сдадут в детдом.

Маша, не отрываясь, смотрела в свою чашку. Губы у нее кривились.

– Пункт второй. Что за люди валом валят в вашу квартиру? Откуда они взялись? Почему взялись только после смерти Лизаветы Григорьевны? Кстати, от чего она умерла?

– От сердца.

– У нее было больное сердце?

– Да. Всю жизнь.

– Пункт третий. Что за ересь про нож, предвестник смерти, кровавый дождь, ритуальный круг и все остальное? Если у нее всегда болело сердце, почему ей только на прошлой неделе пришла в голову мысль, что она может… умереть? Почему она так… несокрушимо в это поверила?

– На прошлой неделе, – как во сне повторила Маша, – на прошлой неделе она была жива. В понедельник на прошлой неделе она была со мной. А теперь ее не стало.

– Пункт четвертый, последний. Он состоит из подпунктов “а” и “б”. “А” – почему ваш брат приехал именно сейчас? Вы что, сообщили ему о смерти тети?

– Нет!

– “Б>>, – невозмутимо продолжил Архипов, – у кого есть ключ от вашей квартиры? Кто мог ее открыть? Замок не взломан. Вы сейчас легко и непринужденно се закрыли. Значит, она была открыта ключом. В вашей квартире есть ценности?

– Я не знаю, – пробормотала она. – я ничего не знаю. Это тетина квартира, а не моя.

– Сколько лет вы жили вместе с тетей?

– Пятнадцать.

– Всею ничего, – подытожил Архипов. – И не знаете, есть ли в квартире ценности?

– Не знаю, – ожесточенно сказала она. – Конечно, что-то есть. Например, старинная посуда. Хрусталь. Картины.

– Репина Ильи Ефимовича?

– Почему… Репина?

– А чьи?

– Тетиного мужа.

– Это не в счет, – заявил Архипов, – тетиного мужа красть не стоит. Стоит красть как раз Илью Ефимовича. Или у мужа была фамилия Малевич, а не Тюрин?

– У мужа была фамилия Огус. Тюрина только я.

– Конечно, не так красиво, как Огус, но тоже вполне ничего, – оценил Архипов. – Рассказывайте, Маша.

Она обняла чашку ладонями и сильно сгорбилась. Ладони были длинные и узкие, кожа шершавой и грубой даже на вид.

“Не стану смотреть, – мрачно повторил себе Архипов. – Не стану. Ни за что”.

– Начинайте с родственников, которых у вас как будто нет, а на самом деле великое множество. В городе Сенеже.

– Мне было девять лет, когда тетя взяла меня к себе. Я не помню никаких родственников.

– Маша!

Она упрямо посмотрела на Архипова.

– Я не хочу никаких родственников, – повторила она с тихим упорством. – У меня была тетя. Больше никого.

– Тетя – сестра вашего отца?

Она снова взялась мешать ложкой в чашке. Архипов следил за ложкой – чтобы не смотреть на нее.

– Лизавета Григорьевна – первая жена моего отца.

Архипов присвистнул.

– Что вы свистите, а сами ничего не знаете! – в сердцах воскликнула Маша Тюрина и перестала водить ложкой в чашке.

– Я потому и спрашиваю, что не знаю!

– Да зачем вам это?!

“Да, – подумал Архипов, – действительно, зачем? Затем, что я благородный Робин Гуд и всегда выполняю свои обещания, или затем, что она мне… что я ее…”

Ерунда какая-то.

– Сегодня всю ночь, – сказал Архипов сварливо, – я занимался вашими делами. Вашей квартирой, вашей дверью, вашим братом. Мне хотелось бы получить… компенсацию.

– Какую компенсацию? – перепугалась Маша. Интересно, что она подумала?!

– Удовлетворите мое любопытство, – предложил Архипов, – и я от вас отстану. Расскажите мне, только без вранья, что такое с вами происходит, о чем таком страшном вы говорили по телефону, что за история с бывшей женой отца и прочими родственниками.

– Лизавета Григорьевна – первая жена моего отца, – быстро сказала Маша. – Потом они разошлись, и он женился на моей матери. Моя мать сбежала, когда мне было семь. Отец женился на матери Макса, а потом умер, попал под поезд. На похороны приехала тетя, то есть его первая жена, и забрала меня в Москву.

– Зачем?

– Я никому не была нужна, – отчеканила Маша, – лишний рот. Куда одинокой женщине с двумя детьми! Макс был маленький совсем, годик или около того. Я помню, что он был толстый и все время хохотал. Хватал себя за пятку и хохотал.

“Толстый, – подумал Архипов. – Толстый и хохотал”.

– Галя хотела, чтобы меня забрали в детдом. Я хорошо это помню. Только я больше всего на свете боялась детдома. Он у нас рядом, я часто видела… детдомовских. Знаете, если в городе что-то стрясалось, первым делом говорили: это небось детдомовские.

– Галя – это…?

– Галя – это мать Макса. Третья жена отца. От детдома меня спасла тетя. Просто взяла и увезла. И привезла в Москву. Я… каждую ночь боялась, что меня заберут обратно! Я до сих пор просыпаюсь от малейшего шороха, мне кажется, что это идут за мной.

– У вас расстроены нервы, – неторопливо произнес Архипов.

– Вас никогда не пытались сбыть с рук? – язвительно спросила она. – Вы хоть раз в жизни шли домой, зная, что в любую минуту вас могут выставить? Что ужинать не дадут? И не потому, что все вокруг… чудовища, а потому, что никому не важно, поела я или нет, где я была, жива ли я?!

– Прошло пятнадцать лет. Пятнадцать – я ничего не путаю?

– Не путаете. Пятнадцать.

– Лизавета Григорьевна обожала вас, – заявил Архипов неизвестно зачем. Утешить хотел, что ли? – Обожала. Она три часа просидела у меня и заставила написать обещание, что я вас не оставлю.

Тут Маша Тюрина вдруг улыбнулась.

– Да, – сказала она с гордостью, – она такая. Если уж привяжется, то берегись. Не отстанет.

– Она вас удочерила?

– Да. Но мамой велела не называть, хотя мне очень хотелось. У всех были мамы, а у меня нет. В школе я всем говорила, что она моя мама. А дома я звала ее тетей. Она говорила, что где-то есть моя настоящая мать и мы не имеем права об этом забывать, и все такое.

– Вы ничего о матери не знаете?

– Нет, – резко ответила Маша, – и не желаю знать! Она бросила меня, а я, видите ли, “должна и не имею права”! Господи, тетя была такой идеалисткой!

– Почему ваша мать ушла?

– Потому что у нее случился роман, – объяснила она со светлой ненавидящей улыбкой. – Я это прекрасно помню. В Сенеже квартировал какой-то авиационный полк. “Летчики, пилоты, бомбы, пулеметы”, все как следует. За матерью кто-то стал ухаживать, потом его перевели, и она уехала за ним. Все.

– И с тех пор вы не виделись?

– Нет. Мне наплевать на нее.

Хорошо, если так. Только не наплевать тебе, дорогая Маша Тюрина. У тебя вон даже ручки трясутся, когда ты про нее говоришь.

– А ваш брат?

– Что?

Она отхлебнула кофе и опять обхватила ладошками чашку.

– Откуда он взялся? У него был ваш адрес? Или вы с ним общаетесь?

– Адрес, конечно, был. – Она слегка удивилась. – Тетя никогда не скрывала, где мы живем, и никуда не переезжала. Она привезла меня именно в эту квартиру, и мы в ней жили… все это время. Когда она меня забрала, адрес Гале оставила. А Макса я не видела с тех пор, как он… сосал пятку. Я его тогда любила. И он меня любил. Я с ним гуляла. Приду из школы, соберу его, в коляску – и гулять. Там, знаете, везде булыжник. Мы едем, колеса по булыжнику стучат, листья падают. Осень, что ли, была? Возле хлебозавода в палатке нам давали рогалик, один на двоих. Там такая добрая тетка торговала, она нас знала. Помните, были рогалики по пять копеек?

– Помню.

– А нам она просто так давала. Мы разламывали и ели. Макс маленький был, он его сосал, вся мордочка грязная делалась. Я к озеру ехала, умыть его, чтобы Галя не ругалась. Вода холодная, аж пальцы сводит, разве такой можно ребенка умывать?! Но я тогда ничего не понимала. А приезжали мы уже затемно. Когда тетя решила меня забрать, Галя все причитала – кто с ребенком станет гулять?

Они помолчали.

– Я по нему скучала, – призналась Маша через некоторое время, – очень. Он мне снился. Я все думала: кто там без меня с ним гуляет? И рогалики. Мы же их по секрету ели, никто не знал. Кто ему станет их покупать?

– С ним вы тоже с тех пор не виделись?

– Нет. Тетя все хотела поехать, и все не складывалось. А однажды я подслушала, как она кому-то по телефону сказала, что не хочет ехать, чтобы меня не травмировать. Говорю же, идеалистка!

– А почему он именно сейчас приехал? Не год назад и не через год? Тоже не знаете?

Она покачала головой.

– И даже не догадываетесь? И ничего не предполагаете?

Архипов встал и ушел к плите. Пока он шел, в позвоночнике, в самой середине, зажужжало крохотное острое веретенце, вонзаясь все глубже и глубже в нервы и кости. Он оглянулся и понял – Маша Тюрина пристально смотрит ему в спину.

Он чуть не попросил – отвернитесь. Вместо этого он сказал:

– Хорошо. С родственниками разобрались, более или менее. Теперь давайте разберемся с песнопениями и ключами от квартиры.

Тут одновременно произошли два события. Зазвонил телефон, и в дверном проеме нарисовалась тощая фигура в розовой кофтенке и шортах, подвязанных веревкой примерно на уровне подмышек, отчего фигура походила на пионервожатого времен кукурузной советской удали. Не хватало только галстука и дерматиновой папки с речевками.

– Вот ваш брат, – представил Архипов непринужденно, – Макс Хрусталев.

* * *

– Доброе утро, – вежливо поздоровались в телефонной трубке.

– Доброе, – отозвался Архипов. Голос был совсем незнакомый.

– Архипов Владимир Петрович?

– Он самый.

Краем глаза он видел, как Маша Тюрина неловко приблизилась к своему уныло-пионерскому братцу и так же неловко обняла его за плечи. Братец стоял столбом и таращил на нее глаза. Она возила его гулять в коляске. Была осень, падали листья, и добрая тетка давала им рогалик, один на двоих. С тех пор пошла целая жизнь.

Не хотел бы Архипов оказаться на ее месте.

– Владимир Петрович, вас беспокоят из нотариальной конторы. Меня зовут Грубин Леонид Иосифович.

– Вот как, – удивился Архипов.

– Владимир Петрович, вы не могли бы к нам подъехать? Мы работаем каждый день до пяти часов без перерыва на…

– Зачем?

– Зачем подъехать? – переспросил догадливый нотариус Грубин. – Это по поводу кончины Елизаветы Григорьевны Огус. Вам что-нибудь говорит это имя?

– О да, – согласился Архипов.

– Мы должны ознакомить вас с завещанием покойной.

– Зачем?

– Таков порядок, – несколько растерялся Леонид Иосифович. – Мы всегда знакомим…

– Простите, – перебил его Архипов, – это я все понимаю, только при чем тут я?

– Наряду со всеми, кто упомянут в завещании. Со всеми остальными наследниками.

– Господи, – пробормотал Архипов испуганно, – я что, наследник?

И оглянулся на Машу с Максом. Они стояли друг перед другом, напоминая собой манекены, которым по ошибке придали нелепое и странное положение, какого не может быть у людей, да так и оставили.

– А почему вас это удивляет? – осторожно поинтересовался юрист. – Вы ведь Архипов Владимир Петрович? Проживаете по адресу Чистопрудный бульвар, дом пятнадцать, квартира восемь?

– Совершенно верно.

– Значит, никакой ошибки, – констатировало облеченное законом лицо. – Это именно вы.

– Я знаю, что это именно я, – согласился Архипов.

– Так… когда вам удобно подъехать, Владимир Петрович? Завтра, может быть? Или сегодня получится?

– А… остальные наследники уже ознакомились с завещанием?

– Боюсь, что это конфиденциальная информация.

– Ах да, – спохватился Архипов. – А сколько их всего?

– Еще один человек.

– Тюрина Мария Викторовна? Нотариус помолчал.

– Да.

– Понятно.

– Что случилось? – издалека спросила Маша.

– Одну минуточку, – попросил Архипов Леонида Иосифовича, – мы проведем короткий брифинг. Маша, это звонит нотариус Грубин из юридической консультации по поводу завещания вашей тети. Почему-то я тоже должен явиться. Вы… поедете со мной?

– С вами? – переспросила она с сомнением. Как будто не понимала, о чем именно он ее спрашивает.

Архипов вздохнул нетерпеливо:

– Вы ознакомились с завещанием, черт бы его взял?!

– Нет еще…

– Очень хорошо. Сегодня вы не работаете?

– Нет, но…

– Очень хорошо. Леонид Иосифович, мы приедем сегодня к трем часам вместе с госпожой Тюриной, главной наследницей. Вас это устраивает?

– Да, – откликнулся нотариус, – безусловно. “Да” было произнесено, как “нет”, а “безусловно” – как “ни в коем случае”.

– Давайте адрес.

И Архипов старательно записал его на отрывном листочке.

Когда он положил трубку, оказалось, что Макс Хрусталев все так же таращит недоумевающие глаза, а его сестрица все рассматривает его, как будто выискивает того, кто, сидя в коляске, мусолил свою половину рогалика. И не может найти.

– Садись, – приказал Архипов Максу. – Когда ты стоишь, мне хочется дать тебе горн.

– Чего?

– Пионерский горн.

– Зачем мне… горн?

– Трубить. Садись, кому говорю.

Макс приблизился к высокому стулу, кое-как влез на него и уставился на клубнику.

– Ешь, – быстро сказала Маша, – это Владимир Петрович меня угостил. Можно ему… поесть, Владимир Петрович?

– Идите вы к черту, Мария Викторовна, – пробормотал Владимир Петрович, доставая сковородку, молоко и яйца.

– Как ты меня нашел? – Она устроилась рядом и подсунула Максу миску с клубникой. – Я бы тебя узнала. По ушам. Я хорошо помню твои уши. Где ты взял адрес?

– У матери утащил. Она часто говорит, что Манька в Москву укатила и знать нас не хочет, один адрес только от нее и остался. Говорит, она тебя вырастила, жизнь положила, а ты ей в душу плюнула. То есть вы. Как сыр в масле катается, а мы тут хоть пропадай. Это она так про тебя, про вас то есть.

– Давай лучше на “ты”. Все-таки я твоя сестра.

– Давай на “ты”, – согласился Макс без энтузиазма. Видно было, что он как-то не так представлял себе эту встречу, если вообще как-нибудь представлял.

Сделав равнодушное лицо, Архипов взбалтывал омлет из четырех яиц с сыром и беконом. Сыра и бекона было так много, что взбивалка двигалась с некоторым трудом.

– А бабушка? Жива?

– Жива-а! Только она теперь старая совсем.

– Не может быть, чтоб совсем! Ей должно быть лет семьдесят семь или восемь, не больше.

Макс посмотрел на сестрицу подозрительно.

– Так разве ж молодая? Она засмеялась:

– Почему ты не ешь? А мать знает, что ты в Москву укатил?

Макс Хрусталев предпочел вопроса не услышать, из чего следовало, что мать ничего не знает.

– А если бы мы переехали? Что бы ты тогда делал? Он вдруг удивился:

– Не знаю.

– А написать сначала ты не мог? Как-то предупредить?

– Если б я предупредил, мать бы узнала и ни за что не пустила. И ты бы не разрешила. То есть вы.

– А почему ты ночью приехал?

– Дак поезд так приехал, а не я! И старикашка долго не спал.

– Какой… старикашка?

– Гурий Матвеевич, – подсказал Архипов и поставил перед Максом тарелку с диковинным омлетом. Омлет был размером со спутник планеты Уран. – Гурий Матвеевич не пустил бы. По крайней мере. Макс думал, что не пустит. Вот сидел под окном и ждал, когда тот уснет, а потом влез.

– Руку порезал. Во! – И Макс с гордостью показал правое запястье.

На запястье был узкий глубокий разрез, длинный, свежий, но уже воспаленный. Вчера Архипов его не заметил. Маша моментально изменилась в лице. Была сочувствующая родственница, стала медсестра пятнадцатой горбольницы.

– Это надо немедленно продезинфицировать и заклеить. Немедленно, слышишь?

– Клеить и дезинфицировать надо было вчера, – перебил Архипов, – сегодня уже поздно. Если он заразился столбняком, значит, в скором времени… остолбенеет.

Он принес Максу чашку, поставил перед ним сахарницу – отсчитывать шесть ложек – и сам внезапно остолбенел.

Омлет размером со спутник планеты Уран исчез с тарелки. Макс дожевывал последний кусок, который свешивался с двух сторон его рта, как колбаса, которую отец Федор утащил у Остапа.

Архипов развеселился.

В холодильнике имелись еще йогурты – щегольские и аристократические даноновские баночки, голова голландского сыру – твердого, в красной кожице из аппетитного воска, остатки бекона и колбаса.

Архипов вынул сыр, бекон и колбасу, благоразумно рассудив, что кормить Макса Хрусталева даноновскими йогуртами экономически невыгодно и вообще как-то… бессмысленно.

– А что ты собираешься тут делать? В Москве?

– Как – что? – удивился Макс. – Гостить. Лето впереди, учиться не надо.

– Ты… в какой класс перешел?

Макс скривился и сделал неопределенный жест рукой, который мог означать что угодно.

– В одиннадцатый. Да пошла она, эта школа!..

– Ты что, бросил школу?! – перепугалась Маша, и он решил не говорить ей, что у него теперь новая жизнь и дурацкая школа не имеет к ней никакого отношения.

Зачем зря болтать? Все равно обратно он не вернется. Никогда. Никто его не уговорит. Бабушка скоро умрет, а без нее – что ж? Без нее совсем пропадать. И чего это Манька говорит, что она… молодая? Какая же она молодая, семьдесят с лишком? И мать всегда у нее спрашивает: “Когда помрешь, старая?”

– А в квартиру как попал?

– Вошел. Дверь была открыта, я и вошел.

– Вот, – встрял в разговор Архипов и уселся напротив, – вот об этом я и говорю, дорогая Мария Викторовна. Именно о двери.

– Чего это вы ее… по отчеству?

– Из уважения.

– А-а…

– Бэ-э…

Воцарилось молчание. Макс ел хлеб, колбасу и сыр. Он брал хлеб, клал на него сыр, а сверху накрывал колбасой. Как только хлеб кончался, он отхлебывал чай, смотрел виновато – не на Архипова с Машей, а на еду, как будто просил у нее извинения, – и брал следующий кусок, и снова сооружал башню из колбасы и сыра.

– Ты что? Давно не ел? – спросила наконец сестра.

– Вчера, – ответил брат с набитым ртом, – ужинал вчера.

– А до этого ужинал на прошлой неделе, – равнодушно сообщил ей Архипов.

– Как… на прошлой неделе? Почему… на прошлой неделе?

– Меня мать не кормит больше. Уж давно! С осени. Говорит, что я ее деньги прожираю, а сам дубье стоеросовое и отребье.

Мария Викторовна Тюрина только моргала.

– Меня бабушка кормит. Только у нее пенсия маленькая.

– Как же ты… живешь?

– Нормально, – вдруг ощетинившись, выпалил Макс, – мне ничего не надо. И никого не надо. Ты не думай, я к тебе проситься не стану! К вам то есть. Я только повидаться приехал, а потом я уеду…

– Бедный ты мой.

Она неожиданно обняла его за голову и поцеловала в макушку, в чистые волосы, вымытые архиповским шампунем. Он не вырывался, но у него сделалось напряженное, злое лицо, и даже Архипову стало ясно, с каким трудом он терпит ее прикосновения. Года три он мечтал о том, как найдет ее. Не то чтобы это были какие-то определенные мечты, но все же ему очень хотелось.

Бабушка рассказывала, что у него есть сестра, а эта сестра очень любила его, маленького. Он-то ее совсем не помнил, ну вот нисколечко. Потом ему стало казаться, что начал вспоминать – какой-то холодный парк, дождь, беретка с красным помпоном. Что-то радостное было в этом красном помпоне, ожидание ласки или какого-то простенького веселья. Нет, ничего он не помнил.

Мать не любила его, он очень рано это понял. Он был обузой, тяжелым грузом, который отец навязал ей, а сам бросился под поезд. Отцу оказалось легче всех – он перестал быть, только и всего. А Макс остался – почти совсем один.

Была еще бабушка, но она не брала его к себе, только подкармливала и рассказывала, что у него есть сестра. Почти родная сестра в Москве – как будто в раю. И сестра представлялась ему райской феей. Макс не знал, есть в раю феи или нет, да ему и наплевать на это. Он был уверен, что стоит только ему найти ее, и все станет превосходно. Он не ожидал, что она окажется такой… обыкновенной, даже не слишком красивой, такой усталой, ничуть не похожей на фею.

Разочарование было холодным и огромным, как северное море. Макс по-собачьи плавал в нем и замерзал, замерзал…

Зря он мечтал о ней так долго. Ее сосед – здоровенный, плечистый, насмешливый – вот кто поразил Максово воображение. Он похож на скандинавского бога Тора, которого Макс видел на картинке в учебнике истории. Кто-то из жаждущих знаний еще до Макса подрисовал Тору ослиные уши и серьгу в носу, но общий вид все равно был очень величественный. Сосед со своей громадной палевой собачищей, на ошейнике у которой зловеще и многозначительно поблескивали железные кнопки, с длинным носом, белыми бровями и кривым ртом – когда он улыбался, рот кривился в сторону, – был в точности этот самый Тор. Только молотка не хватало.

И он не выгнан Макса на улицу, хотя мог, дал еды, уложил спать! Только вот бабские штучки в ванной очень его оскорбили. Что это за Тор, который поливается одеколонами и мажется кремами!

…Как ему теперь поступить? Он не знал. Последняя надежда рухнула. Сестра нашлась, и все. Больше не осталось ничего, о чем стоило бы мечтать.

– Хорошо, – сказал Тор, – давайте дальше. Слышите, Маша?

– Что?

– Кто мог открыть вашу квартиру? Ключом? У кого могут быть ключи?

Она вздохнула и подышала себе в ладони.

– У соседей есть запасные ключи. Тетя им оставляла на всякий случай. Когда я начала работать в больнице, меня стали на работу вызывать в… неурочное время. Я пару раз забыла ключи, а потом ждала ее по три часа. Вот мы и отдали соседям ключи.

– Каким соседям? Мне?

– Нет, не вам. – Она удивилась. – Не вам, а Гавриле Романовичу и Елене Тихоновне. Елена Тихоновна тете уколы делала, когда я дежурила. Она всегда приходила и открывала сама, чтобы тетя не вставала.

Она раньше врачом работала. Только вряд ли соседи к нам залезли, Владимир Петрович.

– У соседей ключи могли украсть, – неторопливо предположил Архипов, – если ваши все на месте. Ваши на месте?

– Мои да. А тетины… не знаю.

– Нужно посмотреть. И еще вам нужно поменять замки.

Тут что-то с ней случилось, Архипов так и не понял, что именно. Внезапно, прямо в одну секунду, она потеряла интерес к разговору и превратилась в ту Машу Тюрину, от которой он вчера тщетно пытался двух слов добиться. Вспомнила о чем-то, что запрещало ей разговаривать с ним?

– Мне ничего не нужно, – холодно заявила она. – Макс, ты доел? Мы должны идти.

– Послушайте, Маша…

– Спасибо, Владимир Петрович. Большое вам спасибо. И за Макса, и за меня.

Архипову показалось, что она сейчас дернет брата за рукав и велит: поблагодари дядю.

– Что, черт побери, вы делаете?!

– Ухожу, – ответила она, приостановившись. Кожаная тужурка свешивалась с одного плеча.

– Никуда вы не пойдете, пока мы не договорим до конца!

– Мы уже… договорили.

Он смотрел ей в глаза – одно мгновение – и отвернулся. Маша растерянно потрогала затылок, удостоверяясь, что в черепе нет дыры. Дыры не было.

– До свидания, Владимир Петрович.

– Пока.

Она покосилась на внушительную спину и неожиданно предложила:

– Давайте я вымою посуду?

Больше всего на свете ей хотелось, чтобы он согласился.

– Спасибо, не нужно. – Он внезапно развеселился. – Вы очень любезны. В половине третьего я жду вас в своей машине. Знаете мою машину?

– Н-нет…

Архипов понял, что “нет” относится как к машине, так и к тому, что он будет ждать ее в половине третьего.

– Я не собираюсь завлечь вас в лес и воспользоваться вашей неопытностью, – холодно заявил он. Брат Макс коротко хрюкнул в кулак, оценив юмор. – Я собираюсь отвезти вас в нотариальную контору.

– Ах да…

– Да. Моя машина называется “Хонда” “Си-Ар-Ви”. Госномер 232 XX 99.

– Зачем мне ваш… госномер?

– У меня-то как раз госномера нет, – неторопливо сказал Архипов. – только у моей машины.

– Джип, что ли? – сунулся Макс. Беловолосый Тор продолжал обожествляться с каждой минутой..

– Джип. Найдете?

– Спасибо, Владимир Петрович.

Из спальни вышел Тинто Брасс и замер, вопросительно склонив башку.

– Гости уходят, – объяснил ему Архипов. Тинто проинформировал хозяина, что все понял, и спросил, какого черта Архипов не ведет его на улицу.

– Сейчас пойдем.

– Куда? – встрепенулась Маша Тюрина, как бы по-прежнему опасаясь, что он собирается “завлечь ее в лес”.

Архипов потрепал свою собаку по складчатому загривку.

– Мы с Тинто пойдем бегать.

– А вам разве не нужно на работу?

– Нужно. Но у меня масса разных других дел. Ваш брат, например. Ваш замок. Юридическая консультация.

– Простите…

– Все в порядке. Но было бы лучше, если бы я знал, с чем именно имею дело.

Он сказал это так, что Маша Тюрина в изумлении уставилась ему в лицо. Все это время он разговаривал с ней, как взрослый дяденька с ученицей школы для отстающих. Он был насмешлив, весел, как птичка, снисходителен и важен. Она не могла взять в толк, почему он так о ней печется, и поняла, только когда он сказал про обещание и расписку. Дело в обещании, а вовсе не в ней самой. Даже из могилы тетя оберегала и охраняла ее!

“Если бы я знал, с чем имею дело” он сказал совсем другим тоном. Нет никакого доброго дяденьки и никогда не было – он прикидывался и очень ловко ее обманул. Был равнодушный, холодный, властный человек, которому навязали чужие проблемы.

Почему она так легко принимала его заботы?! Даже хотела все ему рассказать, поплакаться в жилетку, попросить совета! Какого еще совета она станет у него просить?! Никто и ничем не сможет ей помочь. Никто не помог тете, и тетя погибла, а она была намного, намного сильнее! Зачем же приехал мальчик? Все, что угодно, но мальчик не должен знать. Он не должен знать, и его надо спасти.

Ему был год, он сидел в коляске, а она везла его по булыжнику – та-ра-ра, стучали колеса, та-ра-ра, – и он был единственным, кого она любила.

Пусть ему не год, но она должна его спасти.

* * *

Макс шел в нотариальную контору в первых рядах. Архипов был убежден, что так и случится – сам побежит и Марию Викторовну за собой потащит, – когда объявлял марку своей машины.

Архипов только спустился во двор, а Макс уже мыкался возле железных гофрированных ворот.

Года два назад усилиями Архипова и еще двух энтузиастов-подвижников, которые почему-то дорожили своими машинами, глухая каменная западня между двумя дворами превратилась в крохотную стоянку. Ямы заасфальтировали, купили фонари, провели электричество и установили ворота. Лена Шумейко из третьей квартиры привезла две кадушки с елочками и какую-то круглую штуковину с цветами. Елочки и цветы установили под стену – получилась красота, Европа, и никаких ночных бдений возле автомобилей.

Правда, бабушки-старушки и дедки-пенсионеры написали в префектуру пару-тройку гадких писем – засилье, мол, капитализма, детям негде играть, и вообще вырубка деревьев и экологическая катастрофа, – но даже проверяльщики из префектуры, войдя в западню, поняли, что стоянка лучше, чем помойка и бомжатник – ни на что другое западня все равно не пригодна, – и быстро отвязались.

Архипов очень гордился собой, когда ставил свою машину на крохотный пятачок с цифрой “восемь” – номер его квартиры.

Чем не Париж, когда есть собственный пятачок с номером?

Мария Викторовна явилась все в той же тужурке и тех же джинсах, а Архипов внезапно решил, что без него родная контора больше не протянет ни минуты, и нарядился в офисный костюм.

Завидев костюм, Мария Викторовна оробела.

Архипов кивнул издалека, нажал кнопку – над воротами мигнула лампочка, сигнализируя, что ворота поняли, что именно должны делать, и стали медленно открываться.

– Во дает! – неизвестно в чей адрес сказал Макс и плюнул себе под ноги.

Архипов прошествовал внутрь и через десять секунд с известным шиком подкатил к Марье Викторовне и ее непосредственному брату.

– Садитесь.

– Макс, хочешь на переднее сиденье?

– Ага.

Он очень старался выглядеть сдержанным и солидным, но все время улыбался детской бессмысленной счастливой улыбкой, как будто неожиданно получил подарок, о котором даже мечтать не смел.

Жаль, пацаны не видят. Ни Жека, ни Колян, никто. Эх, если бы они знали, на чем он сейчас едет!

– А это чего?

– Чего? – уточнил Архипов.

За последнее время он как-то особенно полюбил это слово.

– Ну… вот.

– Задний ход.

– На руле?!

– А где же?

– Так это чего? Автомат?

– Если ты о коробке передач, то да. Автомат.

– Ну ва-аше! – протянул Макс и оглянулся на сестрицу. Глаза у него горели, как у кота. – Ва-аще, да?

– Я не люблю автоматическую коробку, – зачем-то поделился с ним Архипов. – Учиться хорошо, а просто так ездить… неинтересно.

– А вы когда научились?

– Давно. Меня отец научил, когда мне было лет тринадцать, что ли.

– Скока?!

– Тринадцать.

– Во дает! Манька, он с тринадцати лет машину водит!

– Я не вожу машину с тринадцати лет. В тринадцать лет я только научился.

– Во дает!

Архипов был уверен, что Макс умер бы от счастья, если бы вместо нотариальной конторы они поехали в Питер, а лучше в Челябинск, но они очень быстро приехали.

Грубин Леонид Иосифович помешался на втором этаже, о чем свидетельствовала табличка с надписью, и охранник подтвердил – на втором.

Перед последним поворотом коридора Маша, все время шедшая впереди, так что Архипов не видел ее лица, вдруг обернулась, схватила Владимира Петровича за рукав и толкнула к подоконнику.

– Что такое?!

– Я прошу вас, – прошипела она ему в лицо, – я умоляю вас… Когда вы услышите завещание… пожалуйста… пожалуйста…

– Да в чем дело?!

Макс вышел из-за угла и завертел головой, отыскивая их.

– Мы здесь! – крикнула она и повернулась к Архипову. – Пожалуйста… ничего не говорите, не удивляйтесь и ни во что не вмешивайтесь. Обещайте мне!

– Что… обещать?

Она была очень высокой, Маша Тюрина, только чуть ниже его. Слишком близко от него были глаза, нежная бледная скула и губы, говорившие что-то – он не слушал, что.

– Обещайте мне, Владимир Петрович! Тем более мальчик тут… приехал.

– Я обещаю, – произнес Владимир Петрович сквозь некоторый звон в голове. Произнес просто потому, что она просила его об этом.

…Как же это так – он думал, что ей пять лет? Почему же раньше-то он никогда ее не видел? И Лизавета не предупредила!

…Как бы она стала его предупреждать – вот вопрос! “Вы знаете, Владимир Петрович, вполне возможно, что, едва увидев девочку Машу, вы немедленно захотите с ней… ее…”

Между лопатками стало мокро. Маша еще посмотрела на него, подышала рядом и – отвела глаза, отвернулась, отстранилась, как будто выпустила его из камеры на живую травку.

Опасность миновала. Вот пуля пролетела и – ага! Архипов достал носовой платок, бессмысленно промокнул им лоб и сунул в карман.

Что такое она шептала ему в лицо? “Обещайте, не удивляйтесь, не предпринимайте, мальчик тут!” О чем, черт возьми, шла речь?

Брат и сестра смирно стояли у кожаных богатых дверей с латунной табличкой, извещавшей, что здесь обитает нотариус Грубин Леонид Иосифович. Архипов подошел – они расступились, и правильно сделали, потому что он был вожак, – и решительно потянул тяжелую створку.

Леонид Иосифович оказался представительным мужчиной средних лет с темными быстрыми глазами и хищным носом.

– Архипов Владимир Петрович?

– Он самый.

– Пожалуйста, проходите. Это ваша семья?

Где семья?! Какая еще семья?! Нет у него никакой семьи! Была и вся вышла!

Почему-то он не сразу сообразил, что речь идет о сестрице Аленушке и братце Иванушке.

– Это госпожа Тюрина Мария Викторовна, – представил он, – а это ее брат. Так что все в сборе, можем начинать… установленную законом процедуру.

Услыхав про процедуру, нотариус взглянул на Архипова подозрительно – как будто тот внезапно пожелал занять его место.

– Давайте пройдем туда, – и он сделал приглашающий жест в сторону еще каких-то дверей, – там нам будет удобнее. К сожалению, полчаса назад открылось некое обстоятельство, о котором ранее я не был осведомлен, и вот теперь…

Маша Тюрина вдруг крепко взяла Архипова за кисть. Рука была холодной и жесткой, как будто натертой наждачной бумагой. Архипов с некоторым изумлением посмотрел на свою кисть, которую она стискивала сильными ледяными пальцами.

Что-то с ней и вправду не то.

– Пожалуйста, – прошептала она ему в ухо, – пожалуйста, Владимир Петрович…

– Чего? – осведомился рядом ее брат. – Туда идти, что ли?

– Да-да, – подтвердил нотариус, – проходите. И вы, Мария Викторовна.

За дверьми оказалась небольшая глухая комнатка с овальным столом и навязчиво бордовым ковром. За столом сидели двое.

Железные пальцы впились в его запястье. Архипов подумал: “Еще чуть-чуть, и она порвет мне сухожилия”.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Эти господа представляют интересы организации… – Леонид Иосифович на секунду запнулся, как будто сверился с невидимыми записями, – организации “Путь к радости”. Они позвонили мне вскоре после того, как мы побеседовали с вами, Владимир Петрович.

– Здрасти, – пробормотал Архипов, усаживаясь. Ее рука на запястье нервировала его. Так нервировала, что ее хотелось стряхнуть. Он сделал над собой усилие – и не стряхнул.

Маша оглянулась на брата. Тот рассматривал стены и книжные шкафы с толстыми величественными переплетами.

– Добрый день, – вразнобой поздоровались господа.

Когда дверь открылась, они оживленно беседовали – голова к голове, – а теперь сидели прямо, и вид у обоих был довольно кислый.

Что за “Путь к радости”? Нелепость какая-то! Вдвойне нелепым казалось то, что “господа” были самыми что ни на есть обыкновенными – в просторных по жаркому времени летних костюмах, с ручечками и папочками, телефончиками и портфелями.

– Я хочу предупредить, – начал Леонид Иосифович, – что в данный момент выполняю стандартную процедуру, – короткий взгляд на Архипова, – и оглашаю волю Елизаветы Григорьевны Огус, которая привлекла меня в качестве поверенного в делах.

Маша Тюрина тряслась, как будто ее внезапно прихватил приступ тропической лихорадки. На господ из “Радости” она не смотрела. Даже не взглянула ни разу.

“Так, – подумал Архипов, неожиданно сообразив. – Значит, не “Звездные братья” и не “Белые сестры”. Толклись на площадке и пели заунывные песни как раз эти, из “Радости”. Ну что ж. В некотором смысле ничуть не хуже. Или не лучше. Посмотрим. Поиграем. Оценим. Рассудим. Сделаем выводы.

– Леонид Иосифович, – сказал он брюзгливо, – у нас с Марьей Викторовной оч-чень мало времени…

– Да-да, – моментально принял подачу поверенный, – конечно. Так вот. Эти господа представили сегодня завещание гражданки Огус, в соответствии с которым все ее имущество отписано религиозной организации “Путь к радости” и должно быть пущено на благотворительные цели.

Этого Архипов никак не ожидал. Она же никогда не была ненормальной – Лизавета! Со странностями – да, но не психованной, не фанатичкой, не дурой!

Господа в летних костюмах пристально, не отрываясь, смотрели на Архипова, а он на них не смотрел, крутил в руках мобильный телефон, открывал и закрывал крышку.

В таких делах он был большой специалист – кто кого пересмотрит, кто кого переломит и сокрушит, переиграет “в молчанку” или “гляделки”. Не зря и народные мудрости существовали, по одной на каждый случай жизни!

Он сделал вид, что зевнул, не разжимая челюстей, и посмотрел на Леонида Иосифовича.

– Дальше-то что? – спросил лениво. – Все?

– Как раз нет, – твердо ответил нотариус. – Завещание, представленное господином Масловым из упомянутой организации, датировано началом мая, точнее, третьим числом. У меня на руках более позднее завещание гражданки Огус, и по закону о наследстве, – он подчеркнул голосом, что именно о наследстве, а не о призыве на военную службу, – последнее считается окончательным. Это завещание датировано двадцать восьмым мая, то есть, составлено ровно неделю назад.

Господа из “Радости” переглянулись.

– Позвольте, – начал один из них, – нам ничего не известно о втором завещании, и мы требуем…

Архипов открыл и закрыл крышку на телефоне. Крышка мягко щелкнула.

– Если окончательным считается последнее завещание, – проговорил он как бы себе под нос, – зачитайте нам его, и дело с концом! Какое имеет значение, что там в предыдущих!

– Я просто должен поставить вас в известность, что сложилась такая неожиданно неприятная ситуация, – любезно выговорил поверенный. – Покойная не сообщила мне о другом завещании.

– Да бог с ним, с предыдущим, – пробормотал Архипов и неожиданно прижал рукой дрожащую ладошку на своем запястье. – Давайте нам это, и мы все поедем по делам.

Нотариус вздохнул:

– Завещание очень простое. Опуская все юридические подробности…

– Да-да, – поддержал его Архипов, – подробности лучше опустить.

– Тем не менее, – холодно продолжил нотариус, которому надоели выступления клиента, – завещание составлено по всем правил и в полном соответствии с нормами Гражданского кодекса Российской Федерации. Итак, завещание гражданки Огус Елизаветы Григорьевны, тысяча девятьсот…

Продолжая читать, он переложил на столе какие-то бумаги.

Господа из “Радости” переглянулись. Архипов едва удержался, чтобы не зевнуть. Макс Хрусталев потянул к себе высокий стакан.

Маша Тюрина замерла, как кролик, к которому приближался удав.

– Я повторюсь, завещание очень простое. Квартира по адресу Чистопрудный бульвар, дом пятнадцать, семь, основная часть наследства, вместе со всей обстановкой, достается Архипову Владимиру Петровичу. Приемная дочь покойной Тюрина Мария Викторовна получает три художественных полотна, написанные мужем покойной Александром Васильевичем Огусом. Так сказать, на память. Вот, собственно, и все завещание.

Тишина, последовавшая за этим поразительным сообщением, была такой, что, когда Макс тихонько вернул на место стакан, который крутил в руках, показалось, что на крыше загрохотало железо.

– Этого не может быть, – выговорил Архипов, – этого просто не может быть!

– Хотите ознакомиться самостоятельно?

– Да этого быть не может! – закричал Архипов, стряхнул с себя руку и поднялся с кресла.

Нотариус отступил к стене, закрылся гербовой бумажкой и моргнул. Один из господ что-то тревожно свистнул на ухо другому.

– Зачем мне ее квартира?! Вы что?! С ума сошли совсем?! Дайте сюда!

И он выхватил бумажку из рук Леонида Иосифовича, положил ее на стол и, опершись руками, стал быстро читать и, дочитав, взялся за лоб.

– Да это ерунда! Вы понимаете, уважаемый? Это ерунда – все, от первого до последнего слова!

Нотариус улыбнулся неверной улыбкой.

– Знаете, – заявил он Архипову, – я видел множество разных реакций на… чтение завещаний. Но вы такой первый. Вы же получили все. И так… расстроились?

– Да мне не надо все! Мне не надо вообще ничего! У меня все есть! Черт побери, она с ума сошла, Лизавета! И мне ни слова не сказала!

– Ни о каком… сумасшествии не может быть и речи, – возмутился юрист. – На момент подписания завещания гражданка Огус была целиком и полностью дееспособна! Хочу добавить также, что она находилась в прекрасном расположении духа! В отличнейшем! Завещание – не тот документ, составляя который люди испытывают прилив положительных эмоций. Все-таки думы о смерти, но Елизавета Григорьевна искренне радовалась!

– А я, – отчеканил Архипов, глядя нотариусу в лицо, – искренне опечален!

И тут он вспомнил про Машу Тюрину, получившую три картины папаши Огуса на память. В позвоночнике начал раскручиваться волчок. По шее побежали мурашки. Он оглянулся и снял со стола ладони.

Она сидела, упершись локтями в колени и сунув лицо в ковшик собственных рук. Ее братец, о котором все забыли, топтался рядом и никак не мог решить – брать ее за плечо или не стоит.

– Маша, – начал Архипов быстро, – не обращайте внимания. Мы все урегулируем, это просто!

Она подняла на него лицо из своего ковшика. Глаза у нее сияли, руки больше не тряслись, спина не горбилась.

– Слава богу, – выпалила она и улыбнулась счастливой улыбкой, – слава богу! Как хорошо, что тетя решила… именно так!

Приехав с работы, Архипов снарядил свою собаку для прогулки – поводок, постромки, намордник, похожий на баскетбольную корзину, – ни в один другой пасть его собаки не помещалась, – и ушел на Чистые пруды.

Тинто Брасс не любил Чистые пруды – народу много, простору мало. Архипов тоже не особенно любил, но выхода не было.

Он дошел до лавочки и сел, вытянув ноги. Тинто Брасс спросил, что это значит. Хозяин не должен сидеть на лавочке во время прогулки. Он должен бежать, а не сидеть, иначе что это за прогулка!

– Сейчас, – пообещал Архипов.

– Добрый вечер, – поздоровалась старуха-армянка, всю жизнь проведшая в обувной будке на углу. Сколько Архипов помнил себя, столько помнил эту старуху. Сейчас она волокла за руку кудрявую хорошенькую внучку в бантах, белых колготках и ямочках.

Архипов им позавидовал.

Какая, должно быть, простая и приятная у людей жизнь! Идут себе домой, бабушка и внучка, и не думают ни о чем трудном и скверном, и радуются, что вечер и до завтра можно никуда не спешить, да и завтра спешить особенно некуда, – все правильно, ясно и неплохо устроено, и внучка в бантах и белых колготках, и родная будка на углу, и вся жизнь прошла здесь, и еще даже и не кончилась, бог даст, лето впереди, ничего, как-нибудь!

Тинто Брасс лениво гавкнул на голубя – пугнул. Вместо голубя перепугалась роскошная девица на тоненьких каблуках и с гривой натурально светлых волос.

– У вас страшная собака, – сказала она издалека и наклонилась, чтобы посмотреть, не случилось ли чего с каблуком, когда она пугалась и прыгала в сторону.

– Страшная, – согласился Архипов.

– А что это за порода? – Девица удостоверилась, что с каблуком все в порядке, выпрямилась и потопала ногой. Посмотрела на Архипова и улыбнулась, откидывая назад волосы.

“…Только не сейчас, дорогая, ладно? Сейчас я никак не могу! Я все вижу – правда! – и волосы, и ноги, и зубы, и каблуки, но не могу! Прости”.

– Порода называется английский мастифф, – проинформировал Архипов скучным голосом.

– Очень большой. – Это был еще один шанс, судя по всему, последний.

– Большой, – согласился Архипов и потом долго провожал ее глазами, почти до самого метро.

Так. Что мы имеем странного? Да все. Самое странное – завещание покойной Лизаветы. Зачем она оставила ему квартиру? Что ей в голову взбрело?! Чем Маша Тюрина перед ней так уж провинилась, что она взяла, да одной бумажкой лишила ее всего?! Три картины покойного мужа!

“Нет, стоп, – сказал себе Архипов. – Завещание – финал истории, а не начало. Начало-то мне и неизвестно. Для меня все началось только в минувшую пятницу”.

В минувшую пятницу пришла Лизавета, наплела небылиц про ножи и круги с каббалистическими символами. Сказала, что инопланетный завод перепрограммировался с дисков на шланги, а у него, Архипова, душа кедра. Просила не оставить девочку Машу, у которой никого нет, потому что она, Лизавета, непременно должна вскоре умереть. Силы зла и сущность разрушения уже приготовились, чтобы уничтожить ее, чему свидетельства – тот самый нож, предвестник смерти, и деревянный круг непонятного назначения. Еще она рассказала, что на днях ее пытались скинуть с лестницы, но не скинули, поскольку она исхитрилась позвонить в “нехорошую квартиру”, где коммунальный слесарь с супругой как раз праздновали День озеленителя или День работников искусств.

Самое поразительное, что на следующий день она на самом деле умерла. От сердечного приступа, как объяснила ее приемная дочь. У нее было плохое сердце, и она умерла.

Ни при чем нож и круг с каплями мутного воска. Откуда она знала, что умрет? Если она давно и привычно болела и могла умереть в любую минуту, почему эта минута настала как раз после визита к Архипову?!

Нож с символами и круг с восковыми потеками были вполне реальными, Архипов видел их собственными глазами. Значит ли это, что покушение на лестнице тоже реальное, а не плод ее экзальтированного воображения? Значит ли это, что кто-то целенаправленно пугал сердечницу Лизавету, чтобы в один прекрасный момент напугать ее до смерти?!

Кто?! Зачем?!

Кому это выгодно? – вот вопрос.

Получалось так, что выгодно только ему, Владимиру Петровичу Архипову, ибо именно он унаследовал все Лизаветино имущество.

Наследник, черт побери все на свете!

Владимир Петрович опустил на глаза темные очки и обозрел бульвар через коричневые стекла. Потом поднял очки на лоб и обозрел бульвар без всяких стекол.

Разница была огромной. Ночь – день. День – ночь.

Прошлой ночью кто-то открыл ключом дверь в квартиру покойной Лизаветы. Ее приемная дочь дежурила в больнице. Тинто Брасс поднял шум. Пока Архипов собрался с силами и выступил в дозор, прошло довольно много времени. Что там делал этот человек – неизвестно. Известно только, что в квартире оказался хлипкий юнец по имени Макс Хрусталев, приехавший “в гости” к столичной сестре.

Чему можно верить, а чему нельзя?

Всему можно и ничему нельзя.

Они не виделись пятнадцать лет, откуда она знает, что это именно ее брат?

Она сказала – уши. “Я помню твои уши”. Ну и что? Подумаешь, уши! Даже почтальон Печкин уши, лапы и хвост в качестве документов не рассматривал!

У Макса был билет на поезд Вильнюс – Краснодар, и в принципе он мог приехать вовсе не из Сенежа, а из Вильнюса, например. Или из Клайпеды. Архипов ничего не понимал в железнодорожных билетах и не знал, как именно нужно смотреть, чтобы понять, откуда пассажир едет.

Как Макс решился войти в ночную открытую квартиру, в которой до этого ни разу не был?! Почему не стал звонить и стучать, а просто вошел, и все? Почему не зажег свет, а с ходу начал прятаться за кресла?

Откуда у него порез на руке?

В позвоночнике засвербило – вж-ж, вж-ж…

Была ли она на дежурстве? Он звонил ей в больницу, и она оказалась там и подошла к телефону, но Архипов понятия не имел, где именно эта больница находится. А если в соседнем дворе? Она вполне могла выскочить из квартиры и добежать до работы.

Зачем?! Зачем?!!

Она имела возможность заниматься в своей квартире всем, чем угодно, в белый день, а не в темную ночь! Она жила в этой квартире, черт побери все на свете! Или она знала про нелепое завещание и должна была сделать что-то до того, как оно вступит в силу?!

Что она пыталась сделать?

Она жила в этой квартире и могла заниматься в ней всем, чем угодно, в светлый день, а не…

Круг замкнулся.

Тинто Брасс поднял башку и внимательно посмотрел на хозяина.

– Хочешь пива? – спросил хозяин.

“Какого еще пива, – возмутился Тинто Брасс, – когда мы должны бегать! После пива ты ляжешь и уснешь, а я что стану делать?!”

– Да, – покаялся Владимир Петрович, – лучше потом.

Запасные ключи Лизавета и ее приемная дочь держали у соседей. Нужно пойти и забрать их и выяснить, может, они пропадали, или терялись, или приходил слесарь и интересовался этими ключами!

Что дальше? Дальше что?

Песнопения в подъезде, от которых переполошились все соседи, включая тех, у которых были ключи от Лизаветиной квартиры.

Кое-что прояснилось сегодня в юридической конторе – название песнопевцев, и больше, собственно, ничего.

“Путь к радости”.

Что за путь? Что за радость?

Религиозная организация, сказал юрист. Легальная, раз они пришли в контору и назвались.

Откуда они взялись? Что у них за завещание?! Почему Лизавета понаписала столько завещаний? Откуда они узнали, что последнее и главное завещание лежит именно в этой конторе, именно у этого нотариуса и будет оглашено именно сегодня?! Или то, предыдущее, тоже было составлено в этой конторе, только у другого нотариуса, раз этот о первом завещании ничего не знал? Сколько нотариусов могло быть у Лизаветы? Десяток?

И почему Марии Викторовне, черт ее побери совсем, не досталось ничего?!

И зачем она умоляла его ни во что не вмешиваться и ничему не удивляться – перед самыми дверьми кабинета?! Умоляла, и дышала тяжело, и смотрела ему в лицо так, что у него взмокла спина!

И почему Лизавета наврала про родственников, которых оказалось так много, и все в добром здравии?! Боялась? Не хотела, чтобы что-то досталось им? Что им могло достаться, если все отошло ему, Владимиру Петровичу Архипову, и она об этом прекрасно знала?!

Написать дарственную – или как это называется – и отдать квартиру обратно Маше Тюриной ничего не стоит. Леонид Иосифович Грубин всегда готов к услугам. Вряд ли Лизавета имела в виду, что Архипов должен поселиться в ее квартире, выгнав бедную сироту, о которой она так пеклась.

Тогда что? Что она имела в виду?!!

Когда приходила к нему, когда слезно просила “не оставить”, когда обещание брала, когда свое завещание писала?!

– М-м-м… – простонал Архипов, зажмурился и постучал себя по макушке, как будто разгоняя мысли.

– Ничего-ничего, – успокаивающе сказал рядом чей-то голос, – побегаете, и все пройдет. Энергия добра вас не покинет.

Архипов вытаращил глаза.

Тинто Брасс, безмятежно валявшийся на гравии, вдруг вскочил, напружинил все свои складки, ощерился и зарычал. Шерсть на загривке встала дыбом. Он мотал оскаленной мордой и натягивал поводок – металлическую цепь.

– Фу, Тинто, – приказал Архипов. – На место. Лежать!

Мастифф не слушался. Архипову показалось, что он вообще ничего не слышит.

– Спокойно, Тинто! Фу! Лежать! Лежать, я сказал.

– Оставьте животное в покое. Ведь он видит то, чего вы лишены, и странным кажется ему видение такое.

Архипов уронил цепь на землю. Она негромко звякнула.

– Он порычит немного и затихнет, поймет, что зла вам причинять не собираюсь.

По виску поползла капля и упала на рукав белой майки. Архипов видел место, куда она упала, – влажное пятно. Он посмотрел на пятно, а потом осторожно повернул голову налево.

Рядом с ним на скамейке сидела Лизавета.

Нелепейшие одежды, белое лицо, раскрашенное, как у японской деревянной куклы, – насурьмленные в ниточку брови, веки со стрелами, алые губки.

С некоторым трудом она закинула ногу на ногу, посмотрела на него и усмехнулась. Тинто припал на передние ноги, захлебнулся тихим жалобным рыком и стал медленно отступать.

Архипов закрыл глаза. Что-то коснулось его руки, и он посмотрел. Ветер с Чистых прудов трепал Лизаветин шарфик. Шарфик взлетал и легко трогал его кожу.

– Лизавета Григорьевна? – спросил Архипов хрипло.

– Что ж, вы меня не узнали? – удивилась она.

– У… узнал, – признался Архипов. – Только я думал, что вы… Мы решили, что вы…

– Что? – поторопила Лизавета и сняла у него с колен свой шарф.

– У… умерли. Вы. То есть мы так думали… Недавно. А вы, значит, вовсе и не…

– Конечно, умерла, – возразила Лизавета энергично, – но ничего плохого нет в том, что я пред вами появилась! Я вижу, трудно вам постичь весь смысл того, что происходит. Хотела лишь поговорить немного. Вас напугать – и мысли не было такой!

– О господи, – проговорил Архипов и сильно ущипнул себя за руку. За ту самую, которой касался белый шарф. Потом еще раз.

– Зачем вы боль себе приносите щипками? – поинтересовалась Лизавета.

– У меня что-то с головой, – признался Архипов.

– В порядке и душа, и голова отличном. И комплекс всех энергий, и все планы бытия в гармонии между собой приятной.

Архипов застонал.

– Хотела благодарность выразить свою, – деловито продолжила Лизавета и смахнула с коленки клейкую кленовую почку, – за то, что вы обещанное мне так выполняете усердно! Ведь только вы способны то постичь, чего никто на свете больше не способен!

– Чего… не способен? – выдавил Архипов. Лизавета вздохнула и сняла ногу с ноги.

– Душа, – сказала она с пафосом, – душа должна затрепетать и взмыть на крыльях радостных того, что…

– Моя душа? – перебил ее Архипов, несколько приходя в себя. – Лизавета Григорьевна, да что происходит-то?! Может, вы мне объясните?! Я ведь ни черта не понимаю! Куда вы делись, зачем вы нам сказали, что умерли, что это за дикое завещание?! Зачем вы его написали?!

– Со временем поймете это вы.

– С каким еще временем?!

– Времен река неспешна и сурова, всегда лишь вдаль течет, и вспять не повернет она вовеки.

– Кто?

– Река.

– Какая река?

Лизавета вздохнула и повторила назидательно:

– Река времен.

– Да не нужна нам никакая река времен, мы и без нее запутались совсем!

– Вы так прекрасно это говорите, – прошептала Лизавета и всхлипнула.

– Что?!

– Мы. Вы говорите – “мы”, и это слово бальзамом радостным вокруг все омывает.

– М-м-м, – опять застонал Архипов, – что же это такое?!

– Помочь вам не сумею я, но все же должна сказать, что по заслугам каждый получает! Обиженным никто себя считать не может.

– Это вы о чем? – встрепенулся Архипов. – О завещании?!

– О завещании, конечно, говорю! Поймете вы со временем все сами, пока же я ликую от того, что говорите “мы” и думы ваши несутся к цели, словно быстрокрылые орлы!

Архипов тяжело задышал.

– Сегодня не бегите слишком долго, – озабоченно напутствовала его Лизавета, – под дождик попадете, не дай бог. Вернусь, когда смогу.

– Постойте! – крикнул Архипов, и тут что-то легко и звонко стукнуло ему в висок.

Голова мотнулась вбок и назад, и прямо перед своей физиономией он невесть как поймал грязный футбольный мяч.

– Извините, дяденька! Простите, пожалуйста! Это Димон кинул, он маленький еще!

– А зачем ты Димону дал кидать?!

– Да я не давал, он сам кинул!

Архипов бросил мяч в разноцветную толпишку футболистов, оттолкнув от себя ладонями.

Мимо шли люди, смеялись и разговаривали. Унылый дворник накалывал на железный прутик бумажки и стряхивал их в пластиковый мешок. У решетки визжали дети. Напротив, через аллею, продавали мороженое, небольшая очередь стояла к синему ящику под зонтом.

У правой ноги пошевелился Тинто Брасс, поднял башку. Они посмотрели друг другу в глаза – хозяин и собака.

– Ну что? – негромко спросил Владимир Петрович. – Что это было?

Тинто не отвечал и не усмехался.

– Мы заснули, – строго внушал ему Архипов, – мы пригрелись на солнышке и заснули оттого, что целую ночь прошлялись по чужим домам. Ты понял?

Тинто смотрел недоверчиво.

– Да, – продолжал Архипов, не веря ни одному своему слову, – мы заснули, только и всего. Нас разбудил мяч.

Тинто все молчал.

– Она умерла, – сам себя убеждал Владимир Архипов, – она не могла оказаться здесь и говорить со мной. Так не бывает.

Он встал со скамейки – рядом шевельнулось что-то белое и летящее, и сердце рухнуло вниз.

Ничего такого. Какая-то женщина, вовсе не похожая на Лизавету, сидела далеко, катала туда-сюда коляску. Архипов перевел дух, заставил сердце вернуться на место, посмотрел на небо – ни облачка, ни ветерка – и опустил на нос очки.

– Бежим, Тинто, – скомандовал он мастиффу, – вперед.

И намотал на кулак звенящую цепь.

Он уже бежал и время от времени тряс рукой, которую как-то непривычно терла цепь. Он помахал кистью, но неприятное ощущение осталось. Тогда, не сбавляя хода, он размотал железный поводок и посмотрел.

На руке остался синяк. Самый обыкновенный синяк – там, где он себя ущипнул, когда появилась Лизавета.

* * *

Когда он ввалился в квартиру, дождь разошелся не на шутку. За окнами было черно, из открытой балконной двери несло запахом мокрого асфальта и свежей воды.

Стаскивая кроссовки, из которых лилось на пол, Архипов поскользнулся на плитке и чуть не упал. По носу скатывались крупные капли. Штаны промокли насквозь.

Тинто Брасс широко расставил лапы и наклонился вперед.

– Не-ет! – закричал Архипов, прыгнул и накрыл мастифа полотенцем – махровой простыней, которую Любаня специально для таких случаев складывала под вешалкой. Он успел на одну секунду раньше, чем Тинто начал отряхиваться, торопливо обтер монументальные бока, медвежью башку и колонноподобные лапы.

– Сколько раз я говорил, чтобы ты на улице отряхивался!

Но Тинто не любил на улице. Перетерпев экзекуцию, он отошел и все-таки отряхнулся, так сказать, всухую.

Себе Архипов налил ванну. Дождь начался, когда они добежали до Солянки. Возвращаться было довольно далеко, и примерно на полпути на Архипове уже не осталось ничего сухого. Тинто Брасса дождь сначала забавлял, а потом он сказал, что, пожалуй, предпочел бы встретить непогоду на матрасе “Уют-2000”.

Вода в ванне была очень горячей, и дрожь в позвоночнике постепенно утихала.

Она же сказала ему – будет дождь. Она сказала – не бегайте слишком долго.

Он не мог ее видеть и разговаривать с ней. Он не истеричная барышня преклонных лет. Он точно знает, что может быть, а чего быть не может.

Он уснул на лавочке, и ему приснилась Лизавета, потому что он все время о ней думал. Руку ушиб. Дождь пошел в соответствии с предсказаниями метеослужбы.

Владимир Архипов в свое время окончил Московский физико-технический институт, чем очень гордился. У него было то, что называется “блестящим образованием”, и именно оно не позволяло даже самому себе признаться в том, что сидел на лавочке с покойницей и разговаривал… о делах. Ну, для начала она, конечно, по своему обыкновению, понесла какую-то ахинею – про реку времен, три плана бытия и гармонию, – зато потом сказала что-то важное.

Что-то очень важное. Только он забыл что.

Конечно, забыл! Он не привык разговаривать на лавочках с покойниками.

Архипову стало противно и отчего-то как будто стыдно, и, стараясь отвязаться от Лизаветы, он потянул к себе Гектора Малафеева и начал читать с середины, где книга открылась.

Гектор немедленно пустился в рассуждения о любви, которые сводились к тому, что любовь суть похоть и истерия, но в этом весь кайф. Было много слов из трех и пяти букв, а также их многобуквенных производных.

Ни слова, ни производные на Архипова впечатления не произвели. Он сам мог составить сколько угодно производных, даже лучше, чем Гектор, не закаленный физтеховской общагой.

Что же она сказала? Единственно важное – и он забыл!

Гектор тем временем перешел к рассуждениям о мужской природе, и стало совсем тоскливо. Очевидно, мужская природа Архипова чем-то серьезно отличалась от природы Гектора Малафеева.

Интересно, что поделывает Мария Викторовна в бывшей своей, а нынче архиповской квартире? Плачет? Что-то не похоже, что она расстроилась, когда Леонид Иосифович огласил завещание. Она обрадовалась. Можно сказать, расцвела.

В чем дело? Почему завещание Лизаветы не расстроило, а обрадовало ее?! Двух джентльменов, идущих по “Пути к радости”, оно расстроило куда больше.

“Стоп, – сказал себе Архипов. – Ну конечно”.

Расплескивая воду, он сел в ванне и столкнул с бортика Гектора. Отягощенный знаниями мужской – и человеческой вообще! – природы, Гектор немедленно пошел ко дну.

Архипов выловил его и кинул на пол. Гектор шлепнулся с лягушачьим звуком.

Лизавета сказала – он не помнил точно фразу, потому что ненавидел эту ее манеру выражаться, – что каждый получает по заслугам. Никто не должен быть в обиде. Кажется, именно так.

Значит, Мария Викторовна должна удовольствоваться тремя картинами покойного Лизаветиного супруга и не мечтать ни о каких квартирах. Так, что ли?

В позвоночнике опять задрожало и поехало – вверх и вниз.

“Постой. Ты рассуждаешь так, как будто на самом деле разговаривал с покойной Лизаветой на Чистых прудах. Ты не мог с ней разговаривать. Она умерла. И все-таки я с ней разговаривал. Я ущипнул себя за руку – вот синяк. Я бросил собачью цепь на землю и потом подобрал ее. Я отлично помню, как нагнулся, чтобы ее подобрать. Я никогда ее не бросаю. Люди боятся Тинто, и я всегда делаю вид, что крепко его держу. Она сказала – будет дождь, хотя было солнечно и тихо, и я вымок до трусов и шнурков на кроссовках.

Подожди, – уговаривал он себя, – подожди”.

Каждый получил именно то, что нужно. Никто не должен и не может быть в обиде. Ах, черт побери.

– Я должен поговорить с ней, – заявил Архипов Тинто Брассу, – я должен все у нее узнать. Почему Лизавета сказала про заслуги? Может, они поссорились или она узнала про девочку Машу что-то такое, чего не должна была знать?

Тинто пожал плечами.

Архипов вылез из пенного тепла, кое-как вытерся и напялил сухую одежду. Хотелось есть, но он почему-то решил, что ему некогда. Он вернется от Маши Тюриной, сядет и поест.

* * *

Примерно в час ночи он снова открыл дверь на площадку – тень от Тинто скакнула на противоположную стену, – перешел гранитный квадрат и позвонил.

Никого. Ничего.

Мария Викторовна со своим братом как сквозь землю провалились.

Или точно провалились? Отправились в преисподнюю навещать Лизавету?!

– Тинто, искать! Искать, Тинто!

Мастиф подошел, повел башкой и посмотрел на Архипова – он не понимал, кого искать, а Архипов не знал, как ему объяснить.

Куда они могли деться? Музеи и парки аттракционов давно закрыты. Библиотеки и Дома культуры тоже. На дежурстве она была вчера.

Все-таки в больницу он позвонил.

Томная особа дамского пола сообщила ему, что Тюриной не будет до послезавтра, а послезавтра звоните с утра.

– А вы кто? – спросила она напоследок. – Передать, что вы звонили?

– Архипов Владимир Петрович я. Передайте, что мы звонили.

Он высадил их у дома и поехал на работу, где коллектив маялся без начальника и без дела. С работы приехал около восьми и сразу пошел бегать – только снял костюм и надел штаны и майку. Из ванны вылез в полдесятого и стал звонить в дверь.

Спину под свитером ломило и как будто выворачивало наизнанку, костями наружу. Он все тер и тер ее. Спать он не мог.

Мама всегда говорила, чтобы он звонил, если задерживается.

“Я не могу спать, когда не знаю, где ты”. Он не понимал, как это – не может спать? Чего проще, ложишься и спишь!

Оказывается, он не мог спать, когда не знал, где Маша Тюрина.

Она же должна быть дома! Она после дежурства, она должна спать дома, на диване, под пледом!

Должна, но ее нет.

Вдвоем с Тинто Архипов завалился на круглый матрас и некоторое время лежал в темноте, сам перед собой делая вид, что успокаивается и засыпает.

Дождь шумел за стеклянной балконной стеной, по-деревенски шуршал в цветах, которые в больших деревянных ящиках растила Любаня. Пахло землей и свежестью.

Тинто Брасс завозился и повалился на бок, разбросав гигантские лапы. Архипов слегка его пнул, чтобы не слишком разваливался, а более для того, чтобы напомнить, кто здесь вожак. Тинто не обратил внимания.

…Куда она могла деться? Да еще вдвоем с приезжим мальчишкой?! Или этот приезжий мальчишка куда-то ее заманил?! Или она отправилась по “Пути к радости” и не предупредила Архипова?!

Он лег на спину и потерся об “Уют-2000” вывороченными из позвоночника костями.

Она что-то знала о завещании. Знала – и просила ничего не предпринимать и ничему не удивляться.

Знала, что Лизавета оставила ему квартиру со всем содержимым?! Знала все это время – когда разговаривала с ним первый раз, едва сдерживаясь, чтобы в ту же минуту не выставить его за дверь, знала, когда он звонил ей в больницу, знала, когда ела клубнику, когда предлагала помыть посуду?!

Нет. Вряд ли.

Она тряслась и хватала его за кисть холодными пальцами, как будто натертыми наждачной бумагой, и явно чего-то боялась.

Двух приличных и скучных джентльменов из “Радости”? Почему?

Кто приходил к ней накануне и пел хором? Вряд ли в дело замешаны несколько “религиозных организаций”, значит, скорее всего “Радость” и приходила. Лизавета в первом своем завещании отписала им квартиру – Архипов никак не мог в это поверить.

Во-первых, пока она была жива, никакие “религиозные организации” не занимались в ее квартире хоровым пением. Во-вторых, несмотря на крайнюю экзальтированность и манеру говорить в духе русского интеллигента Васисуалия Лоханкина, Лизавета не была ни фанатичкой, ни убогой.

Как она могла завещать квартиру религиозной общине?! Или ее заставили, а она тайно изменила завещание?

Тогда почему в его пользу, а не в пользу несчастной сироты, которую Архипов поклялся “не оставить”, а она взяла да и пропала средь бела дня, едва он уехал на работу?!

Вывороченные кости царапались друг о друга и о мягкий матрас. Тинто поблизости тяжело вздохнул – ему передавалось беспокойство хозяина.

Держась за спину, Архипов сел, подтянув к подбородку джинсовые колени.

Дождь шумел, было тепло и влажно, и хотелось, чтобы ночь быстрее прошла.

Три часа. Самое время для кофе.

Архипов включил чайник и на всякий случай предпринял еще один рейд к соседкиной двери. Как и все предыдущие, рейд закончился ничем.

Владимир Петрович постоял на площадке, порассматривал потолок – темный, как ночное небо, – и внезапно вспомнил, что хотел проверить, почему не горит свет.

Три часа. Самое время для проверки электричества.

Что-то мелькнуло по противоположной стене – огромное, темное и быстрое. Мелькнуло и пропало из глаз. Архипов замер.

– Тинто! Это ты?!

Мастифф показался в дверном проеме.

– Это ты шляешься, Тинто?!

Пес ответил что-то, но Архипов не понял. Иногда его просто бесило, что его собака не говорит нормальным человеческим голосом, нормальными человеческими словами. Ну что ему стоит, а?

Архипов вернулся в квартиру, отыскал фонарь и спустился по лестнице на один пролет. Тинто тоже вышел на площадку, и огромная черная туша маячила теперь в жидком полумраке на верхней ступеньке.

Хорошо, что он там. Вдвоем не так страшно.

Архипов посветил перед собой – широкий луч сделал круг по стене и упал к его ногам желтым и теплым пятном. Впереди была квадратная колонна, нелепо торчавшая посреди площадки, – бывший мусоропровод, ныне зацементированный.

Маленький Архипов и соседи-мальчишки мусоропровод обожали. В нем было черно и воняло, зато брошенная консервная банка долго и упоительно стучала по стенам, а потом шлепалась с далеким, как будто смазанным звуком. Про мусоропровод ходили всякие легенды – например, что там, внутри, замурован мертвец и время от времени он колотит по трубам, хочет выбраться. Еще существовала легенда про клад, тоже, естественно, спрятанный в мусоропроводе.

Лет пять назад из соображений гигиены и санитарии это достижение жилищно-коммунальной мысли наконец-то ликвидировали, только колонна осталась.

За колонной был выключатель. То есть, чтобы зажечь на площадке свет, нужно лезть за эту самую, бывшую мусорную, колонну.

Архипов полез.

Кто придумал, что свет можно зажечь, только залезши за мусоропровод?! Зачем такие сложности – вроде гостиничного выключателя в гардеробе! Почему никогда и никому в этой стране нет дела до самых простых и понятных вещей, вроде “удобно – не удобно”.

Как будто специально делали так, чтобы было не удобно!

Войти в подъезд с коляской – невозможно. Архипов сто раз затаскивал чужих младенцев на первый этаж, к лифту, сопя и обливаясь потом. Внести диван – боже сохрани! Какие двери и какой диван? Двери во-от такусенькие, а диван во-он какой! Впрочем, можно ведь жить и без дивана, что тут такого? Или втащить его в окно! Архимед придумал рычаг и просил “точку опоры” – и пожалуйста, и сколько угодно! Стоянки не было, пока сами не построили! Подвала нет до сих пор – лыжи, велосипеды, санки и банки прекрасно постоят и на балконе, и кому какое дело до того, что балкон может быть райским садом, а не складом утильсырья, и ваша Голландия с ее цветами в каждом окне нам не указ!

Когда Архипов проник за квадратную колонну, злился он уже всерьез.

“Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей” – а выключатель за мусоропроводом!

Он поводил фонарем по стене, отыскивая пластмассовый квадратик, нашел и нажал.

Свет послушно зажегся.

Тинто Брасс на площадке длинно вздохнул, что означало – вылезай, хватит.

Архипов погасил фонарь и полез обратно.

Так, так.

Гурий Матвеевич, дежурный дедок, располагал “пультом”. На “пульте” была одна-единственная кнопка. Этой кнопкой свет зажигался во всем подъезде, с первого по последний этаж. Правда, на каждом этаже за мусоропроводной колонной был отдельный выключатель – так положено по технике безопасности или еще почему-то, и выключатели оставили, решив не препираться с жэком и домоуправлением. Ибо известно всем, что препираться с этими всесильными организациями абсолютно бессмысленно и даже порой опасно. Проще движение “Талибан” поголовно обратить в христианскую веру, чем добыть в жэке разрешение на что-нибудь.

Выключатели оставили и никогда ими не пользовались с той самой поры, как справили Гурию Матвеевичу “пульт”.

Выходит, прошлой ночью кто-то долго протискивался за мусоропровод, а потом обратно, чтобы погасить на площадке свет. Вряд ли это сделал Макс Хрусталев – даже если он врет и несколько раз до этого побывал в подъезде, все равно найти выключатель трудно, почти невозможно.

Архипов задумчиво потрепал башку Тинто Брасса и зачем-то еще раз позвонил в квартиру Маши Тюриной. То есть как бы в свою собственную, полученную сегодня по наследству.

Ясное дело, никого там не было.

Куда, черт ее возьми, она делась?!

* * *

Под утро сильно похолодало, и невыспавшийся Архипов совсем замучился и замерз. Тинто Брасс тоже был печален. Один Гектор Малафеев, несмотря на то, что побывал в ванне, сохранял тонкость и элегантность. Архипов пристроил его на подоконник сушиться, и Гектор с декадентской пахитоской в зубах поглядывал оттуда загадочно.

– Иди ты на фиг, – предложил ему Архипов.

Утренняя пробежка не вдохновила ни хозяина, ни собаку, они вернулись довольно грязные и ничуть не освеженные, а, наоборот, уставшие.

Даже на работу не хотелось – вот как плохо начинался этот день.

– Если пойдешь валяться на матрас, – пригрозил Архипов Тинто Брассу, завязывая галстук, – я тебя выгоню, и ты станешь бездомной собакой-сиротой.

“Да ладно”, – ответил Тинто.

– Я сказал, а ты слышал, – величественно изрек хозяин.

Следовало почаще напоминать Тинто, что вожак стаи именно он, Архипов, хоть стая и невелика.

Он посмотрел на часы – полдевятого. Интересно, во сколько пробуждаются интеллигентные пенсионеры? Удобно заходить или не очень?

“Все равно зайду, – решил Архипов. – Еще неизвестно, во сколько вернусь, и не улягутся ли интеллигентные пенсионеры к тому времени спать!”

Дверь открыл Гаврила Романович.

– Владимир Петрович! – вскрикнул он и всплеснул руками. – Что случилось?! Ужасное?!

– Ужасное, – признался Архипов, – всю ночь не спал.

– Что такое?!

– Бессонница замучила.

– И… все?

– Все, – подтвердил Архипов. – Бессонница – это ужасно. Вы не страдаете?

– Да… не особенно. Вы проходите, проходите, Владимир Петрович!

– Спасибо, спасибо, Гаврила Романович! Я на две минуты, боюсь на работу опоздать. Ключи от квартиры Лизаветы Григорьевны у вас?

Гаврила Романович моргнул.

– Что? Какие ключи? Ах, ключи!..

– Ну да, – сказал Архипов непринужденно, – ключи от ее квартиры.

– Кто там, Гуня?

Хлопнула в отдалении дверь, полилась вода, и снова:

– Гунечка, кто там?

“Прелестное имя, – восхитился Архипов про себя. – Интеллигентные пенсионеры – это замечательно”.

– Это я, Елена Тихоновна, – произнес он громко, – Архипов. Я пришел за ключами от квартиры Лизаветы Григорьевны.

– А зачем они вам? – спросила Елена Тихоновна, неожиданно появляясь совсем из другой двери. – Машенька, что ли, свои потеряла?

– Доброе утро, – поздоровался вежливый Архипов. – Она просила меня их забрать. Зачем-то они ей понадобились.

Интеллигентные пенсионеры переглянулись.

Смысл их переглядываний был Архипову предельно ясен. Конечно, ключи у нас, и мы их тебе отдадим. Только почему же она сама не пришла и не забрала? Нет, мы тебе верим и уважаем всей душой, ты у нас в подъезде самый… авторитетный жилец, но все же, все же лучше бы… м-гм… лучше бы она сама, конечно…

Елена Тихоновна выдвинула ящик и зашарила в нем, а Гаврила Романович спросил аккуратно:

– А вы… побеседовали с ней, Владимир Петрович? В смысле… странных людей? Генрих Палыч интересовался, а Бригитта Феликсовна даже к управдому ходила.

– И что управдом?

Елена Тихоновна нашла связку, но Архипову не отдавала, держала перед собой, как приманку.

– Да ничего, как вы и предсказывали. Сказал, что раз общественный порядок не нарушается, значит, и поделать он ничего не может. А вы? Побеседовали?

– Мы побеседовали, – признался Архипов, – вы не волнуйтесь. С квартирой все будет в порядке.

– Откуда вы знаете? Она вам… пообещала?

– Ничего она не обещала. Лизавета Григорьевна оставила свою квартиру мне. А я и сам хором не пою, и другим не позволю.

– Что?!! – вскричали оба пенсионера тем самым хором. – Вам?!

– Мне, – признался Архипов. – Я теперь полновластный хозяин. А ключи… Маше зачем-то понадобились, точно я не знаю. Вы никому их не давали?

– Конечно, нет! – воскликнула Елена Тихоновна и посмотрела на своего Гуню. Вид у нее был растерянный. – Разве можно чужие ключи… давать?!

– И не теряли?

– А почему вы спрашиваете? – поинтересовался Гаврила Романович немного дрожащим голосом. – Вы нас в чем-то подозреваете? Или пропало что-то?

“Хозяйка пропала, – подумал Архипов, – да не одна, а с братом Максом”.

– Не подозреваю, и не пропало, – галантно сказал он вслух. – Просто я воров боюсь.

– Воров? – переспросил Гаврила Романович.

– Ну да. Знаете, везде воруют!

– Воруют… – повторил несчастный пенсионер.

– У нас очень спокойный район и дом приличный, – вступила Елена Тихоновна, как будто не поверила Архипову насчет воров. – Вот только Воронья слободка, а остальные все культурные люди.

– Мы вчера к ней заходили, – как бы про себя произнес Гаврила Романович и покивал на потолок, чтобы Архипов сразу понял, что заходили к Маше, на шестой этаж, – перед прогулкой. Мы подумали, что напрасно так напали на… бедняжку, – на этом слове Гуня сконфузился, – но она была не одна. С ней был какой-то молодой юноша. Странного, очень странного вида.

– Недокормленного, – подсказал Архипов.

– Да-да! И мы… пригласили ее зайти к нам вечерком, почаевничать и поговорить, но она, знаете ли, отказалась. Сказала, что вы ее везете в какую-то адвокатскую контору по вопросу завещания и она не знает, когда вернется. Мы с Еленой Тихоновной порадовались. Мы подумали, что вы ее уговорили как-то избавиться от этой… секты. Как-то уладить. Но молодой юноша очень странного вида!

– Как раз такого, – в ухо Архипову выговорила Елена Тихоновна, повела глазами и, словно спохватившись, сунула ему связку из трех новеньких ключей.

Было видно, что супругам до смерти хочется остаться вдвоем, чтобы обсудить потрясающую новость с новым наследником квартиры, а потом побежать к Генриху Палычу с Бригиттой Феликсовной и пообсуждать с ними еще немного.

– Да, – начал Архипов, вдруг вспомнив, – на прошлой неделе Лизавета Григорьевна чуть не свалилась с лестницы. У нее голова закружилась или что-то в этом роде. Она позвонила к вашим соседям, и они отвели ее домой. Вы ничего не слышали? Пенсионеры опять переглянулись.

– Наши соседи? – уточнила Елена Тихоновна. – Гриша и Ульяша?

Ульяша – это, надо понимать, Сергевна, супруга коммунального слесаря дяди Гриши.

– Насколько я понял – да.

– Нет, – признался Гаврила Романович, – ничего. А вы не знаете, во сколько это произошло? Дело в том, что днем мы гуляем. Часа по два, если позволяет погода.

– Точно не знаю, но ближе к вечеру. …Что-то Лизавета тогда говорила про свет? Свет на площадке не горел, вот что! Свет не горел, и она остановилась этажом ниже, где было светло, чтобы поискать в сумке ключи. Опять свет!

– Все-таки что-то происходит, – с тревогой заключила проницательная Елена Тихоновна. – Почему вы спрашиваете, слышали мы или нет?

– Я хотел попросить, если вы в ближайшее время пойдете в домоуправление, напомните им про сетки! – Архипов был очень доволен собой – вон как быстро и ловко все придумал! – Покойная Лизавета Григорьевна чуть не упала, а все потому, что сеток нет!

Пенсионеры согласно закивали. Эта проблема им близка и понятна и, как губкой, стерла все подозрения.

Архипов сунул ключи в портфель, вежливо попрощался – супруги доброжелательно покивали – и стал спускаться вниз. На первом этаже возле окна он остановился и оглянулся.

Никого не было.

В будочке Гурия Матвеевича ненатуральными голосами разговаривало какое-то радио. Архипов потоптался так и эдак и, в конце концов, установил, что Гурий Матвеевич со своего места окно не видит и, что возле него происходит, не знает.

Значит, Макс вполне мог тут влезть.

Архипов тихонько опустил на пол портфель, взялся за ручку и потряс раму. Шпингалет жалобно забренчал. Радио разорялось.

Так не открыть. Или Макс – опытный взломщик? Одно из двух – или взломщик, или окно было открыто из-за жары. Такое вполне возможно.

Архипов опустил шпингалет, прислушался и распахнул створки. Прямо перед его носом оказался плотный сиреневый куст, а дальше заросли бузины и, кажется, даже шиповника.

Значит, Макс вполне мог сидеть под этим кустом сколько угодно.

Подоконник был белый и чистый – не зря они с Леной Шумейко в прошлом году нашли тетку, которая согласилась два раза в неделю мыть подъезд. Тетка оказалась старательная и решительная – мыла не за страх, а за совесть.

Архипов провел ладонью по холодной белой краске, выглянул и посмотрел с той стороны.

У Макса была рассечена рука – сильно. Он сказал, что порезался, когда влезал в окно, но никаких следов крови не осталось. Больше того: как Архипов ни смотрел – свесившись чуть не до пояса, – он так и не высмотрел ничего, обо что можно было так сильно порезаться.

Нет. Порезался он не здесь. Зачем тогда соврал?

Владимир Петрович притворил окно, подхватил портфель и вышел из подъезда.

Удружила соседка Лизавета, ничего не скажешь! Да еще посмела потом являться ему на глаза и утверждать, что “комплекс всех энергий и все планы бытия в гармонии между собой приятной”!

Архипов подивился тому, что так точно вспомнилась эта нелепейшая фраза.

Тому, что он подумал о Лизаветином визите как об абсолютно реальном событии – не удивился нисколько.

* * *

Часа в три, когда он только-только разгреб накопившиеся дела и прикидывал, не сходить ли ему поесть, в сотый раз за полдня зазвонил телефон.

Архипов потянулся, закинув за голову локти, зевнул и только после этого взял трубку.

– Кто, Кать?

– Какая-то Тюрина, – ответила невидимая секретарша, и Архипов, вознамерившийся положить ноги на край стола, неловко промахнулся. Ноги с грохотом обрушились на пол. – Ты там упал, Володь?

– Я тут упал, – согласился Архипов.

– Переключать?

– Да.

– Владимир Петрович?

– Мария Викторовна?

– Здравствуйте, – бойко заговорила она, – я хотела бы с вами встретиться и поговорить.

– Я тоже хотел с вами встретиться и поговорить. Со вчерашнего дня хотел. Где вас носит, Мария Викторовна?

– Это… неважно, Владимир Петрович.

– Это важно.

– Нет, – твердо заявила она, – вопрос в другом. Что вы хотите делать с тетиной квартирой?

– Где вы были? Где ваш брат? Куда вы пропали?

– Владимир Петрович, это совершенно неважно. Я… у подруги. Мне… трудно оставаться дома. Я скучаю по тете и не хочу каждую минуту думать о том, как мне было хорошо с ней. Мне необходимо сейчас побыть одной.

Все это она выпалила необыкновенно уверенным тоном.

– А ваш брат?

– Он вернулся в Сенеж.

– Как?!

– Я сказала ему, что он выбрал неподходящее время. У меня теперь даже нет квартиры. Мне негде его принимать.

Тон все такой же бодро-уверенный. Архипов внезапно насторожился, как Тинто Брасс, завидевший чужую собаку.

– И долго вы намерены оставаться у своей подруги?

– Мне все равно некуда возвращаться.

– Если вы о квартире, то я могу вернуть ее вам в любую секунду, – осторожно сказал Архипов.

В позвоночнике заскреблось, и уху стало жарко – так сильно он прижимал трубку, пытаясь расслышать что-нибудь еще, кроме ее неестественно уверенного голоса. Расслышать ничего не удавалось, как будто она звонила из склепа. Никаких посторонних звуков.

– Вы готовы вернуть ее мне? – переспросила она зачем-то.

– Конечно. Мне она не нужна.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– Тогда давайте завтра же оформим все бумаги. Я не знаю, как это делается, а вы знаете?

– Я тоже не знаю. Я не юрист.

– Мы должны обратиться к нотариусу, правильно? У моей подруги есть знакомый в Чертанове, мы вполне можем поехать к нему.

Бензопила развалила позвоночник пополам. Архипов изо всех сил выпрямился, стараясь, чтобы ткань не касалась спины.

– Маша, – спросил он, – где вы? Что с вами?

– Со мной все в полном порядке, Владимир Петрович. Завтра днем вы можете?

– Что?

– Поехать в Чертаново?

– Да зачем нам ехать в Чертаново, когда есть милейший человек, Грубин Леонид Иосифович, гораздо ближе?!

– Мне там удобнее. Вы подпишете документы, возвращающие мне право на квартиру?

Это уж вовсе не лезло ни в какие ворота.

– Я подпишу, если вы сегодня вечером приедете ночевать домой и объясните мне, что происходит.

– Я не могу.

– Тогда и я не могу. Воцарилось молчание.

– Владимир Петрович, пожалуйста! Ну, пожалуйста! Она вам и вправду не нужна, эта квартира! А мне… мне надо где-то жить.

– Возвращайтесь и живите сколько хотите. Я в ней жить не собираюсь.

– Мне нужны бумаги!

– А мне нужен внятный ответ, что происходит. Опять молчание – как в могиле.

– Я прошу вас, – прошептала она ему в ухо, и он сильно вздрогнул, – я вас умоляю, пожалуйста. Пожалуйста…

Архипов быстро посмотрел на телефон – номер не определился. Он никогда не определялся, если звонок шел через коммутатор. Владимир Петрович выбрался из-за стола и, пятясь и придерживая шнур, чтобы не потащить за собой аппарат, добрался до кабинетной двери.

– Не знаю, что и сказать, – признался он Маше, – все это как-то неожиданно…

И толкнул дверь. Секретарша вопросительно выглянула из-за компьютера.

– Владимир Петрович, я знаю, что это неожиданно, и я благодарна вам за ваше благородство, но мне очень нужно, чтобы мы все оформили именно завтра.

– А что, у вас завтра день рождения? – осведомился он и, прикрыв ладонью трубку, быстро спросил у секретарши: – Кать, номер есть?

Секретарша посмотрела на панель.

– Нет.

– А что написано?

– Владимир Петрович, вы слышите меня?

– Да-да.

– Private call, – прочитала Катя, – частный вызов.

– Часа в четыре, Владимир Петрович! В Чертанове. Давайте встретимся около метро, где выход из последнего вагона.

– Антиопределитель?

Секретарша пожала плечами:

– Скорее всего.

– Из последнего вагона метро, ладно?

– Я не езжу на метро.

– Вы сможете туда подъехать на машине! Пожалуйста! – И вдруг опять в самое ухо тем же кипящим шепотом: – Я очень вас прошу…

– Хорошо, – согласился Архипов, – завтра в четыре, метро “Чертановская”, выход из последнего вагона от центра.

– Спасибо, – бойко поблагодарила Маша и повесила трубку.

Архипов посмотрел на секретаршу, а та на него.

– Что случилось? – спросила она через некоторое время. – Любимая загуляла?

– Ты моя любимая, – задумчиво уверил секретаршу Архипов.

– Ты со мной поосторожней, – сказала Катя, рассматривая его, – я женщина – мать двоих детей. Что случилось, Володь?

– Какой-то странный звонок. – Архипов переложил трубку в другую руку и взялся за спину. – Очень странный.

– В следующий раз не соединять?

– Как раз соединять!

– Чаю, Володь?

– Да. Давай.

Он вернулся в кабинет, пристроил трубку и задумчиво ткнул компьютерной мышью в мышь летучую на мониторе, как джинна из бутылки, вызывая всесильный Интернет.

Что за звонок? Что за тон? Что за спешка?

Откуда она звонила? Откуда у нее его рабочий телефон? Откуда у неведомой подруги антиопределитель – устройство недешевое и бессмысленное? Или подруга – профессиональный телефонный шантажист?

Мышь взмахнула крыльями в последний раз, программа загрузилась, и Архипов велел поисковой системе наставить его на путь истинный, то есть на “Путь к радости”.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла Катя с подносиком.

– У тебя в пять совещание, помнишь?

– Да. – Архипов оторвался от монитора и посмотрел на высокую кружку в форме пагоды. Крыша пагоды тихонько звякнула, когда Катя осторожно поставила ее на стол.

– Отмени совещание, Кать. Я, наверное, не смогу.

– Хорошо, – не моргнув глазом, согласилась Катя. – Совсем отменить или перевести на Борисоглебского?

– Отмени совсем. Борисоглебский моих вопросов не знает, а просто так совещаться – только зря время тратить.

– Может, тебе помочь, Володь? Он покачал головой.

Поисковая система вывалила на монитор целый лист “путей” и “радостей”. Архипов покопался в них и выудил то, что ему нужно.

Сайт оказался сказочной красоты – портрет величественного, как океан, простого, как правда, ясного, как летний полдень, просветленного, как сковорода, вымытая “Прилл-бальзамом”, человека средних лет красовался в центре экрана, а от портрета в разные стороны шли лучи – как бы сияние и одновременно как бы “пути”, и все, очевидно, “к радости”. Архипов стал читать и читал довольно долго. Ничего особенного. Никакого экстремизма. Некая смесь из постулатов любого экологического движения с цитатами из Библии и сладкими выдумками изображенного на портрете “посвященного”.

Города задыхаются. Мир наживы давит. Реклама уводит. Химия убивает. Ценности подменяются. Нравы падают. Семья разваливается. Кругом разврат и вообще глобализация. Это в настоящем.

В будущем и прошлом – трава растет. Деревья цветут. Планета-рай. Все люди братья. Гармония с природой. Волк целует ягненка. Ягненок целует гепарда. Гепард целует младенца – все целуются. Земля родит сама, и работать на ней не надо. Знания приходят через ощущения – учиться тоже не надо. Мужчина и женщина – вселенная, тех и других поровну, по одной на одного. Никаких измен и проблем. Взявшись за руки, все устремляются в вечность.

Достичь этого очень просто – надо вступить на “Путь к радости” и идти по нему вместе с “просветленным и посвященным”. В конце упоминалось – до кучи, как решил про себя Архипов, – что он брат Иисуса.

Архипов потыкал в баннеры, изучил ссылки, просмотрел график выступлений, охватил список литературы, которую “посвященный” рекомендовал для чтения, – в основном собственного авторства или же изданные отклики уже ознакомившихся с его творчеством восторженных читателей.

Ничего особенного. Совсем ничего особенного.

Таких “Путей к радости” в едва отвязавшейся от коммунизма России – великое множество. Человеку надо во что-то верить, в коммунизм больше никак не верится, а в бога верить трудно, вот он и верит, бедолага, в то, что “энергия добра пространство вечное насквозь пронзает, и устремляется душа по звездному пути, когда в саду прекрасном распускается любви цветок”!

Архипов вытер лоб и быстро посмотрел по сторонам – хорошо хоть секретарша не видит, чем он занимается.

Энергия добра!

Он открыл главы из последней книги “посвященного” – называлась она, конечно же, “Исцеление добротой”, и портретик автора, искрящегося этой самой добротой так, что смотреть на него было больно, – и почитал немного.

Вот черт.

Лизавета говорила точно так же, как писал автор, – некой пародией на белый стих, очень возвышенной и потому раздражающей.

Лизавета написала завещание номер один – все отдать религиозной организации “Путь к радости” на благотворительные цели.

Лизавета написала завещание номер два – все отдать Архипову Владимиру Петровичу, доброму соседу.

Квартиры в центре Москвы, в уютных старых спокойных домах стоят бешеных денег. Это известно всем, и “посвященному и просветленному”, конечно, тоже.

Архипов быстро вернулся назад, к портрету с лучами, и еще раз перечитал то, что имело отношение к “идеологии” “Пути к радости”.

Ничего – ничего! – особенного, кроме одного. Чтобы достичь гармонии и стать на этот самый путь, излечиться от болезней, родить здорового ребенка, жить в вечной и негасимой любви, нужно – только и всего! – уйти из городов “в природу”. “Природа” излечит, наставит, убаюкает, обласкает и улучшит.

Все правильно. Архипов сам время от времени любил поехать за грибами и в лесу неизменно чувствовал, как излечивается и улучшается. Только его московская квартира тут совсем ни при чем.

Если “посвященный” и компания излечивали жаждущих путем направления их “в природу” с последующим отъемом квартир в Москве, это могло быть серьезным бизнесом. Даже более серьезным, чем издание книг и проведение встреч с читателями.

Архипов не помнил, когда Лизавета заговорила этим самым белым стихом. Вернее, не помнил, когда она говорила как-то по-другому. Значит, “Путь к радости” открылся ей довольно давно.

Архипов посмотрел – организация была зарегистрирована в девяносто восьмом году. Впрочем, это ничего не означало. До девяносто восьмого она могла быть вообще не зарегистрирована или называлась по-другому. Например, “Радостный путь”.

Архипов смотрел на “посвященного”, а “посвященный” – на него.

– И что? – спросил Архипов у портрета. – Вы ее несколько лет обхаживали, да? Она поверила во все, что нужно. Логично – почти одинокая женщина, единственная приемная дочь не в счет. Завещание она написала правильное. Вы были уверены, что оно правильное, потому и таскались в квартиру как к себе домой, когда она умерла, и хором пели, и Марию Викторовну окружали заботой, чтоб не вздумала милицию вызвать или в суд подавать. То-то она тряслась, как осиновый лист, и ни слова мне не сказала! Но Лизавета вас обскакала, ребята. Взяла и переписала завещание, а вы и не знали. Я же говорю, она никогда не была ни сумасшедшей, ни фанатичной!

В дверь поскреблись, Архипов вздрогнул.

– Володь, ты с кем разговариваешь? – с порога спросила Катя.

– С телефоном.

Катя глянула на стол – трубка лежала, лампочки не мигали.

– Я с ним разговариваю, – повторил Архипов, – а не он со мной.

Катя фыркнула и скрылась.

– Значит, переписала. Да не в пользу девочки Маши, которую обобрать раз плюнуть, а в пользу злого дяди Архипова, который вас моментально направит… и вовсе не по пути к радости. А дальше все понятно.

Архипов откинулся на спинку кресла и потер позвоночник, вверх-вниз. Спина болела почти невыносимо.

Только одно непонятно. Нож, круг, предвестники смерти. Неужели у них хватило духу Лизавету убить? Он все тер и тер позвоночник. Квартира огромная, как и его собственная. Большие комнаты, высоченные потолки, широкие коридоры, много окон и дверей. Свою он полностью переделал после того, как умерла мать – последняя из семьи.

Нет, на самом деле последним был он, Архипов, но та старая московская академическая семья – с традициями, чувством долга, особым выговором, библиотекой в пять тысяч томов, звенигородской дачей с запущенным участком и солнечными часами, с кафедрой, которую возглавлял еще прадед, с формами для куличей, завернутыми в холстинковый мешок “до следующего года”, со “вторниками”, когда в гостиной собиралось полтора десятка молодых дарований и все слушали деда – язвительного, острого, бородка клинышком, – с собакой колли по имени Джой, научившейся пить чай, с елкой до потолка и с той самой историей, когда мать позвонила тогдашнему президенту Страны Советов, который только-только разогнал какую-то демонстрацию, позвонила на дачу, где он отдыхал от президентских трудов, и сказала, незнакомо чеканя слова: “Миша, я больше не подам вам руки” – этой самой семьи не стало, и остался один Архипов, а он не в счет.

Пришлось переделать все – у него не хватило духу оставить, как есть. Он слишком много помнил и был слишком счастлив, когда они жили с ним – бабушка, дед, родители.

Из старой семейной громадной квартиры вышло модерновое, дорогущее, стильное до ломоты в глазах “уютное гнездышко на одного”, вполне пригодное для фотографий в журнале “Космополитен” или, на худой конец, “Элль”.

Привыкал к нему Архипов долго. Думал, что не привыкнет никогда, но потом все же привык, как и к мысли о том, что их нет.

“Не надо изводить себя печалью, – как-то сказала ему Лизавета, – ведь временность разлуки очевидна. Еще не раз вы вместе посмеетесь над тем, как опечалены вы были, они же так старались знак подать, что с вами остаются навсегда, но вы так и не видели тех знаков!”

Архипов не видел никаких знаков, и для него “временность разлуки” как раз была не очевидна.

У Лизаветы – то есть теперь у Маши, то есть не у Маши, а опять у него – точно такая же квартира. Не в смысле модерновости, а в смысле размеров.

Квартира, стоящая по нынешним временам, дьявольских денег. Это означает, что Лизавету вполне могли “поторопить” на тот свет. Дьявольские деньги – отличная приманка для всяких личностей “божественного” происхождения.

* * *

Весь вечер Архипову казалось, что за ним следят – как в кино про шпионов, – и очень хотелось проверить, нет ли “хвоста”. Тинто Брасс то и дело вопросительно посматривал на хозяина – не мог понять, почему тот все время оглядывается.

Никакого “хвоста” Архипов не обнаружил, впрочем, он не знал точно, как именно “хвост” должен выглядеть.

Ключи, полученные от Елены Тихоновны и Гаврилы Романовича, лежали у него в джинсах, и он решил, что зайдет в Лизаветину квартиру по дороге с Чистых прудов, вместе с Тинто. Одному заходить не хотелось.

Он так толком и не придумал, что именно станет там искать, да еще в отсутствие хозяйки, но почему-то был уверен, что должен непременно искать.

Караульный дедок Гурий Матвеевич засуетился, когда Архипов вошел в подъезд, и даже перестал прихлебывать чай из невиданных размеров кружки.

– Здрасти, – пробормотал Владимир Петрович, не желая никаких расспросов, но не тут-то было.

Гурий Матвеевич выскочил наперерез:

– Владимир Петрович, Владимир Петрович! Пришлось Архипову остановиться.

– Да, Гурий Матвеевич?

– Владимир Петрович, а что это такое говорят у нас в подъезде?

– Понятия не имею. Я целый день был на работе и ничего не слышал.

– Да вот говорят, что Лизавета Григорьевна-то…

– Померла? Это непреложный факт, Гурий Матвеевич.

– Да говорят, что, мол, вам квартирку-то оставила покойница наша! Мол, племянницу по боку, а все вам! Это… как? Правда, Владимир Петрович?

– Правда, – признался Архипов, – племянницу по боку, а все мне. Может, я ее незаконный сын?

– Да как же! Да что же! – забормотал в смятении ума Гурий Матвеевич. – Ваша матушка и батюшка ваш никогда… А Лизавета Григорьевна весьма порядочная особа, и супруг ее…

– А вы и супруга помните, Гурий Матвеевич? – поинтересовался Архипов.

Сам он никакого Лизаветиного супруга не помнил – тот помер совсем давно. Гурий Матвеевич был старожил – он вырос в этом доме, только в соседнем подъезде, и знал всех родившихся и преставившихся за последние шестьдесят лет.

– А как же, а как же! Алексан Василии – порядочнейший, достойнейший человек!.. Как можно, конечно, помню!..

– А это… была его квартира? Ну, которая теперь моя? Его или Лизаветы Григорьевны?

– Ну, разумеется, разумеется, его! Он ее заслужил, заработал, и государство, оценив его заслуги, преподнесло, так сказать… В те времена государство и партия неустанно заботились о народе и…

– Ясно, – перебил Архипов.

Про партию и неустанную заботу он и сам помнил хорошо.

– Лизавета Григорьевна… Алексан Василич ее второй супруг. А в те времена это было не принято, знаете ли… В те времена нравственность была неизмеримо выше, чем сейчас, идеалы, совесть, да и потом…

– То есть, недостойна была Лизавета Григорьевна такого человека, как Александр Васильевич.

– Нет, ну что вы! Так уж прямо… Но моя супруга предрекала скорый конец этого… так сказать… мезальянса, ибо Алексан Василич и в те времена был фигурой, а Лизавета Григорьевна только-только приехала, а вы же знаете, – тут Гурий Матвеевич заговорщицки понизил голос, – вы же знаете, Владимир Петрович, этих приезжих!

– И что? – спросил Архипов. Ему стало интересно. – В смысле мезальянса?

– Моя супруга оказалась совершенно права! Да-да, права! Только все завершилось гораздо, гораздо трагичнее! Он умер, едва прожив с ней десять лет! Десять или около того…

– Вы подозреваете убийство? – спросил Архипов заговорщицким шепотом и огляделся по сторонам, чтоб уж Гурий Матвеевич окончательно вошел в образ. – Лизавета могла его… того?

– Никто не знает, – прошептал в ответ Гурий Матвеевич. – Темная, очень темная история! Только вскоре после его кончины Лизавета Григорьевна и взяла к себе сироту, и моя супруга тогда сказала, что она теперь замаливает свои грехи. Но есть грехи, которые никак нельзя замолить, и моя супруга считает, что именно за такой покойница и поплатилась.

– Что значит – поплатилась? У нее было больное сердце. Она могла умереть в любой момент.

– Так утверждает ее приемная дочь, а что там на самом деле… темная история, Владимир Петрович!

– И эта тоже темная?! Сколько же темных историй?!

Гурий Матвеевич его веселья не принял, посмотрел осуждающе.

– Гурий Матвеевич, – спросил Архипов неожиданно, – а когда Лизавета Григорьевна просила вас позвонить нотариусу, она только телефон вам оставила?

– Все, все оставила, и телефон, и адрес, и как зовут. Знаю, мол, память стариковская, сама старуха.

Архипов навострил уши – бумажка с адресом нотариуса?!

– А где она теперь, та бумажка?

– Пропала, – радостно заявил дедок. – Украдена, исчезла!

Архипов смотрел на него во все глаза и вдруг решил, что нужно сменить тему.

– Вы не помните, третьего дня окно в подъезде было открыто или закрыто?

– Окно? – неуверенно переспросил старик и заморгал, как будто Архипов внезапно хлопнул его по лбу газетой. – Какое такое окно?

– Да вот это, – Архипов показал рукой, и Тинто Брасс переступил, звякнув цепью. Ему надоело стоять в подъезде.

– Ах, это! – воскликнул Гурий Матвеевич. – Это окно!

– Ну да. Это.

– Конечно, Владимир Петрович, это окно, разумеется, как всегда… – Тут он внезапно остановился и посмотрел сначала на Архипова, а потом на окно.

– Разумеется, как всегда… – повторил он неуверенно. – Что?

– Забыл, Владимир Петрович! Открывал – помню, а вот закрывал или нет… А что? Вас сквознячок обеспокоил?

Народная мудрость номер семь гласила – умей вовремя остановиться. В любом случае: когда препираешься с гаишником, когда расхваливаешь свою фирму клиенту, когда расспрашиваешь подъездного дедка.

Архипов остановился.

– Мне нужно домой, – сообщил он Гурию Матвеевичу, – извините меня.

– А как же с квартирой? – вслед ему закричал дедок. – Теперь и вправду вы хозяин, Владимир Петрович?!

– Я, я, Гурий Матвеевич, – признался Архипов уже из лифта, – я хозяин, я же и барин!

– А как же Маша?

Лифт грохнул дверьми, повез Архипова на шестой этаж, последнего вопроса он вполне мог и не услышать, хотя этот самый вопрос – как же Маша? – не давал ему покоя.

Как, черт возьми, Маша? Где, черт возьми, Маша? Что, черт возьми, с ней происходит, – с этой самой Машей?!

Архипов вышел на свою площадку, подождал, пока лифт закроет двери, и некоторое время прислушивался. Все было тихо – последний этаж, две квартиры, сюда мало кто поднимался “просто так”, без дела.

– Ну что? – спросил Архипов у Тинто Брасса. – Пошли?

Тинто выразился в том смысле, что, может, не надо, может, лучше домой пойдем, но Архипов уже открывал замки.

В квартире было сумеречно от дождя, который так и шел со вчерашнего дня – накликала Лизавета! И – то ли оттого, что хозяйка умерла и стены знали об этом, то ли оттого, что Маша, отправляясь на дежурство в больницу, законопатила все форточки, – пахло, как в дачном чулане, как пахнет кладбище старых вещей, которые умерли, никому и никогда уже не будут нужны.

– Тинто! – громко позвал Архипов – просто затем, чтобы что-нибудь сказать и именно громко. – Стой у двери и жди меня. Понял?

Мастифф в ответ зарычал, и Архипов подскочил, как ужаленный ядовитой змеей, попятился и стал оглядываться, опасаясь, что сейчас вновь увидит нелепейшие одежды, раскрашенное лицо, и это будет означать только одно – он сошел с ума.

Ничего не было – ни одежд, ни лица, только безжизненные стены и зеркало, в котором на миг отразилось его собственное, пожелтевшее от страха лицо.

Тинто Брасс снова зарычал и вытянул вперед напряженную шею.

– Что, Тинто? Что ты рычишь?

“Нет, – пронеслось в голове, – на Лизавету он рычал по-другому. Он не мог рычать на Лизавету, – строго сказал себе Архипов. – Она умерла, и Тинто не мог на нее рычать. Мне все это показалось”.

Рычание вдруг переросло в тонкий скулеж, который опять перешел в рычание.

– Есть тут кто-нибудь? – крикнул Архипов и положил руку на загривок своей собаки. Загривок был складчатый и напружиненный.

Впереди только длинный коридор и двери – налево и направо.

Ночью, путешествуя по “нехорошей квартире” с фонарем, он боялся не так сильно.

Что-то не то.

Что-то не то и с квартирой, и с Лизаветой, и с Машей Тюриной, черт бы ее побрал опять…

– Эй! – снова крикнул Архипов, понимая, что никто ему не ответит, но звук собственного голоса казался единственной реальностью в этом сумрачном мире. Тинто все рычал.

Он никогда не рычал “просто так”, и Архипов это прекрасно знал.

Отпустив загривок, он двинулся по коридору.

Вот старинный шкаф, о который он той ночью ударился плечом. Картина в тяжелой раме – букет сирени на деревянном столе, что же еще! Туфли больше не валялись посреди коридора, а аккуратно стояли возле обувной стойки. “Натюрмортик”, который он тогда обрушил, прислонен к стене.

Рядом с “натюрмортиком” на полу, уткнувшись лицом в ковер, лежал человек.

Архипов охнул и шагнул назад. В виски ударила кровь.

Из левого бока, из бурого пятна посреди белой рубашки, торчала черная рукоять ножа с то ли вырезанными, то ли нацарапанными каббалистическими символами.

Того самого ножа, который “средоточие сил зла, идеальное орудие убийства”. Появление которого предвещало смерть – и Лизавета умерла.

Теперь умер кто-то еще, Архипов даже не знал – кто.

Тинто, увидев лежащего, тонко заскулил, а потом протяжно завыл.

– Фу! – приказал Архипов. – Фу, Тинто!

И присел перед телом на корточки.

Крови оказалось не слишком много – небольшая бурая лужица на ковре, а нож воткнут основательно – по самую рукоять с символами. Человек – или то, что им было недавно, – лежал совершенно непринужденно, как будто специально пристраивался, прежде чем упасть с ножом в боку.

Архипов посмотрел так и эдак, выпрямился и огляделся. Никаких “следов борьбы”, как это называется в романах, – ни разбитых ламп, ни поваленных в схватке стульев, ни опрокинутых шкафов.

Что это за человек?! Кто его убил?! Мария Викторовна Тюрина постаралась?! Или ее братец?!

Его собака топталась на пороге, и, чтобы напомнить себе, что он вожак, Архипов приказал:

– Не ходи сюда! Сидеть! Сидеть там, Тинто! Коричневая лужа под рукояткой ножа не давала ему спокойно дышать. Он заставлял себя – вдох, выдох, вдох, выдох. И еще раз – вдох, выдох…

Чтобы убить человека ударом ножа в бок, нужна определенная выучка и еще сила. Макс Хрусталев похож на старую стиральную доску – волны тощих ребер, и больше ничего. А Мария Викторовна? У нее есть выучка и сила?

На спинке стула висел пиджак – светлый и просторный летний пиджак. Поначалу Архипов не обратил на него внимания. Пиджак явно не принадлежал ни Маше, ни ее брату и висел так спокойно и так “где положено”, что Архипов посмотрел на труп, словно спрашивая, на самом ли деле он снял пиджак и повесил его на спинку стула.

Зачем он его снял? Жарко, что ли, стало?!

В карманах ничего не оказалось – ни прав, ни паспорта, ни кредитной карточки, ни мобильного телефона. Архипов вернул пиджак на спинку стула и снова присел на корточки.

Тинто жалобно заскулил.

– Не хнычь, – приказал ему Архипов, – я должен разобраться.

В чем он мог разобраться?! Как он станет разбираться?!

Втравила его Лизавета!

Взявшись двумя руками, он осторожно повернул тело и отшатнулся, когда холодная рука вдруг описала полукруг и упала ему на шею. Он отшатнулся, и рука упала с глухим стуком на пол.

Весь бок белой рубахи и грудь от подмышки и выше были бурыми, как будто перевернулась банка с краской. Архипов знал, что раз кровь стала бурой, значит, пролилась уже давно.

Из нагрудного кармана рубахи высовывался бумажный уголок, и Архипов, сделав над собой усилие, потянул за него.

Это была визитная карточка Грубина Леонида Иосифовича, нотариуса.

В позвоночнике что-то надломилось с громким хрустом. Стало больно, почти невыносимо.

Держа попорченную кровью карточку за уголок, Архипов оперся рукой о пол – спина его не держала – и заглянул в лицо покойника. Ну, конечно.

“Господин Маслов”, – представил его Грубин Леонид Иосифович.

Господин Маслов пришел и принес завещание, в соответствии с которым Лизаветина квартира доставалась “Пути к радости”. Это первое завещание, составленное месяц назад, находилось у господина Маслова, который лежал теперь перед Архиповым с ножом в боку и который ничего не знал о втором, написанном Лизаветой чуть больше недели назад.

Услышав от нотариуса о втором завещании, господин Маслов переполошился и что-то тревожно засвистал на ухо другому господину в таком же светлом летнем пиджаке, а теперь Маслов убит.

Его убили и труп заперли в квартире.

Маша Тюрина из квартиры исчезла.

Вместе с ней исчез ее брат.

Завтра Архипов встречается с ней у станции метро “Чертановская” в четыре часа.

“Нож”, – подумал Архипов тупо. Его зарезали ножом с черной ручкой, на которой он, Архипов, пытался отыскать надпись “Мейд ин Чина”.

Лизавета тогда понесла про дождь кровавый и затмение небес. И все это страшно его забавляло и раздражало, а потом… потом она сказала, что нашла этот нож у себя под кроватью.

Архипов сунул карточку в карман и выскочил из комнаты. Тинто Брасс зарычал ему вслед, что означало – пора убираться.

– Сейчас! – на бегу пообещал Архипов.

Ближайшая дверь вела в комнату Марии Викторовны, это он определил с первого взгляда – узкая кушеточка, книжные полки, медведь со свалявшейся белой шерстью, клетчатый плед, длинное старомодное зеркало, покрытое черном кружевным платком. В другое время Архипов непременно бы здесь задержался, но сейчас ему было не до Марии Викторовны и особенностей ее жилья.

За следующей дверью находился кабинет, очевидно, покойного супруга и, наконец, комната Лизаветы – широченная кровать под голубым покрывалом, торшер с кисточками, стеклянные штучки на низеньком серванте, резной столик на одной ноге, белый ковер. Архипов упал животом на этот самый белый ковер и заглянул под кровать.

Ничего.

Он с трудом поднялся, опираясь руками, – спина болела, и в ней, кажется, что-то испортилось непоправимо – и вернулся в комнату Маши. Под ее кушеточкой тоже ничего не было.

А должно быть!..

Мимо Тинто Брасса Архипов пробежал в гостиную, переступил через неподвижные ноги и снова упал животом на ковер, заглядывая под диван. Волосы на голове шевелились – труп смотрел ему в затылок.

Под диваном, на чистом – ни пылинки! – и светлом паркете темнело бурое пятнышко неправильной формы. Пятнышко старое и высохшее, впитавшееся в паркет. Архипов потер его пальцем и поднес палец к глазам.

Все правильно.

Только одно неправильно – это пятно должно быть под кроваткой Маши Тюриной, а никак не под диваном в гостиной.

Тинто Брасс громко, с подвыванием, залаял.

“Ну что ж ты, хозяин? Разве ты не чувствуешь, как здесь паршиво, как пахнет смертью и кровью, так что у нормальной собаки все мышцы скручивает в спираль?! Пойдем, а? Мне не нравится то, что лежит на полу. Оно заставляет меня дрожать и томиться от страха, хотя – ты же знаешь! – я отважный и сильный пес!”

– Знаю, знаю, – скороговоркой выговорил Владимир Петрович, – сейчас уходим. Но нам надо… что-то придумать.

Он не мог оставить труп в пустой квартире.

Что делают люди, когда находят мертвое тело, да еще с ножом в боку? Архипов точно не знал, но был почти уверен, что первым делом люди в таком случае звонят в милицию.

Так же точно он знал, что в милицию звонить не будет.

Позвоночник сотрясался от сокрушительной боли.

Поймав свое отражение в стеклянной дверце шкафа, Архипов вдруг удивился, что сидит прямо. Ему казалось, что он извивается, как уж на сковородке.

– Ладно, – сказал он себе, – ладно!

Тинто Брасс смотрел на него вопросительно и жалобно. Архипов чувствовал себя примерно так же, как он смотрел, – не знал, что делать дальше, и очень жалел себя.

Ей-богу, была бы Лизавета жива, он бы ее собственноручно задушил, зарезал, столкнул с лестницы, отравил мышьяком, повесил на рее и подверг казни на гильотине!

Архипов замычал, постучал себя по затылку, а потом решительно полез в карман брюк трупа. Раньше ему никогда в жизни не приходилось обыскивать покойников.

Ключи нашлись.

Ключи от машины на массивном, “запирающем” брелке.

Архипов перевел дыхание и вытер лоб. Труп все смотрел на него, и от этого стало еще страшнее.

– Портфель, – объяснил Архипов Тинто Брассу, – у него еще должен быть портфель, он не мог приехать на машине без всяких документов. Ищи портфель, Тинто.

“Ищи сам, чего там тебе надо, – ответил Тинто. – Я в таких штучках участия не принимаю. Я порядочная собака, по чужим карманам не шарю и чужими портфелями не интересуюсь”.

Может, он ответил что-то другое, но Архипову показалось, что именно это.

“Портфель” оказался кожаной сумочкой на ремешке с одного боку. Такие сумочки по неизвестным причинам в магазине именуются “визитницы”, хотя визитных карточек туда можно насыпать полтора килограмма – вряд ли даже очень общительному обладателю сумочки может столько понадобиться.

В ней лежали права на имя Маслова Евгения Ивановича с собственной Евгения Ивановича физиономией – розовой, глупой, десятилетней давности. Еще были ключи от квартиры, медицинская справка о прививке против гепатита, ресторанный счет, телефонный счет, счет за бензин, визитные карточки – наконец-то! На карточках написано, что Маслов Евгений Иванович является членом Московской областной коллегии адвокатов и располагает такими-то телефонами.

Карточки, штук пять, Архипов сунул себе в карман, а сумочку зажал под мышкой.

– Ничего не поделаешь, – сказал он мертвому Евгению Ивановичу, и собственный голос показался ему странным, – придется тебе терпеть.

Дождь, накликанный Лизаветой, все шел, и, когда Архипов спускался по лестнице, уже сильно смеркалось.

Он остановился возле окна на первом этаже, которое нельзя увидеть из каморки Гурия Матвеевича, и некоторое время постоял, прислушиваясь. Радио изнемогающим голосом пело про Эсмеральду, любовь, ночь и дьявола. Архипов послушал немного, а потом бесшумно открыл окно и выпрыгнул наружу, в заросли бузины и сирени. Кусты моментально осыпали его крупными каплями холодной воды, казавшейся на губах почему-то сладкой, рубаха промокла и прилипла к спине, будто обняла холодно и влажно. Где может быть машина юриста Маслова?

Архипов выбрался из кустов, пробежал под аркой, выскочил на тротуар и нажал кнопку, вытянув руку влево. Подождал и вытянул вправо.

Ничего не произошло. Ни одна машина не ответила ему бодрым писком и подмигиванием фар.

Собственно, покойник мог оставить машину где угодно. Возле нотариальной конторы, в которой их принимал Грубин Леонид Иосифович. Или в соседнем переулке. Или рядом со своим офисом.

Дождь моросил, и шее было холодно и мокро. Архипов поежился. Если это так, он никогда не найдет эту самую машину, а весь его план построен на том, что найдет. Стало быть, плохой план.

Архипов пошел по тротуару, тыкая брелком во все машины подряд. С волос и ушей начинало потихоньку капать, спина заледенела, и, кажется, в джинсах тоже становилось мокро. Очень плохой план.

Короткая вспышка света ударила по глазам. Послышался писк и характерный звук, с которым открываются замки в дверях машины.

Архипов все-таки ее нашел.

Оглянувшись по сторонам – никого не было на залитом дождем бульваре, только шли редкие машины, расплескивая пахнущую асфальтом воду, – Архипов обошел вишневую “девятку” и сел за руль.

“Девятка” завелась со второй попытки, Архипов сдал назад, вывернул руль и перевалил через низкий тротуарный бордюрчик.

– Что я делаю? – громко спросил он сам у себя. – Что я, черт возьми, делаю?!

Загонять машину в бузину и сирень он не стал, оставил в арке и тем же путем – через кусты и окно – вернулся в подъезд. Все было спокойно, только радио больше не пело про любовь, а неодобрительно рассказывало про футбол.

Архипов поднялся на свою площадку, постоял перед Лизаветиной дверью, вздохнул и решительно вошел. Свет зажигать нельзя, а ему нужны какие-нибудь перчатки.

Он нашел их довольно быстро – вязаные, с кисточками, – натянул, взял с полки под зеркалом какой-то пакет и вошел в гостиную, где на полу лежал Евгений Иванович Маслов с ножом в боку.

Стиснув зубы, Архипов выдернул нож и сунул его в пакет – даже не стал смотреть, что там, в том месте, где раньше торчал нож, а пакет кое-как запихал в задний карман джинсов. Потом приподнял тело. Оно оказалось холодным и тяжелым, и нести его было очень неудобно, он и не предполагал, что это так трудно – нести мертвое тело.

Пятясь, Архипов вышел на площадку, вытащил труп и стал спускаться по лестнице. Ноги Евгения Ивановича съезжали со ступенек с глухим стуком, и каждый раз Архипову казалось, что от этого грохота вот-вот лопнут барабанные перепонки. И еще он думал, что из-за каждой двери за ним следят напряженные, горящие глаза и что-нибудь непременно случится, обязательно случится, не дойдет он до первого этажа; ни за что не дойдет. И дошел.

Осталось не так уж много – вытащить труп в окно, затолкать в машину и увезти подальше, а потом вернуться, избавиться от ковра с кровавым пятном в середине, сесть и подумать.

– Сначала надо было думать, – сказал себе Архипов, пристраивая труп на подоконник, – теперь думать поздно!

* * *

Он вернулся в свою квартиру, когда уже совсем стемнело. Тинто Брасс вышел в коридор и смотрел с неодобрением, как Архипов стаскивает мокрые насквозь ботинки.

– Если меня повяжут, – сказал ему хозяин, – тебя непременно сдадут на живодерню. Так что не надо иронии.

“Куда ты дел тело, – спросил Тинто Брасс. – И зачем ты принес домой это?” Тут Тинто обошел Архипова и уставился ему в зад.

– Что – это? – не понял Архипов и похлопал себя по задним карманам. В одном из них был пакет, а в пакете – нож. – Я не мог оставить его там. То есть в трупе. Мне нужен этот нож. Я не понимаю, кто и когда и, главное, зачем убил этого типа?! А ты? Понимаешь?

“Не понимаю и понимать не хочу”, – объявил Тинто.

– Ну вот. А я хочу. Зачем он пришел? Когда он пришел? Как он попал в квартиру? Дверь-то опять цела, и замок не сломан! Маша Тюрина его впустила? Почему он пиджак снял? Вчера на улице не было никакой жары! Почему он пиджак снял в гостиной, а барсетку с документами оставил в коридоре?

Тинто ничего этого не знал и демонстративно ушел в спальню – валяться на матрасе “Уют-2000”.

Больше всего на свете Архипову хотелось отмыться от всей сегодняшней возни с трупами и ножами и есть хотелось ужасно – никакие неприятности никогда не выбивали его из колеи настолько, чтобы он терял аппетит, а “покой и сон” он потерял только вчера – когда выяснилось, что Маши Тюриной нет дома. Раньше он тоже никогда не терял ничего такого.

Может, именно потому, что ему очень этого хотелось, ни мыться, ни есть он не стал. Все же он был вожак – сильная личность.

Он стащил с себя мокрую одежду, пошвырял ее за дверь в сторону ванны и в одних трусах, сердито топая, отправился выжимать штангу и качать ногами тяжеленные чугунные диски на металлическом штыре. В наушниках грянул “Deep Purple”. Приноравливаясь к тяжелой работе, Архипов поудобнее устроил ноющую спину на черном кожаном сиденье и взялся за холодные ручки.

Во времена его институтской молодости прыгать с парашютом считалось шикарным и возвышенным занятием. Это была особая каста – те, кто занимался парашютным спортом. Для бега, лыж или баскетбола Архипов был слишком ленив, а вот парашют – десяток прыжков в сезон – оказался самым подходящим. Остальная красота тоже манила – специальные костюмы, очень мужественные, как в кино, яркие рюкзаки, “сборы” с неизменным костром и песнями про “солнышко лесное”.

Неожиданно ему очень понравилось прыгать – даже если бы перестали петь про “солнышко” и носить шикарные комбинезоны, Архипов все равно бы стал прыгать. Бездна покорялась ему – обнимала, принимала в себя, а потом отпускала на свободу, аккуратно и нежно возвращала на землю, до следующего раза.

Тогда он не боялся высоты и не понимал, как высоты можно бояться.

Однажды что-то стряслось с его парашютом – ничего особенного, “рядовой форс-мажор”, как это называли на старте. Вывалившись из “Ан-2”, Архипов понял, что парашют не открывается и нужно ждать, когда откроется запасной, и тут в игру вступила бездна.

“Я не отпущу тебя, – говорила она Архипову, – брось. Все это суета, не смотри туда. Пусть они бегут, пусть машут руками, пусть несется машина, поднимая желтую пыль. Смотри, как много здесь света. Как много места. Как много воздуха. Останься со мной. Для этого всего-то и нужно – потянуть пластмассовую рыжую штуку, заблокировать запасной парашют. Тебе же нравится эта свобода, огромность солнечного пространства, и не имеет никакого значения, что в запасе всего несколько секунд – они того стоят.

Останься со мной”.

Архипов увидел свою собственную руку в перчатке, и остановил ее, и даже прикусил зубами так, что прогрыз перчатку. Еще мгновение – и бездна уговорила бы его. Он заблокировал бы парашют и остался с ней.

Он вырвался в последний момент. И она ему отомстила.

Он приземлился очень неудачно – сильный ушиб позвоночника, отек, неподвижность, страх. Только страх и больше ничего. Он как будто отупел от страха перед неподвижностью – не мог думать, не мог спать, не мог есть. На вопросы не мог отвечать – только лежал и изо всех сил боялся, каждый день боялся приведения приговора в исполнение, а оно все откладывалось и откладывалось на неопределенный срок.

Однажды ночью он проснулся – даже не проснулся, а пришел в себя от того, что по привычке подтянул ногу, изнемогшую в одном и том же положении, и нога вдруг послушалась его. Он смотрел на нее, на свою согнутую в колене ногу – чудо из чудес, а потом так закричал, что перепугал все отделение.

“Больше никаких травм, – заявил, осматривая его, врач из ЦИТО, – никаких неправильных нагрузок. Спать только на жестком. Раз в полгода к нам. Массажи. Ванны. Постоянные упражнения. Ясно вам, юноша?”

Юноше все было ясно.

Он слишком отчетливо помнил свой страх.

Вот эта постель, вот эти стены, “утка” между металлическими крашеными ногами кровати, стакан, а в стакане ложка – все, что у меня есть, и все, что у меня будет.

Память о страхе заставляла его изо дня в день потеть на тренажерах, выполняя специальный комплекс, придуманный тем же врачом.

Он всегда пристегивался в машине, даже если ехал через улицу в ларек за пивом. Даже с бортика бассейна он больше ни разу не прыгнул, потому что помнил тот свой страх и боялся, что он повторится.

Он привык к почти постоянной боли в спине и к тому, что спина может в любую минуту “подвести” и ее еще надо уговаривать и поглаживать, чтоб “не подвела”.

Как это он сегодня стащил труп по лестнице, вытащил в окно да еще усадил в машину?!

“Deep Purple” в наушниках все гремел, и диски падали на мат, сотрясая стены. Архипов старался не спрашивать себя, что во время его упражнений делают соседи. Впрочем, прямо под ним размещались супруги Державные, Елена Тихоновна и Гуня, люди во всех отношениях интеллигентные и уважительные.

Пот заливал глаза, трусы насквозь промокли. Позвоночник: просил пощады, но Архипов знал, что пощады ему не даст.

Гадость сегодняшнего дня растаяла под градом горячего трудного пота, и воспоминания о том, как на шею ему упала холодная и тяжелая рука, и о том, как Маша Тюрина говорила в телефон бойким, уверенным, ненатуральным голосом, больше, не мучили его.

Подошел Тинто Брасс, потыкался носом в ухо, в пластмассовый кружок, внутри которого гремел “Deep Purple”.

– Уйди! – приказал Архипов, не слыша себя. – Сейчас штангу на лапу уроню!

Тинто не ушел. Он был удивительно упрям. Архипов отвернулся от него. Он не любил, когда на него смотрели во время его экзекуций, а отвязаться от Тинто было невозможно. На руках надулись вены – мокрые и синие. Оставалось еще совсем немного. Минут пятнадцать.

* * *

Макс осторожно потянул на себя раму, уверенный, что окно закрыто. Рама не поддалась, и он потянул еще раз. Конечно, закрыто. Он целый день добирался до этого дома. Он знал – если доберется, больше ничего с ним не случится.

Сильный, здоровенный, похожий на бога Тора Манькин сосед придумает что-нибудь, и даст Максу поесть, и уложит спать на невиданном матрасе, а утром пойдет и спасет глупую Маньку, наделавшую дел. Он не думал, что станет делать, если окно закрыто.

На улице у него дважды проверяли документы и оба раза отвязались только потому, что он выглядел “жалостливо” и смирно просил его отпустить – он приехал к сестре, адрес такой-то, вот видите, на бумажке написано. Сейчас каникулы, так он погостить приехал! Его отпускали, но умный Макс был уверен – если заберут ночью, не отпустят.

Ему очень хотелось есть, а денег не было совсем, ни копейки. Он не мог поехать на метро как раз потому, что у него не было денег. Он шел и шел, спрашивал, куда идти, и опять шел. Ему отвечали, но смотрели подозрительно – Чистопрудный бульвар находился слишком далеко от того места, где Макс о нем спрашивал.

Вот он пришел, наконец, а окно закрыто.

Придется ночевать на улице, хотя он замерз так, что зубы во рту отчетливо стучали, а когда Макс пытался их сжать, начинала как-то подозрительно дергаться шея – пусть уж лучше стучат, ну их!

А может, его и дома нету. Может, уехал. Он ведь не должен сидеть и ждать, когда придет Макс Хрусталев.

Что делать? Как быть?

Макс присел под окно – там не было лужи, только сырой асфальт, вода скатывалась под куст бузины, – ноги почти не держали его. Он сел под окно и спрятал холодный нос за отворот куртки. За отворотом тоже было мокро, но не так холодно, и пахло псиной, наверное, от свитера.

Бабушка говорила когда-то, что связала его из собачьей шерсти. У бабушки была собака Клякса – не настоящая собака, как у соседа, а так, чепуховина, мелкая, вертлявая, черная. Бабушка ее вычесывала и добавляла шерсть “в нитку”.

Вот теперь псиной и пахнет.

Маньку поймали, когда они садились в поезд.

Макс твердо решил, что никуда не поедет – убежит на первой же станции! Не для того он ехал в Москву, чтобы через три дня сестрица – зараза! – приволокла его обратно, как провинившуюся козу. Он убежит. У него теперь своя жизнь, что бы там она ни говорила.

К ней подошел человек. Самый обычный человек, в пиджаке и галстуке, и плащ у него был серый, тоже самый обычный. Макс смотрел издалека, потому что она ушла вперед, а он тащился нога за ногу – не хотел никуда ехать и строил планы побега. Она вздрогнула, вскинула голову и сверху вниз – оттого, что высоченная, – посмотрела на того, в плаще. Он стал что-то говорить, а она вдруг бросилась бежать вдоль состава, и люди шарахались от нее и смотрели вслед, а Макс стоял, разинув рот.

Наперерез ей выскочил еще один – откуда он выскочил, из-под поезда, что ли? – и как-то подозрительно быстро ее утихомирил. Она сама пошла с ними и прошла мимо Макса так, как будто никогда в жизни его не видела. Она даже отвернулась, когда проходила мимо него.

Сумка болталась у нее на плече, и тот, который в пиджаке, шел совсем рядом, а второй чуть-чуть сзади. Прикуривая, он вдруг встретился с Максом глазами, посмотрел внимательно. И тут Макс перепугался так, что кожу на голове как будто стянуло к макушке.

Неизвестно, чего он перепугался, – ничего не происходило. Просто человек, прикуривая, смотрел ему в лицо, и Макс понял, что должен спасаться.

Немедленно.

Он неловко побежал, оглядываясь, два раза споткнулся, чуть не упал, пробежал через длинный вокзальный пассаж, выскочил на остановку и сиганул в какой-то автобус. Двери закрылись, автобус поехал. Хорошо, что в кармане оказалось семь рублей. Автобус завез его куда-то на окраину, Макс понятия не имел, что это за окраина – громадные белые дома, широкие улицы, холодный ветер. На остановках толпы людей штурмовали автобусы и редкие троллейбусы с ожесточением и страстью.

Макс посидел на лавочке под стеклянным панцирем остановки, а потом ушел, потому что рядом пристроился спать мужичонка в красном плаще и соломенной шляпе, воняло от него невыносимо.

Тогда Макс в первый раз спросил у подходящего по виду прохожего, как пройти на Чистопрудный бульвар.

“Пройти-и? – удивился прохожий. – Пожалуй, лучше ехать. Идти тебе отсюда как раз до завтра”.

Прохожий не знал, что у него нет денег, и Макс пошел. Сначала он шел просто так – смотрел по сторонам. Потом стал думать, во что же такое влипла его сестрица – надо же, сестрица у него! И признала, сказала, что помнит его уши, смешная! И чего ей взбрело отправлять его обратно, да еще вместе с ним ехать?! Дура какая-то…

Потом он стал думать о том, где она теперь, и что с ней, и что он скажет ее соседу, когда, наконец, дойдет до него. Кто это ее уволок? Зачем? Может, она денег задолжала? Или кавалера кинула, а он в обиду ударился? Колькин брат Серега пришел из армии, а Наташка с Генкой как раз загуляла. Так Серега как пошел молотить направо и налево, мало никому не показалось, Генке особенно. А Наташка все равно заявила, что одного только Генку любит и не нужен ей никакой Серега. А через год они с Генкой развелись, и теперь она опять к Сереге клинья подбивает. Бабушка сказала – шалава девка, одно слово!

Потом Макс захотел есть, а город – не тот, который был у сестры и ее соседа, старый, уютный, не слишком высокий, с липами и лавочками, а другой – громадный, мрачный, переполненный людьми, машинами и свинцовыми тучами, – все никак не кончался.

Потом он уже думал только о том, что устал и замерз, и о том, как ему хочется есть, и еще о горячей воде, с силой бьющей из сверкающей насадки, и о металлических кнопках на могучей собачьей шее, и о мягкости круглой штуковины, на которой он в прошлый раз спал. Ему становилось стыдно, когда он вдруг вспоминал о Маньке и о том, что совсем не думает о ней, а потом он опять забывал и думал только о том, как дойдет и поест.

Только в арке он вдруг вспомнил про старикашку с его кружкой – старикашка вполне мог закрыть окно на холодную белую щеколду, и Максу тогда не влезть.

Так все и получилось.

Если бы не было дождя, он бы переночевал в кустах бузины и сирени, а утром караулил бы у ворот, когда выедет черная блестящая машина. Дождь шел, и Максу страшно было представить, что он до утра просидит в “устах, голодный и мокрый.

Очень трудно жить “своей” жизнью, когда в кармане ни гроша, хочется есть, зубы стучат от холода и усталости, и негде ночевать, и неизвестно, как дожить до завтра.

А завтра что? Завтра что поесть и где согреться?

Руки совсем заледенели, и Макс сунул их под мышки. Ветер приналег на кусты, швырнул в лицо колючую, холодную воду, стукнул рамой над головой.

Макс привстал и посмотрел. Рама медленно приотворилась, покачалась и замерла. Он даже не поверил. Выходит, окно открыто? Выходит, он просто слабо тянул?!

Макс поднялся, выпростал руку и потрогал раму – открыто. Несколько раз оступившись, он влез на кирпичный парапетик и толкнул вторую створку. Она бесшумно открылась внутрь, в сухое и светлое нутро подъезда. Где-то там, глубоко, пело радио.

Очень осторожно Макс перелез через подоконник и постоял, прислушиваясь. Все в порядке. Шум дождя отдалился, стал другим. На гранитный пол с Максовой куртки громко шлепались тяжелые капли.

Стараясь не стукнуть, Макс прикрыл окно и опрометью бросился вверх по лестнице. Толстые старые стены отражали тяжелое дыхание. Он взлетел на шестой этаж и позвонил. Подождал и позвонил еще раз.

Никаких звуков не доносилось из-за металлической двери – умный Макс еще вчера понял, что дверка-то металлическая! – только слышались какие-то отдаленные размеренные удары.

Значит, все-таки его нет дома.

Зря Макс так старался, так долго шел и так надеялся, что сосед ему поможет. Его нет дома. Конечно. Он подождал и еще позвонил, долго-долго не отпуская палец.

Никого.

Это стало последней каплей. Макс Хрусталев не помнил, когда он плакал в последний раз. Бабушка говорила, что он сильно плакал, когда Манька уехала в Москву.

Изо всех сил вдавливая палец в черную кнопку, Макс заплакал. Он плакал и утирался рукавом насквозь промокшей куртки.

* * *

Тинто Брасс все не уходил.

Мало того, что он стоял и смотрел, он еще стал поддавать Архипова носом.

– Уйди, я тебя прошу, – выговорил Архипов с усилием, – пошел вон!

Тинто вместо того, чтобы оскорбленно удалиться, неожиданно схватил зубами тонкий проводок наушника и выдернул его из архиповского уха вместе с группой “Deep Purple”.

– Спятил, что ли?! – заорал Архипов и тут услышал, как непрерывным истерическим звоном заливается звонок у входной двери.

От неожиданности он выпустил штангу. Штанга проехалась по предплечьям и со всей силой дала ему по шее. Архипов заорал и заматерился, выбираясь из тренажера. Звонок захлебнулся и смолк. Тинто выплюнул наушник и гулко залаял.

Архипов наконец выбрался, схватил полотенце и утер капавший с физиономии пот. Не иначе Гаврила Романович Державный пришел осведомиться, куда пропала девочка Маша, может, Владимир Петрович ее выселил? А то они с Еленой Тихоновной волнуются.

Архипов накинул на плечи полотенце, подошел к двери и посмотрел в “глазок”.

Никого. Странно.

В разогретом и натруженном позвоночнике зажужжало острое веретенце – вж-ж, вж-ж…

Архипов еще раз посмотрел.

Подошел Тинто Брасс и сунул нос в щель.

– Кто там, Тинто? – негромко спросил Архипов. – Ты знаешь?

“Я-то знаю, – отозвался Тинто. – Сказать не могу, как всякая собака”.

Архипов взглянул на него.

“Час назад я отвез труп юриста Маслова за Кольцевую и оставил так, чтобы утром его непременно нашли. Потом я еще снял ковер и запихал его в свою машину. Нож, которым был убит юрист, лежит в моем письменном столе.

Может быть, труп нашли гораздо раньше, чем я предполагал, и теперь хотят получить объяснения?”

Веретенце превратилось в шило, которое впилось и с хрустом проткнуло кости и нервы.

Архипов еще раз вытер лицо и распахнул дверь. На площадке никого не было. Тинто Брасс протиснулся мимо него и потрусил к лестнице. Архипов заглянул за угол и вниз. Тинто лениво гавкнул.

– Вот как, – удивился Архипов. – А я думал, пенсию принесли.

На ступеньках стоял Макс Хрусталев, по архиповским сведениям, недавно отбывший в город Сенеж. Он стоял с задранной головой, неловко повернувшись и свесив длинные, как у орангутанга, руки. По грязным щекам было размазано нечто, подозрительно похожее на слезы.

– Здрасти, – выговорил он, завидев Архипова.

– Будь здоров, – отозвался Архипов. Шило выскочило из позвоночника и пропало, оставив только тупую нестрашную боль. – Ты чего печальный такой? Карточки украли?

– Че… чего?

– Поднимайся, – приказал Архипов. – Тинто, домой! Это ты названивал?

– Я, – признался Макс и шмыгнул носом.

В присутствии бога Тора из учебника истории никак нельзя было раскисать, но от облегчения и счастья слезы как-то сами собой наплывали на глаза. Он сопел и отворачивался.

Тор пропустил его в квартиру, на блестящую плитку, за которой простирался уютный ковер, следом тяжело вбежала собака, прогремели замки.

Все. Кончились беды.

– Хорош, – сказал Архипов, с отвращением рассматривая его. – Опять станем отмываться?

Макс молчал, расшнуровывая ботинки. Пальцы совсем замерзли, плохо слушались, а шнурки сырые, так сразу и не развяжешь.

– А сестрица ваша нам сказала, что вы в Сенеж укатили. Погостили, мол, пора и честь знать.

– Не, – объяснил Макс, – мы… собирались. Она меня на вокзал приволокла. А потом ее…

– Что?

– Увели.

– В отделение?

– Не, не в отделение. Двое каких-то подошли и увели.

Народная мудрость номер семь гласила – никогда не беги впереди паровоза. Придет время, и все узнается само. Народные мудрости никогда Архипова не подводили – до нынешнего вечера.

– Кто подошел? Куда увел?

– Я не знаю. Не, правда не знаю. Один в плаще, а второй в куртке. И увели.

– Куда?!

Макс стащил ботинки, выпрямился, сопнул напоследок носом и потер его рукавом.

– Не знаю, говорю же… А вы чего?

– Чего?

– Спали?

– Мы не спали, – сказал Архипов, – мы делали приседания.

– Чего-о?

– Значит, так, – заключил Владимир Петрович, вожак стаи, – быстро раздеваешься. Прямо здесь, никуда не идешь. Барахло оставляешь тоже здесь.

– Че ж я голый буду ходить?!

– Вымоешься и наденешь то, в чем был вчера. Насколько я понимаю, на этот раз ты не ел всего только один день, так что с голоду сразу не помрешь. Возьми на стойке яблоко. И давай-давай, в темпе!

– Чего?

– Штаны снимай, чего! Лужа на полу!

Оставив гостя в тягостном недоумении, Архипов ушел в ванную и стал под душ. Вода хлестала по макушке, текла по лицу, попадала на губы – соленая от недавнего пота.

Нельзя было думать – он пока еще ничего не знал и ничего не понял из объяснений Макса Хрусталева. Раз мальчик пришел к нему, значит, вряд ли Маша Тюрина пряталась именно от него, Архипова. Раз мальчик вернулся сюда, значит, вряд ли юрист Маслов был убит у него на глазах.

Кто и куда уволок его сестрицу? Милиция? Так сказать, задержание по горячим следам?

Зачем она потащила Макса на поезд, если он не врет? Почему так внезапно решила отбыть в город Сенеж? Потому что убила юриста Маслова, заколола ножом в сердце? И если решила отбыть, почему звонила Архипову и назначала встречу на станции метро “Чертановская”, последний вагон из центра?

Не нужно вспоминать никаких народных мудростей, чтобы понять, что нельзя делать выводы на пустом месте, но Архипов все-таки делал и злился на себя.

Из душа он вышел уже основательно обозленный.

– Давай, – громко и сердито позвал он, – давай, где ты, погорелец?

Тинто появился на пороге гостиной и сказал, что погорелец здесь.

– Где?!

Сердитыми шагами Архипов дошагал до комнаты с тренажерами и заглянул.

Макс Хрусталев в одних трусах – старая сизая стиральная доска, обернутая поперек выцветшей тряпицей – стоял возле нагромождения блестящей хромированной стали, тросов и блоков, которые подавляли своим мужским, хайтековским, самодовлеющим изяществом. Он стоял и пальцем трогал то одно, то другое. Физиономия выражала глубокий и вдумчивый восторг.

– Ну что? – спросил Архипов, и Макс отдернул руку.

На хромированной поверхности остался быстро тающий туманный след.

– Вы чего? Качаетесь?

– Приходится, – признался Архипов. – Давай в душ.

– Не, вы правда… качаетесь?

Архипов вздохнул:

– Я правда качаюсь. Каждый день. В отпуске тоже качаюсь. И по выходным.

– Круто! – выдохнул Макс. – Не, правда круто!.. А вы кто?

– Я Архипов Владимир Петрович, – представился вожак стаи. – Ты не знал?

– Не, я не в этом смысле… Вы… каскадер? Из этой? Из ассоциации?

Очевидно, тренажеры в голове у Макса Хрусталева были прочно и неразрывно связаны с благородной профессией каскадера.

– Я программист, – покаялся Архипов.

Лицо у Макса вытянулось.

– Программист?! Тот, кто часами сидит за компьютером и играет в стрелялки?!

Нет, Максу нравились компьютеры – у Кольки, того самого, чей братан поколотил Генку, был компьютер, и Максу иногда удавалось на нем поиграть, – но программист?! Зануднее работы не придумаешь!

– Иди в душ, – устало велел Архипов.

– Программист, – повторил Макс убитым голосом.

– Ты так сильно не отчаивайся, – посоветовал Архипов.

– Чего?

– Ничего.

Еды в холодильнике было не слишком много, и Владимир Петрович достал все. Подумал-подумал и сунул в микроволновку кусок мяса – размораживать. Если не хватит колбасы, сыра и хлеба, придется жарить. Оперся руками о подоконник и посмотрел вниз.

Дождь все шел. Тинто Брасс приблизился и стал рядом.

– Ну что? – спросил у него хозяин. – Втравила нас Лизавета в историю?

Тинто сокрушенно вздохнул.

В дверях появился обновленный Макс Хрусталев, прошлепал в комнату и, извиваясь, заполз на высокий стул. Он был розовенький от горячей воды, волосы торчали в разные стороны.

– Рассказывай.

– Чего?

– Где твоя сестра?

– Да не знаю я! Как ее уволокли, так я сразу к вам побежал.

– Долго бежал?

– Да… целый день.

– А ночью вы где были?

– Ночью? – переспросил Макс, запихивая в рот кусок колбасы. – Ночью мы на вокзале были.

– Что ж вам дома не сиделось? Макс махнул рукой:

– Не знаю я! Манька вдруг как подхватилась! Сумку там, кошелек, быстрей-быстрей, туда-сюда, и мы на вокзал поехали.

– Подожди, – попросил Архипов, – давай не так. Давай вот как. Мы вернулись от нотариуса, я вас высадил и уехал на работу. Дальше что было?

– Ну, мы домой пошли. В смысле, в Манькину квартиру. В смысле, которая теперь стала… ну, ваша стала. Она все говорила – слава богу, слава богу, а я ей – чего, слава богу, если у тебя теперь своей квартиры нету?! А она мне – ты ничего не понимаешь!

– Я тоже мало что понимаю, – признался Архипов. – Дальше что?

– Ей позвонил кто-то. Она подошла к телефону, но сама ничего не говорила, только слушала. Слушала, слушала, трубку бросила и давай носиться, собираться, то есть. Потом говорит – поехали. На вокзал, то есть. Я, говорит, отвезу тебя домой и вернусь.

– А ты?

– А я говорю, что не поеду.

– А она?

– А она говорит – поедешь. В руку влепилась и не отпускает. Ну а я чего?

– Чего?

– Ну, не драться же мне с ней! Я решил – потом все равно убегу. Она уснет, а я убегу. Только она не спала. За всю ночь ни разу глаз не сомкнула. И не отходила никуда. Даже… в туалет не отходила. – На слове “туалет” Макс потупил взор – смутился.

– А кто звонил?

– Почем я знаю? Она мне не сказала. Говорит, поехали, тебе надо уезжать, и весь разговор.

– Так. А на вокзале что случилось?

– Ну, уволокли ее, говорю же. Это утром произошло. Мы уже вдоль поезда шли. К ней подошел такой… ферт в плаще. Плащ серый. Ферт… невысокий такой. Она, когда на него смотрела, голову вниз наклоняла. Длинная, – зачем-то добавил он и вдруг улыбнулся. И Владимир Петрович тоже улыбнулся. – Она от него побежала. А к ней второй метнулся. Прямо как из-под земли. В куртке. Она как-то сразу – раз, и все…

– Что – все?

– Ну, перестала дергаться и бежать. Пошла с ними. Сама пошла, я это точно видел.

– И тебя бросила.

– Да не, не бросила она. Она в мою сторону ваще не смотрела. Как будто нет меня. Я потом подумал, что это она специально так, чтоб меня тоже не уволокли. Ну вот. А тот, второй, он меня увидел. Прям мне в глаза уставился и смотрит. Ну, я… побежал. Автобус стоял, я в него, он поехал. Долго ехал, час где-то. Потом на конечной остановился, и я пошел. К вам.

Архипов потер спину. Свитер был шерстяной, старый, вытертый, спина принимала его благосклонно.

Кофе? Чай? Коньяк? Немного французской минеральной воды?

Гектор Малафеев наверняка предпочел бы коньяк и кофе. Архипов назло Гектору решил – чай с мятой.

Мята была в железной банке. Любаня привозила из деревни и сушила на балконе. Архипов открыл крышку, понюхал и спросил:

– А… до того, как мы поехали к нотариусу, к твоей сестре никто не приходил?

– Не-а, не приходил. То есть соседский старикашка приходил, но он так просто. Спрашивал, как она себя чувствует и все такое. Потом мы разговаривали. Часа три, а может, и больше. У меня чуть язык не отсох. Она все спрашивала, что да как. Про мать спрашивала. Про бабушку. Про соседей спрашивала тоже. Ну, как я живу, что мне нравится. Как учусь.

– Ну и как?

– Чего?

– Учишься как?

– Да так, – испуганно побормотал Макс, – как все.

Чего это он? Зачем ему? Мать говорила, что такое дубье, как ее сыночек, – наказанье божье, и больше таких тупоголовых на свете нету, а потом перестала кормить. А этот зачем спрашивает? Тоже хочет выгнать? Макс был не дурак и знал, что все придирки к его учебе – просто так, повод, чтобы избавиться от него, перестать давать ему еду и одежду. За шестнадцать лет он так надоел матери, что она готова была уморить его голодом, только чтоб он сгинул из дома. Почему-то он уверен, что этот не выгонит его и не попрекнет куском. Ошибся?!

– Ты что застыл? – спросил Архипов, засовывая в чайник ломкие длинные стебли. – Или еда вся кончилась?

– Я… я не все съел, – в панике и унижении забормотал Макс, – еще….осталось еще…

– Ну, доедай, – с досадой предложил Владимир Петрович, – а я пока мясо пожарю. Будешь мясо?

– Я… буду. Спасибо.

– Пожалуйста, вежливый ты мой.

Некоторое время они помолчали – настороженный Макс, задумчивый Архипов и безмятежный Тинто Брасс на своей круглой подушке.

Архипов уложил на раскалившееся сковородное дно толстые куски мяса и спросил неожиданно:

– Где ты порезал руку?

– Чего?!

– Того. Руку, спрашиваю, где порезал? Только давай без художественного свиста – в подъезде, мол, и всякое такое.

Макс вытянул руку и уставился на длинный ровный порез, как будто впервые видел.

– Ну? И где?

– В квартире, – признался Макс, – у Маньки. Ночью. Я услышал, вошел кто-то: Это вы, то есть. Я тогда не знал, что вы. Ну вот. Я… испугался и под диван полез. Ну, спрятаться хотел. А там какой-то гадский нож валялся. Я в темноте его и не видел. Я – р-раз, об него руку и полоснул, больно. Вылез, а тут… собака ваша. – Из уважения к Тинто Макс понизил голос. – А про подъезд я просто так сказал, чтоб Манька не ругалась, что я в ее квартире под диванами шарил.

Деревянной лопаточкой Архипов простучал по стойке “Чижика-пыжика”. Он не так представлял себе всю картину.

– А ты не врешь?

– Да чего мне врать?! – взвился Макс – Я ничего не крал и в вещах у нее не рылся! Ну, я просто так сказал про подъезд, чтоб она не ругалась!

– Нож лежал под диваном в гостиной, – уточнил Архипов, – и ты его ниоткуда не приносил?

– Да откуда я его мог… зачем мне его носить-то?! Я об него руку располосовал, а знал бы, что он там лежит, не располосовал бы!

– Ну да, – согласился Архипов, – конечно.

Нож должен был лежать под кроватью Маши Тюриной, а не под диваном в гостиной. Как он попал из-под кровати под диван, из спальни в гостиную? Кто его принес? Выходит, опять Маша.

Маша принесла нож в гостиную и положила под диван, а потом, когда к ней пришел юрист Маслов, легла животом на пол, выудила нож, подошла к юристу, который в это время вольготно расположился за столом, даже пиджачок снял, и аккуратно проделала в нем дыру.

Нет, не просто дыру. Она размахнулась и изо всех сил всадила нож ему в сердце. Он не успел ни прикрыться, ни защититься. “Следов борьбы-то” не было!

На данный момент у Маши есть некое подобие алиби – ее братец ни словом не помянул юриста Маслова. Не то чтобы Архипов доверял Максу Хрусталеву как самому себе, но был уверен, что врать тот не умеет, и если врет, то натужно и безыскусно, так что поймать его на вранье не составит никакого труда.

Пока совершенно очевидно, что он говорит правду – не видел он никакого юриста Маслова в Манькиной квартире.

– Значит, так, – сказал Владимир Петрович и выложил на тарелку кусок огнедышащего мяса. Достал из холодильника лимон, разрезал на четыре части и соком из четвертинки полил ломоть. Макс следил за его манипуляциями, вытаращив глаза. – Полдня вы разговаривали. Вспоминали детство, бабушку и все такое. Заходил сосед. Потом мы поехали к нотариусу. За все это время к Маше никто не подходил и ни о чем с ней не говорил. Верно?

– Чего? А, да. Верно.

– У нотариуса мы провели полчаса. Вместе с нами там находились двое из религиозной организации “Путь к радости”. У них было завещание месячной давности, в соответствии с которым Лизаветина квартира доставалась им. Новое завещание стало для них полной неожиданностью. Это совершенно точно, потому что они переполошились, как куры. Правильно я говорю?

Макс пожал плечами и что-то промычал. Он поедал мясо, низко наклонившись над тарелкой.

– Я тоже переполошился, как кура, и сказал, что это ошибка и что ее нужно исправить.

Архипов уселся перед своим чаем с мятой и посмотрел на него с отвращением.

Зачем он ляпнул про ошибку?! Кто его за язык тянул?! Вполне мог сказать об этом Марии Викторовне лично, в дружеской соседской беседе, а не объявлять во всеуслышание, что он готов сейчас же вернуть ей квартиру! Ведь Лизавета зачем-то оставила квартиру ему, ему, а не Маше!

– А… больше нет? – спросил Макс, вылизав тарелку.

– Бери в сковороде, – ответил Архипов, – лимон вон лежит.

Макс сполз со стула, поднял крышку и умильно посмотрел на мясо.

“Вот жрет-то, – ужаснулся Тинто Брасс. – Впрочем, ему можно. Он еще растет”.

– Вот именно, – согласился Архипов.

– Чего?

– Ничего.

– А вы… того… не собираетесь? – вдруг спросил Макс, подумал и положил себе сразу два куска, чего уж!

– Чего не собираюсь?

– А Маньку… искать?

– Нет, – заявил Архипов. – Не собираюсь.

Макс насторожился. Он был абсолютно уверен, что Тор взмахнет своим молотком, ударит посильнее, грянет гром, заклубится дым, и Манька появится перед ними прямо из этого дыма, целая и невредимая, – как-то так.

Впрочем, он был в этом уверен, пока не знал, что Тор – программист.

Программист!

– А… как же она? Она с ними идти не хотела! Она побежала даже. Это она потом пошла, чтобы их… от меня увести. Понимаете?

– Понимаю, – согласился Архипов. – Я думаю, что с ней все будет в полном порядке.

– Как – в порядке? – оторопел Макс. – Ее ж неизвестно кто уволок! Ферт в плаще!

– Макс, с ней все будет в порядке, пока я не верну ей квартиру, а она не подпишет отказ от нее.

– Чего?

– Того. Предполагается, что я, с одной стороны, просто балда, а с другой – благородный Робин Гуд.

– Вы… балда?

– Я все сразу им выложил, весь план действий.

– Кому – им?

Архипов сердито вздохнул:

– Тем двоим, которые были в нотариальной конторе. Я сразу сказал, что мне не нужна эта квартира и я в любую минуту могу вернуть ее твоей сестре. Я сказал, они слышали. Собственно, им больше ничего не надо. Я возвращаю квартиру ей, она подписывает дарственную. Круг замыкается. Как будто Лизавета не писала никакого второго завещания.

– Какая… Лизавета?

– Моя соседка. Приемная мать твоей сестры. Кто-то из них позвонил Маше по телефону, как раз когда она решила, что все благополучно завершилось, и они от нее отстали, потому что квартиру получил я. Вы в это время предавались воспоминаниям и…

– Не, – перебил Макс с набитым ртом, – мы не того… не предавались. Мы картину вешали, какую вы свалили, ночью-то. Темнотища была. Я слышал, упало что-то, а потом оказалось – картина.

– Ну, картину, – согласился Архипов. – Все было спокойно и мирно. Кто-то позвонил, напугал ее, и она кинулась спасаться и спасать тебя.

– Угу, – подтвердил Макс. – Только ее все равно уволокли.

– Она мне сегодня звонила, – сказал Архипов, – часа в три. Сообщила, что ты уехал в Сенеж, а она живет у подруги и хочет получить обратно свою квартиру.

– Вы ей отдадите, да? Обратно-то?

– Ты что? – спросил Архипов. – Совсем без мозгов? Или кино про преступников не смотришь? Как только я отдам ей квартиру, ее убьют. Она жива, пока это квартира моя.

Макс перестал жевать и посмотрел на Владимира Петровича.

– Зачем… убьют?

– Затем, что квартира очень дорогая. Я уверен, что Лизавету тоже убили и тоже из-за этой квартиры.

– Так если Манька им… сама отдаст, зачем ее убивать?

– Затем, что она сегодня отдаст, а завтра в народный суд пойдет или в прокуратуру и скажет, что ее заставили. Лишний шум никому не нужен, особенно религиозным организациям. Их и так сейчас… поприжали.

– Не, – сказал Макс, – не может быть.

– Может.

– А что нам делать?

– Хороший вопрос, – похвалил его Архипов. Ответа на “хороший вопрос” он не знал. Можно, конечно, нафантазировать что-нибудь вроде того, что завтра в четыре часа у станции метро “Чертановская” – первый или последний вагон из центра – он подхватит Машу, раскидает врагов и умчится вместе с ней на лихом коне, то есть на своей “Хонде”.

Скорее всего, никакого широкомасштабного наступления не выйдет. Скорее всего, придется придумывать что-то нудное и тягомотное – например, заявить, что он раздумал, что у него появился жгучий интерес к Лизаветиной квартире, и таким образом перевести огонь на себя. Посмотреть, каковы будут ответные действия. Подумать. Выждать время. Потянуть. Тянуть до тех пор, пока они не догадаются, что шантажировать его Машей Тюриной – раз плюнуть. Как только догадаются, что… Ну, что Маша и он, Архипов… Короче, как только он ее увидел, то сразу решил…

Кажется, он окончательно перенял у Макса Хрусталева способ ясно выражать свои мысли.

Архипов хлебнул остывшего чаю и со стуком поставил чашку на блюдце – рассердился.

– Давай спать, – предложил он своему квартиранту, – завтра рано вставать.

– Зачем?

– Затем, что поедешь со мной на работу.

– За… зачем на работу?

– А вдруг ты все-таки жулик, – поделился сомнениями Владимир Петрович. – Я тебя оставлю, а ты тут что-нибудь украдешь.

– Не жулик я! Сто раз сказано – не жулик!

– Все равно пора спать. Ты знаешь, во сколько кончается программа “Спокойной ночи, малыши”?

Макс моргнул:

– Вы чего? Шутите, да?

– Нет, – отрезал Архипов. – Пойдем, я дам тебе зубную щетку.

– Чего?

– Регулярная чистка зубов – лучшая профилактика кариеса, – сообщил Архипов. – Пошли.

И еще этот распроклятый труп не давал ему покоя!

Кто его убил? Когда? Зачем?

Зачем он пришел, снял пиджачок и уселся? Почему оставил документы в коридоре, а не положил рядом с собой? Почему Макс не упомянул о нем? И раз не упомянул, значит ли это, что Маслов пришел, когда ни Макса, ни Маши не было дома? Макс утверждает, что до тех пор, пока ее не “уволокли” на вокзале, она не отходила от него ни на шаг, но потом был целый день, сегодняшний день, когда он шел к Архипову, а она звонила ему на работу и говорила ненатуральным, бодрым, самоуверенным голосом.

Теперь Архипов совершенно уверен – это не ее голос, а голос ее страха.

Кажется, именно таким он сам разговаривал с врачами в ЦИТО, когда не испытывал ничего, кроме страха.

Как юрист Маслов попал в квартиру? С замками, черт их побери, по-прежнему все в порядке. Значит, открывали ключом. Каким?! Каким ключом?

Запасные ключи Архипов забрал у стариков, которым их сдавали на хранение. Ключи Марии Викторовны наверняка у Марии Викторовны. Где Лизаветины, Архипов не знал.

Он задумчиво оттащил матрас “Уют-2000” в комнату с тренажерами и покидал сверху подушки и одеяло. Он был уверен, что не заснет, и ему не хотелось делить свою бессонницу с Максом Хрусталевым.

Макс плескался в ванной, лил воду.

Это было странно – чужой человек в его доме. У него редко бывали люди – он много работал, уставал, и за порогом его квартиры начиналась драгоценная охраняемая private life, с тяжелым роком на компакт-дисках, с тренажерами, Любаниными цветами в ящиках, французской минеральной водой, подушкой Тинто, почти метровым телевизионным экраном, суперкомпьютером и – главное, самое главное! – возможностью не отвечать ни за кого, кроме себя.

Люди, которых он любил, ушли от него в один год – друг за другом, как будто не хотели оставаться в одиночестве. Архипова и его одиночество они почему-то в расчет не брали.

Или не могли взять?..

Умер дед. Следом за ним бабушка. Потом отец – от инфаркта. Потом мама – от горя, как выразилась пожилая врачиха из поликлиники.

Архипов переделал свою квартиру – от пола до потолка – и жизнь тоже переделал.

Не иметь проще, чем терять.

Есть Тинто Брасс, работа, деньги – и хватит пока. Ну, любовные историйки время от времени – довольно редко, чтобы не привыкать и не надеяться. Маленькие радости, вроде новой машины или выгодного заказа. Чистопрудный бульвар за окнами, модный романчик на ковре, немецкое пиво в холодильнике, отпуск, смотря по настроению – на теплом море или в приветливой прохладе какой-нибудь старой европейской столицы.

Архипову было безмятежно и спокойно “в своем уютном холостяцком флэте”, как вслед Вертинскому нервическим голосом простонал Гребенщиков, и только в три часа ночи почему-то казалось, что жизнь не удалась – так всегда кажется именно в три часа ночи.

Ни семьи. Ни детей. Ни друзей. Даже привязанностей никаких, кроме собаки, которая бодро храпит на своей подушке. Подло, исподтишка болит спина, и лет почти сорок, и все уже есть, а впереди одно и то же – ежедневный “комплекс упражнений”, Чистопрудный бульвар и “холостяцкий флэт”, будь он неладен, и так, пока не помрешь! Да и помрешь с этой же самой болью в спине, старым, бодрым, ухоженным, никому не нужным козлом!

Даже вспомнить нечего – не заказы же вспоминать и не новые машины! Все, что вспоминалось, было из той, прошлой жизни, когда “мы все жили вместе”. Но в последнее время Архипову стало казаться, что и эти воспоминания – не его, он как будто ворует их у тех, кто когда-то жил той самой настоящей жизнью, а он никакой жизнью не живет, глупости все это, сплошной “холостяцкий флэт”!

Вода перестала литься, что-то загремело, Тинто вскинул башку, и на пороге спальни материализовался Макс Хрусталев – худосочная часть нынешней архиповской настоящей жизни.

От Макса на всю комнату разило изысканной французской – нет, не минеральной водой! – “Дюной”, “ароматом для мужчин”.

– Ну, почистил я их. Теперь чего? Архипов подпер голову рукой.

– Кого почистил?

– Ну, зубы эти!

– Одеколоном чистил?

Макс переступил босыми ногами и отворотился в сторону.

– Да я это… помазал вон… Щиплет очень. – Он вытянул руку и продемонстрировал Архипову, где именно он “помазал”. – Да я просто так. Это… на всякий случай…

– Чужие вещи трогать нельзя, – сказал Архипов строго. – Ложись и не маячь у меня перед глазами. Надоел. Твой матрас в той комнате, где тренажеры, будешь спать там.

Макс хмыкнул:

– А… это? Следить за мной, чтоб я не украл чего? Раздумали?

– Украдешь, я тебя скормлю Тинто Брассу.

Макс покосился на Тинто:

– Тогда это… спокойной ночи.

– Пока.

Архипов потянулся и положил себе на живот высушенные на подоконнике “Испражнения души” Гектора Малафеева.

– Так фамилия вашего батюшки – Хрусталев или Тюрин?

– Чего?!

– Почему ты Хрусталев, а она Тюрина, если у вас один отец?

– Не, он Хрусталев. Тюрина – это Манькина мать, которая сбежала.

– Все ясно. Свободен.

Тонко чувствующий Гектор пустился в объяснения, почему человек по своей природе суть свинья и урод. Объяснял долго – Архипов зевал и лязгал челюстями, но в конце концов понял, что все дело в том, что человек, мать его, – это просто ошибка природы.

На слове “природа” Архипов вдруг вспомнил “посвященного и просветленного” и “Испражнения души” отложил. Ему показалось, что Гектор опечалился – видно, хотел пообъяснять еще немного.

Если рассуждения правильны и ее действительно уволокли ребята из “Пути к радости”, значит, у него, Архипова, путь к радости только один – стоять насмерть и квартиру Марии Викторовне обратно не возвращать. Выжидать, что предпримет “просветленный”. Кстати, неплохо бы узнать его имя. Как-то ведь его должны звать – по-человечески, ибо на сайте он, ясное дело, именовался Добромир.

Архипов был уверен, что узнать это довольно легко.

Впрочем, вполне возможно, что “просветленный” и ни при чем вовсе.

Вполне возможно, что он просто “лицо”, актер, попка-дурак, который произносит речи и позирует для фотографий, ну, может, “встречается с почитателями и читателями”. А может, и не попка-дурак, а некая особь, искренне верующая в “энергию добра, что в райский сад стремится, когда по звездам босиком бежит душа”. Если так, то “особь” эта наверняка не в курсе того, что дальше происходит с квартирами “направленных в природу” приверженцев “Пути к радости”.

Впрочем, маловероятно, что она не в курсе. “Особь”, то есть.

И еще труп! Труп юриста Маслова! Откуда он взялся?!

В схему труп никак не укладывался, а весь жизненный опыт Архипова говорил, что, если после сборки на столе остался лишний винтик, это означает, что механизм собран неправильно!

Лишний винтик – труп на ковре – портил всю картину.

Значит, так.

Допустим, что его убила Маша. Ну, допустим.

В спине заскреблось, и Архипов потерся о простыню – как линяющий по весне медведь о частокол.

Допустим. Только допустим.

Архипов сел, придерживая рукой спину, и прислонился к деревянной спинке. Гектора Малафеева он спихнул ногой на ковер – Гектор улыбался ехидной улыбкой, которая как бы говорила Архипову, что так суетиться из-за Маши Тюриной не стоит, право, не стоит.

Ну, хорошо.

Его убила Маша, потому что некому больше его убивать. И ты знаешь это, с самого начал знал, именно поэтому заметал следы с такой методичной старательностью. Именно поэтому ты обнимал труп, когда тащил его вниз по лестнице, а потом усаживал в машину, а потом ехал по городу, в дожде и мыслях о том, что любой гаишник, которому взбредет в голову проверить твои документы, обнаружит, что машина не твоя, а в салоне у тебя труп!

Ты знал, что она его убила, поэтому ты еще позаботился о ковре с кровавым пятном в середине, и о ноже, который лежит теперь в твоем письменном столе, и остается только уповать на то, что ты не наследил как-нибудь слишком явно и милиция тебя не найдет, а если найдет, то, бог даст, не отыщет никаких доказательств причастности – твоей или Машиной, не зря же ты перчатки надевал и вообще проявлял предельную киношную осторожность!

Ты знал, что его убила Маша – дверь открыта ключом, а ключи есть теперь только у тебя и у нее. Но ты не убивал юриста Маслова.

Могло быть такое, что она вернулась в свою квартиру, открыла дверь Маслову, впустила его, а потом убила. Зачем? За что? Или он чем-то ей пригрозил?

Но если она вернулась, значит, те, кто “уволок” ее от сенежского поезда, потом выпустили? Или она сбежала? Если сбежала, где она теперь? Откуда и зачем она звонила ему, Архипову, да так, что многоумный телефон не смог определить номер?

Или все это спектакль – от начала до конца, вместе с теми двумя на вокзале? Спектакль, предназначенный специально для Архипова и разыгранный Машей Тюриной и господами из “Радости”?

А нож? Откуда он взялся под диваном в гостиной?

Архипов уверен, что нож должен лежать под кроватью Маши Тюриной, а вовсе не в гостиной. Лизавета тогда сказала – его появление предвещает смерть. И еще сказала, что нож “появился” у нее в комнате.

Кто режиссер этого спектакля? Маша? Одна? Или вдвоем с Добромиром? Или с кем-то еще?

Если она, зря Архипов так старался. Ни веснушки, ни темные волосы, ни ореховые глаза, ни энергичная грудь не имеют значения, если это – она.

И Лизавету она убила? И с лестницы пыталась столкнуть незадолго до смерти?

И почему, черт возьми, Лизавета сказала ему на бульваре, что “по заслугам каждый получает”?! Что она имела в виду, полоумная старуха?!

Архипов выбрался из постели и, держа спину очень прямо, вышел в гостиную. Где-то там должен, стоять холодный чай с мятой.

Он отхлебнул из тяжелой кружки и посмотрел на прямоугольник лунного света, лежащий на полу. В прямоугольнике расплылись растрепанные черные кляксы – тени от Любаниных цветов.

Если это Маша, значит, ей нужно было побыстрее удалить из Москвы Макса, который нагрянул в такой неподходящий момент.

Вместо того чтобы отвезти его на вокзал и тихо-мирно посадить в поезд, она разыгрывает у него на глазах целый спектакль с “похищением”, “фертом в плаще”, побегом, погоней и так далее. Совершенно ясно, что после такого спектакля Макс никуда не поедет, да и билет, по всей видимости, остался у нее.

Вывод. Или спектакль тоже часть плана – какого, черт возьми?! – или это не она.

Все тебе хочется, чтобы была “не она”! В этом все дело, правда? Наплевать тебе на логику и на правду тоже – лишь бы не она! Отсюда и размышления о том, какой неправильной жизнью живешь, – все потому, что тебе внезапно захотелось пожить “правильной”, и именно с ней. Два раза видел, неделю вспомнить не мог, что за девчонку Лизавета когда-то подобрала, – и на тебе!

Архипов одним глотком допил из кружки чай с мятой, утерся ладонью и произнес довольно громко:

– Ну и ладно! Ладно.

Никто ему не ответил, только Тинто Брасс вздохнул на своей подушке.

* * *

Макса все время приходилось подталкивать в спину. Сам он никак не шел.

– А… это чего, а?

– Чего? Здравствуйте, Петр Степаныч! Где чего?

– Ну, вон! За дверями!

Архипов посмотрел, что там “за дверями”.

– А-а… Конференц-зал.

– Для конференций?

– Для совещаний.

– Здравствуйте, Владимир Петрович.

– Доброе утро, Ольга. Макс, идем.

– И это все ва-аше?

– На-аше.

– Так вы ж говорили, что вы… этот самый… программист.

– Я этот самый программист.

– А почему тогда ваше?

– Потому что у меня своя фирма.

– Чего?

Архипов едва удержался, чтобы не сказать – чего, да и то только потому, что они уже почти вошли в приемную.

– Заходи.

Катя выглянула из-за компьютера. Хорошенькая, приветливая, всегдашняя Катя – мать двоих детей.

– Катя, это Макс Хрусталев. Мой… родственник из провинции.

– Ничего не из провинции, а из Сенежа, – поправил Макс строптиво. Строптивость он продемонстрировал, очевидно, из-за Катиной хорошенькой мордашки. – И не ваш я родственник!

– Это Макс Хрусталев из Сенежа, – поправился Архипов. – Он мне не родственник. Его самое главное вовремя кормить.

– Покормим, – не моргнув глазом пообещала Катя, а Макс покраснел.

Катя как раз была похожа на фею из сказки, именно Катя, а не худая, длинная, замученная Манька. Вот если бы Катя оказалась его сестрой!

– Володь, почта у тебя на столе. В два часа приедет Васильченко.

– Да, хорошо. В полчетвертого я уеду. Макс останется на твоем попечении.

– Я не останусь, – пробормотал Макс.

– Я потом вернусь и заберу его. Кать, посади его к программистам. Пусть они ему чего-нибудь покажут поинтереснее. Только не интернетскую порнуху!

– Не видал я порнухи, что ли!..

Архипов посмотрел на него с сомнением. Красотка Катя тоже посмотрела, и тоже, как показалось Максу, с сомнением.

– Почты много?

– Как всегда. Из Дубны звонили, у них там одна программа не идет. Одна пошла, а вторая не идет.

– Какая? “С-14”, что ли?

– Да, Володь.

– Ну так она и не пойдет, – злобно сказал Архипов, – вызови Ряпкина ко мне. Прямо сейчас.

– Хорошо. А мальчику, может быть, чаю?

– Да. Давай.

Следом за Архиповым Макс вошел в кабинет и застыл.

Владимир Петрович кинул портфель в кресло, а телефон на стол, привычным ежедневным движением включил компьютер и так же привычно потянул к себе почту.

– А вы… чего? Начальник, что ли?

Архипов промычал что-то нечленораздельное. Макс ему надоел, и хотелось побыстрее сбагрить его программистам.

– А чего вы делаете?

– Читаю. Каждый культурный человек должен разуметь грамоте. Ты не разумеешь?

– Не, ваше. Ваше чего делаете?

– Ваше мы делаем программное обеспечение повышенной сложности. Знаешь, что это такое?

– Не-а.

– Ну и молодец.

Вошла Катя с подносом и кипой газет под мышкой.

– Ужас один, – заявила она и поставила поднос на стол. – “Дорожный патруль” лучше не смотреть.

– Не смотрела бы, – посоветовал Архипов.

– Опять труп в машине, – поделилась Катя. – Какого-то мужика ножом зарезали! До смерти.

Архипов поднял голову и внимательно посмотрел на свою секретаршу.

– А… кто зарезал?

– Володь, ну разве кто-нибудь знает! Сказали, что он, скорее всего, кого-нибудь подвозил. Митька каждый день на машине за город ездит, возвращается в ночь-полночь, я изведусь вся, пока дождусь!

– У нас тоже одного зарезали, – поведал Макс и шмыгнул носом, – но не в машине, а в парке. Они между собой разбирались и пырнули одного по случайности…

– А… где его нашли?

– Да где-то за Кольцевой. Тебе налить?

– Что?

– Чаю налить тебе?

– Нет, – ответил Архипов, – спасибо. Сейчас Макс допьет, и забирай его отсюда, у меня работы полно.

Значит, подвозил кого-то. Никого он не подвозил, его самого Архипов “подвез”, но он к тому времени был уже… труп.

– Да, Володь, – спохватилась секретарша, – опять эта самая Тюрина звонила. Утром, тебя еще не было. Очень волновалась что-то.

В спину со всего размаха воткнулся нож, похожий на тот самый, что лежал у него в письменном столе, завернутый в пакет. Нож вошел глубоко и несколько раз повернулся.

Архипов посмотрел на почту, разложенную на столе.

– Что-нибудь передавала?

– Нет. Спросила тебя, и все.

– Ты дала ей номер мобильного?

– Не дала, – удивилась Катя. – Ты же не говорил!

– А сама ты не соображаешь?! – неожиданно и обидно закричал Архипов. – Ты же секретарь, черт тебя побери!

Катя попятилась и стукнула подносом в деревянную дверную панель.

– Ты не сказал, чтобы я дала…

– Почему я должен все говорить?!

– Потому что я никому не даю номер твоего мобильного, – обретя почву под ногами, отрезала Катя. Иногда шеф шумел не по делу, и она отлично знала, как нужно с ним справляться.

Откуда она могла знать, что эта самая перепуганная Тюрина так ему нужна?! Мало ли кто звонит и спрашивает Владимира Петровича Архипова, всем, что ли, теперь мобильный давать?!

Он не извинился сразу – верный признак того, что рассердился не на шутку. Она подождала и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь. Настроение теперь на целый день испорчено, а все из-за какой-то там Тюриной!

Катя поставила поднос, ответила на телефонный звонок, независимо подкрасила губы перед крошечным зеркальцем и прогнала из приемной двух удальцов из коммерческого отдела, которые зашли “поболтать”.

И тут вдруг ей пришла в голову удивительная мысль.

А что, если он влюбился? Как все нормальные люди, взял и влюбился в эту Тюрину, как ее там? И дотошная Катя посмотрела на длинный лист перекидного настольного ежедневника, где записывала всех звонивших.

Тюрина Мария, вот как!

От этой удивительной мысли Катя повеселела.

Его жену она не знала – они развелись до того, как Катя заняла место “главной женщины его жизни”, как это называлось на корпоративных вечеринках. Эту самую жену Катя понять не могла – зачем разводиться с таким мужиком, нормальным во всех отношениях?! Она бы с Митькой ни за что на свете не развелась!

Может, любовь какая посторонняя случилась? Ну и что – любовь! Любовь любовью, а Владимир Петрович такая прелесть – и умница, и не пьет особенно, и денежки зарабатывает. Ну, нетерпеливый, конечно, бывает, разорется не по делу, собаку свою облизывает, как будто это не собака, а младенец, спина у него болит, он морщится, охает, как старик, и ходит прямо – палка палкой.

А может, не у нее, а у него любовь случилась, и он жену бросил?

Дверь отворилась, на пороге показался парнишка, а за ним Владимир Петрович – Гулливер и лилипут.

Хотя парень не был маленьким, все равно казалось, что Гулливер ведет лилипута за шиворот.

– На, – сказал ей Архипов, – получай. И прямиком в компьютерный отдел.

Катя ничего не ответила – чтобы он прочувствовал как следует всю глубину недавнего хамства.

– Извини меня, – пробормотал Архипов жалобно, – я не хотел. Просто она мне очень нужна, эта Тюрина.

– Это моя сестра, – сообщил Макс хвастливо, и Катя вытаращила глаза.

Очевидно, дело зашло даже дальше, чем она предполагала.

– Кать, если она еще раз позвонит, сразу соединяй. Или дай ей мобильный, если меня не будет.

– Хорошо, – холодно согласилась секретарша.

Прощать сразу тоже не следует. Непрощенный начальник еще помаялся на пороге, а потом канул в свой кабинет.

Макс посмотрел на Катю, а она на него.

Он – с застенчивым любопытством. Она – тоже с любопытством, но беззастенчивым.

Он думал – жаль, что Манька не такая!

Она думала – жаль, что до компьютерного отдела так близко, все разузнать не успею!

* * *

Телефон ей удалось утащить рано утром.

Ее охранники бдили не слишком усердно – куда она могла деться из запертой на все замки квартиры на десятом этаже, да еще без штанов, в рубахе и трусиках!

Всю ночь она ходила мимо них – как будто в туалет. Однажды она читала в романе, что так нужно отвлекать внимание. Десять раз достаешь из кармана то спички, то сигареты, а в одиннадцатый раз – пистолет. У нее не было в кармане пистолета. Только два билета на поезд.

Она, дурочка, надеялась, что ей удастся спастись и спасти мальчика! Разве от них спасешься? Даже тетя не спаслась, а она была намного сильнее.

Каждый раз, когда Маша проходила, охранники разражались первобытным весельем. Им нравилось, что она так их боится – вон в сортир каждые полчаса бегает!

– Смотри, не добежишь! – кричал один, самый веселый. – Весь пол нам изгадишь!

Она стояла в туалете, за хлипкой дээспешной дверцей, гадко захватанной руками, и прислушивалась – так, что в ушах звенело.

Они смотрели телевизор – футбол, разумеется, а потом весельчак подходил к дверце и колотил в нее. Дверца сотрясалась и стонала.

– Эй, чего там у тебя?! – кричал он радостно. – Запор, может? Подмогнуть, может?!

От страха и унижения мутилось в голове – она знала, что будет дальше, но деваться ей было некуда. И они знали, что деваться ей некуда.

Она открывала дверцу, и весельчак жирными пальцами хватал ее за грудь, больно.

– Отпустите, – просила Маша и вырывалась, а он все не пускал, лез под рубаху и там тоже щупал, отвратительно, мерзко.

Она начинала плакать, молча, стиснув зубы, и весельчак налегал на нее еще сильнее.

Ей казалось, что от него воняет, хотя вовсе не была брезгливой, медсестра пятнадцатой горбольницы, первой хирургии!

Она знала, что они не станут ее насиловать – это не входило в их планы, по крайней мере, пока, – но все равно до смерти боялась жирных пальцев и унижения, которое било в виски, застилало глаза.

Она могла бы сидеть в своей комнате – на полу лежал матрас, грязный, в коричневых пятнах и буграх свалявшейся ваты, но нужно “приучить” их к тому, что она все время ходит мимо.

Она вырывалась и лягалась и однажды лягнула его довольно сильно, потому что он вдруг озверел и ударил ее – не по лицу, по шее, так что она грохнулась на колени и некоторое время стояла на четвереньках, тяжело и натужно дыша.

– Тихо там! – крикнул второй из комнаты. – Не слышно ни хрена! Отстань от нее, Витек, сдалась она тебе!

– Лягается, зараза, – пожаловался Витек над ее головой.

В глазах плыла зелень, которая постепенно сменялась коричневым рвотным цветом, и в конце концов она поняла, что стоит, почти уткнувшись носом в пол. Тут жизнерадостный Витек оценил наконец исключительную комичность ее позы и резво пнул ее в зад, так что она клюнула носом заплеванный пол.

– Вот ведь сука, – ласково произнес он, – лягается!

Он не позволил ей подняться, заставил на четвереньках доползти до комнаты с бугристым матрасом. Время от времени он пинал ее, всегда неожиданно, локти подламывались, и она опять утыкалась носом в коричневый пол.

. “Ничего, – уговаривала она себя, – ничего, потерпи. Ты, самое главное, потерпи пока”.

Телефон лежал в кухне на столе – громоздкая черная трубка, она давно его приметила. Все ее маневры с туалетом были затеяны ради этой самой трубки. Если удастся утащить трубку, она позвонит Архипову. Скорее всего после этого звонка они ее убьют, но она должна позвонить.

Она должна позвонить и предупредить, иначе он тоже попадет в ловушку, и тогда не останется никакой надежды. Тогда уж точно никто не поможет.

Будь они прокляты, подонки, убийцы!

Они убили тетю – единственного человека, которого Маша любила! – и ее тоже убьют, но на это почти наплевать.

Она заползла на матрас и легла, подтянув к подбородку колени. Правое оказалось сильно разбитым, на нем выступили мелкие красные капли – много. Левое – измазано, болело, но крови не было.

Она долго смотрела на свои колени – просто так, чтобы ни о чем не думать.

Не думать не получалось. Тетя не справилась с ними – не смогла; она, Маша, уж точно не справится. Тетя пыталась ей помочь, даже из могилы пыталась защитить, уберечь – и не смогла.

Она сделала единственное, что сумела, – оставила квартиру соседу и думала, бедная, что сосед выстоит против их натиска. И просчиталась.

Будь проклята эта квартира! Пусть они ее заберут, пусть делают, что хотят, только ее оставили бы в покое, но Маша прекрасно понимала – это невозможно.

Не оставят.

Под ухом тикали часы. Она подняла голову и посмотрела. Сколько осталось до следующего похода в туалет и следующей экзекуции. Двадцать минут, почти ничего.

За тонкой стеной гремел телевизор – кончился футбол, начался сериал. В неестественные сериальные голоса время от времени вплетались голоса реальные, Маша не вслушивалась.

…Сосед был огромный, беловолосый, очень коротко стриженный, похожий на скандинавского актера, имени которого Маша никогда не могла запомнить. Он никогда ее не видел – смотрел и не видел, как смотрят на привычные стены. Тетя не чаяла в нем души, Маша даже ревновала отчасти.

Чем он ей так уж приглянулся?

У него была страшная собака и внушительная машина, из которой он всегда как-то слишком медленно выбирался. Улыбался он кривоватой улыбкой – исключительно тете или своей собаке, Маше никогда не улыбался. Когда она видела его улыбку, у нее в голове становилось как-то холодно и просторно, и получалось, что она видит только, как он улыбается, и больше ничего.

Однажды, засмотревшись, она чуть не упала с лестницы, тетя потом над ней смеялась.

Оттого, что Маша думала о них, ей как-то полегчало. Она посмотрела на свою коленку в мелких бусинах крови и лизнула. Кожу слегка защипало.

Она должна его защитить. Пусть тетя не смогла защитить ее саму, но Архипова Маша защитить должна.

Вчера, когда ее заставили позвонить, она так и не сумела его предупредить – боялась, что убьют, и презирала себя за этот страх. Все равно убьют, ей не на что надеяться и нечего терять.

Нечего, нечего!..

Было в этом слове нечто окончательное, такое, что уже никому не удастся изменить, и от этого становилось страшно, и Маша решила, что должна постепенно приучать себя к тому, что изменить ничего нельзя.

Она только должна предупредить его.

Как-нибудь. Как-нибудь.

Он не должен приезжать к станции метро “Чертановская” и ждать ее там. Ни за что.

Пока он не знает, у него есть шанс. Как только узнает – они убьют его.

И мальчик, господи, мальчик!

Зачем он приехал, так неожиданно, так некстати, и сразу попал в водоворот, из которого не выбраться!

Мальчика она тоже любила.

Правда, она любила его годовалого, но этот походил на того, хотя тот был толстый, мусолил рогалик – свою половину! – дрыгал плотными ножками и все время хохотал. Этот оказался настороженным, худым, лопоухим, угловатым, но все равно это был именно он, ее любимый ребенок, единственное существо, которому она в свои девять лет была нужна!

Его она попыталась спасти и не смогла. Откуда они узнали, что она собирается увезти его? Догадались? Но как?! Выследили?! Выследили, скорее всего.

От мысли, что за ней следили – все время! – ее вдруг чуть не вырвало, и она прикрикнула на себя. Что это еще за дамские штучки! Она не должна распускаться – ни на минуту, ни на секунду, ей столько всего предстоит!

Ей еще предстоит ждать, когда они начнут убивать ее. Наверное, сразу же, как только Владимир Петрович подпишет бумагу о том, что квартира снова принадлежит ей. Или они еще будут тянуть, чтобы никто ничего не заподозрил?

Тянуть и держать ее в клетке, на вонючем матрасе, в белье и рубахе, провожать ее в туалет, и лезть к ней, и хватать отвратительными пальцами!

Хуже всего – она убеждена, что Архипова тоже не оставят в живых, и эта мысль не давала ей покоя. На себя она махнула рукой – почти.

Почти.

Она поняла, что так будет, когда умерла тетя. Она поняла, что они добились своего.

Ее только чуть-чуть отпустило, когда нотариус – какое милое, приятное, старомодное, учтивое слово! – мягким голосом прочел завещание. Ей показалось, что тетя спасла ее, придумала, как спасти, и спасла, и даже то, что Владимир Петрович голосом оскорбленного викинга завыл, что не желает никаких “Лизаветиных квартир”, нисколько Машу не расстроило.

Тетя как будто отвела от нее беду, переложила на плечи Владимира Петровича, а плечи у него – будь здоров, и не такое потянут!

Потом ей позвонили. Позвонили и сказали – все остается в силе. Еще сказали, что завтра у них должна быть бумага о том, что Архипов возвращает квартиру ей, а все остальное – в соответствии с первым завещанием Лизаветы Григорьевны.

Вы приходили к нотариусу с мальчиком. Этот мальчик, кажется, ваш брат? Ну, вы же умная женщина, вы должны жалеть своих близких! Или квартира вам дороже мальчика? Если так, тогда ничем не можем помочь…

На вокзале она уводила их от Макса – они засекли его только в последний момент, но он кинулся бежать и убежал, то есть она надеялась, что убежал.

Где он сейчас, ее годовалый, розовый, толстый ребенок шестнадцати лет? Где?

Он ничего не знает о Москве, о ее правилах и коварстве, о ее равнодушии, железобетонной холодности, о ее опасностях и страстях! У него нет денег даже на хлеб или на автобус, кто спасет, кто купит ему рогалик – в самый последний момент, перед тем, как кончатся силы?!

Часы все тикали – подгоняли время. До следующей вылазки осталось совсем немного. Опять загаженный туалет, хлипкая дверца, весельчак Витек, хватающий ее за грудь.

Но если ей удастся добыть телефон, она позвонит и предупредит.

Ей это удалось только рано утром. Ночью она продолжала ходить мимо них. Они ленились вставать – и Витек ленился, чтобы щупать ей грудь, и она шмыгала туда-сюда почти беспрепятственно.

А потом утащила телефон.

Только утащив, она сообразила, что знает его рабочий телефон, и больше никаких. Домашний записан на специальном листочке у телефонного столика – у тети была плохая память на цифры, и телефоны всех соседей, а также поликлиники, слесаря, Гурия Матвеевича и подруг висели на стене. Его мобильного у тети, естественно, не имелось.

Сунув трубку под рубаху, Маша силилась вспомнить его номер и не могла. Она даже раскачиваться стала, но и раскачивание не помогло.

Вчера, когда ее заставили позвонить, она смотрела за рукой того, кто набирал, не отрывала глаз. Она запомнила номер и потом долго твердила про себя, чтобы ничего не перепутать. Она даже песенку пела, где вместо слов – цифры этого самого номера. Цифры были простые, но она все равно боялась, что забудет.

Она знала, что попытка будет только одна.

И с этой попыткой все кончилось скверно.

Его не оказалось на работе – конечно!

Зато они услышали, что Маша говорит по телефону.

– Сука! – ахнул вбежавший первым Витек и вырвал телефон. – Вот сука!

Почему-то они не стали ее бить – так, как бьют в кино, с катанием по полу и кровавыми ошметками по стенам. Может, им это запрещено или они не умели?

Витек деловито сунул телефон в штаны, повыдыхал сквозь стиснутые зубы и спросил интимно:

– Ты кому звонила, сучка? В ментуру?

Маша молчала, смотрела исподлобья. Второй захрюкал горлом и харкнул ей на рубаху.

– Сейчас проверим, – деловито сказал он. – Дайка сюда.

Витек вытащил трубку, и второй, глядя в окошечко, понажимал какие-то кнопки. Потом показал Витьку.

– Это чей?

– А хрен его знает! Давай, вызывай хозяина. И номер этот скажи, чей он там. Много наговорить-то успела? – вслед ему крикнул Витек.

– Пятнадцать секунд.

– Скажи, что пятнадцать!

– Ладно, сам знаю.

Они беспокоятся, что им попадет за то, что недоглядели за телефоном. У них тоже есть начальство, и они его боялись и заранее желали оправдаться.

Витек улыбался, когда повернулся к ней.

– Ну что? Что ты за пятнадцать секунд наговорить успела, сладкая моя?

Маша молчала. Считала до десяти.

Она дошла до трех, когда он схватил ее за волосы и сильно дернул. Кожу на голове как будто обожгло, к глазам подкатилось что-то твердое, непохожее на слезы, а он все рвал и рвал волосы, выкручивал их, и она заскулила, тоненько, по-собачьи.

– Давай-давай! – одобрил Витек. – Я еще только начал!

И опять он не бил ее, как в кино. Под волосами, сзади, он сдавил ей шею, и она стала задыхаться, хрипеть и повалилась, как тогда, лицом вперед, и рухнула на содранные колени, и боль палкой проткнула ее насквозь – началась в коленях и вышла в глазах.

– Тебе сказали тихо сидеть? Сказали. Тебе сказали не рыпаться? Так чего ты рыпаисся, сучка безмозглая?! Подожди, придет время, я тебя еще не так… пощупаю! Ты думаешь, мы тут с тобой станем шутки шутить? Приседания китайские разводить?

Его пятерня впечаталась ей в лоб, толстые пальцы полезли в глаза и стали давить. Она вырывалась и мотала головой, но коленом он прижал ей спину, сунул голову – или то, что осталось от головы – виском в стену и все давил и давил на глаза.

Все стало оранжевым, потом красным, потом черным.

Мир вокруг исчез.

– Ну, все!.. – велел кто-то очень далеко, звук шел волнами, то громче, то тише. – Да отпусти ты ее, успеешь еще! Хозяин сказал, чтоб никаких следов! На, вот лучше, привяжи ее! Слышь, Витек, твою мать!

Чугунные раскаленные прутья выскочили из глаз, и глаза вытекли двумя тонкими струйками. Струйки капали ей на рубаху, и там, куда они попадали, становилось мокро, а потом она поняла, что течет не из глаз. Течет изо рта.

– Фу, зараза! – сказал Витек и вытер руку о ее волосы. – Все изгваздала!

Руки сами собой взметнулись вверх, потом неудобно и больно заломились за спину, запястья сильно обожгло, как будто ножом проехались, и от этой мгновенной острой боли к ней вдруг вернулось зрение.

Глаза были целы.

– Прозрела, сука? – спросил Витек весело. – Ну и радуйся. Все равно я тебе глаза выдавлю! Ты жди.

* * *

Архипов всласть поругался с Женей Ряпкиным, основным идеологом программы “С-14”, которая ни к черту не годилась, и они оба – начальник и подчиненный – об этом отлично знали, но у них были разные цели.

У Жени – запудрить шефу мозги. У шефа, наоборот, прочистить Женины.

Правда была на стороне Архипова, поэтому Женя примерно через полчаса стал сдавать позиции и сдавал их последовательно, одну за одной. Когда от позиций камня на камне не осталось, Архипов Женю выставил и стал звонить в Дубну, в высокотехнологичную и еще более высокоумную компанию, которой нерадивый Ряпкин всучил свое детище. В Дубне все возмущались, и Архипов довольно долго извинялся и брал вину на себя.

Это называлось “разруливать”.

Высокоумная компания была их давним и проверенным клиентом, поэтому Архипов “разрулил” довольно быстро.

После чего выпил стакан воды – французской минеральной – и посмотрел на телефон.

Кажется, сегодня ему позвонили все, кроме премьер-министра Украины. И еще Маши Тюриной, которая так и не перезвонила.

Катя сказала – она сильно нервничала.

Невозможно придумать ничего глупее, чем то, что Архипов придумал, но отделаться от этой мысли он больше не мог.

Ее держат в заложниках, бьют и насилуют. Она сумела ему позвонить – только один раз, а его, как назло, в это время не было на работе. И теперь за этот звонок ее убили.

“Ее не могли убить”, – уговаривал он себя. Всем известно про курицу, несущую золотые яйца. Пока Маша Тюрина эта самая курица, убивать ее никто не станет.

С яйцами дело обстояло сложнее.

Сегодня в четыре часа он должен “зафиксировать” передачу квартиры ей. Пожалуй, у него не выйдет просто перевести стрелки на себя – ее утренний звонок все изменил.

Вряд ли они знают, что она так с ним и не поговорила.

Если думают, что поговорила, значит, могут решить – она о чем-то его предупредила.

Если она его предупредила, значит, в этой игре он перестает быть “болваном” – благородным Робин Гудом, который возвращает сироте ее собственность, а дальнейшие разборки сироты с организацией “Путь к радости” не имеют к нему никакого отношения.

Если он перестает быть “болваном”, то вся игра меняется.

Была в дурака. Стала в покер.

И сдает в данный момент Архипов.

А раз сдает, значит, нужно заранее запастись козырями – ну хоть какими-нибудь, раз уж он не может пригарцевать на мустанге, выхватить “смит-вессон”, кинуть лассо, заломить на затылок стетсон, а напоследок применить пару приемов карате – прямо не сходя с мустанга.

Позвоночник злобно ныл, Архипов думал.

Раз он не умеет бросать лассо и ничего не понимает в карате, да и “смит-вессона” у него, как назло, с собой нету, можно попробовать сделать что-нибудь из того, что он умеет.

А что он умеет?

Правильно! Копаться в компьютерных мозгах.

– Кать, – произнес он в селектор, строго контролируя тон. Тон должен быть достаточно просительный, но и твердый, ибо никто не должен забывать, что именно он, Архипов, вожак стаи. – Кать, Расул на месте?

– С утра был на месте, – кисло ответствовала злопамятная Катя. – Вызвать?

Архипов усмехнулся.

Расула Магомедова он не мог “вызвать”. Он мог его только “пригласить”, о чем и сообщил Кате.

Владимир Петрович еще только погрузился в сказочную красоту невиданного сайта, который наставлял желающих на “Путь к радости”, как в селекторе послышался Катин голосок, который сообщил, что Магомедов освободится через полчаса и тогда “заглянет”.

– Хочешь кофе, Володь? – подумав, спросил селектор. – Я хорошего купила.

Попытка полного примирения была такой очевидной, что Архипов сказал:

– Я тебя люблю. И не надо напоминать мне, что ты мать двоих детей, я и так помню.

– А кофе? – снова спросил повеселевший селектор.

– Валяй.

Рассматривая лучи, шедшие от Добромира, которые тот испускал, как радиоактивный элемент, Архипов думал.

“Путь к радости”, несмотря на всю возвышенность и божественность, – такая же организация, как любая другая. Следовательно, у нее есть бухгалтерия, счет в банке, договоры, сотрудники и так далее.

В одной из ссылок во время своего первого путешествия по сайту Архипов прочитал, что “Путь”, помимо книгопечатной и просветительской деятельности, занимается еще и продажей “изделий народного творчества”, “изделий промысла малых народов”, а также распространением аудиокассет, на которых записано молчание Добромира, ибо только через молчание можно познать истинный смысл сущего, который Добромир уж познал и готов теперь поделиться им со всеми.

Немалые деньги.

Такой способ бизнеса назывался “разводить лохов на бабки”, и первым его легализовал и продвинул. Остап Бендер, когда продал американцам, страдающим от сухого закона, несколько рецептов чудного самогона, который можно гнать из обычной табуретки.

– Кофе, Володь.

– Спасибо. Как там Макс?

Катя засмеялась:

– Когда я заходила, все было отлично.

– Он в это время ел?

– Нет, на монитор смотрел.

– Странно.

– Что странно, Володь?

– Странно, что не ел, – сказал Архипов нетерпеливо.

Катя ему мешала, особенно теперь, когда они помирились и можно было не принимать искательный вид.

Существовал еще номер телефона на испачканной кровью визитной карточке. Пожалуй, из этого номера можно кое-что извлечь.

Когда Архипов оторвался от компьютера, Кати в кабинете уже не было. Он немного подумал, потом взял трубку и набрал номер.

– Добрый день, – произнес он, когда ему ответили, – могу я поговорить с Масловым Евгением Ивановичем?

Там помолчали и сказали:

– Нет, не можете.

Архипов и сам знал, что не может, ибо уже вчера с Евгением Ивановичем поговорить было никак невозможно, но тем не менее ему удалось вполне натурально опечалиться:

– Это Грубин Леонид Иосифович беспокоит, нотариус. Вчера Евгений Иванович был у меня и просил копию одного завещания. Это касается некой организации. “Путь к радости”, если вам что-нибудь говорит это название. Евгений Иванович с ними работает.

На том конце провода ответили, что это как раз и есть “Путь к радости”, и Евгений Иванович работает именно у них.

Архипов быстро посмотрел – телефоны на визитной карточке принципиально не совпадали с телефонами, вывешенными на сайте.

– А вы не могли бы дать мне его электронный адрес, – попросил он нежно, – я бы копию прислал.

Адрес дали – тоже другой.

Ну что ж. Уже кое-что.

К тому времени, как в кабинет вошел Расул Магомедов, скучающий, томный, в необыкновенных ботинках и галстуке, Архипов осторожно влез во внутреннюю переписку компании “Эйч уай”, дочерней структурой которой был тот самый “Путь к радости”.

“Эйч уай” расшифровывалось, естественно, как “Help yourself”, что Архипов перевел так – спасение утопающих дело рук самих утопающих.

Несколько длинновато, но зато отражало суть.

– Звал? – издалека спросил Расул и к архиповскому столу не пошел, уселся в кресло у самой двери. Уселся и вытянул ноги в безупречных ботинках.

В необыкновенных безупречных носах тотчас же отразился свет многочисленных лампочек. Расул с удовольствием посмотрел, как блестят его ботинки, и снял невидимую пылинку с необыкновенно безупречной брючной стрелки.

Все эти маневры были проделаны так, чтобы Архипов их непременно заметил.

Архипов заметил.

Больше того – оценил.

Они работали вместе много лет и все эти годы играли в одну и ту же игру.

Архипов – как бы самодур-начальник, не дающий никакого простора творческому гению.

Магомедов – как бы творческий гений, едва выносящий самодура-начальника.

Архипов прямолинеен, несгибаем и силен. Победить его в открытом бою нельзя.

Магомедов хитер, уклончив и по-восточному сладкоречив. Объехать его на кривой – или даже на прямой! – козе невозможно.

Вдвоем они составляли идеальную пару.

Все самые главные стратегии, самые лучшие ходы, самые выгодные заказы они придумывали, осуществляли и добывали вдвоем. Вне конторы они никогда не дружили и ничего не знали друг о друге – как будто слегка опасались один другого.

На столе у Магомедова стоял потрет сногсшибательной красавицы в национальном костюме – правильное лицо, ровные брови, чистая кожа, темные глаза, подобные горным озерам. Архипова разбирало любопытство, и он спросил, не удержался.

“Это моя дочь, – ответил Расул с удовольствием и взял в руки портрет. – Всю зиму в Лондоне проучилась, а теперь к бабушке в Махачкалу уехала. Очень хорошая девочка, умница”.

Представить партнера в роли отца сногсшибательной красавицы Архипову было трудно – может, потому, что Расул года на два младше его, а у самого Владимира Петровича нет никаких детей, ни больших, ни маленьких. Этот портрет еще как будто отдалил их друг от друга, а теперь Архипову нужна помощь.

– Кать, принеси нам чего-нибудь, – попросил он в селектор. Ничего ему не хотелось. Но он не знал, как именно станет просить Магомедова о помощи, и еще понимал, что без него не обойдется.

– Ты что будешь, Расул?

– Кофе и боржоми.

– Ты бы лучше сел поближе, – попросил Архипов, сердясь от неловкости. – Что ты как в гостях, ей-богу!

– Я и есть в гостях, – ответил Магомедов ласково. – Я в своем кабинете дома. А в твоем всегда в гостях.

Тем не менее поднялся, неторопливо приблизился к архиповскому столу, вытащил стул и сел.

Вошла Катя с очередной порцией кофе. Архипов подождал, пока она выйдет, проводил глазами узкую спину и решительно произнес:

– Мне нужна помощь.

Магомедов ничего не ответил и ни о чем не спросил: Восток дело тонкое! Вытащил сигареты, золотую тяжелую зажигалку, прикурил и блаженно прикрыл голубые голливудские глаза.

Достал мобильный телефон, нажал кнопку и долго не отпускал – выключил.

Архипов понял это так – я готов слушать очень внимательно. Давай.

Почему-то ему вдруг стало страшно, как на экзамене.

Ну, Владимир Петрович, вожак стаи, ну совсем с ума сошел!

– Я тебе расскажу, а ты мне скажешь, реально это или нет. Из нас двоих гений только один.

– Я, – подсказал Магомедов.

– Ну, конечно, – согласился Архипов. – Никто и не спорит.

Он рассказывал три минуты. Почему-то ему казалось, что эта дьявольская история отнимет у него много часов.

Расул слушал и все так же блаженно курил – ну как пить дать Шерлок Холмс дагестанского разлива!

Я называю это “делом на одну трубку”, Ватсон!

– Она звонила сегодня утром, но меня не застала. Катька сказала, что она была очень взволнована.

– А номер телефона? Нет?

– Нет, – ответил Архипов, – наш определитель ничего не определил. Сегодня в четыре я должен с ней встретиться и подписать дарственную на квартиру, или как это называется?

Расул пожал плечами. Они помолчали.

Магомедов потянулся, затушил в пепельнице сигарету и изящно закурил следующую.

– Значит, ты думаешь, что все дело в ее квартире, – начал он задумчиво. – Твою соседку заставили написать завещание. Она написала. Но потом как-то спохватилась и все изменила. При этом она знала, что должна непременно умереть. У нее был нож под кроватью и еще какая-то штука, круг с воском. Она считала, что это… как называется?

– Силы зла, – подсказал Архипов, – сущность разрушения.

– Силы зла и сущность разрушения нацелились на нее. Хорошо. Она оставила квартиру тебе и исключила из цепочки… как зовут приемную дочь?

– Маша, – напомнил Архипов сквозь зубы. Ему казалось, что Расул над ним потешается.

– Маша, – повторил Расул. – Но тут ты объявил, что вернешь квартиру ей. Им только того и надо, чтобы забрать ее у этой самой Маши, как было запланировано. Да?

– Да.

– Кто убил юриста?

– Я не знаю.

– Маша?

– Я не знаю, Расул!

– Где она сейчас, мы тоже не знаем. Мальчишка у тебя. Труп юриста ты вывез, и его уже нашли.

– Я думаю, ей чем-нибудь пригрозили, – выпалил Архипов. – Например, что убьют мальчишку, если она не уговорит меня вернуть ей квартиру и тут же не передаст ее “Радости”.

– Да тебя и уговаривать не надо, – уколол Магомедов. – Ты и так всем объявил, что вернешь.

– Я дурак, – признался Архипов. – Ты это хотел услышать?

– Что ты решил?

Архипов одним глотком допил холодный кофе, посмотрел в монитор на Добромира, засвистал и простукал по столу “Чижика-пыжика”.

Расул молчал.

– Я решил заставить их забыть с существовании Марии Викторовны Тюриной, Владимира Петровича Архипова, а заодно и Чистопрудного бульвара, так сказать, в целом.

– Как это сделать?

– Шантаж и угрозы, – объявил Архипов, – очень просто.

– А если это она… убила юриста?

– Черт с ней. Она так она.

Расул потянулся:

– Что именно ты намерен делать?

Архипов опять простучал своего “Чижика”.

– Распотрошить базы данных.

– Это просто.

– Просто, – согласился Архипов, – но один я не справлюсь. Ты мне поможешь?

– Конечно.

Архипов улыбнулся:

– Спасибо.

Расул нетерпеливо повел соболиной бровью:

– Какие базы?

– Да все, что у них есть. Членов организации, руководства, бухгалтерию. Вряд ли они их серьезно охраняют.

– Чтобы серьезно охранять, надо людей нанимать, которые это умеют, – произнес Магомедов с акцентом, – а я всех таких людей знаю, и никто из них в твоей “Радости” не работает. Каких я не знаю, те не в счет – мальчишки, недоумки.

– Вот именно. Помнишь, у тебя приятель служил в налоговой полиции?

– Зачем нам приятель?

– Чтобы посмотреть, нет ли у налоговиков чего-нибудь на этот “Путь к радости”.

– Сам могу посмотреть, – пробормотал Расул. – Чего занятых людей просто так беспокоить! У меня коды доступа есть, я же не вчера родился… Ты уже влез куда-нибудь?

Архипов посмотрел на монитор:

– Пока только во внутреннюю переписку.

– Значит, ты смотришь документы, а я счета и налоги. Только мы все равно не успеем. Ты понимаешь?

– Понимаю, – согласился Архипов, и в спине сильно заскреблось. – Я сегодня на встречу с ней не поеду.

– Не поедешь?

– Нет.

Расул немного подумал.

– Логично, – вымолвил он через некоторое время. – Пока никакие документы не подписаны, они ее беречь будут. Логично.

Владимир Петрович очень сомневался, что они станут ее беречь, зато не сомневался, что она останется жива. А это уже немало.

– Если я не приеду, они заставят ее мне позвонить, чтобы узнать, что случилось. Я скажу, что у меня сломалась машина или разболелись зубы…

– Лучше машина, – посоветовал Расул.

– …и договорюсь на завтра. До завтра успеем?

– Успеем. Они помолчали.

– Ты должен поехать, – вдруг заявил Расул, и Архипов посмотрел на него, – на моей машине. Твою они видели, мою нет. Ты поезжай и посмотри. Просто так. Кто привезет, на чем привезет. Куда повезет, когда не дождется. Кто с ней будет. Вряд ли ее одну отпустят. Я бы сам поехал, но я лучше в базах покопаюсь. У меня быстрей получится.

– Это точно.

Расул неторопливо поднялся и посмотрел на безупречные складки – не замялись ли. Со складками все было в порядке.

– Тогда я пошел, – сказал он. – Как это называется? “Путь к радости”?

– Точно. Вон, на карточке электронный адрес и телефон.

– Не нужен мне никакой адрес, – заявил Магомедов с невыносимым высокомерием. – Я тебе не студент третьего курса!

* * *

Примерно с полчетвертого Архипов сидел в засаде.

Место для засады – магомедовская “Мицубиси” – было идеальным. Стекла тонированные, вид устрашающий, просто так никто не подойдет.

Пару раз Архипов объехал вокруг входа-выхода метро – заплеванный пятачок, полный окурков, пакетов, бумажек, бабок в плащах с ведрами и мешками, наполненными семечками, пирогами с капустой, или дамскими кофточками на любой вкус. Еще стояли дядьки с тележками – “свежая пресса” и тетки с цветами – “купите букетик”.

Народу было не слишком много – вечерний час пик не наступил, а утренний давно прошел. Зев перехода время от времени выпускал жидкие струйки пассажиров, которые распахивали зонты и растекались к автобусам. Из-за дождя казалось, что наступила осень, которую Архипов ненавидел.

До осени еще далеко, попытался он себя утешить. Почти три месяца, вон сколько. Все еще впереди – хорошая погода, жара, солнце, горячий асфальт, радость жизни.

Ничего не получалось.

Лизавета дождь накликала, черт бы ее…

Архипов пристроился за каким-то автобусом так, что машину-крокодила было не видно, а заплеванный пятачок перед метро весь открыт.

Жаль, если автобус уедет.

Впрочем, уедет или нет, а разобрать снаружи, кто сидит в машине, нельзя. Он специально проверил это перед офисом, усадив в нее Макса Хрусталева. Макс от обилия дорогих иностранных машин, в которых ему за последнее время удалось посидеть или даже поездить, впал в некоторый столбняк, как и предрекал Владимир Петрович еще тогда, когда Макс не получил должной медицинской помощи, порезавши руку о нож.

Небо в тонированных стеклах машины казалось таким же свинцовым и грязным, как асфальт. Владимир Петрович вздохнул и от нечего делать понажимал на кнопки незнакомого приемника, а потом пересмотрел изрядную стопку компакт-дисков.

Тяжелого рока не было. Только джаз и этническая музыка.

Джаз Архипов не любил. Этническую музыку, как бы это сказать помягче, не понимал.

Надо было прихватить с собой Тинто Брасса. Ждать и маяться вдвоем не так трудно.

В спине крутилось веретенце. Архипов время от времени терся позвоночником о подушку и даже не понимал толком, помогает это ему или нет. Похоже, не помогало.

Прямо перед капотом прошлепала девчонка в длинном прозрачном плаще. Под плащом – джинсы, свитерок и портфель. Она была похожа на Марию Викторовну Тюрину в их первую встречу.

Архипов проводил ее глазами.

Пробежала грязная собака с обрывком веревки на шее. Архипов отвернулся и засвистел в такт приемнику. Он не мог видеть бездомных собак.

Сзади подрулила старая машина, именуемая в народе “копейкой”, неопределенного от старости цвета, из нее вылезло носатое лицо, ясное дело, “кавказской национальности”, и стало шустро таскать в салон какие-то ящики.

Что там у Расула? Добыл чего-нибудь?

Сам Владимир Петрович “добыл” имя Добромира и получил некоторое представление о структуре “Пути к радости”.

Имя Добромира его изрядно повеселило.

Анатолий Петрович Безсмертный, вот как его звали.

До превращения в родного брата Иисуса Анатолий Петрович имел украинскую национальность и многозначительную фамилию, которая так и писалась – через букву “з”.

Анатолий Петрович был, так сказать, фюрером этой маленькой партии. Герингом и Гиммлером, соответственно, числились Инга Евгеньевна Ставская и Сергей Борисович Ослов.

Последняя фамилия тоже Архипова порадовала. Он чувствовал свое неоспоримое, так сказать, априорное превосходство над человеком с такой фамилией.

Инга Евгеньевна занималась финансами. Сергей Борисович – идеологией.

Предположение о том, что Добромир – это всего лишь некая особь, сама верящая в то, что говорит и пишет, – оказалось неверным. Добромир, Безсмертный Анатолий Петрович, являлся вполне ловким бизнесменом, хотя из того, что Архипов успел раскопать, трудно было определить, кто из троицы придумал всю комбинацию с созданием “Пути к радости”. Вполне возможно, что Гиммлер с Герингом.

С бизнесом тоже все более или менее прояснилось – не с продажей изделий “народного творчества” и аудиокассет “с молчанием”, а с большим, квартирным.

Осчастливленные открывающейся перед ними перспективой глобального мирового счастья, члены организации “отписывали” свои квартиры “на благотворительность” и отправлялись “в природу”. Для этого дела в дальних областях, вроде Вятской и Тамбовской, за бесценок покупались брошенные дома. Архипов даже полистал в компьютере некоторые договоры на эти самые дома. Больше пятисот долларов ни один из них не стоил.

Следовало еще проверить, что, в конце концов, происходило с “направленными в природу”. Вряд ли убивали всех, кого “направляли”, это было бы слишком опасно и не слишком разумно.

Кроме того, в компьютерах юридической службы “Пути к радости” болтались документы по трем или четырем судебным искам к организации как раз по поводу “переданных” квартир. Вряд ли покойники могли возбудить иски.

“Копейка” укатила, изрыгая на ходу клубы черного вонючего дыма, а на ее место плавно причалил “Мерседес”. Из него выскочил водитель и почти бегом под непрекращающимся, как зубная боль, дождем побежал к киоску. Сигареты кончились, что ли?

Архипов проводил его глазами.

Веретенце в позвоночнике стало раскручиваться, дробя кости и нервы. Без семи минут четыре.

Если все будет хорошо, сейчас он ее увидит. Почему-то ему казалось, что, как только увидит, все сразу станет на свои места. Он выберется из машины, пойдет через дорогу, старательно обходя лужи, возьмет Машу за руку, и все кончится.

Тучи поднимутся и посветлеют, дождь прекратится. Лизаветина смерть окажется просто смертью пожилой женщины, много лет страдавшей сердцем, и можно будет все начать сначала – как будто снова познакомиться и удивиться тому, что у нее ореховые глаза, темные волосы и брызги веснушек на носу, и еще тому, что она такая молодая и такая высокая и так пугается, когда он берет ее за руку.

Архипов посмотрел на часы – без двух минут семь.

Веретенце в позвоночнике превратилось в бензопилу, которая вгрызлась в кость и завозилась, расшвыривая осколки.

Владимир Петрович зачем-то достал первый попавшийся диск, сунул в прорезь, и все многочисленные колонки вдруг грянули нечто зажигательное в стиле “латинос”.

В “Мерседес” вернулся водитель, мягко хлопнул дверью. На пятачке возле выхода из метро никого не было.

Архипов опять посмотрел на часы. Смотрел довольно долго. Потом стал поправлять зеркало заднего вида. Расул был значительно ниже, и Владимир Петрович в это самое зеркало ничего не видел.

В зеркале отражались пустынная шоссейка, автобусная остановка, полная людей и зонтов, палатки с сигаретами и пивом, все тот же “Мерседес” с копошившимся водителем.

Ну? И где Мария Викторовна?.. Неожиданно Архипов увидел ее и застыл, держась правой рукой за зеркало.

Она была почему-то внутри зеркала, а вовсе не на пятачке перед метро. Он посмотрел на пятачок, а потом опять в зеркало, боясь ошибиться.

Она была там. Он плохо ее видел, потому что их разделяло два слоя толстого автомобильного стекла – три, если считать зеркало.

Маша Тюрина сидела на заднем сиденье “Мерседеса”. Впереди находился только водитель, а сзади Маша и еще двое. Архипов их почти не разглядел.

Он оглянулся и посмотрел просто так, без зеркала. Да, точно, она. Очень близко. Передний бампер “Мерседеса” почти упирается в его машину. Точнее, в машину Расула Магомедова.

Значит, “Мерседес”. Чей же? Добромира Безсмертного, или госпожи Ставской, или господина с дивной фамилией Ослов?

Архипов как-то не подготовился к тому, что ему предстоит “борьба умов” с владельцами “Мерседесов”. Он приподнялся на сиденье, посмотрел и записал на бумажке номер – просто так, на всякий случай. Вдруг у его напарника есть не только коды доступа к базе данных налоговой полиции, но еще и к базам ГАИ. Маша сидела совершенно неподвижно и как-то так, что сразу становилось ясно, что она в “Мерседесе” не хозяйка и не гостья, а пленница, и сидеть в нем ей вовсе не хочется.

Значит, “ферт в плаще” и второй, взявшийся “как из-под земли”, действительно уволокли ее против воли. Прав был брат Макс.

Хорошо хоть так. Спасибо и на этом.

Неизвестно, кого и за что благодарил Владимир Петрович, – то ли “фертов”, то ли невезучую Машу, но, пока думал об этом, в “Мерседесе” произошло движение.

Маша сидела все так же скованно и безучастно, зато двое других стали активно говорить что-то друг другу и ей и показывать на пятачок перед метро. Видел Архипов плохо.

Тогда, тихо ругаясь и придерживая рукой спину, он полез на заднее сиденье. Лез долго и трудно – наверное, “Мицубиси” раскачивалась и подпрыгивала на широких колесах.

Вся надежда на тонированные стекла. Лучше бы они были свинцовые.

Он перелез и стал коленями на широкое кожаное сиденье, как малыш, которому интересно и весело смотреть в заднее стекло, почти прижавшись носом.

Архипову было не весело.

В “Мерседесе” ждали еще минут пять. Женщина барабанила по переднему креслу, мужчина что-то говорил в телефон. Водитель смотрел в окно.

Владимир Петрович не мог рассмотреть ни синяков, ни царапин, но был уверен, что все есть – и синяки, и царапины, и ссадины, и, может, даже выбитые зубы. Или они ребята интеллигентные, больно не дерутся?

Архипов рассматривал Машу со слезливой жалостью, для которой лучше всего подошли бы слова:

“И-и, милая ты моя, да как же оно вышло-то, так нескладно?!” И тут вдруг она шевельнулась. Архипов забыл все слова.

Она шевельнулась, подняла голову и посмотрела прямо на него. Он даже отшатнулся немного, подался назад.

Она не может тебя видеть. Ты же сажал в машину ее брата и обходил со всех сторон. Ничего не было видно, и сейчас не видно ничего.

Ничего.

Маша Тюрина с заднего сиденья “Мерседеса” смотрела ему прямо в лицо.

– Ты что? – тихо спросил Архипов. – Видишь меня?

И тут она улыбнулась.

Архипов растерянно улыбнулся в ответ.

Тот, что с телефоном, сунул ей в руку трубку. Она послушно поднесла ее к уху и опустила глаза.

Архипов перевел дыхание и посмотрел на часы.

Десять минут пятого.

Они не видят его и звонят ему в офис. Там Катя, она сейчас скажет, что он уехал на встречу, и продиктует номер его мобильного.

Он снял с вешалки пиджак и достал из кармана телефон. И посмотрел на него.

Телефон зазвонил через две минуты. Номер опять не определился. “Вызов № 1” – высветилось в окошке.

– Да, – помедлив, произнес Архипов и через стекло посмотрел на Машу.

– Владимир Петрович? – бодро спросила она. Архипов видел, как шевелятся ее губы.

– Мария Викторовна?

Мужчина на заднем сиденье сунулся прямо ей в лицо. Женщина тоже придвинулась.

– Владимир Петрович, мы договаривались встретиться, вы обо мне забыли?

– Как можно! – вскричал Архипов. – Конечно, нет! Но у меня… сломалась машина. Прямо посреди улицы. Мне пришлось срочно ехать в сервис. Такая незадача!

Спохватившись, он нашарил на полу пластмассовую щетку и стал стучать ею по обшивке двери, имитируя шум мастерской.

– Да, – сказала она, – незадача. А… завтра? Вы не можете?

– Могу, – уверил Архипов, – но давайте лучше посетим контору на Чистых прудах. Зачем вы выдумали какую-то “Чертановскую”!

– А вам… какая разница?

– Никакой. Очень далеко и неудобно, а так никакой. А почему вы домой не возвращаетесь, Мария Викторовна? Все соседи переполошились. Гаврила Романович хочет заявление в милицию писать, что человек у нас пропал.

Двое на заднем сиденье, вытянув шеи, уставились друг на друга.

– И телефона вашего у меня нет, – сварливо продолжал Архипов, – а я вам позвонить хотел. Пригласить на чашку пива. У этой вашей подруги какой телефон?

– Телефон? – повторила Маша Тюрина за двумя стеклами – японским и немецким.

Двое замахали руками.

– У нее есть телефон, – торопливо сказала Маша, и Архипов улыбнулся, – но она никому не разрешает его давать. Мы с вами… завтра увидимся, если все будет в порядке.

– А если не будет?

– Что?

– Говорю, машину сначала надо починить! Почему-то ему все время казалось, что она его видит, а те двое – нет.

– А вы ее до завтра почините?

– Кого? – удивился Архипов, думая только о том, что она его видит.

– Машину.

– Я не слесарь, Мария Викторовна. Надеюсь, что слесарь починит.

– Тогда давайте перенесем все на завтра. Пожалуйста, Владимир Петрович! Мне ведь даже домой вернуться невозможно, потому что это больше не моя квартира!

Судя по тому, как шевелились губы у женщины слева, в данный момент суфлировала именно она.

– О чем разговор, я верну вам вашу квартиру! – вскричал Архипов. – У меня своя есть, чужого мне не надо!

– Тогда… завтра. В четыре. В Чертанове, у метро. Сможете?

– Смогу, – ответил Архипов, который вдруг изнемог от напряжения и от бессмысленности разговора, и нажал кнопку.

Маша Тюрина в “Мерседесе” сунула трубку мужчине, и некоторое время тот о чем-то разговаривал с женщиной. Маша участия в разговоре не принимала, сидела, съежившись и странно уменьшившись.

– Надо было сразу все мне рассказать, – злобно, адресуясь к ней, вымолвил Архипов. – Сидела бы сейчас со мной, а не с какими-то ублюдками, прости господи!

Она ничего не ответила.

Водитель запустил мотор, и громоздкая машина стала медленно, в несколько приемов, отчаливать.

Архипов отпустил ее довольно далеко – светофор должен был переключиться на красный и задержать ее. Светофор переключился и задержал, Архипов пристроился в крайний правый ряд, за запаленный грязный грузовичок, и быстро позвонил Расулу.

– У них “Мерседес”, – сообщил он, как только тот ответил. – Не слишком новый, но солидный. Ее я даже видел. Они припарковались прямо за мной. С ней двое – баба и мужик. По виду не охранники.

– Зачем ее охранять, слушай? – спросил Расул с раздраженным акцентом. Видно, Архипов оторвал его от чего-то важного. – Она, что, леопард, твоя Маша? Прыгнет и убежит? Зачем звонишь?

Не мог же Архипов сказать ему, что звонит потому, что беспокойство впивалось ему в позвоночник, не давало сидеть, грызло изнутри, выло, как бензопила “Дружба”!

– Как у тебя дела?

– Нормально мои дела. Приедешь – поговорим.

И повесил трубку: Восток – дело тонкое!

Архипов медленно тронулся за запаленным грузовичком, не теряя “Мерседес” из виду. В колонках гремел “латинос”, а он не знал, как сделать потише. Черт бы побрал этого Расула с его восточными штучками!

Пошел дождь, “дворники” тоже нашлись не сразу, и Архипов чуть было не потерял “Мерседес”, который поворачивал направо. В последний момент Владимир Петрович увидел солидный багажник и широкий бампер и успел свернуть за ним. Ехали недолго. “Мерседес” еще раз повернул направо, во двор, чуть-чуть проехал и встал.

Архипов приткнул машину к обочине и выскочил.

Вокруг был обычный двор “спального” района – бывшая песочница с двумя бортиками вместо четырех, а над ней бывший грибок с выломанными досками, а рядом бывшая скамейка – один остов. Дальше неровно и плотно стояли алюминиевые панцири гаражей-ракушек.

Водитель остался сидеть, а дама и джентльмен бодро выволокли Машу Тюрину и под локотки потащили к подъезду шестнадцатиэтажки.

Архипов схоронился за мокрыми кустами, хотя никто из них не думал о конспирации.

Следом за троицей, стараясь не топать и не дышать слишком шумно, он вошел в сырой и холодный подъезд и тотчас же услышал, как захлопнулись двери лифта.

Нужно бежать по лестнице. Быстро, чтобы не отстать от лифта. Архипов побежал. Каждая ступенька больно отдавалась в спине, разгрызаемой бензопилой.

Лифт все ехал. Архипов посмотрел вверх.

Что он станет делать, когда лифт остановится?

Хорошо, если они войдут в квартиру все втроем, а если Машу затолкают, а сами вернутся в машину? Шофер-то остался ждать, не уехал! Да и вряд ли именно эти двое, из “Мерседеса”, стерегут Машу Тюрину, наверняка для этого есть “специально обученные люди”.

“Ничего, – сказал Архипов своей спине. – Ты сейчас потерпи немного, мне очень нужно”.

Навстречу попалась какая-то бабка, шарахнулась от бегущего Архипова, прижалась к стене, забормотала то ли “господи помилуй”, то ли “куда прешь, бешеный”.

Лифт все ехал. Архипов от него не отставал.

Гудение прекратилось, и тишина больно ударила по ушам. Только далеко внизу тяжело дышала и бормотала давешняя напуганная бабка.

Архипов выскочил на площадку, перебежал ее, заметался, потому что прятаться было негде, и в ту секунду, когда открылись пластмассовые избитые двери, юркнул в темный коридорчик, ведущий на лестницу.

В длину коридорчик был ровно один шаг. Большущий Архипов там почти не помещался и все пытался втолкнуть в стену распиленную бензопилой спину.

По бетону протопали ноги, звонко процокали каблучки той самой, которую Архипов подозревал в том, что она – Гиммлер или Геринг. У Маши Тюриной не было никаких каблуков, Архипов знал это точно.

Зазвенели ключи, послышался толчок, а потом нетерпеливый звонок, приглушенный дверью, – очевидно, открыть ключом не получилось.

– Кто? – спросили из-за двери.

– Витек, открывай, это мы! – нетерпеливо сказала дама. – Делать нечего, что ли! Среди бела дня на щеколду заперлись!

Дверь загрохотала, открываясь.

Архипов быстро выглянул и спрятался.

Все трое стояли к нему спиной. Первая – Маша, ее голова возвышалась над всеми, за ней женщина и мужчина. Квартира за обшарпанной дверью – в торце узкого коридорца.

– Обратно привезли? – радостно гоготнув, спросил тот, что открыл дверь. – Что так?

– Ты, Витек, делай, что тебе велено, – заявила женщина с некоторым раздражением, – все откладывается до завтра. Смотрите за ней получше.

– Да мы… того… смотрим.

– Пошли, – неожиданно подал голос мужчина, – нам еще в Красково пилить!

– Да, – согласилась женщина, – пока.

Архипов метнулся на лестницу и быстро побежал вниз. Хорошо было бы уехать до того, как они спустятся к “Мерседесу” и станут выбираться со двора, как раз мимо его машины.

Вернее, мимо машины Расула Магомедова.

Архипов выскочил из подъезда, проскакал по лужам – шофер смотрел в другую сторону, – увяз в песке, выбрался на асфальт и сиганул в машину.

Он успел отъехать довольно далеко, когда в зеркале заднего вида – чтобы посмотреть, нужно было по-гусиному вытягивать шею, так он и не приладил зеркало как надо! – показался “Мерседес”. Вырулил в противоположную сторону, покатился, наддал и пропал из виду.

Значит, в Красково собрались?

Интересно, что там у них? Военная база?

Приехав на работу, Архипов первым делом зашел к программистам, чтобы посмотреть, как проводит время Макс Хрусталев, родственник Марии Викторовны Тюриной.

Родственник проводил время хорошо – компьютеры бодро гудели, экраны загадочно мерцали, колонки извергали неземной музон, программисты хохотали, обменивались красивыми и непонятными фразами, демонстрировали “малышу” молодецкую удаль и столичный размах. “Малыш” смотрел на них, выпучив глаза и открыв рот.

– Ты как тут? – спросил Архипов громко, перекрикивая музон.

Разговоры вмиг смолкли, молодецкая удаль преобразилась в служебное рвение, мальчишки, как тараканы, кинулись по местам.

В этом месте все точно знали, кто именно вожак стаи. Даже напоминать не приходилось.

Музон с крещендо съехал до пианиссимо.

– Я… это… все хорошо, – пробасил Макс, как бы приподнятый архиповской заботой до самой иерархической верхушки. – Я тут… смотрю. Мне ребята… тут показывают.

– Это они правильно делают, что показывают, – похвалил Архипов и обвел глазами всю стаю. – Парни, про то, что сегодня не только день открытых дверей, все помнят?

Парни вразнобой покивали.

– Хорошо, – опять похвалил Архипов. – Сереж, вечером зайдешь ко мне.

– Ладно, Владимир Петрович, – кисло согласился начальник отдела.

Завершив таким образом визит-эффект, Архипов отправился прямиком к Магомедову.

Секретарши у того не было – все-таки он “младший партнер”, – зато кабинет раз в пять шикарней архиповского. В этом кабинете как раз было непонятно, кто именно вожак стаи, поэтому Архипов старался заходить сюда пореже.

Расул сидел за компьютером, освещенное светом монитора лицо казалось синим. Пепельница полна окурков, стол – кофейных чашек.

Архипов никогда не видел, чтобы Расул курил одну сигарету от другой да еще запивал таким количеством кофе. Он обладал безупречным восточным вкусом, а кофе пополам с сигаретами слишком напоминали кино.

– Ну что?

Расул на миг оторвался от монитора. Голубые голливудские глаза блестели, как у Макса Тюрина. Тьфу, черт, то есть Хрусталева!..

– Что, что!.. – передразнил он и потянулся всем телом. Пола безупречной рубахи вылезла из-за пояса безупречных брюк. – Когда будешь жениться на этом невеста, не забудь меня пригласить, – с восточным акцентом нарочито произнес он.

– Не забуду, – пообещал Архипов.

– Мне нужно еще часа три. – Расул потряс головой и потер сзади шею. – Над душой не стой.

Владимир Петрович понял, что в данный момент вожаком стаи “Архипов – Магомедов” стал как раз Расул.

Все же он предложил на всякий случай, чтобы напарник особенно не зарывался:

– Ты, может, пока прервешься? Я тебе новости расскажу.

– Слушай, – перебил его Расул с досадой и опять уставился в монитор, – пока станешь рассказывать, время уйдет! Я ж не в открытом портале сижу, честное слово!

– А где?

Расул усмехнулся превесело.

– В банке “Еврокредит”.

– Где?!

– Иди, не мешай мне, Архипов!

– А не отследят?

– Меня?! – поразился Магомедов. – Меня отследят?!

– Я пошутил, – быстро молвил Архипов, – шутка. Кергуду.

– Меня отследят! – повторил уязвленный до глубины души Расул Магомедов.

– Я буду у себя. Хочешь, Катька тебе кофе принесет?

– Отследят, твою мать!

– Значит, я скажу, чтобы принесла, – уже из-за двери проговорил ретировавшийся Архипов. – Тебе с сахаром?

– С сахаром, твою мать!

– Может, в ведерке разболтать, чтобы лишний раз не ходить?

Расул всем телом повернулся во вращающемся кресле. Архипов быстро, насколько позволяли размеры, шмыгнул за угол и только там, за углом, позволил себе улыбнуться.

Значит, “Еврокредит”. Хорошее место, спокойное, солидное. Кажется, менеджмент австрийский. Что он там нашел? Или счет у “Пути к радости” в таком хорошем месте?

– Кать, Магомедову ведро кофе и черпак, – велел он своей секретарше.

– Тюрина звонила. Сразу после четырех. Я дала ей номер твоего мобильного.

– Умница ты моя.

– Твоего гостя кормила три раза. Два раза бутербродами и один раз булками.

– Сколько я тебе должен?

– Ты что, Володь? – обиделась секретарша. – Я же не официантка в баре! А деньги на еду у нас общественные, сам знаешь.

– Знаю, – покаянно сказал Архипов. – Не забудь кофе Магомедову.

Он швырнул портфель, выложил на стол ключи от “Мицубиси”, включил компьютер и снова осторожно влез во внутреннюю переписку организации “Путь к радости”.

Чем глубже он погружался, тем яснее становилась картина. Очень скоро он добрался до списков. Списков было несколько – “членов”, “новообращенных”, “кандидатов”. Почти как в Политбюро.

Мероприятия имели строгий график – раз в месяц выступление Добромира в провинции, раз в полгода новая книга. Публикации в прессе приурочены к выступлениям. Очевидно, кто-то из троицы был очень профессиональным пиарщиком, потому что публикации заказывались не только хвалебные, но и ругательные, дабы создавалась видимость значительности. Людей очень легко убедить в важности любой ерунды, если начать эту ерунду ругать, а еще лучше запрещать.

Что там сказано про запретный плод?

В списках “членов” Архипов нашел и Лизавету Григорьевну Огус, свою давнюю подругу. Против нее стояло лаконичное “вопрос решен”. Примерно четверть списка имела такие же пометки.

Что за вопрос? С квартирой или “жизнью и смертью”?

Архипов выпрямил спину и осторожно прислонился к спинке кресла, как будто это была не его собственная спина, а лист шифера, к примеру.

Потом три раза подряд простучал “Чижика-пыжика” и вспомнил народную мудрость номер шесть, которая гласила, что любопытство на самом деле порок и не стоит бежать впереди паровоза, со временем все узнается само.

Что-то ничего не узнавалось.

В схему организации не укладывались убийства. Ну никак.

На первый взгляд было похоже, что все “направленные в природу” отдавали свои квартиры вполне осознанно и добровольно. Правда, некоторые потом спохватывались и пытались их вернуть, но иски, которые обнаружил Архипов, удовлетворены не были. По крайней мере, пока.

“Путь к радости” был вполне легален и зарегистрирован где только возможно, и глупо думать, что легальная организация занимается массовыми убийствами.

Что там сказано про сук, на котором сидишь?

Проверить их ничего не стоит. Если в городе происходят исчезновения людей – и их квартир! – и все они члены одной и той же религиозной организации, значит, в конце концов, ею заинтересуются правоохранительные органы.

Пока никто не интересовался.

Как проверить, куда девались люди, “направленные в природу”, Архипов не знал. Не ехать же, на самом деле, в Тамбов или Вятку!

Может, Магомедов чего надумает?

Еще разок пробарабанив пальцами “Чижика-пыжика”, Владимир Петрович попробовал зайти с другой стороны.

Лизавета нашла нож под своей кроватью и еще непонятного назначения деревянный круг с воском на чердаке. Собственно, с этого ножа все и началось. Силы зла. Сущность разрушения Дождь кровавый и затмение небес. Да, еще колебания материи, которые впоследствии были объяснены работой отбойного молотка на строительстве подземного гаража.

Архипов вырулил из внутренней переписки и забрался на секретный сайт для “членов”. На сайте были даны подробнейшие описания “ритуалов и обрядов”.

Предусмотрели все. Обряд венчания – “союз двоих, скрепляющий сердца младые”. Обряд крещения – “в лесу, среди цветов и трав, свое дитя мы посвящаем богу”. Обряд похорон – “не место скорби тут, ибо бессмертен дух, а плоть собою недра осеняет”…

Осеняет недра, черт побери все на свете!..

Все это Архипов подробнейшим образом изучил. Воздал должное “ритуалу брачной ночи”, согласно которому молодые вовсе не должны предаваться гнусным плотским утехам, а, сидя под звездами, мечтать о будущем ребенке. Утехи дозволялись только после того, как ребенок оказывался хорошенько обдуман, так сказать, со всех сторон. Согласно “ритуалу”, этот самый ребенок непременно должен получиться с первого раза, таким образом отпадала необходимость в дальнейшем разврате. Если не получался, следовало продолжать обдумывание.

У-уф!..

Тут Архипов заподозрил, что кто-то из них импотент – то ли Добромир Безсмертный, то ли господин Ослов, а может, и оба сразу. И опять подивился невиданной ловкости – так, сразу, одним приемом, обезопасить себя от любых дамских притязаний, раз и навсегда решить проклятую проблему – я ничего не могу, но это не плохо, а хорошо.

Давайте снизим потребности и будем жить весело.

Поменяем минус на плюс с ловкостью чрезвычайной. Заниматься здоровьем трудно и дорого, признаваться в своих проблемах – мучительно. Не надо заниматься и признаваться! Надо убедить всех – себя прежде всего! – что все дело в том, чтобы “правильно думать”, непосредственно же “утехи” – гадость, гадость!

Анатолий Петрович, по совместительству Добро-мир, большой шутник!

Все это было отчасти забавно, отчасти глупо до невозможности, но нигде: ни на каких секретных сайтах, ни в выступлениях, ни в ритуалах, ни в обрядах – не поминались ни ножи, ни деревянные круги.

Лизавета тогда сказала Архипову, что, если круг использовался для каких-то обрядов темными силами, значит, его приготовили еще для какого-то жуткого обряда.

А символы на ноже? У Добромира никакие символы не использовались, у него сверху донизу шла сплошная сладкая “природа” – лужайки, цветы, травка, волк целует ягненка, хрустальные озера, голубые небеса, райские сады.

Ни про символы, ни про ножи ни слова.

Вот черт побери!

Или во всей этой ерунде присутствует еще какая-то “религиозная организация”?! Стало быть, их уже две?! И обе посягали на Лизаветину квартиру?! Только одна – в лице Добромира – атаковала, так сказать, с фланга, а вторая – кому принадлежит круг и нож – с тыла?!

Или все, что сумел раскопать Архипов, – это просто вывеска, фасад, а на самом деле “Путь к радости” прикрывает каких-то запрещенных идолопоклонников, сатанистов или кого там еще…

В полвосьмого ушла Катя. Архипов все ковырялся в документах, договорах и счетах.

Чтобы отбить Машу Тюрину, требовалась какая-нибудь серьезная угроза, а чем пригрозить Добромиру, Архипов пока не придумал. Налоговой полицией? Разоблачением в печати? Ерунда, не годится.

Тогда чем?

В полдесятого начальник компьютерного отдела Сережа привел совершенно ошалелого Макса Хрусталева, про которого Архипов позабыл.

– Вот, – сказал он у распахнутой двери и показал на Макса, – я… могу домой уйти?

Про то, что Архипов просил его “зайти”, он позабыл, конечно же.

– Иди, – разрешил Архипов.

Ему было смешно, что он всех видит насквозь – эдакий старый мудрый прозорливец.

– Здрасти, – неожиданно поздоровался с Архиповым Макс.

– Будь здоров, – отозвался тот.

– До свидания, Владимир Петрович, – освобождение попрощался Сережа.

– Пока.

Напоминать ему про то, что он должен был “зайти”, Архипов не стал на ночь глядя. Завтра успеется. Народная мудрость номер семь – никогда не беги впереди паровоза.

– Садись, – предложил Архипов Максу. – Есть хочешь?

Макс энергично помотал головой – нет, не хочет.

– Сейчас домой поедем.

– Там собачка ваша… скучает, наверное, – уважительно проговорил Макс.

– У меня не собачка, а собака, – поправил Архипов рассеянно и стал смотреть в монитор. – Сегодня я видел твою сестру.

– Маньку?! – поразился Макс. – А где… она? Дома, что ли?

– Во вражеском плену она.

– Чего?

– Ничего.

– А если она… того… в плену, то чего вы здесь сидите?

Архипов разозлился:

– А что я должен делать? В атаку пойти?

– Чего?

– Ничего.

Жаль, что у него нет мустанга и “смит-вессона”. Вот и мальчишка считает, что он не должен “здесь сидеть”, а обязан предпринимать какие-то активные действия.

Какие, черт побери, действия?! У него даже шантаж как следует не складывается!

Телефон на столе зазвонил так неожиданно, что Архипов сильно вздрогнул. Нервным стал за последнее время.

Горела кнопка вызова под номером один – Расул Магомедов.

– Привет, – сказал Архипов, нажав кнопку.

– Я готов, – весело сообщил Расул. – Приходи, я тебе покажу.

– Иду. Пошли, Макс. – Архипов поднялся и машинально потер позвоночник, который лишь слегка потягивало.

– Куда?

– Тут недалеко.

В кабинете Магомедова висело сизое внутри и белое по краям облако табачного дыма и пахло, как в третьесортном баре. Количество кружек на столе увеличилось вдвое, и вместо одной переполненной пепельницы стало три.

Внутри облака тускло светился монитор и сидел Расул. Когда Архипов вошел, он как раз закуривал.

– Хорошо у тебя, – похвалил Архипов, – уютно.

– Это кто?

– Это Макс Хрусталев, брат… героини.

– Шурин, значит, – быстро сообразил Магомедов.

– Я не Шурин, – пробормотал Макс, – я Хрусталев.

– Смотри, – сказал Архипову Расул, которому надоела игра в “вожака стаи”. – Деньги они делят на троих. Причем то, что получается от видеокассет, песен и народного творчества, лежит в Сбере. С них платятся налоги, зарплаты сотрудникам… кстати, знаешь, сколько у них сотрудников?

– Двадцать семь человек.

– Точно. В юридической службе, где работал твой покойник, почти десяток. Остальные организуют встречи, фестивали, семинары и круглые столы.

– Уважают они юристов. – Архипов вошел в облако дыма, нашарил стул и сел за спиной у Расула.

– Это точно. Страхуются. Доверенных, кроме Ставской и Ослова, еще два каких-то типа. Я подозреваю, что охранники – для запугивания строптивых.

Архипов поерзал на неудобном стуле. Спина потихоньку разгонялась, наливалась болью.

– Я не нашел ничего, что подтверждало бы… убийства. Совсем ничего.

Расул отмахнулся:

– Я даже не искал. Зато я нашел кучу денег. Как раз потому, что искал.

– В компьютере деньги нашли? – удивился Макс.

Расул не обратил на него внимания.

– В “Еврокредите” лежат суммы, полученные от сделок с квартирами. Довольно большие. Они выведены отовсюду – из-под налогов, с основных счетов, и вообще в организации их как бы нет. Они лежат на трех разных счетах, а суммы совершенно одинаковые.

– Значит, главных трое, а не один.

– Трое, это точно. И один из них у остальных подворовывает.

– Неужели?!

– Ну да. Есть еще четвертый счет, в том же “Еврокредите”. Сначала денежки приходят на него, а уж потом на три других счета. Там, кстати, довольно много. Около ста тысяч, я посмотрел. Счет открыт на какого-то Васю Перепрыжкина, чей он на самом деле, я проверять не стал. Вот и все.

– Как все? – поразился Архипов.

– Ну так, – торжествующе сказал Расул, – а тебе что? Мало?

– Да наплевать мне на счета в “Еврокредите”! – вдруг неожиданно для себя заорал Владимир Петрович. – Мне нужно, чтобы я мог взять за яйца этого самого Добромира! Мне надо его чем-то пугнуть, чтобы он…

– Ну, мы уже взяли.

– Как?!

Расул встал из-за компьютера, наступил Архипову на ногу, перелез через него, добрался до окна и распахнул его. Шум дождя мягко вошел в комнату и стал неторопливо и успокоительно распространяться среди компьютеров, кресел, книжных шкафов и навязчивого табачного дыма, лезшего в глаза и уши.

Макс немедленно зевнул.

– В данный момент, – нежно произнес у окна Расул Магомедов, – все четыре счета контролирую я. Ты можешь делать с ними все, что хочешь. Желательно делать это быстро, пока никто не спохватился. В банке, я имею в виду. Эти твои… “радостные” спохватятся еще не скоро.

Владимир Петрович смотрел на безмятежного партнера во все глаза. Спина перестала болеть, и в голове внезапно прояснилось.

– Ты контролируешь счета, – повторил он быстро. – Мне нужно найти Добромира и сказать, что, если он и дальше будет себя вести так плохо, все левые денежки я у него заберу навсегда. Физически воздействовать на меня резона нет – если я не вернусь до такого-то срока, деньги будут переведены и канут, правильно?

– Absolutely, – произнес Расул почему-то по-английски. Наверное, потому, что очень гордился собой. – Пока ты будешь его пугать, я часть денег скину на какой-нибудь наш счетец. А потом верну, если все будет хорошо, ты мне позвонишь и скажешь пароль.

– Пароль, Петька, – сам себе сказал Архипов. – Пятьдесят, Василь Иваныч!

– Что пятьдесят, Петька?

– А что пароль?

– Заодно предупредишь их на, будущее, что ты сделал это один раз, сделаешь еще тридцать три. В их дела ты не лезешь, но и в свои лезть не позволишь. Вот и все. Красиво?

– Красиво, – согласился Архипов.

– Что-то я не понял ничего, – неожиданно признался позабытый всеми Макс Хрусталев. – Деньги какие-то! А Манька как же?

Расул посмотрел на него с презрением настоящего горца.

– Мы поменяем Маньку на их же собственные деньги, – с досадой объяснил недорослю Архипов. – По нынешним временам программист – это гораздо круче, чем Терминатор. Соображаешь?

Макс не соображал.

– Все ясно, – подытожил Владимир Петрович. – Поехали.

– Надо у охранника наручники попросить, – задумчиво предложил Расул, – на всякий случай.

* * *

Увидев такую большую компанию, привыкший к одиночеству Тинто Брасс удивился и посмотрел на хозяина вопросительно:

“Гостей в дом привел! Вот так, не предупредив, с бухты-барахты! А бегать?”

– Бегать сегодня не будем, – ответил Архипов. – Сегодня будем ездить.

Зачем ездить?! Куда ездить?! В это время суток порядочные собаки и их хозяева должны сытно поужинать и спать на своей круглой подушке! Целый день не было, шлялся неизвестно где, а теперь еще куда-то ехать собирается!

Наказанье, а не хозяин!

– Ладно-ладно, – пробормотал Архипов.

– Ничего себе собака, – издалека сказал Расул. – Не собака, а конь. Скакун.

Тинто повернул в его сторону лобастую башку.

– Я пошутил, – быстро извинился Расул.

– Он не любит, когда над ним смеются, – неожиданно объяснил Макс. – Он… того. Уважение любит.

– Кто ж его не любит? – заметил Расул философски.

В гостях у Архипова он никогда не бывал, рассматривать квартиру открыто, считал ниже своего достоинства, поэтому делал вид, что его ничего не интересует.

Не интересует, и все тут.

– Макс! – крикнул Архипов. – Поставь чайник и достань из холодильника сыр и колбасу! Хлеб тоже можешь достать!

– А…где он?

– С правой стороны, на полке, в хлебнице. Макс немедленно почувствовал себя хозяином дома.

– Если хотите руки… того… помыть, – предложил он Расулу, – то в ванной можно.

– Если можно, я помою в ванной, – согласился тот. – Кстати, меня зовут Расул Казбекович. Ты можешь называть меня Расул.

– А я… это… Макс.

– Компьютер там, – появляясь в дверях, сказал Архипов и махнул рукой в сторону своего кабинета. – Включить тебе?

Расул – Восток – дело тонкое! – усмехнулся змеиной усмешкой.

– Я сам умею, Владимир Петрович. – Подумал и добавил: – Слушай, давай я брату позвоню! Он тебе поможет. Я тут. Он там. Он у меня мастер всякие дела улаживать.

– Не надо, – отказался Архипов быстро. – Не надо никого впутывать. А если пойдет не так, как мы… предполагаем…

– Для того и предлагаю, – неторопливо сказал Расул.

Архипову стало страшно – он всю жизнь был программист, а не Терминатор, и сейчас превращаться в Терминатора ему отчаянно не хотелось, но нет, нет другого выхода!

…Втравила его Лизавета, черт ее побери совсем!

– Я Тинто с собой возьму, – пояснил он больше себе, чем Расулу, – для страховки.

– Страховка хорошая, – согласился Расул.

Тинто удивился: “Это я-то страховка?!”

– Чайник того… – себе под нос пробормотал Макс, – запел уж. Скоро того… закипит.

– Я через две минуты приду. – Архипов сунул в кроссовки босые ноги. – Захвачу какую-нибудь одежду. Ей понадобится, наверное.

На это никто ничего не ответил, и Владимир Петрович скомандовал:

– Тинто, за мной!

“Вот не сидится тебе дома, а все носит и носит по чужим квартирам! В тот раз на полу лежало что-то страшное, которое пахло не как человек и в то же время как человек, и тот запах наверняка еще там остался. Ты же не собака, ты не можешь его почувствовать, но я-то могу…”

Архипов перешел гранитный квадрат, секунду постоял перед запертой дверью, а потом решительно вставил ключ. Замок повернулся легко и привычно.

Сколько же ключей от этого замка существует в природе?!

Чем открывал дверь покойный юрист Маслов, к примеру? Не похоже, чтобы отмычкой! А если не отмычкой, то где он взял ключи? Или его кто-то впустил? Тот самый, кто потом безжалостной и твердой рукой всадил ему нож между ребер?

Опять получалось, что Маша.

Маша, Маша…

Слава богу, за время его отсутствия в квартире не появилось ни одиного свежего трупа. Тинто не рычал, не вздыбливал шерсть, только смотрел настороженно и пружинил на мощных лапах – так, на всякий случай.

– Жди здесь, – приказал вожак стаи. – Я сейчас.

И пошел в ее комнатку – узкая кроватка, белый медведь со свалявшейся шерстью, старомодное зеркало, прикрытое черными кружевами.

Гардероб тоже был узкий и длинный, похожий на старика в выцветшем драповом пальто. Архипов вздохнул и распахнул створку. Он сильно нервничал и ругал себя за это.

Последние женские вещички, которые он брал в руки, принадлежали его жене. Это было совсем другое дело.

Вряд ли Маше понадобится белье. Или понадобится?

Белье – две наивно-белые стопки – лежало на отдельной полке. Архипов вытащил что-то из левой стопки, а потом еще что-то из правой. Потом посмотрел. Оказалось, все правильно – “верх” и “низ”.

Дальше стало легче. Он нашел свитер и черные джинсы – почему-то ее гардероб почти полностью состоял из свитеров и джинсов, – носки и шелковую майку на тоненьких бретельках. Взяв майку в кулак, он свободной рукой вытер сухой лоб. Ей-богу, волочить по лестнице труп, а потом ехать с ним в дожде и собственных мыслях было легче, чем копаться в белье Маши Тюриной!

Копаться и гадать – что там она? Как она? Что с ней сделали ее тюремщики, пока он, Архипов, пообещавший ее защищать, отчаянно не хотел превращаться в Терминатора.

Он прикрыл гардероб и вышел в коридор.

– Пошли, Тинто! Некогда.

Пес выбежал на площадку и остановился, поджидая хозяина, а тот еще задержался, рассматривая Лизаветины замки.

Странное дело.

На связке висело всего два ключа, а замков оказалось три – два вверху и один внизу. У Архипова были ключи только от двух верхних замков. Или Лизавета с приемной дочерью нижним замком не пользовались, а потому оставили соседям ключи только от тех замков, что они закрывали?

Архипов пооткрывал и позакрывал верхние замки, потом выдвинул язычок нижнего. Язычок защелкивался и запирал дверь. Архипов изнутри закрыл ее, а потом снова открыл.

Ну и замечательно.

Он вернулся на площадку к флегматичному Тинто и с силой хлопнул дверью. Потом подергал – закрылась. Потом старательно, по очереди, повернул два верхних.

У Маши наверняка есть ключ от этого самого, третьего, замка. Нет – значит, придется вызвать коммунального слесаря дядю Гришу. Все лучше, чем гадать, чей труп появится на полу в гостиной к утру следующего дня!

Он снова перешел гранитный квадрат. Тинто удивленно поднял в сторону лестницы обрубки ушей.

Архипов посмотрел – никого там не было, и свет этажом ниже опять не горел. Что ты будешь делать!

– Домой, Тинто!

И железная дверь с грохотом захлопнулась за ними обоими. Тень в островерхом капюшоне шевельнулась во мраке. Шевельнулась и стала медленно отступать, пока не слилась с чернотой подъездных стен.

* * *

Архипов подъехал к шестнадцатиэтажному дому, когда почти совсем стемнело.

Он заглушил мотор и некоторое время посидел, делая вид, что считает окна, а на самом деле лелея свою трусость.

Ну, не Терминатор он, что ж теперь делать! Он хороший мальчик из старой московской семьи, где читали книги и пили по вечерам чай, а из всех спортивных увеселений предпочитали лаун-теннис, а никак не стендовую стрельбу или классическую борьбу. Кажется, на днях ее переименовали в греко-римскую, и какой-то бывший греко-римлянин, а ныне думец, то ли все выиграл и Думу прославил, то ли все проиграл и Думу, следовательно, опозорил.

Архипову сейчас очень бы пригодился этот думец, бывший греко-римлянин.

Тинто Брасс на заднем сиденье глубоко и шумно вздохнул.

– Да ладно, – не оборачиваясь, проворчал Архипов, – вздыхает он! Без тебя тошно.

На узкой дорожке, шедшей вокруг цементной башни, теснились мокрые машины, не осчастливленные “ракушками”. Дверца в мусоропроводную каморку приоткрылась под напором вылезающей помойки. Под окнами первого этажа были вкопаны разнокалиберные шины – очевидно, для того, чтобы не заезжали машины, – а прямо между шинами торчала морда голубого, подштанникового цвета, “Запорожца”. Архипову показалось, что морда ухмыляется победительно – никто не смог, а он пролез, и именно на то место, которое было утыкано старыми шинами!

Где-то в глубине этого улья, которое по ошибке называется человеческим жильем, находилась Маша Тюрина. Если все пойдет хорошо, через пять минут она будет сидеть у него в машине и пить кофе, которое Расул Магомедов налил в узкий серебряный термос и сунул Архипову в руки.

Дождь усыпляюще барабанил по крыше “Хонды”, заливал лобовое стекло.

Ну да, он не Терминатор, ну и что теперь делать?!

Обозлившись, Архипов решительно открыл дверцу, подышал сыростью и запахом асфальта, а потом вышел из машины и закрыл ее – все, назад дороги нет.

Выходя, он выпустил Тинто и взял с заднего сиденья увесистый сверток – секцию от грифа своей драгоценной штанги, завернутую в газету. Сверток в руке поверг Архипова в полное уныние.

Почему ему казалось, что это очень просто, и план его чрезвычайно удобен и легок для исполнения?! Ничего у него не выйдет. Можно и не пытаться. Нужно вернуться и попросить Расула позвонить его брату, специалисту по “улаживанию дел”.

Он, Архипов, вожак стаи, но он не может тягаться с профессиональными головорезами. У него болит спина, гриф от штанги в руке приводит его в ужас. Тинто Брасс тоже не бойцовая собака, и помощи от него, скорее всего, никакой.

Нужно вернуться. Ему не пятнадцать лет, чтобы просто так геройствовать из-за девчонки. Ее должны спасать профессионалы, а не Архипов, хозяин компьютерной конторы.

Тинто Брасс добежал до бывшего гриба над бывшей песочницей и только собрался задрать лапу, как вдруг оступился, зарычал и вздыбил на загривке шерсть.

– Ты что? – негромко крикнул Архипов. – Ты что, Тинто?!

Мастиф жалобно заскулил, запищал и стал отступать за ножку бывшего гриба, мотая головой и широко расставляя лапы.

– Тинто, ко мне! – приказал Архипов. – Давай сюда!

– Пока пусть там побудет, в отдаленье, – за плечом у Архипова деловито сказала Лизавета. – Его душа чувствительнее нашей, дрожит она, переполняясь страхом. Напрасным, потому что я хотела всего лишь повидаться.

Архипов повернулся, оступился, угодил в лужу.

– Ну как же вы неловки, – упрекнула его Лизавета. – На свете хуже нет, чем ноги промочить в воде холодной, а потом возможность не иметь к огню веселому ступни направить, чтоб обогреть теплом животворящим.

– Здрасти, Лизавета Григорьевна, – поздоровался Архипов.

Лизавета стояла возле его машины под зонтом. С зонта на асфальт сильно и равномерно текло, как будто она долго гуляла под дождем. Она была в старомодных лакированных ботах, шали и длинной черной юбке. Архипов сто раз видел ее во всем этом на лестнице, в подъезде, во дворе.

– Как вы думаете, – неожиданно спросил он у нее, – я все-таки спятил?

– Вы говорите так лишь потому, что вам неведомо, откуда появляюсь я, и ваши мысли…

– Знаю, – перебил Архипов, – несутся к цели, словно быстрокрылые орлы!

Они уставились друг на друга и некоторое время молчали.

Лизавета вздохнула. Тинто Брасс из-за ноги бывшего деревянного гриба отчетливо и жалобно скулил.

– Любви пространство вас оберегает, – неожиданно изрекла Лизавета. – Бояться не должны вы, что оно разрушится в неведомое время и вас наедине оставит с тем самым злом, что победить стремитесь.

– Я не стремлюсь победить никакое зло, – раздраженно заявил Архипов. – Я хочу выручить вашу Машу, которая попала в переделку, а вы мне совсем не помогаете.

– Помочь возможно лишь тому, кому необходима помощь! Вы и без всякой помощи сильны.

– Я силен?! – поразился Архипов. – Да я самый последний трус, ЛизаветаГригорьевна! Я сейчас отсюда уеду, и все. Я больше не могу. Мне все это надоело – трупы, секты, завещания! Я ничего не понимаю и понимать не хочу!

– Хотите вы понять, в чем суть того, что происходит с нами, еще того, что лишь произойдет, когда энергии великие вселенной в одну сольются, чтоб объяснить…

– Да не хочу я понимать никаких вселенских энергий, – взъярился Архипов. – Зачем вы ко мне пристали?! Я же сразу вам сказал, еще когда вы ко мне приходили до того, как… умерли!

– Я умерла, но дух бессмертен! Что плоть? Она скафандр, сосуд, который защищает и прикрывает то, что есть у каждого внутри.

– У меня внутри, – злобно отчеканил Архипов, – есть полторы чашки кофе, а больше ничего нет, потому что я не успел поужинать.

– Три плана бытия должны соединиться, чтоб ясно стало все вокруг иль вовсе уж темно. Тогда душа узнает, куда лететь и что там делать нужно.

– Эдак мы с вами ни о чем не договоримся, Лизавета Григорьевна, – пробурчал Архипов, неожиданно устав.

Лизавета переступила ногами в лакированных ботах.

– Моя любовь, – сказала она слезливо, – вся целиком помещена в сиротку, что вы оберегаете сейчас.

– Да ни хрена я не оберегаю! Сиротка ваша морочила мне голову два дня подряд, а потом в вашей квартире, между прочим, обнаружился труп!

Почему-то Архипов был уверен, что Лизавета немедленно, не сходя с этого места, все разъяснит ему про этот труп и самая черная, самая страшная мысль перестанет грызть его – как боль грызет позвоночник.

Кто его убил, этого самого Маслова?

Маша?!

Лизавета вздохнула.

– Я знаю, – сообщила она печально, – но установлен срок для каждого из нас, и изменить нельзя его. Приблизить, отдалить не в наших силах.

Похоже, она решила, что он больше всего на свете опечален кончиной юриста Маслова! Да наплевать ему на юриста Маслова, в самом-то деле!

– Лизавета Григорьевна, кто его убил?

Тут она засмеялась. Так весело, что Тинто под бывшим грибом перестал подвывать и удивленно замолк.

– Лишь только вы на все вопросы знаете ответы. А те ответы, что могу вам дать, для вашей жизни не подходят, ибо струна вселенной есть у каждого из нас, и разные они. То, что моя струна играет, вам ведомо никак не может быть.

– Мне не нужны никакие струны, – упрямо заявил Архипов, – я не гусляр. Я хочу знать, кто прикончил в вашей квартире Евгения Ивановича Маслова. И зачем. Вы можете мне хоть на это ответить?

Лизавета насупилась:

– Не для того сюда я прихожу, чтобы дознанье милицейское вести.

– А для чего?

– Лишь для того, чтоб поддержать вас. Умиротворить сомнения и страха голоса, которые сейчас струна вселенной в вас играет.

Архипов застонал и взялся за лоб. Лоб был мокрым, и волосы были мокрыми, с них капало за шиворот – он давно уже стоял на дожде.

– Приблизиться советую и стать под зонт, – последив за его движением, предложила Лизавета. – Простынуть можете, и вот тогда…

– Струна вселенной превратится в барабан, – подсказал Архипов, – или в саксофон?

Лизавета поджала губки.

– Ответы на вопросы вы найдете в книге, – молвила она чопорно.

– В какой книге? Книге жизни?

– Читала книгу я, – продолжала Лизавета, – когда объединились силы зла и ринулись, чтобы убрать меня с дороги, разрушить созданное мной убежище, где в безопасности могли мы жить еще немало спокойных и счастливых лет.

– Ну, теперь все ясно, – заявил Архипов. – А книга где? Во вселенной, как струны?

Лизавета опять поджала губки.

– Я знаю, вы не оставляете попыток помочь тому, кто слишком слаб, – помолчав, сказала она. – У вас душа сильнее разума, Володя.

– Это точно, – согласился Архипов. – Разума у меня вовсе никакого не осталось. Только не надо приписывать мне никакого рыцарского благородства! Если бы ваша Маша была тучной старухой восьмидесяти восьми лет, я бы и пальцем не шевельнул! Вот ей-богу! Неужели вы этого не понимаете?

– Все понимаю я, – успокоила его Лизавета, – все вижу. Когда сольются две души в одну, пространство вечное вокруг наполнится горячим смыслом. И возликуют силы добрые, а злые поверженными будут навсегда.

– М-м… – застонал Архипов. – Ничего вы не понимаете! Вы подсунули мне Машу, а я вовсе не желаю сливаться с ней душой!

– От вас желанье это не зависит.

– А от кого зависит? От вас, что ли?

– Все силы добрые на вашей стороне, – шепнула Лизавета, как будто открыла ему некий секрет. Даже по сторонам оглянулась пугливо – не подслушивает ли кто.

Никто не подслушивал, кроме Тинто Брасса, который опять принялся скулить за деревянной ногой бывшего гриба.

– Со временем все сами вы поймете. Пока же почитайте книгу, ту, что я в руках держала, когда обрушилась мерцающая тьма.

Архипов молчал.

– Как неуютно, – добавила Лизавета, выглянула из-под зонта и посмотрела вверх, на темное небо, – но тучи скоро развеются, и новый день придет, наполненный и солнцем, и добром!

Потом она посмотрела на архиповские ботинки.

– А ноги надобно держать в тепле, Володя, – назидательно сказала она, – особенно когда болит спина.

– Откуда вы знаете? – буркнул он.

Вдруг желтый свет ударил по глазам, а острый звук резанул уши. И Архипов моментально пришел в себя.

Он стоял в луже посреди двора, возле распахнутой двери своей машины и был с головы до ног мокрый. Сзади ему сигналил какой-то нетерпеливый водитель. Сигналил и мигал фарами. Лизаветы не было.

Архипов отступил в сторону, “москвичек” пролетел мимо него, обдав с головы до ног грязной водой, а водитель, чувствуя себя в полной безопасности, еще напоследок пальцем покрутил у виска – стоят посреди дороги всякие богатые придурки! Они думают, что раз у них джипы, значит, им, козлам, все можно – на дороге стоять, к примеру! А вот мьгах водой из лужи! Ну?!. Каково?!.

Что-то странно захрустело под колесами серой машины, и, пропустив ее, Архипов как во сне присел и потрогал ладонью мокрый асфальт.

Подбежал Тинто, ткнулся носом в плечо и зарычал на то место, что трогал Архипов.

Лужа, которая натекла с Лизаветиного зонта, оказалась замерзшей. Архипов отломил большой кусок льда и подержал перед глазами. Лед был твердый, неровный и быстро таял. С него капало, вода текла по запястью, заливалась за рукав.

* * *

Никто не встретился ему в подъезде, даже звуков никаких не доносилось – казалось, что подъезд вымер, как давеча двор, где он беседовал с Лизаветой.

Вызванный лифт ехал к нему, громыхал и постукивал, как будто вагонетка с углем.

Что это за ерунда? Он, кажется, всерьез верит в то, что беседовал на улице… с привидением. При этом “спально-окраинный” московский двор был вопиюще пуст – никто не шел за пивом, не выгуливал собаку, не целовался с любимой, не заводил машину.

Проехал серый “москвичек” с удальцом-водителем, обдал Архипова холодной водой, прогнал привидение.

Было или не было? Приходила Лизавета или нет? А лед на луже в июне месяце? Как тогда – синяк на руке, там, где он щипал себя за кожу, чтобы проснуться.

Ему.следовало бы думать о предстоящей “операции”, но Лизавета, как всегда, своротила его мысли в другую сторону. Что за книга, о чем она толковала? Или это все из той же серии – струна души, звук вселенной, мысли, словно быстрокрылые орлы?!

Лифт приехал, потряс дверьми, потом кое-как открыл их, Архипов погрузился, позвал Тинто Брасса и поехал на десятый этаж – штурмовать вражескую крепость.

Гриф от штанги в промокшей газете оттягивал ему руку.

Хорошо Лизавете говорить, что “энергия добра” на его стороне! Что-то он никакой такой энергии не чувствует, и вообще ничего не чувствует, кроме задавленной паники, которая то и дело пытается выйти из-под контроля.

И ноги действительно промокли и теперь неприятно чавкали в ботинках.

Когда-то теперь он протянет их к животворящему огню?

Хорошо бы не протянуть их вовсе. Так сказать, в глобальном смысле.

Лифт приехал, потряс дверьми и выпустил Архипова на цементную площадку. Следом вышел Тинто Брасс, покрутил пудовой башкой.

Куда ты меня привез? Что мы тут станем делать? И чего тебе дома не сиделось, где есть матрас и чудная круглая подушка!

– Помогай мне, – попросил Архипов, – хоть как-нибудь.

Конечно, Тинто был “ученый”.

Когда-то Архипов учил его сидеть, лежать, стоять, бегать по лесенке, брать барьер, а еще Тинто знал команду “охраняй” и команду “взять”. Очень быстро учение надоело им обоим. У Тинто был такой вид, как будто он уже заранее все знал и учить его просто нечему. Архипов, подавая команду “голос!”, чувствовал себя дураком, когда Тинто начинал лениво и размеренно гавкать.

С тех пор повторением пройденного они никогда не занимались, и Архипов был уверен, что пес все забыл. Он и брал его для страховки в качестве психологического оружия.

В спине все подобралось и замерло – чтобы потом, после адреналиновой атаки, скрутиться в узел от злобной боли, – но сейчас спина ему не мешала.

Архипов передохнул – дальше тянуть невозможно, надо или звонить, или уезжать! – и нажал кнопку. Звонок затренькал.

Архипов подумал, и нажал еще раз, и долго держал, чтобы треньканье стало требовательным и наглым. За дверью стукнули еще какие-то двери, и мужской голос спросил раздраженно:

– Кто?!

У Архипова моментально вспотел загривок.

– Открывай давай! – громко сказал он и посмотрел на Тинто. Тинто в ответ посмотрел на него. – Меня хозяин к Витьку прислал!

– Кого еще он прислал на ночь глядя… – бормотнули за дверью, а потом защелкали замки, и дверь приоткрылась. – Ну? Чего надо?

Расчет был верен – он назвал правильное имя, и правильное, привычное слово “хозяин”, и охранник не стал немедленно звонить хозяину и выяснять, кого он там и зачем прислал. Все же не Бена Ладена они охраняли, и денежки, судя по всему, им платили не как за охрану этого самого Ладена, будь он неладен!

– Я к Витьку, – объявил Архипов.

– Ну, я Витек, – сказали из-за двери, она открылась еще чуть-чуть пошире. – Надо-то чего?

Тут Архипов прыгнул вперед, приналег плечом, и тот, в квартире, стал валиться на спину. Дверь распахнулась, сильно ударив по стене, а тот стал хвататься руками за какие-то палки, которые впоследствии оказались вешалкой, потому что он падал назад и изо всех сил пытался за что-нибудь ухватиться.

Свороченная вешалка страшно загрохотала. Витек рвал из кармана что-то, что застряло там и никак не доставалось, и матерился, и орал, и в тесной свалке коридора показался еще один растерянный человек, и Архипов крикнул Тинто:

– Взять!

А сам наступил Витьку на ту руку, что все лезла в карман, схватил его за шиворот и стал зачем-то поднимать с пола, а Витек – ясное дело! – начал вырываться, как будто решил пролежать на этом полу всю оставшуюся жизнь, а Архипов ему мешал.

– Че… че… че… ты привязался-то, мать твою так, – сипел он Архипову в лицо и все вырывался, – че… тебе надо-то?! Ты… че, твою мать, дерешься-то?!

Ну, нисколько это не походило на сражение Терминатора с плохими парнями и “силами зла”!

Когда Витек стал вырываться очень уж активно, Архипов вдруг вспомнил про гриф от штанги, зажатый под мышкой. Этот гриф ему страшно мешал, и он, придерживая Витька, еще поправлял его!

Вспомнив про гриф, Архипов вытащил его из-под мышки, примерился – Витек следил за ним испуганными глазами – и несильно стукнул его по башке.

Витек крякнул:

– Э-пс! – и снова лег на пол.

Архипов понял, что этот противник повержен, и оглянулся в поисках второго. Второго поверг Тинто Брасс.

Второй стоял, распластавшись по стене, как жук-жесткокрыл в энтомологической коллекции. Он стоял, и скулил, и косился вниз, отворачивая голову, а Тинто Брасс с изящной брезгливостью держал его за ширинку.

– Молодец, – тяжело дыша, похвалил Архипов Тинто. – Держи, не отпускай!

“Сколько держать-то, – спросил Тинто. – Ты что, думаешь, мне приятно? Он воняет, а я порядочная собака, ни к чему такому не привычная”.

Архипов нагнулся, стараясь справиться с дыханием, и вытащил из кармана у Витька маленький черный пистолетик. Зачем-то со всех сторон осмотрел его и сунул себе в карман.

“Долго еще?” – спросил Тинто.

– Сейчас.

За ремнем джинсов у него были наручники, выпрошенные Расулом у охранника, сторожившего их офис, – что за Терминатор без наручников за ремнем! Архипов пооглядывался, прикидывая, к чему бы ему пристегнуть второго, и открыл дверь в туалет. В туалете оказалась подходящая труба.

– Давай сюда, Тинто!

Тинто Брасс попятился, не отпуская ширинки. Ее владелец отчетливо захрюкал и двинулся за ним, как на ходулях, расставляя ноги.

В тесном туалете Архипов добычу у Тинто перехватил, толкнул на унитаз так, чтобы тот сел лицом к стене, и довольно ловко пристегнул его наручниками к трубе.

“Тьфу, гадость какая, – сказал освобожденный от ширинки Тинто. – Чего только не терплю ради тебя!”

Сидящий на унитазе горестно завыл. Архипов протиснулся мимо него.

– Маша! – крикнул он и прислушался. – Маша!

Ему показалось, что он слышит какое-то шевеление, но тут оживший Витек вдруг стал вставать на четвереньки и пытаться ползти.

– Тинто!

– Нет, нет, – захрипел Витек, – я больше не буду! Ты собаку… убери… собаку убери! А-а!..

Тинто подошел, понюхал и посмотрел на Архипова вопросительно: “Ну что? И этого тоже?!”

– Я сам, – сказал Архипов. – Этого я сам! Вывернув толстую руку, он поднял Витька с пола и потащил за собой. Тот время от времени стукался лбом в стены и двери, выл и матерился.

– Маша!

Архипов толкнул какую-то дверь и разом увидел все это: бугристый отвратительный матрас на полу, окна, заклеенные газетами, жестяную миску с какой-то помойной едой, и еще железную кружку, и грязные голые ноги, и заведенные назад руки, прикрученные к батарее полотенцем.

Увидев это, Архипов озверел.

До этого момента он не чувствовал ничего такого, он делал то, что “должен” делать, потому что именно его Лизавета оставила защищать “сироту”, потому что самое “сироту” уволокли какие-то злые люди и он “должен” был их победить.

– Ах ты, скотина! – негромко сказал он Витьку, размахнулся и ударил так, что голова у того откинулась назад и глаза закатились.

Витек покачался-покачался немного и упал плашмя лицом в пол.

– Тинто, смотри за ним! – приказал Архипов.

– Как вы меня… нашли? – хрипло выговорила Маша Тюрина. – А? Как?!

Она лежала на боку: ни сесть, ни приподняться не позволяли прикрученные руки.

Архипов присел на корточки и стал развязывать полотенца.

– Зачем тебя привязали? – Он развязал одно полотенце и швырнул в Витька. – Ты чего? Убежать пыталась?

– Я утащила телефон, чтобы тебе позвонить, но тебя не было на работе, – быстро ответила она.

Ее вид ему не нравился, и он был почему-то уверен, что она сейчас упадет в обморок. Что он тогда станет с ней делать?

– Молодец, – похвалил Архипов, – всегда так делай. В следующий раз не к батарее привяжут, а в окно вывесят.

– Как ты меня нашел?

Он развязал последнее полотенце и за плечо посадил ее на бугристый отвратительный матрас. И стал осматривать.

На шее синяки и за ухом как будто запекшаяся кровь. Царапина на скуле, ничего особенного.

– Они тебя… били?

– Почти нет. Только за телефон.

– Насиловали?

– Нет. Они ждали, когда я… подпишу бумаги. Тогда я бы стала им не нужна, и меня…

– Тихо, – сказал Архипов, – прекрати. Все кончилось. Вызвать “Скорую”?

– Нет – Она подняла руку и поводила ею у него перед носом. Неизвестно, что она собиралась делать, но рука не слушалась ее. Архипов руку перехватил.

– Нам надо бежать, – выговорила Маша с усилием, – понимаешь? Я должна была тебя предупредить! Я не предупредила, и теперь они… убьют тебя тоже! Я хотела… я старалась, но не смогла, понимаешь? Они же не отстанут!

– Отстанут.

– Нет! Я знаю. Тетя не справилась, и я не справилась! Я хотела тебя предупредить, чтобы ты… Мне надо уехать. Только в Сенеж нельзя, они найдут. Мне подальше куда-нибудь.

– Маша, – осторожно произнес Архипов, – я понимаю, конечно, у тебя стресс и все такое, но кто… они? О чем ты хотела меня предупредить?

– Они! Кто заставил тетю завещать квартиру! Ты что, думаешь, что их всего двое? Эти не в счет, мелкие сошки, охранники. Там целая… паутина. Я хотела тебя предупредить, чтобы ты ни в коем случае не оставлял квартиру себе! Ну, продал бы, подарил, не знаю. Как только они получат квартиру, они нас убьют. Как убили тетю.

– Маш, нам надо отсюда уезжать, – решительно заявил Архипов. – Спасибо тебе за заботу, конечно, но я вполне справляюсь. Тебе тоже пока прятаться не надо, и на ночной поезд в Сенеж ты не спеши. Ты мне сейчас немножко поможешь, потом выспишься, а там посмотрим.

– Они не успокоятся, пока не получат квартиру, – выговорила она, стуча зубами, и заплакала. – Они не успокоятся, даже если я все им отдам! Они все равно убьют меня! Они боятся, что я потом захочу все вернуть, и…

– Маша, Маша!

– Господи, они убили тетю! Теперь они убьют меня, а потом тебя! Мы были на вокзале, я хотела увезти его, и ничего у меня не вышло! Он теперь пропадет, один! Он же ничего не знает, и денег у него нет, и он такой глупый!

– Если ты про брата Макса, – сухо сказал Архипов, – то он пришел ко мне вчера вечером. Сегодня он весь день проторчал в моей конторе, а сейчас сидит в моей квартире под присмотром моего партнера. Так что ты так сильно не убивайся.

Она вдруг перестала реветь, и глаза у нее округлились.

– Макс… пришел к тебе? Он… у тебя?

– Ну да. – Архипов поднялся и потянул ее за холодную, вялую руку. – Он, между прочим, значительно умнее тебя. Я у тебя сразу спрашивал, в чем дело! Что за песнопения, толпы странников и так далее? А ты мне что ответила? Что это твои товарищи по работе из пятнадцатой горбольницы! Почему ты мне тогда не рассказала?

– Я не хотела тебя… вмешивать.

– Ну да, – согласился Архипов, – вмешивать ты не хотела. Зато я теперь сам вмешался, и ответственности на тебе никакой. Верно?

Кое-как она поднялась, следуя за его жесткой и теплой рукой. Тело, казалось, искололи мелкими иглами. Ноги не слушались, и руки по-прежнему висели – ее привязали, как только приехали с несостоявшейся встречи у метро “Чертановская”.

Архипов поддержал ее и посмотрел на Машины ноги. Одна коленка сильно изодрана, на бедрах синяки – следы пальцев.

Бедная девочка.

– У меня в машине твоя одежда, – сказал он сердито, – и еще термос с кофе и бублик.

– Мне нельзя домой. Они придут за мной.

– Никто за тобой не придет! – прикрикнул на нее Архипов. – Одного из них мы должны прихватить с собой. Этого или того?

Он кивнул сначала в сторону туалета, а потом на Витька, возле которого сидел равнодушный и слегка лукавый Тинто Брасс.

– Зачем?

– Мне надо довести дело до конца. А то они, избави боже, завтра правда опять придут.

– Придут. Ты ничего не сможешь сделать. Тетя не смогла.

– Тетя не смогла, а я смогу, – самоуверенно заявил Архипов. – Которого берем? Кто из них плохой охранник, а кто хороший охранник?

Маша секунду думала, личико у нее стало брезгливым, и веснушки выступили на бледной коже.

– Этот плохой, – ответила она и подбородком показала на Витька.

Спина у того дернулась и прошла сильной судорогой.

Архипов неожиданно обнял Машу за голову и прижал лицом к своему плечу.

– Ты идиотка, – заявил он, – ты просто идиотка. Я десять раз спрашивал, что происходит! И ты десять раз послала меня… подальше!

Она прижалась к нему и стиснула его бока непослушными руками, которые все съезжали и падали.

– Как же я могла тебе рассказать? Они бы и тебя тогда… А Макс правда… у тебя?

– Правда у меня. Он сел в какой-то автобус, сам не знает в какой, доехал до окраины, а оттуда пришел пешком. Он у меня. Все время ест.

Маша вдруг засмеялась сквозь слезы и вытерла щеки о влажную архиповскую куртку.

– Я не знаю, куда они дели мои джинсы, – пожаловалась она. – Это чтобы я не убежала…

– А ты пыталась?

– Нет. Но я хотела… попытаться.

– Храбрая, – оценил Архипов. – Храбрая и глупая. Помоги мне.

Он осторожно отодвинул ее от себя, присел на корточки и собрал с пола полотенца.

– Держи здесь.

Маша подошла и тоже присела на корточки.

Тинто Брасс покосился на нее. Архипову показалось, что он ухмыляется – вот из-за этой весь сыр-бор? Из-за нее мы никак не можем вернуться домой, на чудную круглую подушку?!

– Ты че? – забормотал Витек в пол. – Ты че… делаешь-то? Че ты делаешь-то… да отпусти ты меня! Отпусти, говорю!

И двинул локтями.

Архипов слегка стукнул его по затылку, отчего Витек клюнул носом пол, и обмотал ему запястья полотенцем, сначала одним, а потом другим.

Обмотавши, он взял Витька за волосы и с силой оттянул голову назад.

– Сейчас в Красково поедем, – объявил он, – все вместе к хозяину на дачку. Отдыхать. Знаешь, где дачка-то?

– Отпусти! – прохрипел Витек. – Отпусти… ты!

– Не отпущу. Где дачка, знаешь?

– Не знаю никакую дачку, ничего не знаю, твою мать, ничего не скажу тебе, гнида!

– У-у, – протянул Архипов. – Ты у нас, оказывается, Зоя Космодемьянская!

Он с силой постучал Витька лбом об пол, опять поднял и опять спросил:

– Вспомнил, где дачка-то, партизан Лиза Чайкина? Или еще постучать?

Витек тяжело дышал и больше не матерился и не вырывался.

– Вот и хорошо, – похвалил Архипов.

Маша стояла, прижав кулачки к груди. Он покосился на нее. Глаза у нее горели сухим желтым блеском.

– Хочешь стукнуть? – предложил Архипов.

– Нет, – отказалась она, – лежачего не бьют.

– Благородная, – заключил Владимир Петрович с удовольствием. – Тинто, вперед! В машину!

– Как же я пойду… без штанов?

– Тут рядом. И дождь идет, никого нет.

За полотенца Архипов поднял Витька и потащил за собой. За дверью туалета было тихо. Архипов заглянул.

– Ты как тут? – спросил деловито. – Придется тебе до утра так посидеть. С одной стороны, конечно, не очень, а с другой – все удобства. Ну, пока.

Толкая перед собой Машу и таща на привязи Витька, он кое-как выбрался из “нехорошей квартиры” и нажал кнопку лифта.

Лифт так и стоял на месте, как будто ждал их. Пластиковые двери потряслись и открылись, первым вошел Тинто, последним Витек на привязи, вся компания погрузилась и поехала.

Архипов посмотрел на часы. Он уехал из дома сорок минут назад, а казалось, что прошло несколько лет, наполненных событиями и приключениями.

Лед на луже, которая натекла с Лизаветиного зонта, растаял. Архипов специально прошел по этому месту – под подошвами ничего не хрустело, только шлепала вода.

Витька он поставил рядом с задним крылом, а Маше открыл переднюю дверь.

– Вон пакет. Там твои вещи. Одевайся.

Она схватила пакет обеими руками и прижала его к груди, как будто Архипов внезапно подарил ей берилловую диадему.

Да что диадема, подумаешь, диадема, когда вот пакет, а в нем лежат привычные, милые, прекрасные вещи, и пахнет домом, а не тюрьмой, страхом и собственной рвотой, и кажется, что все уже почти позади, и можно позволить себе страдать, трястись в ознобе, даже заболеть или устроить истерику, можно позволить себе все, что угодно, потому что ты пришел, и спас меня, и прогнал моих врагов, и вытащил меня из черной дыры, и теперь ты за все отвечаешь, и знаешь, что делаешь, и отдаешь мне команды, а я только слушаюсь, и выполняю, и преданно смотрю в глаза, и я спряталась за тебя так, что меня больше не видно, и только выглядываю оттуда, и оттуда же, из-за твоей безопасной спины, весело и беспечно грожу кулаком!

Пока она одевалась на переднем сиденье, Архипов в очередной раз вежливо спросил у Витька, где дача.

– Улица Академическая, шесть, – с ненавистью пробормотал Витек. – Только зря ты все это затеял, твою мать! От тебя, козла, даже рогов не останется, твою мать! А суку эту я все равно…

– Ух ты! – удивился Архипов. – По голове давно не получал!

Бить связанного ему не хотелось – кодекс чести, благородство настоящего мужчины и все такое, – поэтому он сильно пихнул его в салон, вымещая злобу, и Витек плюхнулся как-то даже не на заднее сиденье, а между креслами.

– Тинто, на место!

Мастифф тяжеловесно подбежал, обнюхал ноги Витька и вскочил за застланное специальной подстилкой сиденье. Джип качнуло.

– Ну вот, – Архипов тоже сел и захлопнул за собой дверцу, – все на месте?

Пошарив рукой, он вытянул черный рюкзак и сунул его Маше.

– Здесь термос и бублик. А я напарнику позвоню, пока не тронулись.

– Напарнику? – переспросила она, лихорадочно отвинчивая крышку термоса. От голода у нее вдруг сильно закружилась голова.

– У каждого полицейского есть напарник, это известно даже младенцам. Нэш Бриджес и Дон Джонсон, к примеру.

– Нет, – вдруг заявила она, руки у нее сильно тряслись. – Нэша Бриджеса играет Дон Джонсон.

Архипов покосился на нее.

– Да, – холодно произнес ему в ухо Расул Магомедов.

– Все в порядке, она со мной, – выпалил Архипов непередаваемым тоном Нэша Бриджеса – Дона Джонсона. – Сейчас поедем в Красково. Академическая, шесть. Если я не отзвоню, вызывай милицию, говори, что там склад со взрывчаткой.

– Сильно избили?

– Нет, не особенно. Все получилось… нормально.

– А… девушка?

– Пока ничего, – быстро ответил Архипов. – Значит, через час.

Магомедов не произнес ни слова и положил трубку.

Архипов завел мотор, посмотрел в зеркало заднего вида на Тинто, потом в боковое на мокрую улицу и только потом на Машу Тюрину.

Они пила кофе короткими быстрыми глотками. Дула на него, крутила в пальцах горячую чашку, снова глотала и жадно откусывала от бублика, который держала в кулаке. Архипов пожалел, что не захватил с собой связку бубликов. Впрочем, он и этот захватил только потому, что его сунул Магомедов.

Владимир Петрович осторожно, чтобы она не облилась своим кофе, тронул машину, расплескал лужи, двинулся к выезду со двора. “Дворники” мерно стучали, скатывали вниз воду.

Тинто оскалился и зарычал.

Перед выездом на улицу Архипов притормозил. Машин было мало, и он уже почти нажал на газ, когда в зеркале заднего вида мелькнуло что-то знакомое.

Сердце сильно стукнуло и взметнулось к горлу, а может, наоборот, провалилось в желудок.

Лизавета стояла посреди двора под своим клетчатым старым зонтом. Задние фонари его машины ее хорошо освещали. Она постояла, а потом помахала Архипову рукой – он только крепче вцепился в руль.

– Ты что? – спросила рядом Маша Тюрина и перестала откусывать от бублика.

Лизавета высунула руку ладонью вверх, подержала и решительно сложила зонт.

– Посмотри, – прошипел Архипов, – посмотри туда, скорее!

– Куда?!

– Туда! – Он схватил ее за шею и повернул голову. Она сморщилась, он сделал ей больно. – Вон, смотри!

– Лужи, – сказала она, – и больше ничего.

Архипов тоже посмотрел. Лизаветы не было.

– Мне показалось, – произнес он с трудом, – мне в последнее время что-то кажется такое… странное.

Маша смотрела на него во все глаза.

– Поехали, – скомандовал он, как будто за рулем сидела она.

“Дворники” мотались по сухому стеклу, неприятно скрипели. Архипов их выключил.

* * *

Допив кофе, она вдруг уснула прямо с чашкой в руке и проснулась ровно через пять минут.

– Спи, – велел ей Архипов, – ехать еще долго.

– Я боюсь, – призналась она, – ужасно. Куда мы едем? Зачем?

Архипов вздохнул. Фосфорический свет приборной доски делал ее похожей на узницу концлагеря. Впрочем, она и была узницей еще полчаса назад, а он, Архипов, был армией-освободительницей.

– Ты не бойся, – посоветовал Архипов. – Самое главное мы уже сделали. Мы тебя нашли.

– Как?! Как вы меня нашли?

– Я был в Чертанове, – признался Архипов, – и видел тебя и еще двух каких-то… умников на “Мерседесе”. Я прямо перед вами стоял и все видел.

Она посмотрела на него. Выражения глаз было не разобрать в зеленом, каком-то подводном свете.

– Большая темная машина, – вымолвила она наконец, – с такими… черными стеклами. Я все время думала… мне все время казалось, что-то там не то… Знаешь, когда кто-то смотрит тебе в затылок и волосы дыбом встают.

– Да. Знаю.

– Это ты смотрел.

– Я. Я потом тебя проводил до этой… квартиры. Все очень просто.

– Просто, – повторила Маша Тюрина. – А сейчас куда мы едем?

– Маш, – вместо ответа спросил Архипов, – когда Лизавета затесалась в эту… секту?

– Давно, – быстро сказала она. – Сначала все это было очень… мило. Я даже радовалась, что к ней приходят друзья и подруги, все не так одиноко, я же в больнице работаю, сутками домой не прихожу. Давно, Володя. Лет… пять назад.

Оттого, что она назвала его по имени, у него из головы вылетело все остальное.

– Ты… слышишь меня? У нее тогда сердечная болезнь обострилась, а все из-за дневника… Тетя дневник покойного мужа из рук не выпускала, и вдруг он пропал.

Архипов некоторое время соображал, как именно нужно ответить на этот вопрос.

– Да-а, – произнес он, сообразив, – слышу. А Добромира ты когда-нибудь видела?

Маша Тюрина, медсестра пятнадцатой горбольницы, первой, если он правильно запомнил, хирургии, здравомыслящая, вменяемая, двадцати четырех лет от роду, перепугалась так, что схватилась за руль “Хонды”.

“Хонда” вильнула.

– С ума сошла? – рявкнул Владимир Петрович.

– Откуда ты про него… знаешь? Он тебя… ты встречался с ним?

– Он тебя, с-сучару, на куски порвет, – прошипел с заднего сиденья Витек, – он от тебя… с-соплей не оставит… он…

– Что за концерт! – упрекнул Архипов. – Тинто!

Тинто Брасс свесил голову к Витьку и лениво гавкнул.

– Так что Добромир?

– Это страшный человек. Негодяй. Подонок. Он сказал тете, что оставит ее в покое, если я… если она… – Маша сильно вздохнула, – если я стану с ним жить. Это уже в конце было, когда они слишком насели на нее, и она перепугалась. Она-то ведь тоже думала, что это милые и очаровательные люди.

“Нет, – подумал Архипов, – Лизавета была взбалмошной и экзальтированной, но она никогда не была дурой, это уж точно”.

Маша Тюрина тоже не похожа на дуру, но вполне возможно, что ей не хватало времени разбираться, кто там приходит к тете и чем занимается. А потом стало уже поздно.

– Я… согласилась. Я на все соглашалась, но тетя не разрешила. Она сказала, что они все равно не отстанут, а мы потеряем остатки… самоуважения. – Тут Маша вдруг улыбнулась. – Еще она сказала, что можно было бы попробовать, если бы он дал подписку о том, что после этого обязуется… помереть. А без подписки не надо.

– Ты с ним встречалась?

– Да. Тетя ходила на собрания, пару раз я ходила с ней. Они хором пели песни, какие-то стихи друг другу читали, говорили, что собственного сочинения. Володь, это все ужасная глупость! Я не знаю, как такой глупостью можно заманивать людей!

– Идея больно хороша, – задумчиво произнес Архипов. – Идите в природу, и она вас излечит. Цветочная пыльца полезней мяса, а жизнь в лесу здоровее, чем в мегаполисе. Самое главное, что по его теории не надо работать. Только думать позитивно и ждать, когда еда и одежда силой мысли придут к тебе от бога.

Тут она опять перепугалась.

– Ты что? Слушал его? Читал?! Читал, да? Ты тоже ему поверил?!

Архипов покосился на нее:

– Маша, остановись. Я стал проверять, что такое “Путь к радости”, которому Лизавета завещала квартиру. Влез на сайт и все там прочитал. Добромира я тоже видел только на сайте.

– Он тебя… с-суку… он тебя адским огнем… ты его не знаешь… ты его узнаешь.

Архипов дождался зеленой стрелки и повернул налево.

– Кстати, знаешь, как его зовут?

– Кого?

– Добромира?

Маша помолчала.

– Нет.

– Анатолий Петрович Безсмертный, – провозгласил Архипов, – по национальности украинец, а вовсе не иудей.

– Почему… иудей?

– На сайте сказано, что он брат Христа. Тот был иудей, ну, брат, по логике, тоже должен быть иудеем, ан нет. Подвизался учителем географии в городе Житомире. Двое детей от двух разных жен. Книги ему сочиняет господин Ослов Сергей Борисович, бывший журналист. Адама, которая тебе тогда в “Мерседесе” в ухо свистела, есть Инга Евгеньевна Ставская, в прошлом пресс-секретарь какой-то косметической фирмы.

– Господи, – пробормотала Маша Тюрина, – откуда ты все это узнал?! Да еще так быстро?!

– Компьютерный шпионаж, – объяснил Архипов легко. – Эй, болезный! Вставай, дорогу показывать будешь! Слышишь, болезный!

– Он тебя… уроет, блин! Он тебя…

Архипов вышел из себя.

Он резко тормознул на пустой дороге, перегнулся через сиденье, сморщился от резанувшей боли в спине, одной рукой вытащил из-за сиденья Витька и сдавил толстую шею. Витек захрипел.

– Ты мне надоел, – прошипел Архипов. – Отвечай на мои вопросы, а больше никаких звуков не издавай. Если понял, кивни. Ну что? Понял?

Витек дернул головой, и Архипов отпустил его. Витек обрушился на сиденье.

– Так. Куда теперь?

– Прямо. Потом налево, на проселок.

– На вокзале они тебя нашли? – спросил Архипов у Маши. – Этот и тот, который к унитазу пристегнут?

Она кивнула.

– Мне Макс сказал, что подошел какой-то “ферт в плаще”. Витек, это ты подходил? А, Витек?

– Я… блин…

– Зря ты подходил, – заключил Архипов. – По проселку долго еще?

– Направо. Второй поворот. Третий дом от угла, забор каменный. Только он тебя все равно уроет, с-сука!

– Володя, – спросила Маша Тюрина, – что ты хочешь делать? Ты не представляешь себе, насколько это страшные люди! Когда тетя умерла, они самые первые пришли, я ее даже похоронить не успела. Они пришли как к себе домой, понимаешь? Они знали, что я… сдамся без боя, они… очень сильные и страшные, Володя. Они не оставят нас в покое.

– Я сильнее и страшнее, – заявил Архипов холодно. – Или ты тоже веришь во всю эту галиматью, вроде трех планов бытия и вселенской струны, на которой играет душа?

– Какая… струна? – оторопело спросила Маша. – При чем тут струна? Откуда ты ее взял?!

Архипов чуть было не сказал: “Да это мне полчаса назад Лизавета опять наболтала!..”

Но все-таки не сказал. Получалось, что он не только верит во всю “эту галиматью”, но даже активно ее пропагандирует.

Он притормозил, обернулся и за волосы поднял Витька. Тот сморщился и зашипел.

– Этот дом?

– Этот. Ну все, блин! Докатался ты!

Забор был красного кирпича и, как полагается, до неба. Архипов опустил стекло и посидел, приглядываясь и прислушиваясь.

Глухо падали в траву тяжелые летние капли. Осенние капли дождя никогда не падают с таким сочным и довольным звуком. Где-то лаяла собака, довольно далеко. Сосны за крепостной стеной стояли неподвижно, длинные тени, переломленные забором, доставали другой стороны улицы. Фонарь горел желтым светом.

– Люблю природу, – сказал Архипов и потянулся – специально для Маши. – В этом мы с Анатолием Петровичем похожи.

Еще в одном вопросе они были точно похожи – пожалуй, Архипов тоже хотел бы с ней жить.

Когда он увидел ее в первый раз в залитой светом Лизаветиной комнате, в этой штуке с горлом и без рукавов, он сразу все про себя понял. Зря Лизавета приписывала ему благородство души. Нет никакого благородства и никогда не было! Маша Тюрина слишком выбивалась из “холостяцкого флэта”, в который превратилась его жизнь. Он, Архипов, хотел ее и боялся за нее, и этого было достаточно. Он хотел спасать ее, поражать ее воображение, убедить ее в том, что он и есть Нэш Бриджес – Дон Джонсон. Еще он хотел облагодетельствовать ее, разметать всех ее врагов, покорить ее сердце, заманить ее в постель – и этому не было объяснений, просто так получилось, и все тут.

Лизавета наколдовала, черт ее побери!

– Володя, давай уедем отсюда! Пожалуйста. Ты правда не понимаешь, что делаешь!.. Ты не знаешь, на что они способны.

Она тряслась, хотя на улице стремительно теплело – ветер был влажный и вкусный, как будто пришедший из тропических лесов.

Делать этого не следовало, но не мог же он сдерживаться всю оставшуюся жизнь!

Архипов обнял Машу за шею, притянул к себе и поцеловал в губы.

Поцелуй должен быть просто поцелуем – без “продолжения”, какое уж тут “продолжение” перед боем и после плена!

Всего лишь поцелуй. Один. Не слишком долгий. Перед боем и после плена.

В голове загрохотало. Стало неудобно сидеть. Маша вздохнула и обняла его за шею худыми руками, совсем девичьими с шелковой, и бархатной, и черт знает какой кожей. Глаза она, конечно же, закрыла, а Архипов – нет, и прямо перед собой он видел бледные веки, синие тени, веснушки. Ее пальцы трогали его затылок, возились, как будто пытались найти что-то на ощупь, и это шевеление у него в волосах возбуждало ужасно.

Всего лишь поцелуй. Один. Я смогу остановиться. Всего один.

Архипов перевел дыхание, перехватил ее поудобнее – и поцеловал еще раз. Потом еще.

Тинто Брасс терпел-терпел, а потом все же кашлянул – приглушенно и деликатно гавкнул.

Маша с Архиповым стукнулись лбами.

– Мне надо ванну принять, – сказала она быстро, – и зубы почистить.

– Я же говорю – идиотка, – ответил он, и они посмотрели друг на друга.

– У меня дома твой брат и Расул Магомедов, – неизвестно зачем заявил Архипов. – Как ты думаешь, мы сможем их выгнать?

После чего Маша, ясное дело, смутилась до слез и отвернулась.

Прежде чем выгонять брата с напарником, нужно было “до конца исполнить свой долг”. Как-то Архипов в одну секунду позабыл об этом.

– Ну что? – спросил он у притихшего Витька. – Домофон есть или так будем кричать?

– Справа домофон.

– Вот и хорошо.

Выходить из машины Архипов не стал. Сдал назад, развернулся и ловко притерся к самому забору. И нажал блестящую кнопочку.

– Охрана есть? – деловито спросил он у Витька и опять нажал.

– Полно тут охраны! А ты попал, блин!

– Да! – бодрым голосом отозвался домофон. Архипов снизу вверх кивнул Маше. Она отрицательно покачала головой.

Значит, не Добромир.

– Добрый вечер, – произнес Архипов, – мне бы с господином Безсмертным увидеться, с Анатолием Петровичем. Как мне это сделать?

В домофоне произошли серьезные волнения и даже отчасти смута, что было заметно по изменению тона – на предельно осторожный – и еще потому, что послышались какие-то движения, как будто отвечающий гримасничал, махал руками и призывал остальных.

Очевидно, настоящее имя Добромира было строго засекречено.

– А вы… кто, простите?

– Я Архипов Владимир Петрович. Со мной еще Тюрина Мария Викторовна, ее-то Анатолий Петрович хорошо знает! И еще некая личность по имени Витек. Без фамилии. Его Анатолий Петрович знает еще лучше. Так что все свои.

Смута и движение в домофоне усилились, продолжались довольно долго, а потом устройство отключилось.

Маша взялась за щеки.

Архипов снова нажал кнопку.

– Ну что? – спросил он. – Посовещались?

Другой, значительный и красивый голос – Архипов опять посмотрел вопросительно, и на этот раз Маша кивнула – сказал веско:

– Оставьте машину у ворот. Мы вас пропустим.

– Э-э, нет, – весело отказался Архипов, – без машины не пойду. Спокойной вам ночи, господа и дамы.

После чего отпустил кнопку, включил задний ход и стал разворачиваться.

– Мы… уезжаем? – тревожно спросила Маша. – Ничего не вышло?

Архипов посмотрел на нее с сожалением, что нельзя ее поцеловать еще раз и прямо сейчас.

В мощном свете фар, выпукло осветившем забор и ворота, вдруг приоткрылась небольшая калитка, из нее выскочил человек, посмотрел на архиповский джип и скрылся.

Ворота стали медленно открываться.

– Очень я это богатство люблю и уважаю, – пробормотал Архипов, выкручивая руль. – Вот когда забор каменный до небес, домофон с пипкой, ворота железные, а открывать их руками надо. Зимой, поди, всей сектой откапывают, как снегом засыплет!

Маша посмотрела на него и неожиданно прыснула.

– А я знаю того, у ворот. Он был в “Мерседесе”, когда они тебя в Чертаново привозили.

– Да.

– Выходит, нет тут у него никакой охраны, иначе ворота охранник бы открывал! Только свои, друзья и подруги. Эй, Витек, ты чего же это обманываешь? Обманывать нехорошо!

Архипов нажал на газ и лихо перелетел через металлический порожек ворот.

За ними открылась забетонированная площадка, потом какая-то лужайка с чахлым газоном, потом несколько деревьев, а чуть подальше дом – массивный, красный с розовым. На уровне второго этажа торчала белая конструкция из палочек и стекла – оранжерея.

– Красиво, – оценил Архипов.

– Володя, я боюсь. Я ужасно боюсь.

Архипов, наоборот, в данный момент ничего не боялся.

Драться с охранниками, бить их по голове грифом от штанги, пристегивать наручниками к унитазу, прикидываться Терминатором было страшно.

В этой части поединка, где требовалось играть в “гляделки”, в “молчанку”, в “кто кого пересидит” он чувствовал себя легко и свободно, как студент-отличник перед сдачей любимого предмета. И ему было не страшно.

Он подогнал машину к самому крыльцу, чуть не воткнув рылом в клумбу.

Сзади, от ворот, поспешал тот самый человек. Фонарь светил ему в спину. Изломанная тень, похожая на стрекозиную, ползла по стене красного и розового дома.

Архипов вылез из машины и открыл дверь Тинто Брассу.

Тинто выпрыгнул. “Хонда” качнулась. Человек остановился в отдалении и взялся за ствол ближайшей сосны.

– Не бойтесь! – прокричал Архипов с громким добродушием, так, чтобы его обязательно услышали в доме. – Это моя собака! Тинто, ко мне!

Держа руку на мощном загривке, Архипов обошел машину и помог выбраться Маше Тюриной.

– Вот и Мария Викторовна! – провозгласил он. – Вы с ней, кажется, сегодня виделись!

– Что вам нужно? – спросил человек в отдалении.

Архипов немедленно повернулся к нему спиной.

– Пошли, – сказал он Марии Викторовне и обнял ее за плечи, – поищем Анатолия Петровича, житомирской национальности, бывшего учителя географии. Ох, я и забыл совсем…

Тут он проворно выволок из салона Витька и даже поставил его на ноги.

– Тинто, вперед!

– Что вам надо?! – крикнул человек. – Я сейчас позвоню, и…

– Ну да, ну да, – морщась, согласился Архипов. – Пошли, ребята.

Крылечко было невысоким, как в хате, – три ступеньки, и вот вам дом. Двери распахивались прямо в “залу” – большое помещение с коврами, брудастыми креслами, светильниками в виде канделябров и картинами на стенах. Рамы у картин золотые, с завитушками, гроздьями, листьями – загляденье! Картины внутри рам – никакие. Из потолка торчала люстра мозельского стекла – богатая люстра!

– Всем добрый вечер, – поздоровался Архипов, – кого не видел, конечно.

В центре комнаты, непосредственно под богатой люстрой, сидел Добромир, причем видно было, что в кресло он плюхнулся только что, да и приволок его от стены тоже три секунды назад. Он трудно дышал и делал равнодушное лицо.

В некотором отдалении, у “столика с напитками”, стояла женщина в сером офисном брючном костюме. В руке она держала стакан. Она выглядела спокойней, но тоже было понятно, что стакан схватила только что.

“Декорацию они соорудили быстро. Молодцы, – оценил Архипов. – Особенно уместна дама у столика. Как в первоклассном кино”.

– Кто вы и что вам нужно? – спросил Добромир – Анатолий Петрович.

Архипов вместо ответа выудил из-за спины Витька, связанного полотенцами.

– Это ваше? – спросил он у Добромира. – Если ваше, забирайте.

Анатолий Петрович переглянулся с дамой у столика, очень коротко.

– Мы не понимаем, что вам нужно. Это сказала дама.

– Ну, конечно, вы не понимаете, – успокоил ее Архипов. – Это вы потому не понимаете, что я вам пока ничего не объяснил. Сейчас я объясню, и вы поймете!

Лет в четырнадцать он прочитал “Театр” Сомерсета Моэма. Бабушка была убеждена, что русскую литературу следует осваивать, только познакомившись с английской. Вот он и знакомился – отчасти с удовольствием, отчасти из-под палки. Великая Джулия Ламберт, в два счета победившая молодую соперницу, – вот кто ему нравился.

И про паузу, которую надо уметь держать, он помнил оттуда, и про то, как можно заставить партнеров и противников играть на тебя.

Архипов сделал в точности так, как сделала бы великая Джулия.

Бросив Витька посреди “залы”, с Тинто в одной руке и Марией Викторовной в другой, он обошел кресло, которое занимал “просветленный”, зашел ему за спину и сел. И Машу усадил. А Тинто сам уселся.

Режиссерский замысел был сломан с первых секунд шоу.

Теперь для того, чтобы разговаривать с Архиповым, Добромиру придется или выглядывать из кресла и смотреть назад, или разворачивать его в другую сторону.

– Развяжи его, – велел Добромир женщине у столика и кивнул на Витька.

Архипову стало любопытно, как он выйдет из положения с креслом.

В дверях “залы” показался тот самый, что хватался за сосну, завидев Тинто Брасса.

– Вызвал, – быстро сообщил он Добромиру.

Тот поднялся, в сторону Архипова не взглянул и пошел к столику с напитками – вышел из положения! Дама развязывала Витька, который хмуро молчал.

– Что случилось? – Добромир налил себе примерно полстакана янтарной жидкости, то ли виски, то ли коньяка, и приблизился к Витьку: – Что произошло?

Витек шмыгнул носом:

– Ну, он вошел. И как давай стрелять! Я думал, он нас замочит… А потом… По голове… А Гогу наручниками в сортире… Я думал… замочит.

Архипов смотрел на картину в раме. Рама была загляденье. На картине же отображено голубое озеро – от края и до края. Из озера почему-то торчало дерево. На переднем плане – силуэт юноши и девушки, слившихся в объятии.

“Должно быть, из офиса приволок, – решил Архипов. – Пространство вечное энергия добра пронзает”.

– Зачем вы его впустили? – Это спросила женщина. – Откуда он узнал, где мы ее держим?

На первый вопрос Витек предпочел не отвечать.

– Не знаю я! Он… этой говорил, что… следил, когда… на “Чертановской” вы… и потом следил, когда вы ее… привезли…

Маша сидела, судорожно выпрямившись.

Архипов все рассматривал картину и хвалил себя.

Все рассчитано верно.

Анатолий Петрович Безсмертный ловко получал денежки с лопоухих сограждан, жаждущих немного попользоваться вечной энергией и больше никогда не работать. Квартирный бизнес был темен и дик, наверняка у него существовала “крыша”, но на Аль Капоне Анатолий Петрович все равно не тянул – ни по финансам, ни по размаху. Поэтому и дачка никем не охраняется, да и охранять тут особенно нечего – оранжерею из белых палок, что ли, или “дивной красоты” картины?

Тут собирались главные “друзья и соратники”, и богатство было несколько “житомирского” толка. Из головорезов – один Витек, но его Архипов уже победил.

Тот человек, которого напугал Тинто, тоже подскочил к столику и одним махом выпил стопочку.

– Ладно. – Это опять женщина. – Что вам нужно?

Архипов неторопливо перевел взгляд с картины на нее.

– Что вам нужно? – повторила она, и на лбу у нее обозначилась складка. – Зачем вы приехали?

– Советую отвечать, – подал голос Добромир. – Охрана уже едет.

– Да что это за охрана, – лениво протянул Архипов, – которая только едет, а я уже давно здесь!

– Откуда он узнал про дачу?! – вдруг завизжал второй. – Это ты ему сказал, придурок?!

И, подбежав, ткнул многострадального Витька кулачком в зубы. Витек пошатнулся.

– Сергей Борисович, – упрекнул Архипов, – что ж вы, не разобравшись, деретесь? Журналистское прошлое взыграло? Нервы шалят?

– Ну, хватит! – перебила женщина. – Что вам нужно, в конце концов?!

Архипов посмотрел на часы.

– У вас есть компьютер? – доверительно спросил он у женщины.

Маша Тюрина шевельнулась и посмотрела на него с изумлением и страхом, как будто он вдруг начал говорить стихами, как Лизавета.

– Что?!

– Самый обычный. Любой. Но с выходом в сеть. Есть?

– Что это за вопрос? – осведомился Добромир. – Что вы голову нам морочите? Охрана едет. У вас пять минут. Через пять минут… никто не поручится за вашу безопасность.

– Анатолий Петрович, – Архипов поднялся и похлопал себя по карманам джинсов, – нам надо решить несколько важных вопросов. За пять минут мы с вами их не решим. Пока преимущество на моей стороне поля. Я знаю, как вас зовут, я знаю, кем вы были до того, как стали братом Христа, я знаю бюджет вашей организации и всякие дополнительные милые детали. Инга Евгеньевна Ставская и Сергей Борисович Ослов тоже могут принять участие в нашей беседе. Так что не беспокойтесь, один на один со мной вы не останетесь.

Он выудил из кармана ключи и кинул их Сергею Борисовичу.

– У меня в машине на заднем сиденье лэп-топ. Принесите, сделайте одолжение. Тинто, проводи.

– Откуда вы знаете? – требовательно спросила Инга Евгеньевна. – Кто вам рассказал?! Откуда вы вообще взялись, черт бы вас побрал!

– Вы наступили мне на хвост, – холодно заявил Архипов, – а меня направить “в природу” очень сложно, особенно когда я туда не хочу. Мне пришлось принимать меры, чтобы обезопасить себя и своих близких.

– Каких близких?! У этой, – кивок в сторону Маши, – никого не было, кроме полоумной тетки, которая все завещала нам! В этом заключался весь смысл! Все условия договора! Вас там и близко не было! Откуда вы взялись, чтоб вам сдохнуть?!

– Из нотариальной конторы, – объяснил Архипов. – Именно там я узнал, что Лизавета Григорьевна все завещала мне. И там же я узнал про каких-то полоумных сектантов, которые твердили, что это ошибка и квартира должна принадлежать им! То есть вам.

– Я знала! – закричала женщина и обратила к Добромиру гневное лицо. – Я сразу говорила, что с этой квартирой будут проблемы! Я же тебе предлагала: надо отступить, а ты из-за этой гребаной телки растерял последние мозги! Старая стерва переменила завещание, хотя за каждым ее шагом следили! И мы даже не знали толком, кому она все отдала! Вот теперь хлебаем, твою мать!

– Направить нужно мысли к позитиву, – неожиданно бухнул Добромир, очевидно, по привычке.

Женщина отмахнулась. Маша Тюрина прижала ладони к щекам.

– Пошел ты со своим позитивом, провидец хренов! Как он сюда попал? Откуда узнал адреса, имена?! И девку приволок! Ты хоть понимаешь, что живым он отсюда не должен выйти, ни за что не должен! Мне бизнес заново начинать неохота, мне и этот нравится!

– Кровь, – пробормотал Добромир, – всюду кровь! На этой земле кровь пролита быть не может!

– Значит, придется вывозить! Твою мать, ведь говорила я! Витек, где твоя пушка?

Витек шевельнулся и жалобно двинул носом.

– Дак… у него… он у меня… бесчувственного… из кармана…

Архипов понял, что Добромир с Ингой Евгеньевной сейчас возьмутся отнимать у него пушку.

– Я отдам вам пистолет, Инга Евгеньевна, – быстро произнес он, – только сначала мы вместе посмотрим компьютер. Хорошо?

– Да не нужен нам никакой ваш…

– Инга, – перебил Добромир, – замолчи.

В “залу” вбежал Тинто Брасс, следом за ним шел господин Ослов с замшевым чемоданчиком в руке.

– Отлично, – сказал Архипов, – ставьте сюда. Где модем? Сергей Борисович, где модем? Да ладно, не может быть, чтобы в резиденции у брата Христа не было модема. Когда на улице жара, вы ведь небось делами отсюда руководите, из загорода? Как-то тут здоровее, правда?

– Включи ему компьютер, Инга, – распорядился перехвативший инициативу Добромир, и Архипов опять посмотрел на часы. Их надо вывезти куда-то и… тем более пистолет Витька у него! Все получится. Как будто Витек их и… порешил. Некогда с компьютерами разбираться!

– Вы не торопитесь, Инга Евгеньевна, – посоветовал Архипов. – Порешить нас вы всегда успеете.

– Я никого не стану убивать, – забормотал Витек, – очень мне надо! У меня пацану… четыре… нет, пять… я убивать не стану! Это че… мне тогда, под вышку идти? Не, не стану я убивать!

– Идиот, дерьмо собачье! Какую вышку?!

Архипов слушал их перебранку очень внимательно. Добромир посматривал на Машу выпуклыми глазами, оказавшимися на поверку не “лучезарными”, а “телячьими”, с поволокой.

– Подключились? – ласково спросил Владимир Петрович у господина Ослова. – Вот спасибо вам большое.

Он проворно развернул кресло и уселся так, чтобы вся компания видела монитор.

– Значит, “Еврокредит”, – продолжал он как будто давно начатый разговор. – Место хорошее, солидное, надежное, австрийское. Вывоз капиталов, так сказать.

При слове “Еврокредит” Инга Ставская как будто поперхнулась, остановилась и покачнулась, Добромир Безсмертный в два шага оказался рядом с Архиповым, а Сергей Борисович замер сусликом.

– Все помнят номера своих счетов? – спросил Архипов тоном преподавателя марксистско-ленинской философии, спрашивающего, читал ли студент “Апрельские тезисы”. – Кто не помнит, тот еще может сбегать посмотреть.

Он быстро стучал по клавишам, как заправская машинистка, на руки не смотрел, смотрел только на монитор, где то и дело менялись цифры, пароли, страницы.

– Что он делает?! – потрясенным шепотом спросил Сергей Борисович. – Что он, черт побери, делает?!.

Маша Тюрина встала с кресла и подошла к Архипову, как будто завороженная быстрой сменой цифр на экране.

– Я вхожу в клиентскую базу банка “Еврокредит”, – охотно объяснил Архипов, – осталось еще немного.

Все стояли вокруг Архипова и смотрели на монитор. Даже Витек подтянулся.

– Вот счета, – объявил Архипов, – раз, два, три. Вот суммы. Видите? Хотя, вы, наверное, и так знаете, сколько у кого там денег. Ну вот. А теперь ждем.

Он сложил пальцы домиком и откинулся на спинку кресла.

Странное дело – спина вовсе не болела. Давно с ним такого не было.

Инга Евгеньевна тяжело задышала.

– Но это же… надежный банк! Старый европейский банк! – вдруг выпалила она. – Почему любой… кто угодно… может влезть в мои счета?!

– Э-э, нет, – протянул Архипов, – вовсе не кто угодно. Кто угодно как раз не может. Да вы смотрите, смотрите.

Невесть откуда взявшаяся, по монитору прошла волна, и белые циферки на счетах вдруг стали стремительно отматываться назад.

Архипов закинул руки на затылок.

– Господи, что он делает?! – вскрикнула Инга. – Он крадет наши деньги! Прямо сейчас крадет! Да остановите же вы его!

Циферки все уменьшались – т-р-р-р, как будто колесо крутилось.

– Останови свою машину, ты, скотина, сука, пень березовый!! – И она бросилась на Архипова.

– Тихо! – Владимир Петрович перехватил разъяренную даму и толкнул в соседнее кресло. Она неловко плюхнулась. – Все уже кончилось. Смотрите.

Циферки замерли и больше не крутились. Волна снова прошла, но ничего не изменилось. Суммы на счетах уменьшились примерно вдвое.

Молодец напарник. Хоть и не Дон Джонсон, а Расул Магомедов.

Архипов взял за руку Машу.

– Что вы хотите?

Владимир Петрович посмотрел на Добромира:

– Вы оставляете нас в покое и забываете о том, что мы существуем в природе. Вы не навещаете нас, не поете нам псалмы, не присылаете нам книг. Вы не пасетесь ни в нашем доме, ни в его окрестностях. Взамен я возвращаю вам деньги. Если со мной или с Марией Викторовной и ее братом что-то происходит, к примеру, по дороге с вашей дачи или в Москве, деньги будут уведены немедленно. Ни смена банка, ни смена счета значения не имеют – вы больше их никогда не найдете. Вот и все.

– Все?! – крикнула Инга. – И больше ничего не хочешь?!

– Вы оставляете нас в покое, и дальше все идут своей дорогой. Заниматься вашим перевоспитанием я не намерен. Привлекать к делу милицию, профсоюзы и ФСБ не стану.

– А гарантии? – влез Сергей Борисович. – Где гарантии, что завтра вы денежки у нас не тиснете? Вы же вон как моментально все… расколупали!

– А нету никаких гарантий! – радостно заявил Архипов. – Кроме слова регента и бывшего запевалы!

Этот запевала-регент, вылезший из памяти, как будто помог ему, подмигнул хитрым глазом за треснувшим стеклышком пенсне.

– Пока вы выполняете обещание, мы тоже выполняем. Как только что-то происходит, деньги уходят и больше не возвращаются.

– Я вас прикончу, – трясясь от ярости, завопила Инга, – а потом найму лучших компьютерных хакеров и верну деньги.

– Валяйте, – разрешил запевала-регент, – лучшие хакеры очень дорого стоят. Кстати, двое самых лучших – это я и мой напарник. Вернее, мой напарник и я. Уж лучше его нету. Меня может обойти только он. А его – никто.

– Но ведь там сейчас осталась… ровно половина денег, – прохныкал Сергей Борисович Ослов, – половина!

– Утречком все вернется на место, – уверил его Архипов, – если, конечно, наше соглашение вступит в силу. Если нет, ничего не останется. Последнее отберем.

– Как я понимаю, – задумчиво сказал Добро-мир, – вы не беспокоитесь, что мы наймем… профессионалов, которые вас… физически устранят.

– Нет, – покачал головой Архипов, – не беспокоюсь. Я о вас знаю все. Сколько раз в день вы посещаете сортир, согласно медицинской карточке. Прощу прощения за прозу жизни. Вы меня физически устраните, потешите самолюбие. Потеряете все деньги, налаженный бизнес и свободу. Разве легальные религиозные организации имеют право на сделки с недвижимостью? В своем деле я виртуоз, Анатолий Петрович. Я в МФТИ учился, а не в житомирском педучилище. Все ваши данные немедленно уйдут в МВД, если я в определенный день и час не нажму на определенные кнопки. Но МВД-то ведь не главное! Главное, денежки ваши я контролирую!

– Вы… ловкий человек, господин Архипов.

– Куда мне до вас, господин Безсмертный! Одно хорошо – хором не пою.

Добромир задумчиво поболтал в стакане остатки янтарной жидкости.

– Выхода у нас нет. – Он пожал плечами и посмотрел на верных соратников. – Мы вынуждены…согласиться.

– Я… я не согласна! – Инга Евгеньевна вскочила, вырвала у Добромира стакан и швырнул его на пол. На толстом “житомирском” ковре стакан не разбился, а покатился, проливая тоненькую неприлично желтую струйку, описал широкий полукруг и остановился возле Витька.

Витек поднял стакан, дунул в него, с сожалением понюхал и конфузливо вернул Добромиру.

– Хорошо, – не обращая на Ингу никакого внимания, подытожил Архипов. – Значит, договорились. Держим нейтралитет. Пожалуй, с вашего разрешения, мы поедем. Сергей Борисович откроет нам ворота?

– Проводи, – мрачно велел Добромир.

– Да, – хлопнув себя по лбу, вскричал Владимир Петрович, – ребята! Я забыл. Есть еще один счет, номер четыре. Сначала деньги приходят на него, а потом уже на остальные три. Их, кстати, там довольно много. Сказать, чей счет, или не надо?

Все трое смотрели на него. У Сергея Борисовича даже рот приоткрылся.

– Не буду, – громко решил Архипов, – а то еще поссоритесь! До свидания, дамы и господа. Нет, надеюсь, что прощайте!

Тинто Брасс первым сбежал с крыльца, следом Владимир Петрович выволок Машу.

– Ты вор! – заорала в “зале” Инга Ставская. – Ты… ты крадешь у нас, подонок!

– Почему я?! – завизжал в ответ “просветленный”. – Может, это ты крадешь! Или он?! Это он!

– Я давно подозревала что-то в этом духе! Ты же ничего без меня не можешь, слизняк, тупица! Кто все придумал?! Кто имя тебе придумал?! Кто идею придумал?! А ты… воруешь?!

– А ты, ты! – затявкал Сергей Борисович. – Ты тоже… ты никогда ни с кем не хотела делиться! Хотя книги – это моя идея!.. А ты… лишь бы урвать…

Архипов прикрыл за собой дверь в дом, и крики отдалились.

– Ну что? – спросил он и посмотрел на Машу. – Ворота сами откроем? Боюсь, они долго теперь будут разбираться.

– Ты победил их, – выговорила она с трудом, – ты их победил.

– Ну да, – согласился Архипов несколько удивленно. – А ты как думала?

* * *

Архипов проснулся оттого, что солнце, свернувшись в маленький горячий клубок, влезло ему в нос и стало там кататься.

Архипов чихнул и проснулся.

Везде было солнце – на полу, в радостных и чистых оконных стеклах, в шевелящейся шторе, которую отдувал ветер, и вообще во всей архиповской жизни.

Тинто Брасс поднял башку, посмотрел на солнце и смачно зевнул.

– Привет, – сказал ему Архипов.

“Привет, привет, – отозвался Тинто. – Повеселел малость, хозяин?”

– Сейчас бегать пойдем.

Архипов немного покатался по кровати, чтобы расправились капризные мышцы спины, потянулся и поднялся. Спина не болела, ее только потягивало слегка, как будто после тяжелой работы.

Впрочем, вчера у него была очень, очень, очень тяжелая работа.

Главная составляющая его тяжелой работы спала теперь на диване в гостиной, и Архипов осторожно прокрался мимо нее, чтобы не разбудить.

На улице было тепло и весело, недаром давешний ветер нес с собой запахи тропических цветов. Асфальт высыхал, немногочисленные машины казались яркими и блестящими, и весь Чистопрудный бульвар сиял и как будто грелся под утренним солнцем, предвкушая хороший день.

Старуха-армянка помахала Архипову рукой из своей будки, и он на ходу поклонился ей. Даже металлическая цепь Тинто звенела как-то не так, как обычно.

Ничего вчера не вышло.

Хоть он и уговаривал себя, что все в порядке, все равно собственная святость полночи не давала ему спать.

Расул Магомедов испарился неведомо куда, как только Архипов открыл дверь и впустил Машу в квартиру. Даже спасибо сказать не успел – спохватился, а Магомедова и след простыл.

Могущественный джинн вернулся в свою лампу и тихо посмеивался оттуда.

Макс Хрусталев, увидав сестру, немедленно разинул рот и уставил глаза и даже мужественно терпел ее объятия и поцелуи, а потом все лез с какими-то идиотскими расспросами, вроде того, как именно и кому именно Владимир Петрович “врезал”. Восточной деликатности в нем не было и в помине.

Думая только о том, как он проведет остаток ночи, Архипов усадил спасенную “сироту” на диван, захлопотал об ужине и горячем чае, а потом оказалось, что она спит – прямо сидя, в свитере и туфлях. Когда Архипов стал подсовывать ей под голову подушку и накрывать ее пледом, она моментально повалилась на бок, подтянула ноги, и стало ясно, что никакими своими заботами он ее не разбудит, а будить ее “просто так” не позволяла совесть.

Он выдал Максу тарелку с едой и стакан сока и выпроводил на матрас “Уют-2000”.

Вот и вся романтика!

Тинто Брасс натянул поводок, сделал вид, что погнался за толстым голубем. Архипов отряхнул со лба пот.

Даже мысль о том, что, в сущности, ничего не кончилось – все осталось также неясно, тревожно и странно, как было два дня назад, – не испортила ему настроения.

Больше того – рассмотрев Добромира и его верных соратников, так сказать, с близкого расстояния, Архипов уверился в том, что к смерти Лизаветы, равно как и к смерти Маслова, они вряд ли имеют отношение.

У них был бизнес – “новообращенные” вполне добровольно отдавали им квартиры в обмен на дома в Вятской губернии, а убийства, скорее всего, очень скоро выплыли бы наружу, и налаженная, безопасная, прибыльная схема оказалась бы под угрозой.

Зачем убивать?

Проще отказаться от какой-нибудь строптивой “квартировладелицы” или “квартировладельца” и найти другого. С Машей все вышло иначе, потому что, как выяснилось, там примешивался личный интерес “просветленного”.

Ни в одном документе “Пути к радости”, которые Архипов успел просмотреть, он не нашел никаких намеков на “физическую ликвидацию”. Больше того, не существовало никаких подозрительных личностей, которым бы выплачивались большие одноразовые суммы – допустим, за эту самую “ликвидацию”. Все расходы были более или менее очевидны, и дележ прибылей был достаточно прозрачным – киллеру там не вклиниться.

Машу Тюрину напугали до того, что при одном только упоминании “Пути к радости”, глаза у нее становились бессмысленными, как у куклы, и она переставала соображать от страха. Она верила, что “они убили тетю” и непременно убьют ее.

Больше того, Лизавета тоже была уверена, что ее убьют, потому и пришла тогда к Архипову и взяла у него расписку!

Кто ей угрожал? Добромир с компанией? Вряд ли. Они должны были всячески ее ублажать, чтобы именно им, а не приемной дочери она оставила квартиру. Или все-таки угрожали?

А дальше начиналось самое непонятное – смерть юриста Маслова от удара ножом с каббалистическими символами на черной пластмассовой ручке. Смерть прямо на ковре в гостиной Лизаветы Григорьевны Огус, ныне покойной.

Откуда он взялся в гостиной? Как он попал в квартиру? Кто его убил?!

По всем признакам, сирота Маша Тюрина убить его не могла – на вокзале ее подхватили Витек и его приятель Гога, пристегнутый вчера к унитазной трубе, – эта мысль доставила Архипову неизъяснимое удовольствие – и оттащили ее в Чертаново, в гадкую квартиру на десятом этаже, и швырнули на бугристый матрас, и привязали к батарее.

Вряд ли они выпускали ее, чтобы она могла без помех прикончить юриста Маслова!

Тогда кто? И зачем он пришел в квартиру? И кто открыл ему дверь? А если он сам открыл, откуда взял ключи? И какое вообще отношение юрист Маслов имел к Лизаветиной квартире или к Маше Тюриной? Да, у него находилось завещание, которым он потрясал перед носом у Архипова и Леонида Иосифовича Грубина, но, по идее, у него должен бы иметься еще десяток дарственных и завещаний “направляемых в природу”! И что же, во все квартиры он наведывался просто так? Или он просто квартирный вор?

И еще.

Кто открыл квартиру в ту ночь, когда на сцене появился Макс Хрусталев? Он ведь как-то вошел! Кто ее открыл? Чем и зачем? Из квартиры ничего не пропало, Маша заметила бы.

Кстати, Маша уверена, что ночью ее квартиру навещали гости из “Радости”, но Архипов категорически не понимал, что именно они могли там делать? Охотиться за завещанием номер два? Так оно лежало в конторе, а не в квартире! Тогда что? Опять неведомые и загадочные квартирные воры?!

Пот уже не тек, а катился, заливал глаза.

Он должен поговорить с ней. Поговорить серьезно и обстоятельно. Вспомнить все детали. Сопоставить все мелочи.

Знать бы еще, как это делается, черт побери! Вот втравила его Лизавета!

Он повернул, перебежал через почти пустой бульвар и двинулся в сторону дома.

Вот еще что.

Он разговаривал с Лизаветой два раза – то есть два раза после того, как она умерла.

О господи!

Ладно-ладно.

Допустим, он разговаривал с Лизаветой два раза. Ну, ему так показалось. Оба раза Лизавета выражалась в своем духе, заимствованном у Добромира, благодарила Архипова за заботу о “сироте” и еще сказала нечто непонятное.

Во-первых. Каждый получает по заслугам, и никто не может быть в обиде. Это о завещании. Что она имела в виду? Что для Маши больше всего подходят картины ее покойного супруга, а вовсе не громадная квартира в самом центре старой Москвы? А вчера она опять сказала ему, что “вся ее любовь помещена в сиротку”! Выходит, сиротку-то она любила? Зачем тогда сказала, что каждому по заслугам?

Во-вторых. Вчера вечером во дворе в Чертанове всплыла еще какая-то книга. Что за книга? О чем она говорила? До этого шел разговор о струнах вселенной, на которых играет душа, а потом Лизавета перешла непосредственно к книге. Если речь идет о книге вселенной, которую читает душа, это одно дело. А если о какой-то реальной – совсем другое.

Зачем-то ведь она являлась оттуда, где теперь пребывает, и толковала с ним, и сетовала по поводу его промоченных ног!

Архипов ввалился в подъезд, прогарцевал мимо Гурия Матвеевича, уже взбодрившего свой утренний самовар и выставившего на стол очередную литровую банку с вареньем, и вызвал лифт.

Пока лифт ехал, Владимир Петрович нагнулся и крепко вытер мокрое лицо полой майки.

– Доброе утро, Владимир Петрович! Хорошего вам дня!

Интеллигентные пенсионеры Гуня и Елена Тихоновна вежливо улыбались.

– А мы вот на бульвар, пройтись. Что Маша, Владимир Петрович?

– По-моему, все в порядке.

– Да, но она исчезла! – тревожным шепотом доложил Гаврила Романович. – И молодой юноша вместе с ней! Слава богу, хоть подозрительных личностей больше нету. Кстати, вы… ничего не узнали, Владимир Петрович? Я имею в виду о мерах, которые мы должны предпринять, чтобы обезопасить, так сказать, себя и свой подъезд?

– Я уже все обезопасил, – успокоил его Архипов. – Тинто, вперед! И себя, и вас, и подъезд.

– А Маша? – подала голос Елена Тихоновна. – Где же Маша?

– Она… ездила с братом на два дня к родственникам, – на ходу сочинил Архипов. – Сегодня возвращается.

– Как – к родственникам? – поразилась Елена Тихоновна. – К каким родственникам? Машенька – сирота!

Двери лифта бесшумно сомкнулись, закрыв недоумевающие пенсионерские лица. Архипов вздохнул. Ну, что он может им объяснить? Ничего он им объяснить не может!

Тинто Брасс понюхал воздух на площадке, подошел к двери в квартиру и посмотрел вопросительно.

“Что там делает эта девица? Зачем ты ее там оставил? А что, если она валяется на моей круглой подушке?!”

– Да ладно, может, еще и не валяется, – утешил его Архипов и распахнул дверь.

Маша Тюрина на круглой подушке не валялась. Ее вообще не было видно, зато в ванной сильно и равномерно шумела вода.

– Это… хто?! – донесся из тренажерной комнаты заспанный голос бдительного Макса.

– Хде? – осведомился Архипов, стаскивая кроссовки.

Макс испуганно примолк.

Вот вам и “холостяцкий флэт”, вот вам и private life, вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Развеселившись, он постучал в ванную. Вода немедленно перестала течь.

– Але! – крикнул Архипов. – Может, халат дать? После некоторой паузы Маша от халата отказалась. Архипов налил воды в чайник и оценил запасы еды, которые давно не пополнялись. Были несколько яиц, сморщенный от долгого лежания толстый стручок красного перца, банка неопределенных грибов и пакет молока.

Пожалуй, этим семью не прокормишь.

– Прости, пожалуйста, – за спиной у него сказала Маша, – я думала, что до тебя успею.

– Что?

– Я заняла твою ванную. Я думала, что успею, но ты… быстро бегаешь.

Архипов закрыл холодильник и посмотрел на нее – в первый раз за это утро.

Свеженькая, розовая от воды, влажные волосы заложены за уши, одета в джинсы и Любанину кофтенку, в которой раньше щеголял брат Макс, и пахло от нее славно – парфюмерией и чистой кожей.

Архипов все смотрел на нее. Подбежал Тинто Брасс и тоже стал смотреть.

Длинные пальцы нервным движением застегнули пуговку у горла и потянули за короткие рукава, как будто надеясь вытянуть их до запястий. Потом она переступила с ноги на ногу. Смотреть дальше было уже неприлично, но Архипов все смотрел.

Тогда Маша вдруг решительно подошла к нему, потеснив Тинто, взяла горячей рукой за шею, и поцеловала в губы, и прижалась крепко, и свободной рукой обняла за пояс, за мокрую майку, под которой по спине все еще лился пот, и ее щека оказалась совсем рядом – она была только чуть ниже высоченного Архипова, – и, оторвавшись, чтобы перевести дыхание, он поцеловал царапину у нее за ухом, и перехватил ее руку, забравшуюся под майку, потому что вдруг застеснялся того, что он такой потный и мокрый, и еще небритый, и вообще…

– Я так за тебя боялась, – быстро сказала она, – в той квартире. Я думала, что ты придешь на встречу, и они тебя тоже свяжут и будут… унижать. А потом убьют. Я думала, что меня убьют, и не боялась, а за тебя боялась и за Макса.

– Это здорово, – пробормотал Архипов, не слышавший ни слова, – просто здорово.

– …Что?..

Целоваться, оказывается, было гораздо проще, чем говорить, и они опять стали целоваться.

Тинто Брасс плюхнулся на задницу, подумал и задней лапой неловко почесал ухо.

Ну и дела – вот что означал этот жест. Как это все, право, неожиданно, ребята!

– Ты никогда не обращал на меня внимания.

– Не обращал.

– Почему?

– Не знаю.

– Ты меня просто не видел.

– Не видел.

– А помнишь, ты приходил к нам чай пить?

– Помню.

– Вы с тетей сидели, и у тебя было насмешливое лицо, а я так сердилась, что ты над ней смеешься. Мы потом с ней поссорились. Я ей говорила, что она все придумывает, что никакой ты не хороший человек, что ты над ней просто… издеваешься.

– Я не издевался.

– Я вам чай подавала и плетенку с печеньем высыпала тебе на брюки, а ты все равно меня не заметил.

– Не заметил.

– Почему?

– Что – почему?

Архипов поднял ее за узкие бока и посадил на стойку, так что она стала выше его, зато прямо перед его носом оказалась упругая грудь, прикрытая Любаниной розовой кофтенкой, и атласная шея, и он уже чуть не добрался до всего этого, как вдруг что-то загрохотало у него за спиной, как будто случился горный обвал, и он некоторое время соображал, что это такое и где он находится, потому что смутно ему помнилось, что ни в каких горах он быть не может, а потом еще раз загрохотало, и Машу со стойки как ветром сдуло.

Он даже застонал тихонько от разочарования.

Брат Макс поднимал штангу.

Следом за Машей Архипов воздвигся в дверном проеме и обнаружил мальчишку, лежащего спиной на узкой кожаной скамейке. Вес, надетый на гриф и рассчитанный на Владимира Петровича Архипова, Макс Хрусталев никак не мог взять, даже если бы он подключил к себе все существующие в природе батарейки “Энерджайзер”.

Штанга поднималась в пазах сантиметров на пять и с грохотом обрушивалась обратно. На сосредоточенном лбу Макса выступили крупные капли пота, а на руках вздулись толстые вены.

– Ох-хо-хо, – сказал Владимир Петрович, – вот беда.

Штанга снова с грохотом упала, и Макс вскочил с узкой скамейки.

– Здрасти.

– Будь здоров, – поздоровался Архипов, – тренируешься?

– Чего?.. А нет, это я так.

– Если так, то надо вместо четырех один диск поставить.

Макс презрительно пожал плечами:

– Один не интересно.

– Нисколько не интересно. Семь потов сойдет, пока триста раз выжмешь.

– Ско-олько?!

– Столько.

– Маньк, знаешь, он каждый день качается! – похвастался Макс Владимиром Петровичем. – Сам сказал. Я тоже… попробовать хотел.

Маша подошла и погладила мальчишку по голове. Он хмуро глянул на Архипова и вывернулся.

Все ей представлялось, что она видит того, которому год и который мусолил рогалик, а потом ковылял по берегу озера, держа в руке прутик, и было очень тихо, и холодно, и лист, падая, шуршал и цеплялся за голые ветки, и во всем мире они были одни, и он хохотал, разевал младенческий розовый ротишко с четырьмя зубами и от хохота валился на спину в пожухлую траву, а она поднимала его и отряхивала сиротское коричневое пальтецо, а потом в сумерках они катили домой, и рогалик был съеден, а дома их никто не ждал.

А потом ее увезли в Москву, а он остался. На целых пятнадцать лет.

Архипов вдруг увидел, что они похожи – брат и сестра. Просто удивительно похожи. Наверное, раньше он не замечал, потому что не обращал внимания.

Как она ему сказала – ты никогда меня не видел?

– Володя, тебе, наверное, на работу надо, – вдруг спохватилась она. – Сейчас я быстро приготовлю завтрак… или ты не завтракаешь?

– Завтракаю.

– Тогда я сейчас приготовлю. Или нам… лучше уйти?

– Вам лучше глупостей не говорить, – посоветовал Архипов.

Ему непременно нужно поговорить с ней. Он был уверен, что в свою квартиру она не должна возвращаться, но как сказать ей об этом, не знал.

Все дело в том, Маша, что в ваше отсутствие я нашел в вашей квартире труп. Трудно объяснить, зачем меня туда понесло, но тем не менее понесло, труп я нашел, а потом вывез и бросил на дороге, потому что думал, что это вы юриста прикончили.

Кстати, это вы или все-таки не вы?

Замечательно.

Рассердившись, Архипов ушел в ванную и захлопнул за собой дверь.

Целоваться нельзя – брат Макс в любую минуту может их застать. Поговорить негде – в “холостяцком флэте”, оказывается, совершенно невозможно уединиться. О том, чтобы соблазнить ее, можно смело забыть – он еще не до конца “исполнил свой долг”, а она “бедная сиротка”, напуганная гадкими людьми.

Вот черт побери!

Или вовсе не рассказывать ей про труп?

Когда он вышел из ванной, оказалось, что Маша уже приготовила завтрак – гигантский омлет с грибами и красным перцем, кофе и сок.

Архипов вытаращил глаза.

Она сидела за стойкой и вскочила, как только он появился в дверях. На стойке стояли три чашки, три стакана и три тарелки. Оранжевый сок в стаканах сиял электрическим светом. Кофе пах так вкусно, как пах только, когда его варила мать, сто лет назад. Омлет золотистым краем вылезал из широкой сковороды. Тинто Брасс ухмылялся на своей круглой подушке.

– Э-э… садись, – пригласила Маша и покраснела. Издалека доносились размеренные удары – Макс Хрусталев поднимал и бросал штангу. “Все-таки снял диски”, – понял Архипов.

– Тебе… кофе с молоком?

– Черный.

По утрам он никогда не пил сок, только немного французской минеральной воды. Осознав, что смотрит на сок с некоторым отвращением – вот до чего довел “уютный холостяцкий флэт”! – Архипов залпом выпил полстакана.

– Маша, я хочу, чтобы вы некоторое время пожили у меня, – бухнул он и уставился в свою чашку.

– Зачем? – не поняла она.

Положила ему омлет, и пристроилась рядом, и положила на стойку худые локти, и придвинула к себе свою чашку, и положила сахар, и помешала серебряной ложечкой, по которой скакал солнечный зайчик, – как будто этим утром началась в его доме та самая “настоящая жизнь”, о которой он печалился так недавно.

– Разве… все не кончилось, Володя?

– Я не знаю, – ответил Архипов, рассматривая свою новую “настоящую жизнь”, – точно не знаю.

– Как?! А разве вчера…

– Маш, все, что было вчера, закончилось. В этом как раз никаких сомнений нет.

– А в чем у тебя… сомнения?

Архипов отхлебнул кофе и принялся за омлет.

– Откуда у Лизаветы взялся нож? Она притащила мне нож и сказала, что он предвестник смерти. Дождь кровавый, затмение небес, все дела. Где она его взяла, ты не знаешь? Она мне сказала, что он появился сам по себе и она нашла его под своей кроватью.

Глаза у нее вдруг стали круглыми и похожими на глаза Макса.

– Ты видела этот нож, Маша?

– Я… видела. С черной ручкой, а на ручке что-то вырезано такое… непонятное. Она очень испугалась, когда его нашла. Вернее, я его нашла.

– Как?! Ты нашла?!

– Ну да. Я убиралась и вытащила этот нож у нее из-под кровати. И спросила у нее, что это такое. Я думала, может, так и должно быть. Может, она его специально положила. Она любила всякие… таинственные предметы. Мне всегда казалось, что она в них играет. Как в куклы.

Вот это да. Нож нашла Маша.

Опять Маша. Все время Маша.

– Куда ты его дела потом?

– Нож? Никуда не дела. Тетя так страшно побледнела, схватилась за сердце, я побежала за каплями Ворчала, они ей всегда помогают. Помогали. Ну вот. А потом она мне сказала, чтобы я забыла про этот нож. Как будто я никогда его не видела. А когда она… умерла, я его выбросила.

Архипов схватился за спину.

– Что с тобой? – спросила она, проследив за его рукой. – У тебя… болит спина?

– У меня всегда болит спина. Куда ты его выбросила?!

– Володь, а что с твоей спиной? Может, надо врачу показаться? Или курс пройти? Массажа или лечения?

– Куда ты его выбросила?!

Нож с черной ручкой торчал из бока юриста Маслова. Архипов вытащил его, завернул в пакет и сунул к себе в письменный стол – умник!

Откуда он взялся снова, если она его выбросила?!

Или?.. Или, черт побери, он появляется сам по себе, предвещая смерть?!

– Маша, куда ты дела нож?!

Она все смотрела, как он держится за спину.

– Я… завернула его в несколько газет и отнесла на работу. У нас там есть такая специальная помойка, ее возят на утилизацию. Ну, шприцы, просроченные препараты, тара… Я сунула его туда. А вечером даже посмотрела, забрала машина или нет.

– Забрала?!

Она кивнула.

– А что такое, Володь? Почему ты спрашиваешь?

Потому что этим ножом убили Евгения Ивановича Маслова. А накануне вечером именно об этот нож, который ты выбросила в “специальную помойку”, Макс Хрусталев порезал руку, когда ползал в темноте по полу. Порезал сильно. На полу под диваном осталось засохшее пятнышко.

Архипов был уверен, что нож должен лежать под Машиной кроватью. Он даже искал его там. Раз он предвещал Лизаветину смерть под Лизаветиной кроватью, значит, под Машиной он должен был предвещать Машину. Архипов считал, что кто-то из “Пути к радости” таким образом, запугивал Лизавету, а потом тем же способом решил запугать и несчастную “сироту”.

Пятно оказалось под диваном в гостиной, Макс порезался именно там. Нож лежал в гостиной, а не в ее спальне.

Чью смерть он предвещал под диваном в гостиной?!

Откуда он взялся под диваном, если она на самом деле сдала его в утилизацию?!

– Подожди, – велел Архипов и отодвинул стул.

– Что?

– Подожди секунду.

Он выскочил в коридор, распахнул дверь в свой кабинет, зашел, подумал и заперся на замок.

Нож лежал в письменном столе, заваленный пухлыми справочниками и старыми бумагами.

Архипов выдвинул ящик и некоторое время не решался сунуть туда руку. Что-то страшно ему стало. А что, если… Что, если из его стола он тоже… ушел? Ушел предвещать чью-нибудь смерть.

Дождь кровавый и затмение небес. Отбойный молоток на бульваре. Силы зла и три плана бытия.

Позвоночник будто сверлили дрелью.

Архипов сунул руку. Только справочники, растрепанные и пухлые. Только справочники, и больше ничего. Попалась какая-то целлулоидная папка, Архипов в нетерпении отпихнул ее в сторону. Опять справочники.

Спине стало холодно и влажно.

Есть. Нашел.

Он быстро и внимательно ощупал пакет.

Внутри точно был нож, и ручка прощупывалась и… лезвие. Достать и посмотреть Архипов не смог себя заставить.

Он завалил пакет справочниками, задвинул ящик и с трудом выпрямился.

Этот нож на месте.

Владимир Петрович вернулся в гостиную, где Маша препиралась с Максом, который ни за что не хотел идти в душ после своих тяжелоатлетических упражнений.

– Да чего опять мыться-то! – скулил он. – Каждую минуту мыться – мозоли набьешь!

– Быстро в ванну! – рявкнул Архипов. – Быстро в ванну и есть, мы уезжаем.

Брат и сестра посмотрели на него в изумлении.

– Чего? Куда… уезжаем?

– Значит, так, – сказал Архипов – вожак стаи, – если ты у меня живешь, значит, ты должен работать. Шляться без дела целое лето я тебе не позволю. Моешься, одеваешься – и на работу. Быстро!

От неожиданности Макс Хрусталев отчетливо икнул.

– Ка… какую работу? Штукатурить, что ли?

– Штукатурить, что ли, будешь на исторической родине. У меня штукатуры не работают. У меня работают компьютерщики.

– Я… того… не… не умею я, вы же знаете!

– Научим, – мрачно пообещал Архипов. – Ну, давай-давай, шевелись!..

Макс вдруг сорвался с места и, топая, ринулся в ванную.

– Он поедет… с тобой? – растерянно спросила Маша.

– Да! Он поедет со мной!

– Ты станешь… учить его работать?!

– Я, – язвительно сказал Владимир Петрович, – не стану. Я не Макаренко и не этот… как его… знаменитый педагог Ушинский. Ребята научат. Без меня. Будет делом заниматься, а не по улицам фордыбасничать!

– Володя…

– Маша, когда ты сдала тот нож в утилизацию?

Она помолчала немного, как будто не сразу сообразила, о чем он спрашивает.

– Тот нож?

– Да. Тот нож, который ты нашла под кроватью у Лизаветы.

– Как только ее похоронили. В тот же день. У меня дежурство было, и я главного упросила, чтобы он не искал мне никаких замен. Я думала, что если одна останусь дома, то обязательно… с ума сойду. И страшно мне было. Очень страшно.

– А ты… все время одна находилась? Тебя никто не навещал?

Маша вдруг улыбнулась:

– Ты меня навестил. Разговаривал снисходительно и предлагал чай, кофе и соленые огурцы.

Архипов тоже слегка улыбнулся в ответ. Он думал о другом и подачу не принял.

– А кроме меня?

– Господи, Володя! Заходила Елена Тихоновна. Гурий Матвеевич какой-то журнал принес. Внизу оставляют, бесплатные, а он их зачем-то разносит. Олег Якименко, это… хирург наш.

– Ваш? – уточнил Архипов.

– Ну… наш, больничный…

– Сколько всего ключей от квартиры? Одна связка у тебя, вторая у Лизаветы, третья у соседей. Еще были?

– Не-ет, – протянула Маша убежденно, – не было.

– Точно?

– Точно. Вообще у нас были две связки, а потом мы решили сделать третью, для соседей. На всякий случай, ну, и чтобы Елена Тихоновна приходила делать уколы. А там один ключ очень сложный. Просто какой-то необыкновенный. За него слесарь сто рублей взял, представляешь? Я тете говорила, что лучше б мы вообще без ключей сидели, чем такие деньги платить! А она надо мной смеялась.

Архипов быстро и сосредоточенно соображал.

– Так. Новые ключи вы соседям отдали?

– Нет, новые я себе оставила. Он один ключ хорошо сделал, как раз который сложный, а второй не очень, его все время в замке… закусывает. Это тетя так говорила. Ну вот, я его и взяла себе, а то, думаю, Елена Тихоновна ни за что не откроет!

– То есть новые ключи остались у тебя, а старые ты отдала соседям. Правильно?

– Ну да. А что, Володя?

– Ничего, – ответил Архипов. – Ничего.

Ключи, полученные им от Гаврилы Романовича, были совершенно новыми, блестящими сальным металлическим блеском. Выходит, слесарь сделал две пары новых ключей?! Одни были у Маши, вторые у соседей. Где находилась третья – старая – связка, которую Маша отдала Гуне и Елене Тихоновне?! Как у них оказались новые ключи, если Маша отдала им старые – которые не “закусывало” в замке?!

Как это выяснить? Архипов не знал никаких других способов выяснения, кроме “задать вопрос – получить ответ”. Еще он понятия не имел, как узнать, правда или ложь то, что предлагается ему в качестве ответа!

– Маш, а что за слесарь делал ключи?

– Господи, да наш! Дядя Гриша, с пятого этажа! Володь, но он уж точно не имеет никакого отношения к… нам! Тетя его не любила, она вообще алкоголиков на дух не переносила, внуков его жалела, ну… и все. Он тут ни при чем.

– Посмотрим.

– Что?

– Посмотрим, говорю. А ты точно помнишь, что отдавала соседям старые ключи?

Мария Викторовна Тюрина нетерпеливо и выразительно фыркнула:

– Да. Помню.

– Маша, не ходи пока домой, – распорядился Архипов, – посиди здесь.

– Зачем?!

– Маша, я тебя прошу! – Владимир Петрович поднялся и одним глотком допил кофе. – Домой не ходи. А лучше… дай мне свои ключи.

Она недоверчиво улыбалась – не верила, что он не разрешает ей идти домой и даже хочет забрать у нее ключи.

– Володь, это как-то странно. У меня там вещи, одежда… Я… в этой кофте… Она, конечно, славная, спасибо тебе большое, но…

Архипов закинул голову и захохотал:

– Пожалуйста! Только бог с ней, с кофтой. Отдай мне ключи, и все дела. Ну, просто чтобы я был спокоен.

Она пожала плечами. Помедлила, а потом неловко полезла в передний карман.

– Вот. Держи. – Ключи тоже были совершенно новые. – Ты хочешь… поменять замки?

– Зачем? – не понял Архипов.

Она пожала плечами и сказала фальшиво:

– Ну, теперь это все-таки твоя квартира.

– А-а, – протянул Владимир Петрович, – это точно. Моя.

Он ничего не станет ей объяснять. Почему, черт возьми, он должен еще и оправдываться?!

Он и так только и делает, что занимается ее делами, спасает ее от полоумных сектантов, беседует с ее почившей тетушкой, которая навещает его в виде привидения, тащит на работу ее братца, только чтобы братец не влип ни в какие неприятности, хотя ему-то, Владимиру Петровичу Архипову, какое до этого дело?!

Он отвезет Макса на работу, попросит Магомедова за ним присмотреть, а сам вернется и кое-что выяснит. Хотя бы судьбу четвертой связки ключей. Кстати, судьбу третьей тоже неплохо бы выяснить.

– Маша, а где Лизаветины ключи? Она опять пожала плечами:

– Дома. В коридоре, с правой стороны, как висели, так и висят, я их не трогала.

– А… сколько ключей на связках?

– На моей и на тетиной по три, хотя мы на нижний замок почти никогда не закрывали. Один раз закрывали, когда года четыре назад в отпуск ездили, в Прибалтику. А у соседей два. Им третий все равно не нужен, раз мы не закрываем.

Куда, черт возьми?! Куда можно приткнуть нож с каббалистическими символами, круг с белым воском, труп юриста, бурое пятнышко под диваном в гостиной?!

К “Пути к радости” приткнуть никак не получалось.

Теперь еще добавилось: новые ключи, которых оказалось неожиданно много, и “специальная помойка”, куда был выброшен страшный нож и откуда он появился снова, чтобы убить юриста Маслова.

И еще что-то крутилось в голове, какая-то странность, которая была когда кем-то сказана или где-то увидена, но теперь никак не вспоминалась, и оттого, что она не вспоминалась, казалось, что все дело именно в ней. Вспомнить бы – и все прояснится.

Макс Хрусталев выскочил из ванной – причесан волосок к волоску на две стороны, а-ля приказчик из бакалейной лавки, надушен “Хьюго Боссом” сверх всякой меры, – стоя проглотил свою порцию омлета, захлебнул его своей порцией сока, кинулся к двери, быстро обулся в раздолбанные кроссовки и замер.

Приготовился идти на работу.

Архипов нехотя вылез из-за стола.

Одно его утешило – все ключи теперь были у него, кроме тех, которыми владел убийца.

“Найдите человека, у которого есть еще одна связка ключей, – подумал Архипов философски, – и вы найдете убийцу”.

Очень просто.

На работе он сдал Макса в компьютерный отдел, зашел к Магомедову, попытался выразить благодарность и признательность, встретил в его лице насмешливую и равнодушную холодность, все равно покланялся, сколько мог, не забывая, однако, о том, что вожак стаи именно он.

– Посмотри за моим парнем, Расул, – попросил он напоследок. – Он в компьютерном отделе. Пусть они его учат не балду гонять, а делу какому-нибудь. Он вроде не так чтоб совсем бестолковый.

Расул пожал плечами, что могло означать все, что угодно.

– Мне… нужно вернуться домой, – объяснил Владимир Петрович и вдруг покраснел. – Ненадолго.

– Почему ненадолго? – как-то слишком двусмысленно переспросил Расул. – Может быть, придется как раз надолго?

– Нет, – отрезал Архипов.

Может, нужно добавить: это не то, что ты думаешь? Я еду не на романтическое свидание, а на поиски кровавого убийцы?

– Езжай, – разрешил Магомедов и уставился в монитор. – Только ты, Владимир Петрович, глаза все время держи открытыми и уши тоже не зажимай. А за парня не беспокойся.

– Ладно.

– Нашел кого? – невозмутимо спросил Магомедов.

– Нет, – ответил Архипов в сердцах, – никого и ничего. Только я уверен, что Анатолий Петрович Без-смертный тут ни при чем, правда.

– С чего это ты так уверился?

Архипов зачем-то вытащил стул из-под длиннющего переговорного стола, водрузил в центр ковра и сел на него верхом, напряженно выпрямив спину.

– Во-первых, нет никаких следов убийств. Выходит, они только Лизавету прикончили? Почему? Во-вторых, ни нож, ни круг, ни каббалистические символы не присутствуют ни в обрядах, ни в ритуалах. У них там все больше лес, поле, земляничная поляна – солнца свет… Я вообще не понимаю, откуда он взялся, этот нож?! И с чего она решила, что он – предвестник смерти?!

– Может, ей подсказал кто? – спросил Расул медленно. – Кто мог ей подсказать?

– Маша, – злобно выпалил Архипов, – Маша вполне могла! Маша все могла! А Лизавета мне сказала, что каждый получил по заслугам! То есть ей как раз подходят три картины покойного супруга, а никакая не квартира!

Тут он спохватился и едва сдержался, чтобы не зажать себе рот рукой.

– Что значит – сказала? – вопросил Магомедов с акцентом. – Когда сказала? Если сказала, значит, ты заранее знал про завещание?

– Я оговорился, – быстро оправдался Архипов. – Я пошутил.

– Пошутил?

Магомедов смотрел язвительно – уж это он умел. Голубые голливудские глаза прямо-таки изливали эту самую язвительность и прямо на Архипова.

– Есть кто-то еще, кто в этом замешан. Точно есть.

– Зачем замешан? – спросил Магомедов. – Ты про это не подумал – зачем? Получается, что никому выгоды нет, только тебе. Квартиру ты получил! Ну, религиозные братья тоже квартиру хотели, тоже выгоду видели, а еще какая выгода? Если не квартиру получить, тогда зачем ее… убивать? Какой-то нож придумывать, круг деревянный! А второй покойник откуда взялся? Он зачем приходил?

– И непонятно, как дверь открыл… – задумчиво произнес Архипов.

Расул сморщился.

– Э-э, дверь ни при чем, Владимир Петрович. Не с того конца смотришь. Как он дверь открыл – это вопрос… – Расул поискал слово. – … это вопрос технологии. А вот зачем он пришел – это вопрос принципа.

– Это точно, – согласился Архипов. Они помолчали.

– Поеду я, – заявил Владимир Петрович и поднялся. Спина сильно болела. – Спасибо тебе, Расул Казбекович.

Расул кивнул и снова уставился в монитор.

Архипову внезапно стало досадно, что партнер вот так равнодушно “бросает” его посреди дороги, состоящей из странных вопросов, загадок и каббалистических символов. Лучшего советчика, чем Магомедов, и представить невозможно, а он – раз, и уткнулся в свой монитор.

Конечно, Восток – дело тонкое: если бы Архипов стал упрашивать, Магомедов снизошел бы до него, а так – нет. У вас своя стая, а у нас своя, и тебе только кажется, что ты вожак обеих. Для того, чтобы напомнить Магомедову – и себе! – что ничего ему не кажется, а он на самом деле вожак, Архипов спросил холодно, вернул ли он Добромиру деньги. Расул кивнул, и Владимир Петрович вышел.

И все-таки есть что-то – или кто-то! – ради чего Евгений Иванович Маслов пришел в квартиру Лизаветы.

Архипов сел в машину, вытянул из замка ремень и замер, так и не защелкнув его.

Надо подумать, надо подумать… Недаром он лучше вех играл в “молчанку” и в “гляделки”. Он хорошо умел думать и сопоставлять. По крайней мере уверен, что умеет.

Отбросим “Путь к радости”. Отбросим, и все тут, и пусть как будто его вовсе нет.

Он долго мешал, и путался под ногами, и заниматся всякими гнусными штуками, но теперь представим, что его нет.

Что тогда есть?

Нож, круг, труп Маслова. Одна лишняя связка ключей, которая непонятно откуда взялась. У стариков должна быть старая связка, а та, которую они отдали Архипову, – новая.

Нож под диваном в гостиной. Об него порезался Макс Хрусталев. Поначалу Архипов был уверен, что все это шутки приверженцев “жизни в природе”. Теперь он так же уверен, что приверженцы ни при чем.

Очень простая мысль вдруг пришла ему в голову.

“Путь к радости” – прикрытие, зонтик, похожий на тот, что держала над головой Лизавета, когда приходила во второй раз. Зонтик видно, а Лизавету под ним – почти нет.

Кто-то сознательно и методично тыкал зонтиком Архипову в лицо, и он так и не мог как следует разглядеть, что происходит за ним. Похоже, Лизавете в лицо этот ktcnto тоже тыкал.

Маша до смерти боялась Добромира и компании и считала, что в смерти Лизаветы виноваты именно они и что ее, Машу, они тоже непременно прикончат. А потом еще прикончат Архипова – основного наследника – и Макса Хрусталева.

Лизавета перепугалась, когда Маша нашла у нее под кроватью нож. Почему она перепугалась?

Архипов отпустил ремень, который убрался обратно с негромким приятным звуком, завел мотор и тронул машину с места.

Вот он, Архипов, если бы нашел под кроватью нож, скорее всего устроил бы разнос Любане за то, что она везде расшвыривает кухонную утварь. А если бы Любаня стала проливать слезы и утверждать, что это волшебный нож и предвестник смерти, Архипов послал бы ее к врачу.

Странно, что нормальный человек – а Лизавета была, несмотря на чудачества, нормальной! – так испугался ножа под кроватью.

Выходит, она испугалась не просто ножа, а именно такого ножа? Выходит, она знала о том, что этот нож приносит несчастье – “приводит смерть”? Откуда она могла об этом узнать? “Путь к радости” ни в “обрядах”, ни в “ритуалах” ножи не употреблял. Откуда Лизавета могла узнать о ноже и круге с воском и рассказывать потом ему, Архипову, что, если круг использовался в ритуалах черной магии, значит, может быть использован снова как носитель, или конденсатор, или трансформатор отрицательной энергии?!

– Книга, – вслух подумал Архипов, – она сказала мне, что читала книгу.

“Хонда” вдруг вздыбила колеса и резко остановилась – светофор моргал красным. Какой-то большой человек на “Вольво” объехал Архипова, стал впереди и долго и неслышно говорил, что думает о таком способе торможения. Архипов сверху – “Хонда” была выше – смотрел прямо ему в лицо, и большой человек “разогревался” с каждой секундой. Книга. Лизавета читала книгу. Архипов думал, что она имеет в виду книгу души, которую читают струны вселенной, или книгу вселенной, на которой играют струны души, и как-то совсем выпустил из виду, что книга может быть абсолютно реальной – в переплете и со страницами. Нужно найти эту книгу. Узнать, откуда она взялась. Еще нужно узнать про лишнюю связку ключей. Откуда она взялась.

Еще нужно понять, откуда Евгений Иванович Маслов узнал про нотариальную контору Леонида Иосифовича Грубина и про то, что завещание будет оглашено в такой-то день и час? Откуда он это узнал?! О звонке Леонида Иосифовича знали Маша, Макс и Архипов. О Грубине знал еще дедок – вахтер…

Архипов никому ничего не говорил.

Маша с Максом? Опять?! Или дедок?

Архипов доехал до дома и не стал загонять машину за красные ворота, а кое-как приткнул ее к подъезду.

Что первым делом – книга или ключи?

Гаврила Романович и Елена Тихоновна жили на пятом этаже, так сказать, по пути, и Архипов решил начать с них.

Ясное дело, ни о каких дубликатах не было и речи.

– Вроде бы да, – пробормотала Елена Тихоновна, растерянно посмотрев на своего супруга, – вроде бы Маша действительно отдавала нам… старые ключи, а эти действительно… новые. Но, Владимир Петрович…

– Мы не знаем, откуда они взялись, – вступил Гаврила Романович и выпрямился, – мы как-то не обращали внимания. Ну, открывают и открывают…

И он посмотрел на жену. Жена посмотрела на него. Архипов вздохнул. Он чувствовал себя свиньей.

– Не волнуйтесь, – сказал он неловко. – Может быть, Маша все перепутала.

– Да-да, – откликнулась Елена Тихоновна, – конечно. Маша такая… рассеянная и, по-моему, знаете, не слишком умная. Медсестра есть медсестра, это все понятно…

Архипов был категорически не согласен с тем, что Маша Тюрина – дура. То есть, возможно, что она не знакома с теоремой Кронекера – Копелли, и даже наверняка нет, но дурой она не была совершенно точно.

– А дядя Гриша к вам не приходил? Ничего тут у вас не чинил?

– Приходил, – волнуясь, отвечала Елена Тихоновна, – и приходил, и чинил, и Ульяша у меня убиралась! Между нами говоря, убирается она очень скверно, но я всегда ее приглашаю, чтобы дать возможность, так сказать, честным трудом…

– Ну, на бутылку-то, конечно, честным трудом зарабатывать приятнее, – поддержал ее Архипов, – а если нечестным, так и водка пойдет поперек горла.

Коммунальный слесарь дядя Гриша, если только ему нужно заработать на бутылку, неважно, честным или нечестным путем, мог десять раз взять у них ключи и сделать десять дубликатов, они бы ничего и не заметили.

Для чего дубликаты дяде Грише? Решил ограбить Лизавету? Утащить полотна папаши Огуса? Или кто-то обещал ему за дубликаты заплатить? Например, Маслов Евгений Иванович?

Пенсионеры стояли и смотрели на него встревожено и в то же время уважительно, как собаки на временного хозяина, который заменяет настоящего, пока тот в отпуске, и они еще не знают точно, чего от него ждать, но должны как-то приспосабливаться, чтобы дождаться, когда же вернется настоящий!

Вряд ли Евгений Иванович заказал у дяди Гриши ключи. Откуда он узнал, что в подъезде имеется такой коммунальный слесарь, который вхож почти в каждую дверь? Один Архипов гонял его в шею, а остальные жалели и его, и супругу Сергевну, и внуков, Кольку и Леху.

– А когда Машенька… возвращается? – деликатно спросила Елена Тихоновна, и Архипов понял, что речь идет вовсе не о Машеньке, а о квартире. – Или она пока побудет… у родных?

– Елена Тихоновна, она возвращается сегодня, – сообщил Архипов терпеливо, – я вам уже об этом говорил. Квартиру я ей верну, не беспокойтесь.

– Вы благородный человек! – вскричал Гаврила Романович. – Позвольте выразить вам наше…

– Спасибо, – перебил его Архипов, – большое спасибо. Мне нужно идти.

Итак, с ключами ничего не вышло – первая попытка с треском провалилась. Надо искать книгу – может, вторая попытка окажется удачнее.

Архипов поднялся еще на один этаж и постоял на площадке. Ему очень хотелось в свою квартиру – за железную дверь, где была Маша, то есть он надеялся, что она там. Магомедов присматривает за мальчишкой – и ни за что его не выпустит. В их распоряжении все время во вселенной – часа три, а может, и больше. Они все успеют за эти самые три часа. Надо было спросить у Гурия Матвеевича, не ушла ли она, а не стоять под собственной дверь и гадать. Что может быть проще – завести роман с понравившейся девушкой?

У него нет семьи, нет обязательств, нет неотданных долгов.

У нее вообще никого и ничего нет, только брат.

Зачем стоять под дверью?

“Пока же почитайте книгу, ту, что я в руках держала, когда обрушилась сверкающая тьма”, – советовала ему Лизавета. Еще она сказала, что на все вопросы он знает ответы.

Он не знал ответа ни на один вопрос.

Что это такое – опять она шутила, взбалмошная, экзальтированная особа, оставшаяся такой и после смерти?!

Архипов решительно достал из кармана ключ и вставил в замочную скважину соседской квартиры. Потом в другую. Потом в третью.

Дверь открылась. Владимир Петрович вошел.

Хоть бы Лизавета вот сейчас ему помогла! Ну, появилась бы прямо сейчас, ну что ей стоит! Почему-то он должен бродить по ее квартире всегда в полном одиночестве и в полном же одиночестве принимать немыслимые решения – вроде того, например, чтобы увезти подальше труп Евгения Ивановича Маслова.

Увезти труп, выбросить ковер, спрятать нож, а все потому, что верил – это Маша убила.

Он верил и как мог, защищал ее. В квартире был застоявшийся душный воздух, и в этом воздухе Архипов почувствовал себя неуютно. Кроме того, Тинто Брасс, который обычно сопровождал его в вылазках, теперь спал дома на своей круглой подушке, или смотрел телевизор, или охлаждался на каменном полу ванной, или стоял на балконе и смотрел на красотку-доберманшу, жившую в противоположном крыле дома. Она любила посидеть на своем балконе перед Тинто Брассом.

Архипов сейчас с удовольствием тоже посмотрел бы на какую-нибудь доберманшу.

Он пошел по коридору, заглядывая по очереди во все комнаты.

Если у Лизаветы под кроватью лежал нож и Маша сдала его в утилизацию, а он потом снова оказался под диваном в гостиной, это может означать только одно – ножей было два.

Вряд ли он появляется сам по себе и ведет за собой смерть, право, вряд ли.

Скорее всего, его кто-то принес и положил, продолжая игру в темные силы, которая так нравилась Лизавете.

Архипов вошел в ее комнату и остановился, прислушиваясь. В отдалении тикали часы, как будто шептали. В комнате у Лизаветы большие часы с латунным маятником уже не шли. Маятник замер неподвижно, и золотой начищенный круг выглядел печальным.

Она сказала ему, что читала книгу. В этом доме книг хватит на то, чтобы основать небольшую публичную библиотеку – полки вдоль коридора, полки вдоль стены в гостиной, полки в кабинете.

Интересно, кто такой был Александр Васильевич Огус, который женился на разведенной Лизавете и вызвал гнев супруги Гурия Матвеевича?

Архипов присел на корточки и заглянул под широкую, лебяжью, купеческую Лизаветину кровать.

На полу ничего не лежало, он уже заглядывал, когда искал нож. На столике рядом с кроватью никаких книг тоже нет. Есть газета – Архипов подошел, посмотрел и усмехнулся – “Московский комсомолец”, очки и журнал “Здоровье”.

На низких полированных шкафчиках стояли только стеклянные штучки, и никаких книг.

Где он станет искать?! И главное – что именно он станет искать?!

По притолоке Архипов простучал “Чижика-пыжика”, нагнулся и еще заглянул под шкафчики. Лезть в лебяжью постель, застланную атласом, ему не хотелось. А вдруг то, что ему нужно, именно там?

Позвоночник скрутило в спираль, а спираль в нескольких местах еще завязалась в узлы. Архипов охнул, схватился за спину, попятился и плюхнулся в кресло. Глаза вылезли из орбит. Лицо стало мокрым. Боль как будто выгрызала в нем дыры, и через эти дыры врывалась новая боль.

Сейчас успокоится. Так уже было. Потерпи. Он кое-как пристроил спину, чтобы почти не опираться на нее, вытянул шею и закрыл глаза. Пройдет. Уже проходит.

Может, правда – массаж? Ванны? Лечение грязями?

Ничего не поможет, он знал. Врач из ЦИТО сказал – только упражнения. Упражнения и никаких травм. Легче не станет, зато можно будет жить. Не хотите, можете не упражняться, тогда – добро пожаловать на коечку.

Эмалированное судно, белая тумбочка, на ней стакан, а в стакане ложка – не угодно ли?

Боль отпустила, как-то уменьшилась и теперь лишь кусала, а не грызла. Архипов понял, что ему очень неудобно сидеть.

Он поерзал немного – лучше не стало. Он еще поерзал, понимая, что одна его ягодица сидит на мягкой кресельной подушке, а другая – на чем-то твердом, прямоугольном, с острыми краями.

Ну, конечно! Все правильно. Так и должно быть.

Архипов сунул руку и пощупал. Нащупывалось что-то твердое, похоже, глянцевое, но между рукой и этим глянцевым по-прежнему были какие-то тряпки.

Архипов оперся на валик кресла и осторожно поднялся. И поднял подушки.

Конечно, там лежала книга.

Обыкновенная книга – никаких вселенских струн и вселенских страниц – в темном переплете. На переплете нарисованы чудовища.

Называлась книга очень просто и многозначительно – “Черная магия и оккультизм”.

Значит, именно об этом шла речь. Именно эту книгу читала Лизавета и о ней говорила, когда встретилась с ним во дворе того гадкого дома.

Ну, ладно, ладно, не говорила! Ему показалось, что она говорила. Померещилось. Привиделось, черт возьми!

Архипов открыл книгу на середине, почитал в одну сторону, потом почитал в другую, скривился – “тайная и вечная война темных сил”, “могущество герцогов тьмы”, “кровавый кубок” и все в этом духе.

Он быстро пролистал тонкие страницы, посмотрел, в каком году издана – не слишком давно, – посмотрел, кто издал, попытался найти ценничек или штрихкод, не нашел, зато нашел оглавление. Снизу вверх ведя палец, как только что обучившийся грамоте тульский крестьянин из хроники двадцатых годов, Владимир Петрович отыскал “Обряды, призывающие смерть” и еще “Кровавые обряды”.

Текст шел подряд, без красных строк и почти без запятых – пожалели денег на корректора! А может, так полагалось в черной магии – без запятых и красных строк, кто ее знает.

С ножом все определилось очень быстро. Нож назывался “жертвенный”. На ручке должны быть вырезаны символы смерти, крови, поклонения. Вырезать их должен “прародитель зла”, только тогда все подействует как надо. Бедная Лизавета!

Было написано, что из оккультного мира нож является сам по себе, предвещая смерть. Появление ножа, соответственно, предвещает кровавый дождь и затмение небес, все правильно она тогда говорила. Бедная Лизавета!

Все перепуталось у нее в голове – сладкие стоны Добромира о потерянном рае земном, три плана бытия, зеленые лужайки, вселенские струны, дьявольские когти, кости и черепа, и быстрокрылые орлы ее мыслей занесли ее, бедолагу, непонятно куда!

Если она верила во все это дело – а она, очевидно, верила, книжку держала под обивкой, чтобы Маша не нашла! – значит, подбросив ей нож, можно было убедить ее в том, что он “пришел за ней”. Маша нашла нож, Лизавета его увидела, чуть не упала в обморок и моментально всем о нем раззвонила, в том числе и Архипову. Гениально.

Про черную магию, будь она неладна, никто не знал. Зато знали про “Путь к радости”, который Лизавета посещала и предавалась там песнопениям.

Маша уверена, что Лизавету убили именно эти, из “Радости”, и думала, что они вот-вот доберутся до нее. Архипов считал, что штучки с кругами и ножами – тоже дело рук “Радости”.

Это дымовая завеса. Отличная дымовая завеса, которая завесила все на свете.

Никто из “Радости” никого не убивал. Они занимались своими делами, потихоньку заманивали Лизавету в “доброту и красоту”. Лизавета покорно шла – и пение ей нравилось, и общество приятное, и Добромир лучезарный.

Потом она решила, что хватит – дело стало принимать слишком серьезный оборот.

И тут они ее не выпустили. Конечно, им и в голову не приходило ее убивать – убийства вообще не по их части. Может, они запугивали ее, может, чем-то угрожали, и она написала завещание – все отдать на благотворительность. Завещание это находилось у юриста Маслова, подвизавшегося все в той же “Радости”.

Лизавета все же ухитрилась завещание переписать – так, что ни Маслов, ни его хозяева ничего не знали.

Где-то тут, между первым и вторым завещанием, “явился” оккультный нож с символами, окончательно убедив Лизавету в том, что смерть близка. Нож и еще круг с каплями мутного воска.

Потом Лизавета умерла.

Если бы не второе завещание, все прошло бы без сучка без задоринки – Анатолий Петрович Безсмертный вместе с соратниками получил бы все. Но существовало второе завещание, и в дело вмешался Архипов.

Владимир Петрович захлопнул книгу и страшными мордами на глянцевой обложке задумчиво постучал себя по макушке.

Опять получалось, что нет других заинтересованных лиц, кроме него самого и Добромира.

Нет, и все тут!

Под диван в гостиной подложили второй нож, чтобы Маша Тюрина тоже постепенно привыкала к мысли, что скоро умрет. Лизавета все ей объяснила про нож – предвестник смерти.

Кто? Кто?!

Однако вместо Маши нож убил юриста Маслова. Евгения Ивановича Маслова, который пришел в ее квартиру, расположился за столом, снял пиджачок, а документы оставил на столике в прихожей – так спокойно он расположился, как у себя дома, как будто пришел надолго.

Что он собирался долго делать в бывшей Лизаветиной квартире?

Что? Что?!

Допустим, Лизавета завещала Архипову квартиру для того, чтобы он отбил ее у прыткого Добромира. Но за каким чертом она завещала Маше – любимой сиротке! – три картины своего супруга?!

И круг с воском! Лизавета нашла его на чердаке их дома, когда полезла туда со слесарем дядей Гришей, после покушения на лестнице.

Владимир Петрович сунул книгу под мышку. Нужно спросить у Маши, не знает ли она, где Лизавета взяла этот шедевр. Ему, вообще говоря, нужно многое у нее спросить.

С книгой под мышкой он пошел к входной двери и заглянул в гостиную. Ковра на полу не было, и желтое солнце каталось по паркету, как хотело. У стены стояла картина. Архипов посмотрел – на картине красовались незабудки в коричневой вазе, Машино наследство.

Он вышел из квартиры и старательно запер все три замка. Потом повздыхал под собственной дверью – из всего времени в мире у него осталось уже не три, а два часа. Магомедов, как бы он ни был по-восточному тонок, не станет сидеть с Максом Хрусталевым до ночи.

Архипов задрал голову и посмотрел вверх. Вход на чердак не закрыт – поперечная железная балка держала старые двери Архипову очень туда не хотелось. Ну, что поделаешь, ну не Терминатор он! Или не ходить? Имеет значение, где Лизавета нашла тот самый круг или не имеет? Он не знал.

С книгой о черной магии под мышкой Архипов стал бесшумно подниматься. Ничего не поделаешь – чувство долга есть чувство долга, а он все никак не выполнит “обязательства”, данные Лизавете.

Стараясь не нагружать спину, он потряс балку, и она легко выехала с негромким железным звуком. Архипов прислонил ее к стене и потянул крашенную в коричневый цвет дверь.

За ней оказалась еще одна лестничка, узенькая и пыльная. Темная, но сверху шел свет. Архипов стал подниматься – всего несколько ступенек.

Пригнувшись, он сошел с лестнички на пыльный скрипучий пол. Доски гнулись и ходили ходуном под его ботинками – он был тяжелым, а пол старым.

Черная тень в колпаке, словно материализовавшаяся из книги, которую он держал под мышкой, неслышно и легко скользнула на лестничку и в мгновение ока очутилась уже наверху.

Архипов ходил в отдалении, поддевал ногой то старые газеты, то мешок с тряпками и что-то бормотал себе под нос.

Последний шанс. Упустить нельзя. Он и так испортил все, что мог испортить, этот здоровый белобрысый мужик. Он не должен догадаться, или дело пропало, а он уже почти догадался. Он знает все необходимое для того, чтобы догадаться, и тогда все, все напрасно!

Колпачок вздрогнул и шевельнулся, съезжая на лоб. Пришлось вжаться в стену и не дышать, чтобы он не заметил.

Старый дом, метровые стены, никто ничего не услышит. Отличный шанс. Лучшего и ждать нечего. Понесло же его на чердак – как раз туда, где проще всего убить. Убить и избавиться от него навсегда.

Ждать пришлось долго, но не зря, не зря! Пусть декорация выстроена не так хорошо, но все равно никто ничего не узнает.

Никто и ничего.

Может быть, поднять колпак, чтобы в последнюю минуту, падая, он увидел лицо того, кто так ловко и умело провел его?

Эта мысль вызвала восторг. Да-да, именно так! В последний момент снять колпак и засмеяться ему в лицо! Он будет принесен в жертву, как животное, как бык или овца, но он имеет право знать, кто принес его в жертву, тупое самоуверенное существо, думающее, что оно умнее всех!

Архипов оступился, чихнул, выругался и повернулся к тени спиной.

Тень скользнула по стене и замерла за углом, почти у него за спиной.

Архипов вдруг насторожился и оглянулся.

Все тихо. Пылинки танцуют в широких и горячих лучах. Дверь – он чуть-чуть пригнулся, чтобы посмотреть, – по-прежнему открыта.

Чего ты боишься, придурок? Чердака, как будто тебе пять лет?!

Шее стало холодно, и кожа под короткими волосами как будто покрылась мурашками.

Архипов еще помедлил – неприятное ощущение не исчезало, – а потом подошел еще чуть-чуть поближе к низкому грязному оконцу. Оно было открыто настежь. Он знал, что выглядывать ни за что не станет – бездна однажды наказала его за слишком легкомысленное отношение к ней.

Пыль под оконцем оказалась почти уличная, жесткая, серая, стоял какой-то ящик, и темнела полоса. Архипов нагнулся и провел пальцем.

Полоса замыкалась в круг, и утлые доски были темнее, как будто здесь рисовали темной краской.

Нет, дорогая Лизавета Григорьевна!

Круг ни при чем. Он лежал на чердаке лет пятьдесят, правильно говорил Владимир Петрович Архипов в тот самый первый раз! Вон какой темный пол в том месте, где он лежал, пока вы его не нашли, а вокруг все выгорело и покрылось многолетней пылью! Не участвовал ваш круг ни в каких темных обрядах, а висел себе спокойно в сельской церкви или в кабаке, и тек по нему белый воск от свечей, а потом его кинули сюда и забыли, а вы нашли!

Вот воображение, не дай бог никому такого!

Архипов тихо хмыкнул, потер серые пальцы, выпрямился и глянул в сторону оконца. Ну, хоть с кругом все ясно.

Все дальнейшее произошло в секунду.

Островерхая тень метнулась из угла – краем глаза Архипов заметил это движение, но только в самый последний момент. Его сильно ударило в бок и в спину, он взвыл от боли, пошатнулся и стал валиться на бок, за низкое оконце.

Ему не за что было зацепиться, чтобы остановить свое падение, и солнце ударило в глаза, и книга вылетела из-под мышки. и, как в кошмаре, каким-то перевернутым зрением, он видел, как она падает, падает, падает, становясь все меньше и сверкая на солнце, и он знал, что сейчас станет так же падать.

Тень взметнулась у самых глаз, и он еще подался назад, приближая свое падение в бездну, ноги поехали по хлипкому полу, им тоже не за что было зацепиться. Архипов бешено дернул ногой, пытаясь нащупать спасительный пол, но неудачно, его уже перекидывало через подоконник, и бездна, полная солнечного света, воздуха и голубого притягательного огня, ждала его.

Ну, вот и пришел твой час. Ты не захотел меня тогда, а сегодня я сама тебя захотела.

Он зажмурился, потому что знал, что стоит только ему открыть глаза, и он сдастся. Останется с ней.

Он зажмурился, судорожно цепляясь руками за подоконник и полусгнившую створку, пот потек по лицу, позвоночник разорвало надвое. Ноги болтались, били по кирпичам.

Боль проткнула мозг насквозь – вошла в лоб и вышла в затылке.

Тень снова взметнулась – Архипов только чуть приоткрыл глаза, и удар по онемевшим пальцам почти заставил их разжаться.

“Я уже совсем рядом, – шепнула ему бездна. – Брось. Оставайся со мной”.

Створка, за которую он держался, жалобно и натужно скрипела и двигалась под его весом, и он знал, что еще три секунды, и створка вырвется из гнилых и ржавых пазов, и он рухнет вниз, и полетит, а потом от него ничего не останется.

И еще он знал совершенно точно, что последнее, что он увидит в своей жизни, будет лицо его убийцы, победителя, триумфатора, а он, Архипов, к тому времени ничего не сможет изменить.

В ушах звенел колокол – бездна ждала его. Мокрые пальцы ехали по трухлявой деревяшке. Створка качалась и трещала.

Второй удар по пальцам был сильнее первого, и почему-то он вдруг привел Архипова в чувство. Насколько это было возможно.

Вдруг он забыл про неизбежность бездны и понял только, что сейчас упадет и разобьется, и больше его никогда не будет, а он должен, должен остаться здесь, черт возьми!

Он перехватил правой рукой, сильнее налегая на нее, чтобы чуть-чуть освободить болтающуюся створку и поймать ее движение. Она прощально заскрипела, и в ту секунду, когда придвинулась к стене, левой рукой он намертво зацепился за подоконник, а створка в последний раз хрустнула от его усилия и оторвалась.

Снова взметнулась тень в темноте чердака, и Архипов зажмурился, ожидая смертельного удара по пальцам, и тут страшный крик обрушился ему на голову, заглушая колокол бездны.

Всполохнулись, затрещали и поднялись с крыши голуби. Голубой огонь вспыхнул еще ярче.

Архипов изо всех сил подтянулся, навалился грудью на подоконник, подтянул ноги – последнее усилие, и спасительный пол примет его, но он не успел сделать этого усилия.

Крик ударил снова, и тут он увидел.

Кричала черная островерхая тень. Он давилась криком, отступала и металась в глубине чердака. Прямо на нее двигалась Лизавета в белом электрическом сиянии. Развевались нелепейшие одежды, и как будто от электричества потрескивал воздух.

Архипов животом налег на подоконник, перевалился через него и с грохотом упал на пол. От этого грохота Лизавета внутри белого пламени вдруг приостановилась, замерла и обернулась к нему. Крик дошел до самой верхней точки и замер там. Белый свет залил Архипову мозг, а когда отступил, на чердаке ничего не было – ни тени, ни света.

Топот резвых ног раскатился по лестнице и пропал.

Архипов лежал на полу и трудно дышал. Пот заливал глаза, и сильно тошнило от боли в спине.

Лизавета спасла его, вот что. Она только что спасла его, закрыла собой, прогнала черную тень.

Архипов вытер со лба пот и посмотрел на свою ладонь. Она сильно кровоточила. Дышать все еще было трудно. В ушах ломило, сквозь ломоту вдруг прорвался какой-то привычный, мирный, домашний звук – хлопнула дверь. И опять тишина.

Потом заскрипела лестница.

Мозг сжался в булавочную головку. Архипов перекатился на колени, кое-как привстал и пополз от окна, от края бездны, все еще ждущей его. Послышалось тяжелое дыхание, топот, заскрипели подгнившие доски пола. Архипов зажмурился. Рядом что-то фыркнуло, зашевелилось и ткнулось Архипову в лицо.

Тинто Брасс бодал его и обдавал влажным дыханием.

Архипов застонал от облегчения и первый раз в жизни обеими руками обнял медвежью башку и лбом уткнулся в собачий лоб.

“Ты что, хозяин? – недоумевал Тинто. – Куда это ты забрался и почему сидишь на полу? И пахнет от тебя странно, – Тинто принюхался, – кровью, потом и страхом?”

– …Володя?..

Снова шаги, но уже другие, и прямо за лобастой башкой Архипов увидел босые ноги в джинсах.

– Володя?! Ты что?!

Кряхтя, он встал на колени и отпихнул Тинто, который все лез обниматься.

– Что случилось? Как ты сюда попал?! Господи, ты же на работу уехал! Почему ты весь грязный?! И руки! Что у тебя с руками?

Архипов тяжело смотрел на нее.

– Ты что? – остановившись, настороженно спросила Маша. – Что с тобой, Володя?

– Как ты сюда попала?

Он поднялся на ноги, придерживая спину рукой. Маша сделала шаг назад.

– По лестнице, – объяснила она растерянно, – а что такое? Кто-то закричал, Тинто Брасс залаял. Мы… вышли. Он… сразу сюда помчался, а я за ним.

Архипов все молчал.

Если бы Тинто мог говорить нормальными человеческими словами! Ну почему, черт возьми, он не говорит?!

Она вполне могла успеть забежать в его квартиру, содрать островерхий колпак и вернуться обратно – участливой и взволнованной. Она вполне могла успеть.

Тот, кто был в колпаке, показался ему не слишком большим и довольно легким, и – черт, черт, черт! – это могла быть она.

– Что тут случилось, Володя? Как ты здесь оказался?

– Мне нужно было кое-что проверить, – заявил Архипов мрачно. – Я поднялся сюда, и меня чуть не убили.

– Как?!

– Как тогда Лизавету. Помнишь, она говорила, что ее чуть не сбросили с лестницы, дня за два до смерти?

Маша растерянно смотрела ему в лицо и, кажется, не слушала.

– Ну помнишь?

– А…да.

– А меня чуть не выкинули в окно.

Она ему не поверила.

– Как тебя можно выбросить в окно? Ты что? Неодушевленный предмет?

“Я становлюсь неодушевленным, как только чувствую или вижу бездну, – подумал Архипов. – Я не могу сопротивляться. Странно, что я все-таки сопротивлялся”.

Впрочем, если бы не Лизавета, всем моим сопротивлениям цена была бы грош.

– Маша, – вдруг спросил он и вытер окровавленные ладони о светлые офисные брюки, – ты веришь в привидения?

Он знал, что в этот момент все поймет по ее лицу. Пусть самое худшее, но он должен выяснить это сейчас, чтобы больше ни на что не надеяться. Ни на какую “настоящую жизнь” с ней. Маша Тюрина вдруг стремительно подошла к нему и положила прохладную узкую ладошку ему на лоб. Он отстранился. Она потрогала его щеки.

– Вроде нет, – озабоченно сказала она и, потянувшись, потрогала лоб губами.

– Нет – не веришь?

– Нет температуры, – с досадой возразила она, – нет у тебя температуры! Пошли домой, Володя. Мне надо посмотреть твои руки, а тебе надо принять аспирин.

Он чуть не завыл.

– Маша! Посмотри на меня!

Она посмотрела. В глазах плескалась тревога и жалость.

Ох, уж эти женские глаза с их тревогой и жалостью!

Был бы он, Архипов, гениальным писателем Гектором Малафеевым, он бы объяснил себе, что все это суть пошлость и слюнтяйство и давно уже вышло из моды, а вошло вовсе другое, и нечего смотреть в них и умолять неизвестно кого – пусть кто угодно, только не она, пусть что угодно, только не то, о чем я думаю с таким напряженным скрученным страхом.

Это Лизавета его втравила, черт ее побери совсем, – в убийства, в трудные мысли и в… Машу!

“Пошли” – попросил и Тинто. – Мне здесь не нравится. Сидели бы все дома, честное слово, а то носит вас неизвестно где, а я волнуюсь и чую отвратительные запахи!”

Архипов пошел.

Думалось ему трудно, как после контузии.

– Зачем ты полез на чердак? И где Макс?

– Я хотел найти то место, из которого Лизавета вытащила деревянный круг с воском. Макс на работе. Под присмотром. Еда ему поступает регулярно.

Маша ловко сняла с него пиджак, пристроила на вешалку, вытащила запонки из манжет и закатала рукава рубахи.

– Что это такое ты делаешь?

– Мне надо промыть твои ссадины.

– Я сам промою свои ссадины. – Ему не хотелось, чтобы она о нем заботилась.

– Володя, мы должны обработать порезы!

– Ты видела ее книжку про черную магию?

– Какую… магию?

– Черную, черт возьми! – заорал Архипов. – Книжку про черную магию! Ты ее видела?!

– Видела. Она прятала в кресле какую-то ерунду. Я убиралась и нашла. Это ей в секте подарили.

– Нет, – резко сказал Архипов, – к секте книжка не имеет никакого отношения! Это я точно знаю. Ты ей купила?

– Ты сошел с ума, – отрезала Маша. – Понял?

– Ты ей купила?!

– Нет.

– Тогда кто?

– Ей подарили на собрании секты.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что она сама никогда не покупала книг. Ты видел, сколько у нас книг? Она считала, что все хорошие книги у нас и так есть, а покупать плохие – только деньги выбрасывать. Елена Тихоновна приносила ей детективы и всякую прочую ерунду, она читала и возвращала. А про магию ей наверняка подарили в секте!

Архипов зашипел, потому что она бесцеремонно сунула его руки под воду. Ладони сильно защипало.

Она мыла его руки с уверенной настойчивой бережностью профессиональной медсестры.

Почему она хочет его убедить в том, что книгу Лизавете подарили в “Пути к радости”? Или сама в это верит?

– Нож, который ты нашла под ее кроватью, как раз из этой книжки, – проинформировал Архипов, следя за ее лицом. – Ты ее не читала?

Она покачала головой, рассматривая его отмытые ладони.

– И ножей было два.

– Как два?! Один! Я его отвезла на работу и выбросила в помойку.

– Два. Вторым зарезали Маслова, помнишь, который был в нотариальной конторе? Прямо в вашей квартире зарезали.

Она посмотрела ему в лицо, пошевелила губами и ничего не сказала. Синева от глаз и висков как будто разлилась по всему лицу.

– Я тебя потерял, – продолжал Архипов, – я не знал, где ты. Я открыл дверь ключами, которые мне отдали соседи. Вошел и увидел на полу труп. С ножом в боку. Потом пришел Макс и сказал, что вас нашли на вокзале и тебя куда-то увезли.

– Господи.

Она намочила под краном руку и быстро протерла себе лицо. Потом еще раз.

– Я сунул труп в машину и увез. Я думал… что это ты его убила.

– Я не убивала.

– Что он мог делать в вашей квартире?

– Не знаю.

– Как он вообще туда попал?

– Не знаю.

– Ты знала, что дядя Гриша сделал два комплекта новых ключей?

– Зачем?!

– Я думаю, затем, чтобы убийца мог войти и выйти, – объяснил Архипов злобно.

Вода все лилась. Он с силой надавил на серебряную ручку. Стало очень тихо.

– Ты думаешь, что все это я? – спросила Маша Тюрина спокойно. – Да, Володя?

– Я не знаю. Только я тащил труп по лестнице, усаживал в машину и пер его через пол-Москвы, а потом еще скатывал ковер, потому что я очень боялся, что это ты.

Почему-то они разговаривали в ванной, как будто не было на свете никакого другого места, где они могли бы поговорить.

– Володя.

– Что?

– Мне не нужны никакие дубликаты ключей. У меня есть свои. Я не стала бы заказывать ключи слесарю. Понимаешь?

Он молчал. Эта мысль, высказанная вслух, как-то отрезвила и чуть-чуть успокоила его.

– Я думала, что меня убьют, – продолжала она. – Я думала, что тетю убили. Из-за квартиры. И ждала каждый день. И еще Макс приехал! Я даже спать не могла от страха, Володя! Я… После того, как она умерла, я ни разу не ночевала в своей комнате. Я в гостиной на диване спала. А еще я боялась, что тебя убьют, когда они меня притащили к себе и заставили тебе звонить! Ты же ничего не знал, а рассказать я не могла, потому что…

– Стоп, – попросил вмиг отрезвевший Архипов. – Ты спала в гостиной на диване?

– Ну да.

– Второй нож лежал в гостиной под диваном. Макс о него ночью порезался. Помнишь, мы тогда про столбняк рассуждали и про прививки? Я зашел в квартиру, он стал метаться, прятаться, полез под диван и порезался об этот нож. А потом им убили Маслова.

– Зачем так много ножей, Володя?

– Лизавета верила, что нож предвещает смерть. Ты тоже должна была найти нож и поверить в то, что твоя смерть близка.

– Я и так… верила.

– Значит, недостаточно. Ты должна была поверить окончательно и убраться с дороги. Исчезнуть. Ты и попыталась это сделать, между прочим.

– Зачем понадобилось так меня пугать?! Из-за квартиры?

– Нет, – задумчиво сказал Архипов, – дело тут, пожалуй, вовсе не в квартире…

– А в чем?!

Владимир Петрович закрыл глаза.

Вот черт побери. Лизавета сказала ему, что каждый получает по заслугам.

Лизавета сказала ему, что вся ее любовь отдана “бедной сироте”.

Лизавета сказала ему, что он знает ответы на все вопросы.

Лишний экземпляр ключей. Книга – Лизавета никогда не покупала книг. Нож под диваном – Маша больше ни разу не ночевала в своей комнате. Завещание – странное до невозможности.

Мало того, что их было два – два завещания! – но и второе, последнее, состояло из двух частей.

Из двух частей!

Квартиру получил Архипов, а любимая “сирота” три картины.

– Маша, – быстро спросил Архипов, – а этот самый Лизаветин муж, он кто? Художник?

– Не-ет, – удивилась Маша. – Я точно не знаю, но он был какой-то большой ученый, то ли искусствовед, то ли реставратор. Он в своей жизни нарисовал, по-моему, как раз три эти картины, и больше никогда и ничего. А что?

– А то, – той же скороговоркой продолжал Архипов, – что основное наследство – это вовсе не квартира, а как раз три картины ее мужа. А я кретин, можешь меня поздравить.

Маша смотрела на него во все глаза.

– Быстро! – закричал он, как будто собравшись с силами. – Быстро, Маша!

– Что?

– Быстро обувайся, и поедем: Ну! Быстро! И принеси мне телефон! – вслед ей крикнул он.

В этот момент ему даже в голову не пришло, что из ванной можно выйти и самому взять телефон.

– Какой телефон, Володя?

– А-а, ну тебя! – прорычал Архипов и выскочил наконец из ванной. – Он же мне сказал, что вы вешали картину, которую я свалил! Он сразу мне сказал! А я ничего не понял! А когда я увидел труп, картина стояла у стены! У стены, понимаешь?!

– Ты сошел с ума.

– Я не сошел с ума. Макс мне сказал, что вы разговаривали о родственниках и вешали картину!

– Вешали.

– А когда я пришел и нашел труп, картина стояла у стены. Ты понимаешь?!

– Это важно?

– Это, черт возьми, все объясняет. А еще он был в ботинках!

– Кто?!

– Труп.

– Ну и что?

– Лизавета всех заставляла снимать ботинки. И ты мне первым делом велела, чтобы я снял ботинки.

– И… что?

– Если бы ты его пустила, ты заставила бы его снять ботинки. Это совершенно естественно. Раз он был в ботинках, значит, пустила его не ты.

Архипов все метался по комнате, искал телефон – забыл, где в его квартире этот самый телефон. Тинто Брасс смотрел на него с удивлением. Он никогда не видел хозяина в таком смятении.

Маша Тюрина подошла, сунула трубку ему в руки и проговорила тоненьким голоском:

– Володя, я никого не убивала.

Но он не слушал ее.

– Федор Кузьмич, это Володя Архипов, – выпалил он в трубку.

Ехать в захватанных кровавыми руками брюках нельзя, и одной рукой Архипов стал расстегивать ремень. Маша издалека смотрела на него с изумлением.

– Федор Кузьмич, я через полчаса приеду, привезу вам три картины. Посмотрите их? Только прямо сейчас. Нет, сейчас! Федор Кузьмич! Я вас прошу!.. Я приеду и все вам объясню! Я сам еще точно не знаю!

Прыгая на одной ноге и то и дело перекладывая телефон с одного плеча на другое, Архипов швырнул брюки на диван и стал делать Маше знаки, чтобы она принесла ему джинсы.

Маша знаков не понимала. Она посмотрела на Архипова без штанов и отвела глаза.

– Федор Кузьмич, это просто три картины. Я знаю, что их нарисовал Александр Васильевич Огус. Огус, говорю! Не знаю, на одной вроде незабудки в банке. Да, да, странно. Я тоже. Его приемная дочь мне сказала, что он никогда в жизни не рисовал картин. Ну, минут через двадцать, если пробок нет.

Он нажал кнопку и сунул трубку себе в нагрудный карман.

Маша подошла к нему и вытащила трубку.

– Куда мы должны ехать?

– В Лаврушинский переулок. Федор Кузьмич Монахов, друг моего отца. Он известный эксперт живописи, что ли, или черт знает чего…

– Ты думаешь, что картины Александра Васильевича – такая ценность? – с сомнением спросила Маша.

Архипов нашел наконец джинсы и натянул их.

– Я думаю, что Александр Васильевич тут вовсе ни при чем! – закричал он из спальни. Пальцы саднило, неудобные “болты” на штанах никак не застегивались. Маша стояла в дверях и все отводила глаза. – Лизавета в последний раз пришла с зонтом. Все это – зонт, Машка! Зонт, понимаешь! Видно только зонт, а то, что под ним, не видно! Конечно, она – привидение, и зонт ей ни к чему, но она-то пришла с зонтом!

– Володя, ты заболел.

Ему некогда переубеждать ее!

– До вечера, – заявил он, – моя болезнь будет протекать без осложнений. К вечеру случится кризис, и ты меня будешь лечить или сдашь в психбольницу. Я бы предпочел, чтобы лечила ты сама. Кстати, кто такой Олег Якименко? Ну, который навещал тебя в твоем горе?

– Никто, – ответила она фальшиво, – коллега.

– Коллега, – повторил Архипов.

Он застегнул ремень, с отвращением оглядел свою рубаху, но переодевать почему-то не стал и за руку поволок Машу к двери.

– Ты должна мне помочь. Тинто, ко мне!

Архипов выскочил на площадку, вывел Машу – Тинто вышел сам – и быстро и привычно открыл все три замка Лизаветиной двери. И скрылся за ней.

– Маша, – приглушенно позвал он оттуда, – заходи. Только не шуми!

Все это время шумел только он один, но все же он вожак стаи – хоть и несколько запоздавший с прозрением, – и Маша должна об этом помнить.

– Какие картины? Эту я уже взял. А еще какие?

Маша приложила ладошки к щекам.

– Ну, быстрее, быстрее!

– В тетиной комнате картины. Там грач на ветке и сирень, по-моему. Грач мне нравится больше. Когда я маленькая была, тетя мне все время про него рассказывала, про этого грача. Как он прилетел из теплых стран, как рад весне и тому, что он дома…

Архипов рукой отодвинул ее с дороги и пошел в Лизаветину комнату, таща за собой картину с незабудками.

Грач и сирень оказались поменьше, почти квадратными и довольно тяжелыми.

Снятые со стены, они выглядели убого.

– Ты хочешь, чтобы твой эксперт это смотрел? – спросила Маша с сомнением. – По-моему, ты что-то неправильно понял, Володя.

Но Архипов знал, что сейчас-то как раз он думает исключительно правильно.

– Пойдем по лестнице, – распорядился Архипов. – Тинто, вперед! И никто не. топает!

Никто и не топал.

– Так, – сказал Владимир Петрович на площадке первого этажа. Спина болела, и он то и дело тер позвоночник костяшками пальцев. Маша сочувственно ловила это его движение. – Маша, стой здесь и жди меня. Тинто, сидеть! Сидеть!

– Зачем нам тебя ждать?

– Я подгоню машину к окну.

– Мы полезем в окно?!

– Сами полезем и картины вытащим.

– Зачем?!

– Чтобы не выносить их на глазах у почтенной публики, – сердито ответил Архипов. – У Гурия Матвеевича в особенности! Стойте и ждите!

Он бесшумно открыл окно, толкнул белые створки и выпрыгнул в заросли бузины и шиповника. Маша и Тинто Брасс остались на площадке одни.

– Он странный, – тихо говорила Маша Тинто. – Зонт какой-то, картины, труп! Что с ним? Тетя считала, что он здравомыслящий сверх всякой меры.

Тинто по-собачьи пожал плечами, но Маша не понимала по-собачьи.

Совсем близко заурчал тихий мотор, прошуршал песок под колесами тяжелой машины, стукнула дверца. Маша по пояс высунулась в окно. Архипов вынырнул из бузины и крепко и неожиданно поцеловал ее.

– Прыгай.

За руку он потянул ее на себя, поймал и прижал – сильно. На одну секунду он изо всех сил стиснул ее, а потом отпустил.

Привстав на каменный выступ, Архипов перегнулся через подоконник и вытащил картины. Последним в заросли бузины перевалился тяжеленный Тинто, и окно Архипов прикрыл.

– Ты знаешь, – сказал он Маше, – с тех пор, как началась вся эта история, я только и делаю, что пользуюсь этим окном.

– Володя, – пожаловалась она, – я ничего не понимаю.

– Сейчас мы все поймем, – пообещал Архипов. – Федор Кузьмич нам растолкует. Без него я пока тоже ничего не понимаю.

– А что ты говорил… про тетю? Что она приходила? Про зонт? Про дождь?

– А-а, – отмахнулся Архипов, – я нынче как принц Датский. Меня то и дело тревожат призраки, вернее, один призрак. Мне является призрак Лизаветы. Вот ты веришь в привидения?

– Н-нет. Не знаю.

– И я не знаю. То есть не верю. Но одно привидение существует совершенно точно – Лизаветино.

Тинто тоскливо вздохнул. Ему не нравились разговоры про привидения.

– Володя…

– Кризис наступит вечером, – отрезал Архипов. – Сейчас до кризиса еще далеко.

Он втиснул здоровенную “Хонду” на единственное свободное место в плотном ряду машин, как будто специально оставленное для нее.

А может, и оставленное – Владимир Петрович теперь во всем сомневался.

Подъезд старинного купеческого дома был чистенько и уважительно отремонтирован. Так уважительно, что даже фонарь остался таким, как при братьях Третьяковых, Сергее и Павле Михайловичах. И кокошничек над крылечком из гнутой ажурной жести, и кованая чугунная решетка перед крохотным московским палисадничком, и мозаика на белой стене – все ухоженное, добротное и славное, какой бывает старина в богатых волжских монастырях.

– Выходи.

Ореховые высокие двери казались закрытыми навсегда, но домофон сверкал вполне современными начищенными кнопками – значит, кто-то все-таки сюда приходил.

Архипов нажал кнопку и покрутил головой в поисках камеры. Когда-то она находилась сверху и справа, но он слишком давно сюда не заглядывал.

– Да, – вежливо сказал домофон.

– Мы к Монахову.

– Собачку придется оставить.

Архипов посмотрел вниз. Тинто Брасс, оказывается, тоже вылез из машины и теперь стоял на нижней ступеньке с самым невинным видом.

– Собачка и так не собиралась идти. Давай в машину, Тинто! Быстро!

“Ну и пожалуйста, – сказал Тинто Брасс. – Мне вовсе и не хотелось сюда. Подумаешь”.

Архипов загнал пса в салон и вернулся к уже открытой двери. Маша не решалась войти, смотрела растерянно.

Ореховые снаружи двери оказались внутри металлическими, а сразу за ними начинался плиточный пол и поднималась крутая лестничка с латунными шишечками и перилами.

Придерживая картины, Архипов быстро перескочил через лестничку и остановился перед вполне современной железной рамкой, у которой стоял серьезный молодой милиционер.

– Федор Кузьмич ждет, – проинформировал милиционер. – Через рамочку, пожалуйста.

Архипов положил картины на широкий стол и прошел в рамку, которая немедленно истошно завопила.

– Ключи, телефон, кошелек, жевательная резинка есть?

– Как не быть, все есть.

– Девушка, а у вас?

В розовой Любаниной кофтенке карманов не было, а ключи у нее еще утром забрал Архипов.

– У меня ничего.

– Тогда проходите первой.

К Маше рамка отнеслась более благосклонно. Архипов вывалил поверх картин все из своих карманов, и на этот раз бдительный прибор допустил его внутрь.

– Если будете выносить картины из здания, не забудьте пропуск. Федор Кузьмич должен подписать. Знаете, как его найти?

– Знаем.

– Володя, – робко спросила Маша в богатом коридоре, застеленном ковром и освещенном невидимыми лампами, – а что здесь такое? Гохран?

– Почти.

Архипов решительно постучал в одну из высоких дверей, толкнул ее и вошел.

– Володя! Архипов! Ах ты, сукин сын!

Почему Архипов “сукин сын”, Маша так и не поняла – крепкий старик в белом халате и шапочке уже обнимал Архипова, и тряс его, и отстранял от себя, и рассматривал, как будто Архипов был ребенком, до неузнаваемости выросшим за лето на радость и гордость родителя.

– Здравствуйте, Федор Кузьмич!

– Вы посмотрите на него! Нет, вы только на него посмотрите! Вспомнил старика! А я думал, совсем пропал Володька! Думал, придет на похороны, я ему тогда дам!

– Федор Кузьмич!

– И с барышней! Барышня, вы кто такая будете?

Любовь или так, временное увлечение?

Архипов что-то пробормотал, и с изумлением и восторгом Маша увидела, как он покраснел – до глаз, до белых волос, и шея покраснела, и уши, как будто его за них драли.

– Как вас по имени-отчеству, барышня?

– Маша.

– Мария… как по батюшке, не расслышал?

Все он слышал, этот ехидный старик, и Маша моментально почувствовала себя дурой.

– Мария Викторовна Тюрина.

– Монахов Федор Кузьмич. Крестный отец, между прочим, кавалера вашего. Двух месяцев от роду крестился он у Николы на Курьих ножках. А я его на руках держал. Мыслимое ли дело?

Маша покрутила головой в знак того, что – нет, не мыслимое.

Двухмесячный Архипов, розовый, белый, со сморщенными нежными пятками, бессмысленными глазами, в кружевной крестильной рубахе, на руках у этого человека представился ей так живо, что теперь она покраснела и отвернулась.

– Да-с, – констатировал Федор Кузьмич, – дело плохо.

И все некоторое время помолчали.

– Марья Никитична о тебе осведомлялась, – сказал наконец старик, – а я что? Я только и знаю, что ты есть последний сукин сын и поганец! Не звонит, не пишет, говорю, сынок наш крестный.

– Я… не мог, Федор Кузьмич.

– А вот ждать, когда мы помрем, не надо, Володя! – резко ответил тот. – На похороны как раз можешь не являться, мы переживем. Мы к тому времени уже в райских чертогах с Петькой будем “Столичную” кушать, как всегда, с селедкой да с картошечкой, и над вами посмеиваться. А пока мы живы, ты про нас не забывай. Мы тебе не чужие.

– Я знаю, что не чужие. Я и не могу, Федор Кузьмич, потому что не чужие. Я только… сейчас привык, понимаете?

Старик посмотрел на него через очки, потом сдернул их и посмотрел просто так.

– Понимаю, – сказал он со вздохом. – В один год все убрались, ишь, подлость какая! Ну и ладно. А ты приходи. Марию Викторовну приводи, мы ей смотрины устроим. Как пол метет, как воду несет, как на стол собирает! А что? Так всегда было!

И тут он засмеялся – понравилось ему, как славно он пошутил. Маша стояла вся красная.

– Ладно. Что тут у тебя за шедевры? Посмотрим.

– Это рисовал Александр Васильевич Огус, – пояснил Архипов и выложил картины на громадный лабораторный стол, одну за другой, – а Маше они достались в наследство.

– Дочка, что ли? – нацеливая очки на картины, осведомился старик. – Да нет, не было у Сашки никаких дочек. Ни сыночков, ни дочек, никого… Да и картин он не писал! Это я вам точно говорю, молодые люди! Он так же точно не писал картин, как я никогда не пел в “Евгении Онегине”, что-то тут другое…

– Маша – дочь его жены, – объяснил Архипов зачем-то.

– Лизы? – удивился старик и как-то очень плотно провел рукой по незабудкам, сверху донизу, потом зачем-то понюхал свою руку и ловко перевернул картину незабудками вниз. Посмотрел холст, дотянувшись, взял лупу и уставился в нее.

– Вы… знали Елизавету Григорьевну? – не выдержала Маша.

– Ну конечно! Не так, чтобы хорошо, но знал, конечно. Милая, и со странностями. Все гомеопатией лечилась. От чего только, непонятно. А… где вы взяли сии творения?

– Мне Елизавета Григорьевна оставила их в наследство, а так они у нас на стенах висели. Много лет.

– Много лет, – повторил старик, – много лет. И дату поставил, умник! Ноябрь шестьдесят шестого.

Он колупнул холст и опять уставился в свою лупу.

– …в седые дали ноября, – забормотал он, не отрываясь от лупы, – уходят версты, как слепые, без палки и поводыря. Без палки и поводыря… Так-так.

Он разогнулся и кинул лупу на стол.

– Ну, ты прав, Архипов Владимир. Конечно, тут дело не в Сашкиной живописи, – ударение было почему-то сделано на слог “пи”. – Посидите. Я в лабораторию схожу. Только чудес от меня ждать не надо! Исследование надо поводить, исследование, а сейчас только рентгеном просветим, поглядим. Посидите.

Двумя руками, осторожно он взял картины и вышел с ними за дверь – не ту, которая вела в коридор, а ту, которая маячила в конце громадного, как университетский зал, кабинета.

Архипов посмотрел на Машу:

– Он… знал тетю, твой Федор Кузьмич? И ее мужа?!

– Знал, как видишь.

– Откуда?!

– Если Лизаветин супруг занимался живописью, значит, Федор Кузьмич его знал. Он эксперт высочайшего уровня. По-моему, академик. С ним дружили мои родители. Монаховы в тридцатые годы из Лондона приехали, вместе с Капицами. Отец Федора Кузьмича у Петра Капицы работал. Его, ясное дело, посадили и расстреляли, хоть Петр Леонидович и хлопотал как мог.

– Володя, ты говоришь какие-то… странные вещи. Академики, Лондон, тридцатые годы…

Архипов улыбнулся:

– Я в этом вырос. Мы, когда в Лондон ездили, всегда в доме Капицы бывали. Он, кстати, до сих пор есть, этот дом.

– Володя!.. – жалобно вскрикнула Маша.

– Володя, – передразнил Архипов, потянул ее со стула, подхватил и поцеловал.

Сердце сильно ударило, вильнуло и уехало в позвоночник, где и разорвалось. Стало жарко и душно, хотя в кабинете, похожем на университетскую аудиторию, вовсю работали кондиционеры.

Он погружался в поцелуй, как будто бездна заманивала его и наконец-то заманила, но это было совсем не страшно, только радостно и немножко больно, и хотелось еще, и снова, и опять, и пахло от нее домом, чистотой и свежей прелестью, как пахло в детстве, когда мать пекла на завтрак рогалики и не было в мире ничего лучше, чем этот горячий и радостный запах, и сейчас он вспомнил его – без боли и тревоги, как будто воспоминания вдруг отпустили его, позволили жить дальше.

Ну, вот и все. Ты пришел. Ты дома. Ты в безопасности.

Он целовал ее и знал, что его новая жизнь – продолжение старой, той, по которой он так тосковал, той, в которой “мы все были вместе”, – и она, наконец, нашлась, эта жизнь.

И все у него еще будет, будет, будет – вечер вдвоем, серьезный взгляд, обещание рая, и все обязательства на свете, и уют дедовского дома, и яблоневый сад, и маленькие дети, и качели под елкой, и “папа приехал!”, и рогалики на завтрак, и длинный патлатый пацан, свалившийся невесть откуда, и английский стишок, и разгромленная постель – то, ради чего на самом деле стоит жить, а не опостылевший “холостяцкий флэт”, тренажер и вечная боль в спине.

Он перехватил ее поудобнее, под спину, и даже укусил, потому что совсем не знал, как обо всем этом ей сказать, чтобы она поняла, но она, кажется, и так понимала, потому что прижималась к нему, трогала его, тискала и целовала так, что зубы скрипнули о зубы.

…Он отвезет ее в Лондон, чтобы она полюбила все то, что любит он, – парки, белок, дождь, траву, каштаны, пабы, смешных собак и старые машины. Он отвезет ее в Звенигород, на дачу, и покажет домик, где отсиживался, как раз когда приезжали те самые Капицы, потому что он боялся старика и прятался от него. Он отвезет ее в Питер и покажет школу, где учился, потому что был “одаренный”, а самая лучшая школа для “одаренных” была тогда в Питере, на улице Савушкина. И еще Неву, и Исаакия, и Каменноостровский проспект, и парк на Елагином острове, и Спас, и Сенатскую площадь в сдержанном обрамлении европейских дворцов, и фонтаны, и скверы, и стрелку Васильевского острова, которую так гордо и празднично омывает река, и Биржу, и кофейни, и дома серого камня, и крохотный дорогущий “Bed&Breakfast”, где они станут жить, и все на свете, а на свете так много всего, что он любит и что еще только будет любить – вместе с ней!..

И тут их, конечно, застукал вернувшийся Федор Кузьмич Монахов.

– Ишь ты! – удивился он издалека. – Вот как даже! Скажу, скажу Марье, что опоздали мы со смотринами!

Архипов открыл бессмысленные глаза и долго таращился в то место, где только что была его Маша, и ничего не мог сообразить, а потом сообразил, наконец.

– Ну, задал ты нам задачу, крестник, – приближаясь и делая вид, что в его кабинете то и дело целуются какие-нибудь влюбленные, а потому это дело привычное и его надо оставить “без внимания”, заговорил старик. – И Сашка-то, Сашка! Затейник, доложу я вам, молодые люди. Затейник.

Архипов продрал стиснутое горло громоподобным кашлем, покрутил головой и спросил независимо:

– Ну и что там, Федор Кузьмич?

– Точно не скажу, Володя. Предположительно Ватто.

– Что?!

– Не что, а кто. Где ты учился, мальчик?

– В физтехе, – буркнул Архипов, – вы же знаете.

– Да-с, – с жалостью сказал старик, как будто поставил диагноз, – Антуан Ватто, тысяча шестьсот восемьдесят четвертый, тысяча семьсот двадцать первый. Жанрист декоративной школы. Ты что, даже “Жиля” не видел?

Архипов отрицательно покачал головой.

– Да-с, – повторил старик, – Клуэ, Пуссен, Клод Лоррен, затем Ватто. Великие французские живописцы. Ватто – это жанровые сценки, тонкие душевные переживания, удивительная точность восприятия. “Паломничество на остров Киферу” тоже, конечно, не видел.

– Не видел, – признался Архипов.

– Если все подтвердится, значит, вы стали обладательницей самой удивительной коллекции в мире, дорогая Мария Викторовна. Никто и никогда не находил сразу трех неизвестных Ватто. Года три назад на аукционах ходили какие-то слухи, но тогда они ничем не подтвердились. Да-с. Ну, ежели, конечно, подлинники и ежели допустить, что остальные три того же автора.

– Антуан Ватто? – повторила Маша, пошарила рукой и приткнулась на высокую табуретку. – Это… его картины, а не… тетиного мужа?

– Нет-с, не тетиного и не мужа. То есть Сашка их замалевал, конечно, но они от этого не стали хуже, уверяю вас. Сашка был большой знаток французского искусства, ценитель, профессионал. Он знал, что прятал.

– Откуда у Лизаветиного мужа мог взяться Ватто?!

– Понятия не имею, – бодро ответил старик. – Полотна не краденые, прошу заметить, а именно – неизвестные. Историческая ценность огромная. Художественная ценность огромная. Антуан Ватто! Сие вам не живописец Шилов.

– Да, но… откуда?

– Сашкин дед жил во Франции много лет, по-моему, там и скончался. В Россию наезжал по два раза в год. Сашка говорил когда-то, что дед был банкир и собирательство.очень уважал. Его отец в русскую революцию ударился, тогда все так делали, а что стало с дедовой коллекцией, и какова она была, и кто ею распоряжался – сие мне неведомо. Может, Ватто и оттуда, а может, отец-революционер где цапнул, не знаю. Надо исследовать, искать пути, экспертов собирать… Такие находки… раз в сто лет встречаются, да и то не в каждые.

Архипов присел на край стола и взялся за лоб.

Лизавета все знала. Ее муж оставил картины ей, а она – любимой “сироте”.

Каждый получает по заслугам. Никто не может быть в обиде.

Маша Тюрина не может быть в обиде. Лизавета оставила ей в наследство миллионное состояние и мировую славу в придачу.

Антуан Ватто, жанрист декоративной школы, под незабудками и грачами папаши Огуса!

Тот, кто убил Лизавету, знал про Ватто, и ему было наплевать на квартиру. Квартира – тысячная, десятитысячная или какая там часть от Машиного наследства!

Вот вам и Лизавета, черт ее побери совсем! За квартирой охотился пучеглазый – пардон, лучезарный! – Добромир.

Кажется, Архипов уже понял, кто охотился за Ватто.

Давно бы ему понять, придурку! Сразу бы ему понять, ведь это так очевидно, да и Лизавета ему все время подсказывала!

Книга. Ключи. Свет на лестнице. Пропавший дневник покойного Огуса. Нож под диваном в гостиной, а не в Машиной спальне. Нотариальная контора, в которую точно в назначенное время прибыли представители “Пути к радости”, Маслов и второй, неизвестный Архипову.

Маслов обо всем догадался раньше, за что и поплатился.

И нож у него в боку! Никто не знал про этот нож под диваном, кроме того, кто сам его туда положил, и еще Макса Хрусталева, который о него порезался!

Какой сложный, хитрый, медленный, как пыточный огонь, беспроигрышный план!

Антуан Ватто, удивительная тонкость восприятия, игра красок!

– Мне нужно позвонить, – попросил Архипов. – Кажется, я забыл телефон. Можно я позвоню, Федор Кузьмич?

– Звони, – разрешил старик, – только я аппарат за ширмочку направил. На столе мешает.

Архипов зашел за ширмочку и набрал номер.

– Расул, – заявил он, – я сейчас подъеду. Никуда не уходи. Федор Кузьмич, вы вот… Марию Викторовну к супруге вашей не проводите? В крайнем случае смотрины можно без меня начать.

– Отчего же не начать, – пытливо рассматривая Архипова, пробормотал тот, – можно и начать.

– Тогда я поехал.

– Володя! – закричала Маша, но высокая дверь уже тихо притворилась за ним.

* * *

– Но почему, почему он?! – Костлявые кулачки сжались и стукнули по кожаной обивке кресла.

Звук вышел неубедительный. Чавкающий какой-то вышел звук.

Тогда она подбежала и стукнула по стойке. Чашка подпрыгнула на блюдце, вышло дребезжание – опять не то.

– На, – сказал Архипов благодушно и протянул ей тарелку, – кинь ее и разбей.

– Володя! Ты молчишь, как рыба, уже три дня…

– Два, – поправил Архипов, – мы с тобой вместе два дня и две ночи.

Она немедленно покраснела.

– Я хочу знать! Я тоже имею право знать! Почему ты мне не рассказываешь?

– Потому что все кончилось и мне не хотелось, чтобы мы… в первый раз занимались не любовью, а разговорами!

– А во второй?

Он поймал ее за руку, разжал кулачок и захохотал.

– Машка, ты смешная! Конечно, я тебе расскажу. Просто меня это больше не интересует, понимаешь? Совсем не интересует.

– А что тебя интересует?

– Ты меня интересуешь. И еще, почему наш мальчик гуляет с нашей собакой по пять минут? Почему он не гуляет с ней по три часа?

– Ты же все равно с ней потом бегаешь!

– Бегаю, – согласился Архипов и поцеловал ее в ухо. – Как же мне с ней не бегать!

Маша помолчала.

– А почему ты называешь его – она?

– Кого?

– Нашу собаку. Она же – он.

– Он.

Так как Архипов все пытался как следует с ней поцеловаться, она, в конце концов, вырвалась и ушла за стойку.

– Володька, расскажи мне! Вот клянусь тебе, что, если ты мне не расскажешь, я тебя… я с тобой… я больше никогда…

Архипов слушал с интересом. Маша долго бормотала, потом наконец запуталась и остановилась.

Владимир Петрович и сам понимал, что слишком затянул финал представления, но ничего не мог с собой поделать. Во-первых, вожаком стаи был именно он, а во-вторых, ему неожиданно понравилось ее дразнить.

– Ладно, – сказал он, устыдившись своего юношеского пыла, – все довольно очевидно. Кто самый первый пришел ко мне и стал рассказывать про то, что у тебя в квартире поют хором и практически курят гашиш? И еще что все соседи волнуются и так далее? Гаврила Романович Державный, милейший старый чудак в пальто и шляпе! Я бы, по своему обыкновению, и не заметил ничего, если бы он мне не сказал!

– Зачем он пришел к тебе?

– Да затем, чтобы подготовить меня ко всему остальному – к тому, что ты бросишься с лестницы, например. Ну, представь, ты бы… умерла следом за Лизаветой. Подозрительно? Подозрительно. Да ничего подозрительного, она же в секте состояла и вообще малость чокнутая! Владимир Петрович Архипов своими глазами видел и своими ушами слышал, что по нашей площадке шатаются какие-то странные люди, поют странные песни и так далее! Мало ли безумных, которые в этих сектах состоят, а потом с собой кончают!

Вдруг он очень разозлился, потому что все могло бы так и получиться и он прошел бы мимо, не остановившись и не оглянувшись. Если бы не Лизавета с ее идиотским требованием написать расписку, что он станет оберегать бедную “сироту”.

Если бы не Лизавета, Маши уже не было бы на свете, а у него, Архипова, до конца жизни остался бы один “холостяцкий флэт”!

– Потом дверь, – продолжал он в сильном раздражении. – Когда я ночью застал у тебя в квартире Макса, он сказал, что вошел в открытую дверь. Я ее потом закрыл, и замок был не поврежден. Из этого, между прочим, я сделал блестящий вывод о том, что ее открывали ключами. У кого были ключи? У Гаврилы Романовича и Елены Тихоновны!

– Ну и что? У меня тоже! И у тети были ключи!

– Тетя к тому времени уже умерла. А тебя я подозревал, кстати. Долго подозревал. До ботинок.

– До каких ботинок?! Ах да, до ботинок…

– Когда я пришел и попросил у них ключи, они по ошибке отдали мне дубликаты – те самые, что сделал дядя Гриша с тех, что ты принесла им. Это была большая ошибка. Принципиальная и роковая. Я понял, что Гаврила Романович зачем-то заказывал еще одни ключи – новые, а ты отдала им старые!

– Зачем заказал?

– Затем, что Лизавета в любой момент могла их забрать. Она же была… непостоянная особа. Забрала бы, и как бы он тогда попал в квартиру с драгоценными картинами? В первый раз его спугнул Макс. Потом дверь сторожил Тинто. Потом ты пришла с дежурства, и он заглянул к тебе по-соседски, чтобы выяснить, кто ночью находился рядом с его драгоценными картинами. Ты ему сказала, что в три часа едешь в нотариальную контору, где станут читать завещание Ли-заветы.

– Я не помню…

– Я помню! – возразил Архипов с досадой. – Я отлично все помню! Я встретился в ними возле лифта, и Гаврила Романович мне сказал, что он к тебе заходил. Смотри. Нотариус вряд ли раззвонил всей Москве, что сегодня состоится историческая читка завещания гражданки Огус. Макс – если отбросить предположение, что преступник – он, – в Москве вообще никого не знает. Я точно ни с кем это не обсуждал. Значит, остаешься ты. Макс мне потом сказал, что вы разговаривали, вешали картину и никто не заходил, кроме соседа, и телефон не звонил. Вывод… какой?

– Какой?

– Что ты поделилась с соседом. Просто так. Он милый и участливый человек, а ты замученная горем сирота. Он моментально позвонил Добромиру и компании. Когда мы приехали к нотариусу, там – оп-ля! – уже сидели готовенькие юристы из “Радости”. Я все никак не мог понять, откуда они узнали, что именно сегодня, и именно в три часа, и у Грубина, а потом понял! О времени ты ему сама сказала, а о Грубине он знал из записки, которую Лизавета оставила вахтеру. Интеллигентнейший Гаврила Романович ее попросту спер со стола дедка. Но завещание, черт его побери, оказалось совсем не таким, как ожидалось! Лизавета всех обхитрила. Когда счастье было уже так близко, так возможно, прямо посреди дороги вдруг очутился я!

Архипов поднялся, пошуровал в холодильнике и достал пузатую зеленую бутылку с французской минеральной водой.

– Хочешь?

– Хочу.

Он налил ей в стакан, а сам попил прямо из горла. Холодная вода драла глотку, как наждак.

– Гаврила Романович нашел Добромира сам, когда супруги узнали о Ватто.

– Откуда узнали?

– Из дневника Огуса, который стащила Елена Тихоновна, когда приходила делать уколы. …И предложил комбинацию – полоумная старуха без наследников. Приемная дочь не в счет. А если станет возникать, это проблемы Гаврилы Романовича. Старуха помирает и оставляет квартиру “Пути к радости”, а Добромир в обмен отдает Гавриле Романовичу, великому комбинатору, всего три картины. Картины никакой ценности не представляют. Просто так, рисунки старого друга или что он там придумал… А чтобы не было подозрительно, попросил десять тысяч долларов на старость. Отличный план. Добромир начинает обхаживать Лизавету, а Гаврила Романович наступает с другого направления. Елена Тихоновна набивается постоянно делать уколы. Носит Лизавете книжки. Детективы, романчики любовные, прочую ерунду. Наконец под большим секретом она приносит книгу “о таинствах”. Лизавета вполне подготовлена Добромиром, и вообще она со странностями. Всякие тайны, ритуалы, черные силы ей страшно нравятся. Гаврила Романович, кстати, тонкий психолог.

– Это точно, – пробормотала Маша, маясь над своим стаканом с минеральной водой.

– Потом, в точности по книге, является нож. Ну, круг и колебание материи Лизавета сама изобрела. Впрочем, колебания там, по-моему, описывались. Но колебания придумал не Гаврила Романович, а строители с отбойным молотком.

– А зачем он… подсунул ей нож?

– Я думаю, что подсунула его Елена Тихоновна, а не он. И опять все совпадает. Говорю же, что я кретин. Кто был вхож в дом? Никто. Никаких сектантов, пока она была жива, в квартире сроду не водилось! Значит, или ты, или Елена Тихоновна, или Гурий Матвеевич, который всем таскает журналы. Скорее Елена Тихоновна, потому что наш вахтер вряд ли сидел у Лизаветы в спальне.

– Но… зачем?! Зачем нож?

– Затем, чтобы она готовилась к смерти и знала, что скоро непременно умрет. Чтобы с завещанием не тянула. Гаврила Романович уверен, что завещание будет в пользу Добромира.

– То, что ты говоришь, ужасно.

– Ужасно, – согласился Архипов. – Кроме того, затем, чтобы она всем раззвонила про нож, затмение небес и кровавый дождь. Чтобы все в очередной раз убедились, что она ненормальная, и не удивлялись бы ничему – например, завещанию в пользу секты. Кстати, она всем и раззвонила. Мне, например. И я тогда подумал, что она совершенно полоумная!

– А… второй нож зачем?

– Для тебя! А цель все та же – напугать и заставить верить в собственную смерть, которая вот-вот нагрянет. Он Лизавету на лестнице напугал, чтобы она уж окончательно убедилась. И тебя он тоже пугал. И еще он понимал, что, если что-то пойдет не так и где-то всплывет этот нож, подозрение первым делом падет на секту, а никак не на него, здравомыслящего и вменяемого соседа! Он тебя навешал, он знал, что ты не в спальне спишь, а на диване в гостиной. Правильно?

– Да, – согласилась Маша. – Правильно.

– И тут вдруг грянуло завещание Лизаветы, и в дело оказался замешан я! Добромир продолжал гнуть свое – ему нужна квартира, а ты его еще послала с его… нежными чувствами. Он взбеленился, конечно, хоть и “просветленный и посвященный”. А Гаврила Романович запаниковал. И напрасно.

– Почему?

– Потому что Маслов Евгений Иванович оказался умнее Добромира. Я думаю, что ему сразу показалось странным, что это старичок так хлопочет, чтобы “Путь к радости” получил Лизаветину квартиру! И зачем ему три картины покойного Огуса? Он навел справки и выяснил, что Огус был известный искусствовед и картин никогда не писал, а Гаврила Романович в прошлом страстный коллекционер живописи. Он сложил два и два, понял, что картины скорее всего вовсе не Огуса, а кого-то известного или даже знаменитого, и предложил Гавриле Романовичу “поделиться”. Может, припугнул, что все расскажет Добромиру и тогда Гавриле вовсе ничего не видать.

– И Гаврила Романович его… убил?

– Убил, Машка. Они встретились в Лизаветиной квартире, Евгений Иванович расположился, чтобы как следует изучить эти самые картины. Скорее всего Гаврила Романович стоял на своем – картины кисти старого друга и ничего собой не представляют. Маслов ничего не боялся, он и подумать не мог, что речь идет о миллионах! Наш пенсионер добыл из-под дивана нож и… всадил ему между ребер. И смылся – ждать развития ситуации. Картины он забрать не мог. В убийстве должны были обвинить тебя, а если бы из квартиры пропали картины, то получилось бы, что их кто-то украл, тебе же не было смысла красть у себя, значит, убила не ты, а кто-то третий! А он не мог привлекать внимание к этим чертовым картинам.

– Потом пришел ты, увидел труп и решил, что это я убила Маслова.

– Ну да. Только потом я вспомнил про ботинки и про то, что вы с Лизаветой всех заставляли ботинки снимать. А труп был в ботинках! После того, как вытащил тебя из лап сектантов, я понял, что есть два параллельных преступления. Я вижу только одно – Добромира с его квартирным интересом. А второго не вижу, потому что первое прикрывает все, как зонт. Помнишь, я говорил про зонт? Я вычеркнул из дела Добромира, и сразу все прояснилось.

– Что прояснилось, Володя?

– Во-первых, завещание состояло из двух частей – квартира и картины. Значит, картины что-то означали. Во-вторых, ключи были только у соседей. В-третьих, книги приносила Елена Тихоновна, и ту самую про черную магию скорее всего принесла она же. В-четвертых, Гаврила заходил к тебе перед тем, как мы поехали к нотариусу. В-пятых, свет на лестнице выключался как будто сам по себе. Ты знаешь, где у нас выключатель?

– Знаю.

– И я знаю. Потому что всю жизнь здесь живу. Свет выключал кто-то, кто знал про выключатель. В-шестых… В каких? В-шестых, да?

– Да.

– В-шестых, моя собака ни разу не лаяла, когда я находил дверь открытой. Только первый раз, на Макса, потому что он чужой. Она не лает на соседей. Вот и все. И именно Гаврила Романович обратил мое внимание на то, что к тебе стали приходить какие-то темные личности. Это уже в-седьмых.

– А… тетя? Ее тоже убил… Гаврила Романович? Архипов помолчал. Почему-то ему было неловко говорить о Лизаветиной смерти, как будто он обманывал Машу, а рассказать ей все от начала до конца про привидение он не мог себя заставить.

– Я думаю, что ее убила Елена Тихоновна. Пришла и сделала укол. Все знали, что у Лизаветы больное сердце. Умерла и умерла. Ты тоже должна была умереть – если бы не удалось тебя напугать так, чтобы ты бросилась куда глаза глядят, не думая ни о квартире, ни о прочем наследстве.

– Откуда ты узнал, что Гаврила Романович в прошлом коллекционер?

– Позвонил Монахову и спросил. Кстати, они продолжают настаивать на смотринах. Ты как? Переживешь?

Она вдруг взяла у него из рук пузатую бутылку, приткнула на стол, примерилась и бросилась ему на шею.

– Переживу, – прошептала в самое ухо. – Но что дальше, Володя? Что нам делать дальше?

– Дальше? – Он удивился. – Ничего. А что мы должны делать?

– А что будет… с ними? Они же… убийцы!

– Убийцы, – согласился Архипов и прижал ее потеснее. – С ним делать ничего не нужно, все уже сделалось.

– Как?!

– Так.

– Что ты сделал?!

– Я сдал его Добромиру. Вместе с супругой.

– Что… что ты сделал?

– Направил в “природу”, – объяснил Архипов, морщась. – Вернее, мы направили вдвоем с Магомедовым. Мы Добромиру, даже не столько ему, сколько мстительной Инге Евгеньевне, изложили, в какую кашу их втянул почтенный старец, какой ущерб нанес их бизнесу, убил их юриста и всякое такое. И предложили его квартиру вместо Лизаветиной. Гуня под тяжестью обвинений согласился отписать квартиру секте.

Маша что было сил отпихнула Архипова от себя.

– Ну да, – сказал он терпеливо, – вместе со всей обстановкой, естественно. Взамен Гаврила Романович получил дом под Вилюйском. Сто пятьдесят верст от человеческого жилья. Население – полтора десятка бывших зэков. Доставят его туда под личным присмотром Инги Евгеньевны. Наверное, уж доставили. Все лучше, чем тюрьма. Я только просил Добромира квартиру приличным людям продать. Хватит с нас… интеллигентных пенсионеров.

Маша смотрела на него с изумлением, а потом медленно покачала головой:

– А тетя как будто все заранее знала. Господи, да если бы она тебе не оставила эту квартиру!

– Это точно, – согласился Архипов серьезно. – Она знала.

В замке завозился ключ, потом послышались какие-то тяжелые прыжки, приглушенный голос и потом топот.

В гостиную вбежал Тинто Брасс и сразу сунулся к Архипову. В дверях воздвигся Макс Хрусталев. На кулак у него была намотана блестящая цепь.

– Вы чего это?

– Чего? – уточнил Архипов.

– Мрачные какие-то.

– Мы веселые, – возразил Владимир Петрович.

– А мы того… будем?

– Чего?

– Ужинать будем?

Тинто Брасс закатил глаза.

* * *

На ночь Архипов почитал немного Гектора Малафеева, и оттого под утро ему привиделся гадкий сон. После мужской природы понесло бедолагу Гектора в рассуждения о России – мать ее! – в коих увяз он совершенно и Архипова взбаламутил.

Проснулся Владимир Петрович среди ночи и некоторое время лежал в полной растерянности.

Маша спала рядом. И это было хорошо – единственное, что, как выяснилось, могло Архипова успокоить после разных трудных разговоров, сдобренных рассуждениями Гектора о России, это как раз ее легкое и веселое тепло рядом с ним.

Все хорошо. А то “холостяцкий флэт”, будь он неладен!

За окнами светлело, и хотя утро было все еще серым, очень ранним, как-то угадывалось, что впереди жаркий и длинный летний день, с желтым солнцем и синим небом.

– Как рада я, что все теперь в покое, в гармонии великой пребывает, – доверительно сказала Лизавета. – Почти надежду потеряла я, и обрела ее я снова лишь недавно!

Архипов стремительно сел в постели. Одеяло свалилось. В голове зашумело от резкого движения.

– Володь, ты что? – пробормотала рядом сонная Маша.

Лизавета сидела в кресле, которое Архипов поставил вместо матраса, отданного Максу. Тинто Брасс спал рядом на круглой подушке и даже не думал просыпаться.

– Три плана бытия в один слились, добра пространство образуя, – провозгласила Лизавета и погрозила Архипову пальцем. – И все же лучше вернуть вам одеяло вновь на место, родительские взоры не предназначены для выросших детей!

Архипов суетливо потянул на себя одеяло. Маша открыла глаза и уставилась ему в лицо.

– Ты ничего не слышал? – шепотом спросила она.

– Конечно, слышал, он же не глухой! – довольно раздраженно заметила Лизавета. – Глухой не слышит очевидного, ведь люди подчас о чудесах мечтают, когда все чудеса в одном помещены сознанье!

Архипов застонал.

Маша подскочила как ужаленная и уставилась на Лизавету, прижимая к бледной груди свою часть одеяла.

– Тетя? – проговорила она, закрыла глаза и опять открыла. – Тетя, вы же… Как же…

– Зря вы позволили себя отравить, – сказал Архипов громко. – Или вы ни о чем не догадывались?

– Догадки глупые одно, а жизнь – совсем другое. И не всегда нам в жизни удается мгновенно все понять, проникнуть в суть вещей.

– Не надо вам было никуда проникать. Вы просто забыли об осторожности.

– Володя.

На этот раз Маша закрыла лицо ладошками, а потом отняла их и взглянула на Лизавету.

– Тетя, вы вправду… здесь?

– Я здесь, и где ж мне быть еще? Я ненадолго, посмотреть на вас пришла, сказать, что счастлива, что так все разрешилось. Приветы передать…

– Какие еще приветы? – изумился Архипов.

– От матушки и батюшки от ваших, – выдала Лизавета. – Узнали лишь, что к вам я собираюсь, тотчас просили всяческую передать любовь, и чувства лучшие, и светлые порывы!

– Порывы? – переспросил Архипов. Сердцу стало холодно. – Это мои родители так сказали – порывы?

Лизавета сконфузилась.

– По правде говоря, они не так сказали. Они сказали, что все совсем не так, как снизу представляется живущим. Чтоб вы обиду отпустили им, остаться не могли они надолго. Теперь, узнав о ваших переменах, они уж больше не тревожатся за вас и радуются, что печаль уходит.

– Тетя! – вдруг вскрикнула Маша радостно. – Тетя так вы не…

– Конечно, умерла, – отрезала Лизавета. – И, честно говоря, обратно мне совсем не хочется пока, а там посмотрим…

– Я правильно все понял? – спросил Архипов.

– Ну конечно! Ваших мыслей быстрокрылые орлы до цели правильной домчались молниеносно! Спасибо, обещаний не забыли, все в точности исполнили и девочку мою спасли, которую без меры я люблю.

– Это вы мне жизнь спасли, – пробормотал Архипов.

– Неправда. Лишь помогла чуть-чуть. Совсем немного. Теперь я перестану к вам являться, полно занятий у меня других, а здесь все завершилось превосходно. Да не читайте на ночь гнусных книг!

– Превосходно? – пробормотал Архипов.

– Я не хочу, чтобы вы уходили, – попросила Маша жалобно. – Пожалуйста. Немножко…

Но Лизаветы уже не было в кресле.

Сделалась тишина.

Архипов посидел-посидел и обнял Машу за плечи.

– Не трясись, – сказал он ей. – Это был третий раз, последний. Больше она точно не придет. Наверное, тот раз, на чердаке, не считается.

– Ты… тоже ее видел?

– Маш, только слепой бы ее не увидел! Конечно, видел. Мы с ней любим болтать о том о сем… Особенно полюбили после того, как она умерла.

– Володя, ты что?

– Лучше ты меня ни о чем не спрашивай, – посоветовал Архипов, – а то я тебе нагрублю. Я сам… ничего не понимаю. Но я… правда, Маш… Я же не сумасшедший!

– Нет, – согласилась она, – и я тоже.

– Кстати, Лизавета всегда оставляла знаки своего присутствия, – вдруг вспомнил Архипов. – То синяк у меня на руке, то лед в луже. Странно, что сейчас ничего не оставила.

Маша посмотрела на него еще, потом легла и натянула на голову одеяло. Архипов тоже лег, но на голову одеяло натягивать не стал.

Так они лежали и лежали, а потом оказалось, что они спят, и звонит будильник, и надо вставать и собираться на работу.

Солнце за окнами было желтым, небо синим, и начинался жаркий и длинный летний день.

Тинто Брасс подошел и боднул Архипова головой.

– Сейчас, – сказал тот, – иду.

Нужно подниматься и идти на бульвар – бегать.

Архипов свесил голову с кровати и пошарил рукой, чтобы заставить замолчать будильник, который все квакал, и нашарил что-то другое – бумажное и разрозненное.

Он живо открыл глаза.

По всему ковру беспорядочно разлетелись страницы последнего шедевра Гектора Малафеева под названием “Испражнения души”. Глянцевая обложка разорвана пополам – о, ужас! Половина элегантного Гектора валялась под креслом, а вторая половина у самой двери. Обе половины были неровные и какие-то слишком карикатурные – низ с сигаретой в ироничных губах и верх в надвинутой шляпе.

Тинто Брасс изорвал шедевр практически в клочки и теперь ухмылялся виновато-победительной усмешкой мальчишки-хулигана.

Архипов не стал его ругать, потому что знал – это Лизавета его надоумила. Сам бы он ни за что не догадался.