Татьяна Витальевна Устинова

Переплеты в жизни

© Устинова Т.В., 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Тверская, 8

1

«У вас есть братья Карамазовы?»

«Достоевский в отделе русской классики, пойдемте, я покажу».

«Да не нужен мне Достоевский, девушка! Мне нужны братья Карамазовы, ну… то есть их произведения! Что это вы в книжном работаете, а не знаете, ей-богу! Они фантастику писали!»

«Я поняла. Вам нужны Стругацкие, а не Карамазовы. Братья Стругацкие».

«Да какая разница!»

Диалог в книжном магазине «Москва».

Утро началось не слишком хорошо.

Она приставала, а он все отворачивался. И договориться никак не получалось. Уж и времени почти не осталось, уезжать давно пора, а дело все ни с места.

– Ну, ладно, ну, что ты сердишься?! Я каждый день уезжаю, мне на работу обязательно нужно! Ты же знаешь!

Сопение, и больше ничего.

– Да ладно тебе! Чем дольше мы тут с тобой будем разбираться, тем позже я приеду, ты это хоть понимаешь?! Я бы давно уже уехала, и приехала бы пораньше, и мы бы с тобой гулять пошли. В поле. Вчера в поле не получилось, потому что дождь шел, а сегодня точно мы пойдем, я тебе обещаю!

Сопение и некоторое движение спиной, по крайней мере, видно, что слушает, – уже прогресс.

– Ну, давай скорей мириться, и я поеду.

1991 год

– Девчонки, танки!..

– Какие танки, что ты врешь!

– Да говорю тебе, танки на улице Горького! Прямо у нас под окнами! Не веришь, выйди и глянь сама!

Вмиг всех, кто курил на лестнице, где всегда почему-то был сквозняк, будто сдуло этим самым сквозняком, только каблуки зацокали по истертой каменной лестнице.

«Девчонки», от восемнадцати до пятидесяти пяти, сосредоточенно и перепуганно переглядываясь, устремились вниз.

Что такое? Неужели все-таки… Нет, про это и думать как-то страшно. Но неужели все-таки… переворот? Это значит… что? Это значит – гражданская война, что ли?! Вот тут, у нас, в Москве танки?!

В огромном торговом зале было пустовато – время смутное, не до книг, хотя именно в этом магазине всегда с утра до ночи толпился народ, с самого пятьдесят восьмого года, когда накануне праздника Великой Октябрьской социалистической революции «москвичам и гостям столицы был преподнесен подарок».

Пятого ноября пятьдесят восьмого года открылся книжный магазин «Москва».

Тогда любили приурочивать все на свете то ко дню рождения вождя мирового пролетариата, то к очередной годовщине Октября, когда этот самый вождь, хитренько улыбаясь – именно таким хитреньким и добродушным балагуром его почему-то изображали в кино, – взял, да и поставил на дыбы огромную империю. Империя на дыбы поднималась с трудом, оглядывалась, огрызалась, закусывала удила, косила налитым кровью глазом, с трудом дышала – этот, хитренько улыбавшийся, ничего не боялся и знай себе подстегивал, натравливал, интриговал, взывал, писал памфлеты, указывал пути развития, формулировал апрельские тезисы, то и дело ссылаясь на некоего Маркса с его теорией прибавочной стоимости. До Маркса, да и до прибавочной стоимости, империи с ее миллионами серых шинелей, крестьянами, куполами, Троицыным днем и дворянскими усадьбами не было никакого дела. Империя на дыбы поднималась тяжко, как будто предчувствовала страшное, почти невыносимое испытание, уже смутно рисовавшееся впереди в заревах пожаров гражданской войны, в грохоте расстрельных залпов, в стонах свергаемых колоколов, в воплях детей и женщин.

Говорят, сам вождь, поначалу ничего не боявшийся и бодро призывавший захватить «почту, телефон и телеграф», замириться с немцами, удержать власть любой ценой, расшевелить, разбудить, расшатать устои, в тот момент, когда империя все же поднялась на дыбы, перепугался, да так, что решил было отыграть назад, да ничего не вышло, слишком поздно он спохватился!.. И ничего он не смог ни изменить, ни поправить и умер, говорят, в страшных мучениях, как и положено умирать злодеям, и вот теперь, спустя семь десятилетий, до чего дошло – до танков на московских улицах!..

Первой по лестнице скатилась товаровед Нина Иванушкина, навалилась на дверь, дергая кольцо кодового замка, который всегда почему-то заедало, и выскочила в торговый зал. Электричество горело тускло, и в помещении оказалось сумрачно, несмотря на то, что лето и середина дня. В магазине было странно тихо, и Нина прежде всего тренированным ухом расслышала эту тишину – никогда в торговом зале в середине дня не бывает тихо, если только магазин не закрыт!..

Непривычная тишина была только внутри, а снаружи, наоборот, доносился странный гул, как будто поезд метро, набирая скорость, мчался на станцию «Пушкинская» не под землей, а прямо по улице!

– Ну что там?

Нина оглянулась. Желтая канцелярская дверь с кодовым замком, ведущая в святая святых магазина, в подсобные и складские помещения, – а там материальные ценности, между прочим! – была распахнута настежь. Елена Семеновна, Клара Францевна, Лиза, Ирина Федоровна из бухгалтерии, выскочившие следом за ней, толпились на пятачке между прилавками, вытягивали шеи, как гусыни.

Марины среди них не было.

Нина оглянулась еще раз, чтобы удостовериться. Удостоверилась, что нет, и стала смотреть на улицу.

Покупатели тоже вытягивали шеи и медленно, как в кино, закрывали книги, которые листали, клали их на прилавки и шли к окнам – громадным полукруглым окнам-витринам, в которых к первому сентября обязательно вывешивали сделанные из картона и раскрашенные гуашью кленовые листья, а на Новый год расклеивали гигантские снежинки – очень красиво.

За полукруглыми окнами-витринами прямо по самой середине улицы, переименованной опять в Тверскую в прошлом году, деловито, страшно и шустро ползли танки.

Пятьдесят лет назад все газеты писали: «Сегодня гостеприимно распахнул свои двери новый книжный магазин на улице Горького. Символично, что дом книги получил прописку на улице, названной в честь великого пролетарского писателя. Огромные отделы, большие светлые залы, широкие прилавки – все к услугам москвичей и гостей столицы. Первыми пришли поздравить новый дом книги столичные пионеры и школьники. Специально для них здесь открыт большой отдел детской литературы. Радуют глаз многочисленные корешки книг с именами любимых писателей – Горький, Островский, Гладков, Кочетов. Специально для гостей из братских социалистических стран есть книги классиков марксизма-ленинизма на болгарском, чешском, польском, венгерском языках».

А сегодня по улицам мимо магазина пошли танки – свои, и это самое страшное!

– Господи Иисусе, – пробормотала за спиной у Нины старенькая Клара Францевна, – это что же такое будет, а? Война, что ли!

– Какая война, типун вам на язык!

– А у меня мальчишка один дома, как бы его не понесло куда-нибудь. Надо ехать. Девочки, как вы думаете, поезда еще ходят?

– Какие поезда?…

– Метро, какие же еще!

– Да туда сейчас и не пройдешь небось, к метро-то! Я с утра шла, там вовсю митинговали, а сейчас, наверное…

– Он ведь у меня такой, он ведь родину пойдет защищать! Нет, мне надо ехать, прямо сейчас.

– От кого защищать-то?

– Что?

– От кого родину защищать? Тут поди разберись, где свои, где чужие, от кого защищать, а кого…

– Что тут происходит?

Нина оглянулась и увидела директрису. Она стояла в некотором отдалении, и вид у нее был не слишком приветливый.

– Марина! Марина Николавна, танки!

– Я вижу. Почему дверь в подсобное помещение открыта, девушки? Танки танками, а материальные ценности никто не отменял. Во время инвентаризации недосчитаемся чего-нибудь, скажем – недоглядели, потому что на танки любовались?!.

Ирина Федоровна из бухгалтерии пожала плечами и с мстительным видом захлопнула желтую канцелярскую дверь.

Марина, назначенная директором без году неделя, никому не нравилась и всех раздражала.

– Марина Николаевна, как вы думаете, война будет?

Тут повернулись все разом – и сотрудники, и покупатели – и уставились ей в лицо, как будто она знала нечто такое, чего не знает никто, и немедленно должна произнести речь, хотя того самого броневика, немало дел натворившего в истории, в торговом зале не наблюдалось!..

– Никакой войны не будет, – отчеканила Марина как ни в чем не бывало. – Ситуация в стране сложная, все об этом знают. Очевидно, танки вызвали, чтобы поддерживать порядок.

– А на Пушкинской сегодня с утра митинговали, не пройти было, – жалобно шмыгнув носом, сказала та самая сотрудница, у которой мальчишка был один дома. – А сейчас… что же? А если стрелять начнут?

– Не начнут, – так же уверенно сказала Марина, которая понятия не имела, начнут танки стрелять или нет.

– Мне домой надо, а поезда, может, уже не ходят…

– Если ваш дом не за Кремлевской стеной, вы прекрасно доедете, – уверила ее Марина.

– Как за стеной?… Почему за Кремлевской?

– Потому что танки идут вниз, к Кремлю.

Все посмотрели – и вправду вниз.

– Марина Николавна, можно мне домой, а? У меня сын…

– Ни за что не отпустит, – шепнула Ирина Федоровна из бухгалтерии Нине Иванушкиной. – Что ей там какой-то сын! Ей главное план выполнить!.. Хоть тут революция, хоть боевые действия, хоть дети плачут!..

– Езжайте, – громко сказала директриса. – Всех остальных прошу не паниковать и не пугать наших покупателей. Что вам показать? – внезапно изменив тон, обратилась она к тишайшему старичку в длинном летнем пальто. Старичок давно порывался о чем-то спросить продавца и как будто не решался.

– «Историю государства Российского» Карамзина. У вас есть, деточка?

«Деточка» Марина уверенной рукой взяла старика под локоток и повлекла к дальнему прилавку.

– Все меняется, – бормотал себе под нос старичок, – все меняется, и только люди во все времена остаются одинаковыми! Люди, их стремления и амбиции. Вы не находите, деточка?

– Да-да, – рассеянно подтвердила Марина, прислушиваясь к гулу за окнами.

Чего-чего, а танков никто не ожидал. Может, и впрямь нужно спасаться? Распускать сотрудников, бежать по домам?… Забаррикадировать окна и двери сваленными в кучу стульями и столами?… Забить витрины фанерными щитами, как в войну?

И самое главное – что дальше? Как узнать?

Все получилось слишком быстро – Горбачев улетел в Форос, газеты писали нечто невразумительное, но тревожное, и с каждым днем это тревожное все нарастало, и каждый день казалось, что «вот-вот начнется», а что именно начнется, никто не знал. В воздухе, как будто перегретом истерическими выкриками газетных и телевизионных журналистов, носилось предчувствие чего-то страшного, непоправимого, но тем не менее необходимого, без чего дальнейшая жизнь уж точно невозможна.

Так жить нельзя, повторяли все, а как можно и должно – никто не знал.

В магазинах не было еды.

На заправках висели объявления «Бензина нет совсем», потому что растерянные мужики, просительно нагибаясь к окошечкам и услыхав, что «бензина нет», неизменно спрашивали: «Совсем?!»

В программе «Время» объявили, что в Московской области хлеба осталось на три дня, а в Ленинградской на два.

Окраины империи полыхали, и было совершенно очевидно, что вот-вот прорвется именно там, где тонко, что деловитый националистический огонь не сегодня завтра пережжет спайку, сделанную тем самым балагуром-вождем семь десятилетий назад. «Пятнадцать братских республик» в один день перестанут быть братскими, благополучный фасад треснет, и едкий отвратительный дым, именуемый «национальная рознь», повалит из всех трещин. Бывшие братья – впрочем, республики именовались и так, и сяк, и «сестрами» и «братьями», – начнут воевать друг с другом за все, что угодно: за кусок границы, через которую идут грузы, за газопровод, за ближайшую сопку – вдруг там золото или нефть?!

Все удельные князья, даже самые далекие и бедные, вдруг почувствовали себя императорами. Вдруг оказалось, что они «угнетенные», а «угнетатель» в одночасье ослаб, ткни и развалится!.. Может, до конца и не развалится, но дырка точно будет. И оказалось, что тыкать можно, что за это никто не накажет, не даст по рукам, гигант едва держится на ногах, а из дырок хлещет кровь, и тело его, еще недавно казавшееся прочным, как чугунный монолит, с каждым днем все слабеет и все больше напоминает решето!..

Повсюду были угрюмые лица, горящие глаза, и все говорили – не только на кухнях и на работе, но и на митингах – только об одном: что дальше?

Никто не знал.

Голод? Революция? Гражданская война?

Митинги в последнее время стали таким же привычным и обыденным делом, как и очереди. Только на митинги бегали с гораздо большим энтузиазмом и рвением. Они проходили повсюду: на площадях, возле станций метро, в скверах и парках. Впрочем, очереди тоже напоминали митинги. Там волновались, шумели, выкрикивали лозунги, один нелепее другого. Деньги и в карманах, и в бюджете таяли, как сахар в чашке с чаем.

Книжный магазин «Москва», смотревший огромными окнами-витринами на улицу Горького, казался осколком «старого мира» – там все так же светили лампы дневного света, казавшиеся когда-то последним достижением дизайна, все так же поблескивали полированные темные прилавки, все так же было набрано золотыми буквами «Общественно-политический отдел», все так же пахло книжной пылью и слежавшейся бумагой. Даже синеватое, как прокисшее молоко, пятно на потолке, которое получилось, когда торговый зал залило кипятком из прорвавшейся трубы, казалось успокоительным и каким-то… своим.

Читателей, правда, стало маловато. Время такое, не до книг. Впрочем, и книг-то никаких не было. То, что читали раньше, во времена застоя, казалось до невозможности глупым и каким-то «нежизненным», и было даже стыдно немного, что еще недавно пьеса про то, как на заводе делят премиальные, считалась верхом фрондерства и гражданского мужества.

Коричневый томик Булгакова, тиснутый в Минске на заре перестройки, разлетелся за считаные часы. В томике было всего два произведения – «Мастер и Маргарита» и «Белая гвардия», – и ошалевшие от счастья читатели хватали книгу, как хлеб. И, как в очереди за хлебом, пришлось установить порядок, давали по одной в руки. И все равно торговали только полдня, и книги кончились.

В издательствах не понимали, что происходит. Вроде бы все нынче должны работать «по-новому», а как именно, никто не знал.

Система рухнула. «Москнига», альфа и омега книжной торговли, огромная и всесильная организация, оказалась не у дел, и люди, годами учившиеся, как продавать книги, вдруг почувствовали себя ненужными и растерянными.

Никто никому ничего не мог объяснить.

Что значит работать «по-новому»? Печатать и продавать то, что на самом деле нужно и интересно народу, и это вовсе не книги пролетарского писателя Горького на языке братского болгарского народа?! Но поверить в то, что на самом деле можно все, до конца еще никто не мог.

Что, и Довлатова можно?! И Веничку Ерофеева?! А Шаламова?! Шаламова-то уж наверняка нельзя!.. И Аксенова нельзя, он в Биаррице живет!

Самое ужасное, что и спросить-то было не у кого!.. Идеологический отдел КПСС находился в коме, а сама идеология вроде как умерла совсем, и только грозный призрак ее нависал над издательствами, совершенно потерявшимися в пыльных облаках исторического слома.

«Иностранка» попробовала напечатать Борхеса отдельной книжечкой, на сером газетном срыве, и прошло!.. Ну, тогда – господи, твоя воля, – Кастанеду, и тоже прошло!.. Тут выяснилось, что иностранцев нужно переводить, многих заново, ибо права на переводы принадлежат государству, а государство в одночасье стало ни при чем, и дело застопорилось.

Издательство «Новости», состоявшее при АПН, зажмурившись и гикнув «была – не была!» – выпустило Дика Френсиса, который раньше выходил только в правильно подобранных сборниках – сто пятьдесят страниц детектива румынского, сто пятьдесят страниц детектива польского, а в середине семьдесят про жокеев, лошадей, загородные дома и пятичасовой чай. Притихнув и заложив уши, издатели долго ждали разгона, и когда его не последовало, расхрабрились и бабахнули Тома Клэнси с его историями о бравых ребятах – церэушниках и их победах над коммунистическими режимами то ли Лаоса, то ли Вьетнама. Тома Клэнси раскупили моментально, но продолжать в том же духе не получалось, потому что полиграфкомбинаты и типографии стояли – не было бумаги, краски, картона, и то, что вчера стоило сто рублей, сегодня продавалось уже за пятьсот, а завтра даже за тысячу!..

Книг почти не было, а те, что были, издатели норовили продать перекупщикам, лишь бы быстрее, лишь бы деньги не сожрала инфляция, какие уж тут книжные магазины!..

Страну шатало из стороны в сторону, как корабль во время шторма, и казалось, что вот-вот завалит окончательно, что вот этот крен она уж точно не переживет, захлебнется и пойдет ко дну, но медленно, с натугой и скрипом, она выравнивалась, только для того, чтобы завалиться на другой борт, с еще большим креном.

Всех колотило как в лихорадке, и только в книжном магазине «Москва» все так же горели лампы, сиял золотыми буквами «Общественно-политический отдел», и даже пятно на потолке казалось родным и привычным свидетельством прошлой «нормальной» жизни.

А магазин между тем тоже лихорадило, да еще как!..

Новая директриса, назначенная без году неделя, никому не нравилась – слишком молода, слишком требовательна, фамильярностей не терпит, не подступишься к ней!.. И хочет невозможного – чтобы план выполнялся, да еще в срок, а какой тут план, когда того и гляди все рухнет, покатится и не остановишь?! Деньги все считает – на западный манер, должно быть, – и понимать не хочет, что люди к этому непривычные, что все должно идти как заведено, что бухгалтер на любом предприятии если не первый человек, то уж точно второй, от него ох как много зависит!.. А новая директриса только требует как одержимая, а про бухгалтерию однажды выразилась неприлично!..

«Сонное царство», вот как она выразилась про бухгалтерию!

– Надо уходить, – внушали друг другу в курилке на лестнице «девочки» от двадцати пяти до пятидесяти восьми лет, и со страху курили короткими нервными затяжками, и все оглядывались на темный провал короткого коридорчика. Там, в глубине, было логово львицы – кабинет новой директрисы. Туда вызывали «на ковер», там формулировали какие-то небывалые задачи, и все требовали, требовали!..

Нет, девчонки, надо уходить, так больше продолжаться не может!..

Только вот куда уходить-то?! Все рушится, рушится, да и работали здесь, в магазине «Москва», годами и десятилетиями и до тонкостей знали тот книжный мир, который был «до», и даже представить себе страшно, каким он будет «после»!..

И вот сегодня танки пошли мимо их магазина, и неизвестно, пускают ли еще в метро, и телевизор, кажется, больше не работает, а это может означать только одно – все, конец света! А директриса первым делом, конечно же, про материальные ценности вспомнила и открытую настежь дверь в служебные помещения, и сама за чудным покупателем, не вовремя возжелавшим «Историю государства…», зачем-то взялась ухаживать, как будто ничего такого не происходит!..

– Света, – сказала директриса твердокаменным голосом, подводя старичка к прилавку, – Карамзин у нас точно должен быть. Покажите, пожалуйста.

Большеглазая, хрупкая и бледная Света как будто молилась, стиснув на груди худенькие ладошки. Когда подошла директриса, она, сделав над собой видимое усилие, оторвалась от танков за окном и прошептала с ужасом:

– Что будет? Что же это будет, Марина Николаевна?

– Все обойдется, – громко и уверенно сказала Марина. – Карамзина дайте, пожалуйста.

– Ка… Карамзина? – запнувшись, переспросила Света, словно первый раз в жизни услыхав такую диковинную фамилию. – Марина Николаевна, но… танки же!

– Танки – это не наше дело, – отрезала Марина. – По крайней мере, пока мы еще на работе. Наше дело как раз Карамзин. Света, вы меня слышите?

Новая директриса практически с первого дня запомнила всех многочисленных сотрудников по именам, даже грузчиков, даже уборщиц!.. Как ей это удалось, так и осталось загадкой. Старенькая и душевная Татьяна Викентьевна, чье место заняла молодая и твердокаменная Марина, все время путалась, хотя проработала в магазине без малого двадцать пять лет!..

– Карамзин, – повторила Света, как зомби. – Поняла.

И с тоской оглядела полки, словно не в силах вспомнить, где именно стоит этот самый неизвестно кому понадобившийся Карамзин.

– Да, деточка, – прошелестел старичок, обращаясь к Марине, – нелегко, нелегко, а что поделаешь? Никогда история государства Российского не была простой и приятной, и это надо понимать. Но ничего, ничего, и на этот раз обойдется, я уверен!

Марина, которая почти не слушала, бегло ему улыбнулась.

– Я вот с шестьдесят первого года живу здесь, и книжный этот, можно сказать, мой родной, и дети мои тут выросли, и буквари здесь покупали, и учебники, и по подписке Достоевского получали, все, все было!..

– Вы живете в этом доме?

– Да, деточка, я же и говорю! Жена давно умерла, дети… дети что же? У них свои дети уже взрослые, забот полно, не до стариков, и это понятно!

– Вот, – с тоской сказала продавщица и плюхнула на прилавок толстый томище. – Вот Карамзин! Марина Николаевна, что с нами будет, а?…

Марина оглянулась на сотрудников, которые так и не разошлись, только придвинулись ближе к окнам, за которыми все ползли и ползли танки, на немногочисленных покупателей и сказала очень решительно, на весь отдел:

– Магазин будет работать, как обычно. Ничего ужасного не происходит, по крайней мере здесь, у нас. Всеобщая мобилизация пока не объявлена, насколько я знаю. – Она еще раз окинула взглядом отдел и добавила погромче: – Но от окон все же лучше отойти!

Сотрудники, как перепуганные мыши, проворно побежали по своим местам, а старичок, листавший Карамзина, аккуратно закрыл книгу и проговорил тихонько:

– Шуйский являлся одним истинно великодушным в мятежной столице…

Марина посмотрела вопросительно. Она думала, что нужно бы собрание быстренько провести и всех, у кого дети, отпустить по домам, а тех, кто паникует, успокоить или, наоборот, приструнить.

– Что вы сказали?

– А это как раз вот… из Карамзина. Вам ведь, пожалуй, потруднее, чем нам, деточка. Вы за людей отвечаете и за книжный! Наш любимый книжный… – любовным взглядом он обвел глазами полки, застеснялся, вытащил огромный белоснежный носовой платок и деликатно высморкался.

– Вы Карамзина будете брать? – спросила Света. – Тогда в кассу…

– Нет, нет, – спохватился старичок, – благодарю вас! Конечно, у меня есть «История государства Российского», и даже в разных изданиях!.. Вы… простите великодушно, я ведь просто так зашел. Привычное и постоянное всегда поддерживает, во всех жизненных коллизиях, а нынче без поддержки трудно.

Под вечер стало еще… труднее.

Нина и Лиза из отдела политической литературы бегали на Пушкинскую, но к метро было не пробраться, на площади шел митинг, волновалась многотысячная толпа, шумела угрожающе, и до «Известий» было не добраться, а именно там, в окнах, вывешивали самые свежие новости и можно было узнать, что происходит.

Танки стояли под окнами магазина, на броне сидели растерянные и в то же время любопытные мальчишки-танкисты, болтали ногами, и было непонятно, надо ли их бояться, этих мальчишек, или по-прежнему «Красная армия всех сильней» и они… свои.

Впрочем, где свои, где чужие, было не разобрать.

На собрании Марина объявила, что магазин не закроется.

Ирина Федоровна, главный бухгалтер, фыркнула и повела плечом, и следом за ней фыркнули и повели плечами все остальные сотрудницы бухгалтерии.

– А зачем это нужно? – громко спросила Ирина Федоровна. – Чтобы нас тут всех танками передавили?

Марина помолчала. Противостояние с бухгалтерией началось с первого дня ее работы в магазине и нынче только обострилось.

– Если мы сами не будем под танки кидаться, – сказала она неторопливо, – никто нас не передавит.

Впрочем, она все понимала. Такой уж понятливой уродилась.

Людям трудно принимать и понимать новое, каким бы оно ни было, особенно в этой стране, где с молоком матери всасывалось сознание того, что все перемены к худшему. Иначе и быть не может!..

Если денежная реформа, значит, все останутся нищими.

Если новая конституция, значит, отнимут все права.

Если новый уголовный кодекс, значит, опять начнут сажать.

Марина прекрасно помнила, как ее ленинградская бабушка, собирая отца-военного в очередную командировку, все приговаривала: «Ничего, Коленька, ничего, лишь бы не война!»

Войны боялись больше всего даже те, кто, как Марина, родился спустя десятилетия после ее окончания. По сравнению с войной все несчастья, все неудобства, вся подлость жизни казались сущей ерундой.

И вот танки за окнами. Это что ж такое? Все-таки война?!

Вирус истерии, носившийся в воздухе, отравлял всех – и бухгалтерию тоже! Все сопротивлялись неизвестно чему, просто потому, что сопротивлялись, всем казалось, что задуманные новым директором перемены – к худшему, что нужно спасаться самим и спасать старое и понятное, а не заводить ничего нового.

А Марина как раз собиралась «заводить»!..

– Мы будем работать, – твердо сказала Марина, – по крайней мере, пока есть такая возможность.

– А вы уверены, что такая возможность есть, Марина Николаевна? – язвительно спросила бухгалтерша, и все ее сотрудницы тут же скроили язвительные мины.

Марине, которая все замечала, стало смешно.

– Уверена.

Ни в чем она не была уверена, но знала совершенно точно – тот, кто стоит «у руля», не может быть растерянным и подавленным. Руль есть руль, это Марина усвоила еще со студенческих времен, когда лихо гоняла на «Яве». Мотоцикл у нее был старенький, заслуженный, и она его очень любила. Он научил ее простым правилам: всегда держаться за руль, всегда смотреть не только вперед, но и под колеса, никогда не снижать скорость – двухколесная машина держит равновесие только на скорости! – и сворачивать от препятствий куда угодно, только не на встречную полосу.

Выедешь на встречную, погибнешь. Собьют. А на своей мы еще посмотрим.

В данный момент Марина была на «своей полосе» – в своем магазине, среди своих сотрудников, среди своих книг!

Только беда в том, что здесь ее не считают своей!.. Она пришла извне, из всесильной «Москниги», она была просто «чиновник», а это слово было ненавистным всегда, еще со времен Николая Михайловича Карамзина!..

– Вот вы, Марина Николаевна, на себя такую ответственность берете, – продолжала боевая Ирина Федоровна, чувствуя молчаливую поддержку всей бухгалтерской братии, впрочем, там работали сплошь «сестры», – магазин не закрываете, а у нас наличность, между прочим!.. Что будет, если инкассация не приедет? Выручку в сейфе оставим?

– А велика ли выручка? – осведомилась Марина.

Ирина Федоровна немного увяла.

– Да какая бы она ни была, есть правила…

– Сколько?

Сумма оказалась смехотворной, как и предполагала Марина. В стране революция, не до книг!.. Все, работавшие в магазине, прекрасно знали, сколько выручали раньше, до всех событий, и теперь смотрели на директора обиженно, будто заранее готовясь к упрекам, что так мало наторговали.

Марина не сказала ни слова.

– А если сюда ворвутся, что мы будем делать? На охрану надежды никакой нет, это не охрана, а полтора инвалида!.. И стрелять нам не из чего.

– Нам не придется стрелять, – Марина обвела глазами растерянных женщин, – это книжный магазин, а не склад оружия. Зачем к нам врываться? Пока нет никаких особых распоряжений, мы будем работать, а там посмотрим.

Она с детства любила книжки. Это были ее главные сокровища, даже не куклы и не машинки, которые она тоже очень любила. Однажды в школу приехал фотограф из «Пионерской правды», и все долго бегали, суетились, выискивали подходящих детей и подходящие планы – шутка ли, главная детская газета страны!.. В конце концов, сфотографировали Марину – она читала что-то октябрятам из своей «звездочки». Так и осталась фотография, на которой она, маленькая, важная, в бантах и надетых по случаю прибытия фотографа белых колготках – дома был страшный скандал, она решительно отказывалась от бантов и колготок и ревела громко, басом, – читает толстую книгу с картинками!..

Она с детства любила книжки и была уверена, что там есть все, что нужно, и даже в эту минуту книжки ей помогли.

В конце концов, она точно знала – именно из книжки! – как поступил Черчилль, когда в Англии, измученной немецкими налетами, бомбежками и голодом, началась паника. Все ждали речи премьер-министра, готовились к ней, строили предположения – может быть, уже пора сдавать остров на милость победителей? Или, наоборот, премьер призовет всех сражаться до последней капли крови, и это будет означать, что враг вот-вот высадится в Лондоне? Или призовет потуже затянуть пояса, потому что еды с каждым днем становится все меньше, а изоляция все плотнее?

Черчилль не сделал ни того, ни другого, ни третьего.

Он произнес в парламенте речь, суть которой сводилась к тому, как именно должны блестеть пуговицы на мундирах королевских гвардейцев. Премьер подробно растолковал нации, уставшей, испуганной, замученной войной и ожиданием чего-то еще более страшного, свой взгляд на этот вопрос.

Нация, придя в себя от изумления, сообразила, что речь шла вовсе не о пуговицах.

Все не так страшно – вот что сказал премьер. Раз мы можем толковать про пуговицы, значит, жизнь еще не кончилась. Значит, несмотря на бомбежки, карточки и комендантский час, рано сдаваться! У нас еще есть время поговорить о пуговицах, а там посмотрим!

Говорят, даже Гитлер, тоже с нетерпением ожидавший речи британского премьера, прослушав про пуговицы, преисполнился к Черчиллю величайшим уважением.

Марина, хоть и не была Черчиллем, поступила точно так же.

– И вообще, – завершая собрание, сказала она, – нам предстоят большие перемены. У нас в потолке дыра, половина ламп не горит, а на складе, это все знают, стена в таком состоянии, что ее приходится доской подпирать, чтобы не упала. Впереди большой ремонт, и нужно подумать, как его провести без ущерба для магазина. Потому что закрываться на несколько месяцев мы не будем.

Сотрудники разом зашевелились, как в детской игре по команде «отомри». В слове «ремонт» было что-то привычное, знакомое, нестрашное – в общем, из той, прежней, нормальной жизни.

Ремонт хоть и хуже пожара, но точно лучше танков!..

– Какой ремонт? – заговорили все хором. – И как это, магазин не закрывать?

– А как же? Частями, что ли, делать?!

– Да тут никакой ремонт не поможет, дому сто лет в обед, проводка вся наружу висит, как еще пожара ни разу не было, удивительно!..

– А на складе не только стена, там подмокает с левой стороны! Может, и стена пошла, потому что труба сифонит!..

– У нас и сметы нет на ремонт, – выдала Ирина Федоровна громко. – А в обход, противозаконно я ничего делать не буду!..

– Никто ничего не будет делать противозаконно, – возразила Марина, на самом деле чувствуя себя Черчиллем.

Прием сработал безотказно. Все, кто еще пять минут назад собирался воевать и боялся танков, увлеченно обсуждали ремонт. Разумеется, идея никому не нравилась, разумеется, все были против, но так или иначе говорили… о будущем.

Приготовления к преждевременной героической кончине как-то сами собой были отложены.

Что и требовалось доказать.

Пока сотрудники шумели, выражая недоумение, неудовольствие и непонимание, Ирина Федоровна переглядывалась с Еленой Семеновной, и ничего хорошего Марине их переглядывания не сулили.

А впрочем, черт с ними!.. Все равно никто не заставит ее отступить.

Все августовские дни магазин действительно работал, и девочки от двадцати пяти до пятидесяти восьми лет каждый день исправно являлись на службу, и дежурили возле окон, и утешали немногочисленных растерянных покупателей, и грели в ведрах чай, потому что мальчишки-танкисты, все-таки оказавшиеся своими, очень хотели есть. Дать поесть им было нечего, а насчет чая директриса распорядилась, выдавали его без ограничений.

Революция в стране постепенно затихала, и никто не знал, когда именно она разгорится снова. Вроде бы демократия победила, и вроде бы «здоровые силы» взяли верх, хотя все еще не было до конца определено, и достигнутое равновесие казалось слишком шатким.

Как раз когда внешняя революция приостановилась, в магазине случилась революция внутренняя.

В конце августа вся бухгалтерия в полном составе подала заявления об уходе. Решительная Ирина Федоровна, ни в чем не согласная с директрисой и ее «новым подходом», принесла заявление первой, а за ней потянулись все остальные.

В темном коридорчике, за желтой полированной дверцей, Марина подписывала заявления одно за другим, никого не уговаривая.

Все понимали – это конец.

Завтра магазин «Москва» придется закрыть, по крайней мере, до тех пор, пока не удастся уговорить Ирину Федоровну вернуться обратно – и подсчитать балансы, и свести дебет с кредитом, и дописать отчеты, и выдать зарплату, и сдать выручку, и принять инкассаторов.

А может быть, даже придется закрыть магазин сегодня!..

Все понимали – такой огромный книжный не может ни дня существовать без грамотной и опытной бухгалтерии.

Значит, все-таки есть силы страшнее танков и революций. И называются они – бухгалтерия?!

2

«Где у вас отдел русского фольклора?»

«А какое именно произведение вам нужно?»

«Вот как раз фольклорное и нужно, девушка!»

«Но какое именно? Сказки? Былины?»

«Не-ет, не сказки и не были, а песня!»

«Какая… песня?!»

«Так, сейчас посмотрю. Мне нужно фольклорное произведение „Песня о вещем Олеге“! Есть у вас?»

Диалог в книжном магазине «Москва».

– Марина Николавна, в час приедут из мэрии, привезут телевизионщиков.

– Зачем еще?

Помощница позволила себе улыбнуться.

– Они вчера звонили, довольно поздно, я не стала вам перезванивать. Сказали, что делают сюжет ко Дню города, а у нас… у нас образцовый книжный магазин! Ну, они и приедут его снимать.

– В час?! У нас в это время всегда народу много, как же они будут снимать? И так теснота страшная!

– Зато магазин образцовый! – Тут помощница засмеялась в голос. – Это они похвалили, а не я хвалюсь, Марина Николаевна!

– Хорошо, что не ты, Ритуля!

– А вечером и утром народу еще больше, так что лучше пусть днем придут.

– Хорошо, в час мэрия и телевизионщики, а дальше что?

– В три издательство «Слава».

– А кто приедет? Сам Слава Волин?

– Да, генеральный. Он не один, с ним еще человек из Совета Федерации. У них новая программа развития чтения в России, и они хотели бы ее с вами обсудить.

– Вот так с ходу – бах, и программа развития чтения в России?!

Помощница Рита выложила на стол перед Мариной две увесистые папки.

Марина покосилась на них с некоторым недоверием.

– В левой программа, которую разработали два года назад, но тогда она так и не пошла. А в правой новая, ее прислали от Волина. Я ее посмотрела, и мне показалось, что она совершенно не отличается от той, которую вы представляли в РКС.

Марина была еще и вице-президентом Российского книжного союза.

– Так, – сказала она и открыла папку. – Это уже интересно.

– Да, Марина Николаевна. В три приедут из Медведкова, Надежда Георгиевна звонила. У них какие-то вопросы. Говорят, без вас не могут решить.

В Медведкове был огромный филиал, книжный магазин, которым Марина очень гордилась.

– А по телефону не могут?

– И по телефону не могут, обязательно лично.

– Лично так лично. А потом?

Тут Рита опять засмеялась.

– Потом у вас обед. Примерно минут пятнадцать, если только Надежда Георгиевна не засидится.

– Да ну тебя, Рита, – сказала Марина и тоже засмеялась. Они работали вместе много лет, понимали и ценили друг друга. – Какой еще обед?!

– В пять встреча с писателем Анатолем Гроссом. Звонил его издатель, очень просил, чтобы вы его лично встретили, Марина Николаевна! Сказал, что будет сегодня в течение дня звонить, видимо, хочет еще и сам просить! Вас соединять?

– Да, – помедлив, сказала Марина. – Да, конечно.

История с писателем Анатолем Гроссом – в прошлой жизни его звали Толя Грищенко – началась довольно давно.

Толя Грищенко, в девяностые годы начинавший как неплохой детективный автор, лет десять назад уехал в Америку и там окончательно понял, что настоящая жизнь есть только в России, а в Штатах все скучно, тускло, фальшиво и вообще простору мало. Из детективщиков он переквалифицировался в создателя эпических произведений, которые на Западе так и не пошли, несмотря даже на то, что псевдоним у Толи был весьма европейский, а европейские авторы – и псевдонимы! – в Штатах традиционно уважались. Из тусклой и фальшивой Америки Толя по непонятным соображениям все же уезжать решительно не желал и именно оттуда бомбардировал отчизну «нетленкой». Здесь его издавали и даже продавали, однако в авторы первой десятки он так и не вышел, и его это, по всей видимости, огорчало.

Марина помнила его разухабистым мужиком, любящим закусить холодную водку сальцем с лучком и черным хлебом и под это дело порассуждать о скорбных делах, творящихся в отчизне, о гибели литературы как таковой и писателей как писателей. Детективы при этом он строчил будто из пушки и очень обижался, когда маститые и увенчанные лаврами литераторы называли его произведения «мусором» и «чтением для метро и сортиров». Толя Грищенко, еще не будучи тогда Анатолем Гроссом, заводился с пол-оборота, кричал, что эти самые писатели так ничего стоящего и не создали, а все написанное ими нужно отправить на помойку – и история уже отправила, и именно туда! Наверное, если бы он продолжал строчить детективы, то прославился бы и вышел в авторы «первой десятки», чего ему очень хотелось, но Толю подкосила очень русская страсть – к мессианству. В конце концов, бедолага Толя уверился в том, что чтиво для сортиров и метро действительно никому не нужно, и ударился в «высокое». Для начала он написал роман о гибели планеты – от экологической катастрофы, разумеется. Затем о том, что всех без исключения впереди ждет смерть – мысль не слишком новая и не слишком оригинальная. Про катастрофу еще кое-как прочитали, а про близость смерти почему-то решительно никто читать не захотел, и тогда Толя написал роман мистический. Сей роман на весь мир его тоже не прославил. Дело в том, что доморощенная мистика была никому не интересна, а другую, не доморощенную, голливудскую, Толя писать не умел, да и к тому времени она уже была написана – Стивеном Кингом и Дином Кунцем, которые, по определению, умели это делать лучше Толи. Тогда пришлось перейти на создание эпохальных и эпических полотен, что Толя и сделал.

Зато в Штатах ему удалось обзавестись свежей американской женой, недавно прибывшей в Новый Свет из Старого, то есть из города Киева. Американская, бывшая киевская, жена родила Толе малютку, что явилось для него некоторым образом потрясением – Толя к моменту отбытия за океан был не слишком молод, а к рождению малютки уже решительно не молод, и заботы о благосостоянии семейства поглотили его целиком.

Благосостояние семьи в Америке полностью зависело от того, как продаются Толины книги в России, в том числе и в книжном магазине «Москва», где Толя собирался нынче общаться с поклонниками.

По причине давнего знакомства придется Марине Николаевне встречать Толю «лично», как выразилась помощница, а Марине не слишком этого хотелось.

Рита продекламировала расписание до конца. Марина почти не вслушивалась, потому что знала – если она что-то забудет или упустит, помощница непременно напомнит и непременно вовремя, и день покатился как снежный ком с горки, набирая обороты и обрастая непредвиденными обстоятельствами, срочными делами и вовсе не запланированными встречами.

Телевизионщики приехали, ясное дело, с многочасовым опозданием, как раз когда в магазин валом повалил народ и в тесных, уставленных книгами от пола до полтолка залах стало совсем не протолкнуться.

Рита заглянула в кабинет, как раз когда Марина разговаривала по телефону с издателем Анатоля Гросса.

– Да ты пойми меня правильно, Андрей Андреевич, – очень убедительно говорила Марина, а Рита гримасничала в дверях. – Дело не в том, что мы плохо относимся именно к твоему автору! Просто он, как бы это сказать… не наш автор. Он у нас почему-то всегда плохо продается!

Издатель, осведомленный о том, что Гросс продается плохо, тем не менее был абсолютно уверен, что Марина Леденева может продать кого угодно и в любых количествах и если не продает, то только потому, что ей неохота, настаивал на личной встрече, но делал это с осторожностью. Он точно знал, что на Леденеву нельзя давить. Все решения она всегда принимает сама и в соответствии со своими собственными взглядами на жизнь.

– Ну вот есть авторы, которые у нас не идут никогда, и Гросс как раз из тех, кто не идет!

– А кто у вас хорошо идет?

Марина улыбнулась ангельской улыбкой. Хорошо, что издатель ее не видел.

– Вот Памук хорошо идет. Паоло Коэльо. Хмелевская, из тех, кто полегче.

– Паму-ук, – протянул издатель, не уловивший никакой иронии, – так он же этот… как его… нобелевский лауреат!

– Вот именно, – согласилась Марина, – и тем не менее продается хорошо. Ты сам знаешь, нобелевских лауреатов никто, кроме Нобелевского комитета, как правило, не читает.

– Марина Николавна, ты меня без ножа режешь! Ну, что тебе стоит, прими ты нашего автора, хоть он и не Памук! А то ведь обидится, выйдет история с географией, ты этих творцов лучше меня знаешь!

– Ну, положим, я не знаю. Откуда мне знать, я просто книгами торгую!

Тут Андрей Андреевич кинулся льстить, славословить, рассказывать, какая она прекрасная, как отлично во всем разбирается, хоть бы и в психологии творцов, и она быстро его остановила. Лесть Марина никогда не любила.

Рита все маялась в дверях.

– Хорошо, Андрей. Я приму его, конечно, только народ от этого все равно не соберется, я тебе точно говорю!.. Если его утешит свидание со мной, я готова.

– Вот спасибо, Марина Николаевна! Вот спасибо! Я бы не стал к тебе приставать, но на самом деле вся надежда только на тебя, а без… – завел издатель, и Марина, прикрыв трубку ладонью, снизу вверх вопросительно кивнула Рите.

– Что?

– Они просят пару залов освободить от людей, – выдала Рита. Глаза у нее смеялись.

– Кто?!

– Телевидение. Им камеры негде ставить. Они говорят, что толпу уже сняли, и теперь им нужно полки и интервью с вами, а они не могут, потому что народу битком!

– Андрей Андреевич, прости, мне надо с телевизионщиками разобраться, – сказала Марина в трубку, – до свидания.

– Ну, что? Закрываем, Марина Николаевна? – спросила Рита.

– Да они с ума сошли, что ли?! Как можно в разгар дня два зала закрыть?!

– Я и говорю, что не можем, но они и слушать ничего не хотят. Они же с телевидения!

– Ну да, – с неопределенной интонацией согласилась Марина, – пойдем, посмотрим?

По узким и тесным коридорчикам, переходящим один в другой – в магазине «Москва» вечно не хватало места, экономили на всем, и особенно на директорских «покоях», – Марина выбралась к тяжелой металлической двери в торговый зал и распахнула ее.

Шум, гул, голоса, сияние ламп, витрин, стеклянных стоек, подсвеченных изнутри, море людей, как будто колышущееся между сияющими берегами. Марина стояла выше – лестничка в несколько ступенек вела во внутренние помещения магазина, – и ей с возвышения хорошо были видны входные двери, в которые валил народ, и с этой стороны даже собралась небольшая очередь «на выход».

Никто не знал, как Марина любила эту самую толпу, втекающую в двери, как ценила, как радовалась каждый раз, что в ее любимый книжный идут люди, значит, все правильно, все хорошо, значит, усилия не пропадают даром!

Потеснив начальницу плечиком, Рита пробежала вперед, чтобы указать Марине дорогу. Телевизионщики были, ясное дело, в самом дальнем и людном зале, где продавались мемуары, беллетристика, детективы и новинки, и добраться до него, особенно в магазинный час пик, было делом непростым.

Возле настенного телефона, над которым висел яркий плакатик, призывающий «позвонить директору», маялся старичок в вылезшем кроличьем треухе, хотя в магазине было тепло, и порыжевшем пальтеце, напомнивший Марине кого-то из давнего и далекого времени. Узловатой рукой он держал трубку, дул в нее, время от времени отрывал от уха и рассматривал тоскливо.

Ясное дело, Марина возле него притормозила.

– Здравствуйте, – сказала она старичку громко, и тот воззрился на нее с удивлением. – Вы хотели что-то сказать директору?

Старичок испуганно приосанился, как школьник, которого собираются отчитывать.

– И хочу, и скажу! Вот тут написано, – и он наставил на яркий плакатик очки с толстыми, как будто выпученными линзами, которые все время держал в руке, – позвоните директору! Я и звоню. Только почему-то ничего не слышно.

Эти телефоны и плакатики придумала Марина, чтобы поддерживать связь с покупателями. Каждый желающий, недовольный или, наоборот, осчастливленный, мог позвонить и оставить сообщение. С прослушивания сообщений она начинала каждый рабочий день.

– Не слышно? – переспросила Марина.

Рита, убежавшая далеко и вернувшаяся за начальницей, моментально сняла трубку и послушала.

– Все слышно, Марина Николаевна. Просто там автоответчик, – объяснила она старичку.

– Но вы можете мне все сказать прямо сейчас, – объявила Марина. – Я и есть директор.

Вокруг шумела толпа, люди протискивались мимо, обремененные фирменными зелеными пакетами, в которые здесь упаковывали книги.

– Голубчик! – вскричал старичок, снова неуловимо кого-то напомнив. – Вас звать Марина Николаевна Леденева?

Марина кивнула.

– Что вы хотите мне сказать?

Старичок суетливо стал совать во внутренний карман пальто свои очки с захватанными стеклами и все никак не мог попасть. Вид у него был еще более испуганный.

Марина ободряюще пожала узловатую и холодную, несмотря на магазинную жару, руку.

– Голубчик, – заговорил старичок и откашлялся, – я, собственно, хотел всего лишь выразить вам… благодарность, если мне позволено будет это сделать… Видите ли, мы живем в этом доме, собственно, долгие годы живем, и вдруг, так неожиданно… Видите ли, вокруг все изменилось, и продолжает меняться, и не всегда в лучшую сторону, иногда так трудно приходится… Вот казино под окнами у нас открыли, прямо в переулке, и мы с тех пор почти не спим…

Марина слушала, не перебивая. Казино, вернее стриптиз-клуб, в переулке открыли уже лет десять назад, и Марина даже некоторое время воевала с резвыми ребятами, держателями заведения.

Рита, которая переживала, что телевизионщики сейчас наделают дел в самом людном и тесном зале, уже давно проявляла признаки нетерпения, а тут не выдержала.

– Я могу вас проводить в кабинет, и вы мне скажете все, что хотите сказать Марине Николаевне, а сейчас, простите, директор очень спешит.

– Нет, нет, зачем в кабинет, не нужно!.. – переполошился старичок. – Я, если мне будет позволено, просто хотел от всей души поблагодарить вас, голубчик! От себя и от Лели, Елены Самсоновны, супруги, и от всех нас!

Вот, ей-богу, Марина, всегда быстро соображавшая, никак не могла взять в толк, за что он ее благодарит. Кажется, старичок это понял. Он придвинулся поближе и понизил голос, словно сообщая некий секрет, не предназначенный для посторонних ушей:

– Мы все, все получили подарки! От вашего, то есть от нашего любимого магазина! Все ветераны и просто… – он поискал слово и улыбнулся, – и просто старики. К годовщине Октябрьской революции. Мы понимаем, революция – это нынче не модно, но что делать, вся жизнь прошла, и оказалось, что даром!.. А мы… мы, что же… Нам трудно привыкнуть… – Тут он спохватился и вскричал негромко: – Так что спасибо вам, голубчик, громадное спасибо!..

Марина кивала и улыбалась и еще раз напоследок пожала холодную старческую руку, а потом, увлекаемая Ритой, оглянулась. Вылезшая кроличья шапка мелькнула и потерялась в толпе.

Эти подарки старикам, живущим в доме, где помещался книжный магазин «Москва», придумал Маринин муж, сама бы она не догадалась.

– Марьюшка, – однажды сказал он озабоченно, – надо бы нам как-нибудь праздник устроить, ну, просто для пенсионеров!.. Ведь есть такие, которые в этом доме пятьдесят лет живут!

Митя всегда был чем-нибудь или кем-нибудь озабочен – стариками, жильцами, дальними знакомыми, которым требовалось сложное лечение, бабусей, живущей на соседнем участке, или собакой Цезарем, которая с утра плохо ела и делала скучное лицо. Неизвестно, как ему это удавалось, но, в конце концов, все получали помощь – деньги находились, лекарство покупалось, бабуся обретала новый забор, а собака Цезарь непременно веселела.

Митя же и придумал, как поздравить… не обижая. Он собрал «заказы» – как когда-то, в советские времена, по которым старики так отчаянно и искренне ностальгировали. Самые настоящие, полновесные, «правильные» заказы! В картонной коробке были аккуратно уложены: твердая палка копченой колбасы, соблазнительная баночка красной икры, полголовы желтого сыра, увесистая пачка чая, плитка шоколада, растворимый кофе, бутылка шампанского, книжка из серии «Жизнь замечательных людей», календарь на следующий год и – в отдельном конвертике! – поздравительная открытка с кремлевскими башнями и звездами, а также купон на скидку в книжном магазине «Москва».

– Вот видишь, – хвастливо сказала Марина помощнице, гордясь мужем, – мы не догадались, а Матвей Евгеньевич догадался! И людям теперь приятно.

По ступенькам они перешли в следующий зал – магазин тянулся вдоль Тверской, смотрел на улицу огромными витринами, которые всегда внимательно и с любовью оформляли, и все залы «поднимались» вместе с улицей.

В зале было не протолкнуться, как на первомайской демонстрации в застойные времена. Странный пронзительный свет заливал книжные полки, и, только подойдя поближе, Марина поняла, что светит мощная лампа на длинной и тонкой черной ножке, которую, оберегая от толпы, придерживает худосочный и патлатый молодой человек, абсолютно телевизионного вида.

Телевизионные молодые люди решительно отличаются по виду от всех остальных молодых людей.

– Здравствуйте.

Парень дернул шеей, оглянулся на Марину и отвернулся, не найдя в ней ничего интересного.

Другой, с камерой на плече, стоял в некотором отдалении, а возле полок металась девушка с микрофоном. Людей, которые из-за давки не понимали, что происходит, теснил третий молодой человек, наступавший на толпу, широко раскинув руки. Покупатели покорно, но не без ропота, отступали. Общую картину под названием «вавилонское столпотворение» довершала небольшая низенькая трибунка, перегородившая примерно треть узкого зала, так что приходилось обходить ее, чтобы попасть к дальним стеллажам. Трибунка была приготовлена для Анатоля Гросса и его встречи с читателями.

Рита протиснулась к мечущейся девушке и взяла ее за руку. Та остановилась и с видимым усилием сфокусировала взгляд на Марине и ее помощнице.

– Марина Николаевна, это Ольга, корреспондент. А это наш директор.

– Здравствуйте, – с разбегу начала девушка, тараща глаза, – нам нужно снять здесь и здесь, и еще там, где книги о Москве, это было бы просто отлично, но народу очень много, и оператору совершенно негде работать, и, наверное, придется проход закрыть, тут и еще вот там, а потом нам нужно будет синхрончик записать, а для этого придется выйти на улицу и встать возле дверей, там отлично и видно надпись «Москва». Вы встанете, я вам задам вопросы, вы ответите, а потом мы поговорим еще у вас в кабинете, а затем…

– Оль, чего еще снимать-то?! Полки я уж снял!..

Девушка, с тем же усилием оторвавшись теперь от Марины Николаевны, махнула рукой в сторону:

– Вот там еще сними! Где новинки! И надпись сними, что это новинки!

– Я туда не протолкнусь!

– Господа, посторонитесь, пожалуйста! Оператору совершенно негде работать!

Марина, начавшая было раздражаться, вдруг развеселилась.

Инструктор, с которым в юности она ходила в походы то на Приполярный Урал, то на Север, любил повторять, что если нет возможности изменить ситуацию, нужно изменить отношение к ней.

Марина это хорошо усвоила.

Ну, они молодые и неопытные, эти самые журналисты. Ну, приехали они совсем уж не вовремя. Ну, им кажется, что при виде камеры директор непременно упадет в обморок от счастья, выгонит людей, переставит стеллажи так, чтоб удобнее было снимать, вывеску перевесит, люстры поменяет местами, и все само собой получится, и материал выйдет «зашибись»!..

Девушка, махавшая руками на покупателей в некотором отдалении, подлетела и уставилась на Марину. Потом на лице у нее отразился ужас, и она стала тащить из кармана вчетверо сложенный листок бумаги.

– А… скажите, пожалуйста, – Ольга вытащила листок, скосила глаза, как в шпаргалку, видимо, ответа не нашла и перевернула на другую сторону, и тут воспрянула духом, – скажите, Галина Николаевна, можно будет на время этот зал закрыть, чтобы мы могли спокойно работать, а потом…

– Нет, – перебила директриса. – Все будет не так. Во-первых, вы должны запомнить, что меня зовут Марина Николаевна. Во-вторых, среди бела дня по непонятным причинам магазин закрыться не может, вы уж извините. Если хотите, мы можем принести стремянку, вы ее поставите на возвышение, и ваш оператор снимет зал сверху. Здесь, – она показала на трибунку, приготовленную для Анатоля Гросса, – как раз свободно. Если у вас получится, можете побеседовать с покупателями, а потом вас проведут в кабинет, и мы спокойно там поговорим. Снимать на улице вряд ли имеет смысл, потому что уже темнеет, а пока вы будете переносить свою аппаратуру, стемнеет окончательно. И снег пошел. Видите?…

Девушка-корреспондентка только моргнула.

– Ну, вот и договорились, – весело заключила Марина, – значит, я вас жду в своем кабинете. Рит, проводишь, ладно?

Муж Митя называл ее «мастером простых решений», и Марина иногда не знала, хорошо это или плохо.

В данном случае совершенно точно – хорошо.

Она стала пробираться обратно, путь через все залы предстоял неблизкий, когда к ней протиснулся охранник.

– Марина Николавна, – озабоченно сказал он, наклоняясь к самому ее уху. – Задержали вора. Ну, того самого! Что делать? Милицию вызывать?…

1993 год

С утра Марина заехала к маме. Думала, на пять минут, а оказалось, почти на час. Мама капризничала и вздыхала – с одной стороны, ей очень хотелось в санаторий, куда Марина каждый год ее отправляла, а с другой – очень не хотелось собираться.

– Вот как бы так сделать, – говорила мама, усаживая Марину пить чай, – чтобы, с одной стороны, поехать, а с другой, чтобы кто-нибудь за меня собрался бы!

Марина, отлично понимавшая все эти заходы, помалкивала, прихлебывала из кружки. Собирать родительские чемоданы у нее не было ни времени, ни желания, да и чаю не слишком хотелось!.. Митя все повторял, что чай должен быть как поцелуй, «сладок, крепок и горяч», и научил ее заваривать «двойной с прицепом». Это означало, что кружку нужно налить доверху рубиновым, душистым, огненным чаем и положить в него ломтик лимона. Чай на родительской кухне не шел ни в какое сравнение с «двойным с прицепом», и Марина пила исключительно из вежливости.

Отчим в это время громогласно осведомлялся, как это так выходит, что путевка в такое хорошее и дорогое место по нынешним лихим временам стоит всего ничего, даже говорить смешно!..

Марина и тут помалкивала, пожимала плечами, а когда отчим уж очень наседал, говорила, что, должно быть, ездят мало, вот цены и падают.

– Да! – восклицал отчим. – Как же! Падают они!.. В магазинах, выходит дело, растут, а в санатории падают! С чего бы им падать?!

Марина опять пожимала плечами.

Врать она не любила, очень от вранья уставала, и ее отчаянно тянуло на работу – там все было ясно и понятно и нужно было каждую минуту отвечать за всех и ликвидировать какие-нибудь прорывы. Магазин в катастрофическом состоянии, потолки текут – а сверху жилой дом! – проводка того гляди загорится, на складах стены трескаются и полки надо подпирать бревнами, а денег на ремонт как не было, так и нет. Начали было потихонечку, а надо бы не потихонечку, надо бы как следует взяться, можно ведь и опоздать! Упадет стена, придавит кого-нибудь, боже сохрани, вот тогда ищи виноватых! А никто и не виноват, в стране перестройка, ломка, черт знает что!..

Должно быть, слово «перестройка» она в задумчивости произнесла вслух, потому что отчим вдруг объявил громогласно:

– Да-с! Перестройка! На всякую перестройку смело клади вполовину больше против сметы. Прихотливые ломки да перестройки хоть кого разорят. Это кто сказал?

Марина не знала.

– Это сказал Владимир Иванович Даль, – с укором объяснил отчим. – Даже ты не знаешь! Все ведь только кажется, что новое, смелое прет, а ничего не прет, все уж было, вот и Владимир Иванович про это писал! Все у нас есть – и недра земные, и недра духовные, вон какое наследие получили от великой культуры, а мы хуже макак! И никак ведь его не выведешь из состояния макаки, человека-то! С одной стороны, человек силен, грешен, страшен, кровожаден, опасен и зол. И в то же время – велик. Он губит, съедает, уничтожает, оскорбляет и… красив, умен, добр, благороден, милостив, храбр, предан делу, семье!.. Кто-то же должен выводить высокую породу человеков! Кто и как?

– Да ведь пробовали выводить-то, – тихонько сказала Марина. – А неподходящих всех в ров или в газовую камеру. Ты же воевал. Ты лучше меня знаешь!..

– Да ну тебя, – обиделся отчим, – я совсем про другое говорю, и не делай, пожалуйста, вид, что ты не понимаешь! Нужен закон? Вроде нужен. Только его все обходят, какой бы он ни был хороший да раззаконистый! Труд? Им тоже пренебрегают, и многие! Лишения, испытания? На них набивают суму мерзавцы, а от наказаний откупаются! Что такое?! Откуда такое несовершенство?! И чем дальше, тем оно хуже, несовершенство-то!..

Марине до ужаса жалко было отчима, мальчишкой ушедшего на войну и дошедшего до Восточной Пруссии, всю жизнь «отдававшего себя людям», над чем посмеивались в семье, и вдруг растерявшегося – не на войне, не в концлагере, а в мирной Москве конца двадцатого века.

Она приехала на работу, опоздав почти на час и в плохом настроении.

На работе, как выяснилось, с самого утра творились чудеса.

– Тебя кто только не искал, – озабоченно сказал Сергей Иванович, новый заместитель, кое-как внедрившись в тесный кабинетик. – Оттуда звонили!

И он показал пальцем на потолок.

– Оттуда – это откуда? – спросила Марина, наспех просматривая бумаги. – Из квартиры номер пятьдесят?

– Почему из квартиры, – обиделся заместитель, – не из квартиры, а из Кремля. Комендант звонил.

Марина подняла глаза.

– Зачем?

– А кто знает? Они нам не доложили. Сказали, что директор срочно нужен, а с нами и говорить не пожелали.

Сергей Иванович был из военных и ну никак не мог взять в толк, как это вышло, что баба получилась главнее его!.. Нет, он готов был слушаться и уважать ее, она баба непростая, деловая и хваткая, но вот так, чтоб из Кремля звонили, а ему даже не сказали, в чем дело, – это он отказывался понимать.

– А еще кто искал? Ты сказал – кто только не искал! Из Кремля, а еще откуда?

– Из приемной Морозова звонили. Ну, того самого!..

Так звали пресс-секретаря президента.

Марина знала его плохо, больше по телевизору видела, и иногда, на каких-нибудь расширенных заседаниях правительства, они издалека сдержанно кивали друг другу.

…Что происходит?

Магазин закрывают? На месте книжного теперь будет казино? Или заправка? Или гастроном?… Или военный склад?

От властей предержащих Марина старалась держаться на разумном отдалении, чинопочитанием и низкопоклонством никогда не страдала, слишком много сил у нее уходило на то, чтобы и собственные интересы соблюсти, и достоинство сохранить, и в хороших отношениях остаться. Она как будто позволяла себе роскошь общаться не только и не столько с полезными и важными людьми, сколько с теми, кто на самом деле вызывал ее уважение и расположение.

Отчим, даже ничего не зная о ее делах, всегда любил в ней эту черту, а мама фыркала и называла «фрондеркой» и «юной пионеркой».

– Ниночка! – восклицал в таких случаях отчим. – Алмазная моя! Ты сама не знаешь, что говоришь! Пионэры и фрондеры – это из двух разных исторических романов! Ты просто перепутала!

Ему нравилось прикидываться всезнающим и давно живущим стариком на фоне двух легкомысленных «молодух» – Марины и собственной супруги.

Самое главное, любимый муж Матвей накануне уехал в Киев, и даже посоветоваться было не с кем. Сергей Иванович не в счет, он напуган и уязвлен и вряд ли сможет что-нибудь толковое посоветовать!..

– Я им сказал, конечно, что ты вот-вот будешь, – бубнил тем временем заместитель, – а мне из приемной Морозова, уже когда второй раз звонили, говорят: что это она у вас так поздно на работу приходит? А я говорю, что…

– Марина Николаевна, – в дверь заглянула только что пришедшая на работу сотрудница с литературным именем Маргарита. Личико у нее было перепуганное. – К вам какие-то люди пришли, Толя не хотел пускать, а они…

Подвинув девчушку и глянув в сторону застывшего, как соляной столб, Сергея Ивановича, в кабинет вошли сразу несколько человек в одинаковых серых костюмах. Вид у них был внушительный и какой-то на редкость невеселый. Марина поднялась за своим канцелярским столом, заваленным бумагами, счетами за свет и за «площадь», сметами будущего ремонта, образцами литературной продукции в виде тоненьких брошюрок о сексе и о том, как закрывать на зиму огурцы, эти брошюры только-только стали выпускать едва народившиеся на свет коммерческие издательства, и стремительно подумала, что они пришли ее убивать.

Такие вещи в последнее время стали происходить то и дело. Пламенный и бледный, с горящими, страшными глазами Александр Невзоров рассказывал о них в программе «Журналистское расследование», которую смотрели, как некогда кинофильм «Семнадцать мгновений весны», истово, изо всех сил боясь и ожидая продолжения и назавтра обсуждая показанное.

Лозунг «грабь награбленное», придуманный несколько десятилетий назад балагуром-вождем, поставившим страну на дыбы и потом растянувший ее же на дыбе, преодолев виток истории, вновь оказался актуален как никогда!.. Грабили все и всех. Слово «рэкет» стало таким же обыденным, как «парикмахерская», а потому неинтересным. Появилось новое модное выражение – крышевать.

Кто тебя крышует? Да местные!.. И много платишь? Как все плачу, как положено!

Когда, кем и что именно положено, не имело никакого значения. Все привычные, милые, детские-советские понятия сдвинулись и расплылись, и, казалось, теперь никто не может вспомнить, как они выглядели, когда они были незыблемы и вечны, как египетские пирамиды.

Оказалось, что из Туркмении везут анашу, а братский афганский народ, боровшийся с помощью русских мальчишек за свободу, независимость и национальное самоопределение, вовсе не хочет никакого самоопределения, а воюет потому, что не воевать не может – больше ничего не умеет! – и тоже хочет везти в братскую страну анашу, а может, что-нибудь посерьезней, потяжелее!

Оказалось, что израильская военщина вовсе не собирается давить танками малолетних палестинских детей, а просто на силу отвечает силой – и что тут такого?! Так делали все и всегда со времен Александра Македонского! Побеждает сильнейший. Победитель же получает все.

Оказалось, что воровать как раз хорошо, а вовсе не плохо, и еще оказалось, что воровали все, все!.. Все и всегда. Воровали председатели обкомов, министры, генералы, что уж говорить о сошках помельче! Александр Невзоров, сверкая голубыми страшными глазищами, говорил многозначительно: «Рыба тухнет с головы», – и все понимали, о какой именно голове идет речь!..

Оказалось, что деньги, если их не хватает, можно прийти и отнять у того, кому хватает. Еще можно отнять жену, опять же, если не хватает. Или ребенка, если просто так отец-строптивец платить не хочет. Стали модными анекдоты про паяльники и утюги – оказалось, что ими можно пытать, а что тут такого?!

Все это вихрем пронеслось у Марины в голове, осело в горле, так что вдруг запершило, и она откашлялась.

Самый первый и самый невеселый из вошедших посмотрел на нее без всякого выражения.

Интересно, он специально тренировал себя, чтобы научиться так смотреть? Или само собой выходит, потому что «выражения» действительно нет? Ну нет, и все тут!..

– Марина Николаевна Леденева?

– Да.

– Полковник Гаврилко. – Дежурным, невыразительным движением он сунул ей удостоверение и тут же убрал.

А Марина вдруг развеселилась.

Вот прямо так и Гаврилка?! Может, хотя бы Гаврила?! Развеселившись, она вдруг успокоилась, и сухость в горле прошла.

– Здравствуйте, товарищ полковник.

«Гаврилка» – даже не Гаврила! – сухо кивнул, однако ее неожиданное веселье, видимо, «срисовал», еще одно остромодное слово, потому что добавил довольно сердито:

– Андрей Степанович.

– Марина Николаевна.

– Товарищ директор, мы должны осмотреть все помещения вашего магазина и прилегающую к нему территорию. – Он так и сказал «прилегающую», как будто речь шла об участке государственной границы. – Лестницы, чердаки, подвалы, складские и подсобные помещения, черные ходы, подъезды, запасные выходы…

Перечислял он тоже без всякого выражения.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Зачем вам все это осматривать?

Теперь вдруг удивился полковник Гаврилко.

– На предмет обеспечения безопасности первого лица.

– Какого… лица?

Сергей Иванович, задвинутый в угол, давно уж делал ей знаки. Должно быть, в таком сугубо мужском и очень ответственном деле, как «обеспечение безопасности», он понимал значительно лучше Марины и примерно на одном уровне с полковником Гаврилко.

Марина не обращала никакого внимания на его знаки, а полковник вдруг спросил обидно:

– Вы что? Я же вам удостоверение показал! А там русским по белому написано: ФСО! Федеральная служба охраны! Понятно?

– Непонятно, – сказала Марина, во всем любившая честность и ненавидевшая всезнайский тон. – Объясните.

– Вам все объяснят, – помолчав, объявил полковник, – а сейчас нам хотелось бы приступить к работе.

Марина пожала плечами.

– Сергей Иванович, проводите, пожалуйста.

– А где ключ от черного хода? – тревожно, но в то же время деловито и с каким-то особым трепетом спросил Сергей Иванович, выдвигаясь из угла.

– У Анатолия, вы же знаете!

За распахнутой дверью, в тесном и плохо освещенном коридорчике мелькнуло лицо кого-то из девушек – перепуганное насмерть. Люди в серых костюмах стали выбираться из кабинета, и почему-то так получилось, что полковник Гаврилко опять оказался впереди всех, и тут зазвонил телефон.

– Да!

– Марина Николаевна?

– Да!

– Пресс-служба президента. Приемная Морозова Сергея Константиновича. Я сейчас вас соединю.

– Да, – согласилась Марина, хотя ее никто ни о чем не спрашивал.

Согласившись, она независимо пожала плечами и поймала свое отражение в стекле книжной полки. Собственный растерянный вид не слишком ей понравился.

Ничего не происходит. Ничего не случилось. Что ты нервничаешь, как школьница перед экзаменационной комиссией?!

– Марина?

Голос узнаваемый, низкий, профессионально-отчетливый. До пресс-секретарских времен Сергей Морозов работал на телевидении и считался неплохим журналистом.

Неплохой – значит блестящий, на их особом телевизионном языке.

– Слушаю вас, Сергей Константинович, здравствуйте.

– Президент собирается заехать в ваш магазин, – бухнул пресс-секретарь без всякой предварительной подготовки. – Сегодня день рождения Пушкина! Вы готовы… нас принять?

– Мы всегда рады видеть… – Марина поняла, что говорит что-то не то, но все же договорила: – президента. Но я не знала, что он такой поклонник Александра Сергеевича.

Морозов засмеялся, и Марина приободрилась.

– А когда ждать… гостей?

– Расписание есть, – сказал Морозов таким тоном, как будто сомневался, есть ли оно на самом деле. – По всей видимости, во второй половине дня. Никак не раньше трех часов. Но время будет еще уточняться. И это только в том случае, если мы будем укладываться в график. Ваш магазин как-то готовился ко дню рождения Пушкина?

«Интересно, – быстро подумала Марина, – какого ответа он ждет?»

Нет, мы не готовились, и приезжать не стоит? Скажите вашему президенту, что нужно предупреждать заранее?

Да, мы готовились изо всех сил, не смея надеяться, что нас посетят такие высокие гости, и все же в глубине души смутно веря в столь небывалое счастье?

– У нас один из залов оформлен специально ко дню рождения поэта, и центральная витрина тоже. Есть тематический стенд, а в канцелярском отделе выставка портретов…

Морозов почти не слушал. Или ему все равно, или он был прекрасно осведомлен и о витринах, и о стендах. Разведка донесла?…

– Ну, вот и хорошо.

– Сергей Константинович, – сказала Марина решительно, – мы ведь специально ничего не готовили! И ремонт в магазине я сейчас сделать не успею.

Морозов – надо отдать ему должное! – вдруг захохотал.

– Сейчас не надо! И не прибедняйтесь. Нам отлично известно, что у вас в магазине всегда все в порядке.

«Интересно, откуда это известно, – пронеслось в голове у Марины. – И кому – нам?…»

– Я думаю, что приедет охрана и там все на месте посмотрит, только вы не пугайтесь!

Марина сказала, что охрана уже прибыла и смотрит и никто не пугается.

– Ну, добро, – по-государственному попрощался бывший пламенный журналист, а ныне большой чиновник.

Положив трубку, Марина некоторое время посидела, собираясь с мыслями.

И что это Матвей так некстати уехал!..

Не то чтобы она каждую минуту кидалась за помощью к мужу, но все же с ним рядом ей было как-то спокойней и понятней.

Хотя и так все понятно! Что уж тут непонятного – президент приезжает!.. И она засмеялась.

За стеной что-то упало и покатилось – Марина прислушалась. Некоторое время была тишина, а потом опять загрохотало, и как будто бочка упала. Должно быть, Гаврилка осматривает пути к отступлению. А может, к наступлению!..

– Рассиживаться некогда, – сама себе сказала Марина Николаевна и нажала желтую клавишу на допотопном селекторе. Этим селектором осуществлялась связь с товароведами, складом, торговыми залами.

Должно быть, все уже в курсе событий, в курилке на лестнице сейчас паника стоит столбом, гораздо плотнее и осязаемей, чем сигаретный дым. Должно быть, коллектив уже обсуждает потрясающую новость, а заполошная Клара Францевна, как пить дать, находится в курином обмороке.

– Елена Семеновна, – сказала Марина внушительно, когда селектор затрещал и вместе с треском в темный кабинет ворвался привычный шум торгового зала, который Марина так любила, – попросите начальников отделов, кто сейчас свободен, подойти в мой кабинет. И сами подходите!

Сквозь треск и шумы такие, как будто осуществлялся сеанс связи с Марсом, Елена Семеновна проквакала, что сию минуту все будут, и Марина отпустила желтую клавишу.

– Марина Николаевна, – в дверь заглянул Сергей Иванович, очень озабоченный и «при исполнении», – у нас пожарный гидрант здесь подключается или только из дальнего коридора?

Марина посмотрела на него исподлобья.

Вот тебе и раз!..

– Ты что, Сергей Иванович? Заболел? – В первый раз она назвала его на «ты». – И здесь, и из коридора, и еще в подвале, и на складе! А у нас пожар?

– Я должен дать сведения.

– Ну так давай! Ты что, первый день работаешь?!

Очевидно, заместитель устыдился, потому что вдруг расплылся в растерянной улыбке, и шея у него покраснела.

– Да ты понимаешь, – растерянно сказал он, принимая ее тон, – я вблизи только начдива видел, да и то один раз в жизни! А тут, понимаешь, президент!.. Я и того… А ты не знаешь, почему он к нам-то? И чего так неожиданно?

– Думаю, что к нам, потому что ему по дороге. От нас до Кремля рукой подать. А неожиданно… Мы же с тобой не соседская держава, и у него не визит доброй воли!.. Он еще небось и сам не знает, что едет! Ему в расписание поставили, потому что сегодня день рождения Пушкина, и российский президент должен это как-то отметить, ну вот он и приедет. Отметит.

Заместитель открыл было рот, чтобы что-то сказать душевное, раз уж у них с начальницей такой особенный разговор пошел, но за спиной у него возникла Елена Семеновна, а за ней еще какие-то «девушки», которых было на удивление много, и Марина махнула ему рукой:

– Ты, главное, лишнего не говори, Сергей Иванович! Ты… делай свое дело, и все будет хорошо.

Часов до двух магазин лихорадило не на шутку.

Начальники отделов, официально оповещенные Мариной о приезде первого лица, разбежались по торговым залам и спешно начали улучшать, менять местами, украшать витрины, а Люся из отдела технической литературы приволокла стремянку и на глазах у покупателей полезла за стеллаж вытирать пыль, как молодая жена перед приездом бдительной и требовательной свекрови.

Марина прошлась по залам, удостоверилась, что все в порядке, впрочем – прав Морозов! – у нее все было в порядке, не только когда собирался нагрянуть президент.

Полковник Гаврилко – Андрей Степанович! – уехал, а потом вернулся. На автобусной остановке перед магазином, тесня народ и мешая движению, стояли «комитетские» черные «Волги» с нелепыми министерскими зелеными шторками на окнах.

Потом приехали люди с рациями и автоматами и тоже пошли по торговым залам и складским помещениям.

Потом неожиданно все уехали и некоторое время никто не приезжал.

– Может, пронесло? – спрашивали друг у друга сотрудники.

Спрашивали с надеждой и некоторым разочарованием.

Несмотря на панику, метания и запугивание друг друга в курилке на лестнице, всем до ужаса хотелось… похвастаться магазином перед «самим».

Двухлетнее противостояние директрисы и коллектива закончилось со счетом два один в пользу директрисы. Всем, даже самым рьяным защитникам старых порядков и привычного хода вещей, пришлось признать, что директриса свое дело знает, работу любит и – самое, самое главное! – в случае чего не даст пропасть ни магазину, ни сотрудникам.

Как будто само собой получилось, что в такое смутное и трудное время книжный все же жил, и жил именно своей книжной жизнью!.. В магазине по-прежнему продавались книги – удивительное дело! Не игрушки, не колготки, не турецкий ширпотреб, а именно книги, и с некоторым недоверием и неохотой «старая гвардия» признала, что заслуга в этом именно директора, которая лишь один угол сдала под дорогую оргтехнику – все ж не под унитазы, а в других книжных и такое бывало!

Атаку «лихих махновцев», то ли перекупщиков, то ли застройщиков, то ли бандитов, ей удалось отразить, хотя внушительная бумага с предложением продать помещение для организации в нем увеселительного центра лежала у нее на столе, все видели!

Продаст, говорили одни. Это ж какие миллионы!..

Отберут, говорили другие. Это ж какие связи задействованы!..

Отдаст сама, злорадствовали третьи. Что ей книжный!.. Она и увеселениями отлично будет заведовать!

Готовились к самому худшему, пугали друг друга в курилке на лестнице, приходили на работу с трагическими лицами.

Марина Николаевна собирала совещания, проводила летучки, хвалила, распекала и толковала про какой-то зарубежный опыт, про «свободную выкладку», как будто книги можно продавать, как консервы «Частик мелкий» в универсаме, смехота!.. В общем, вела себя так, как будто ничего не происходит.

Внушительная бумага, полежав у нее на столе какое-то время, исчезла, а страхи постепенно забылись.

А еще она умудрялась где-то доставать книги, да такие, которые шли нарасхват – американские любовные романы в тонких переплетах, переводные детективы, боевики и триллеры. И она все поменяла местами: книги, которые всегда продавались плохо, вроде биографии Мао Цзэдуна на румынском языке, оказались дальше всех от входа, а на самые бойкие прилавки она выкладывала самые ходовые.

Старые товароведы какое-то время возмущались качеством и подборкой этих ходовых книг, даже собрание провели на тему «Воспитательная работа с покупателями», а потом притихли, потому что время для воспитания было выбрано явно неудачное – в стране царил разброд и шатания. Одно государство пропало, погибло, а другое еще только нарождается, вылупляется из яйца, и непонятно, кто вылупится, белый лебедь свободы или чешуйчатая рептилия капитализма, наживы и стяжательства! Повсеместно месяцами не платили зарплату, скудные денежки еще и обесценивались с каждым днем, а в бухгалтерии книжного магазина «Москва» неспешно сводили дебет с кредитом, и зарплату выдавали регулярно, а на прошлый Новый год еще и премию накинули, вот дела!

В бухгалтерии заправляла теперь Таня Палей, молодая, решительная, только что окончившая полиграфический институт. Когда в далеком девяносто первом уволилась могущественная Ирина Федоровна и увела за собой весь бухгалтерский штат, а директриса поставила главбухом эту самую вчерашнюю студентку, казалось, что все кончено. Развала не избежать.

Но и тут обошлось.

Таня поначалу проливала горькие слезы и просиживала над ведомостями ночи напролет, и директриса рядом сидела, а потом – ничего, разобрались, и дело пошло. Из «Москниги» пришла толстая и одышливая Тамара Федоровна, которую то и дело мучила гипертония, зато она «знала специфику». Уселась в бухгалтерии на самое лучшее место, прогнав оттуда Ирочку Фомину, а когда Ирочка стала верещать, объявила, что лучшие нары всегда у пахана, а она, Тамара Федоровна, и есть пахан!.. Бороться с Таней Палей за первенство она не стала – «годы не те, вот десять лет назад я бы тебя живьем съела!» – и в войне алой и белой розы была наконец поставлена точка.

Бухгалтерия – часть структуры магазина, и только слаженная работа на общее благо может привести всех к победе.

А еще оказалось, что к директору можно обратиться за помощью, и она поможет! Позвонит врачу, если заболела мама, выпишет неожиданную премию, если ребенок идет в первый класс, пошлет Василия Самсоновича на магазинном грузовичке, если с дачи никак картошку не вывезти!

Правда, слезливых историй о том, что муж-негодяй бросил одну с ребенком, она не любила. Всегда говорила: «Раз этот бросил, значит, будет следующий!» И еще так: «Ну, дорогая, нового мужа мне для тебя взять негде, а своего не отдам!»

И как-то так получилось, что магазином и своей работой потихоньку все начали гордиться и дорожить. Заслуженные кадры – по старой памяти. Молодые – с новой силой.

Самое время теперь и президенту показать, что книжный магазин «Москва» не только не загнулся – на-кася выкуси! – а ничего себе живет, вполне солидно, как и положено книжному на главной улице столицы.

Часов в пять – в который раз за день? – прибыл полковник Гаврилко, а с ним уже какие-то другие люди, и попросил Марину Николаевну проводить их на крышу.

– А я не знаю, есть у нас с чердака ход на крышу!

– Есть, есть, – успокоил полковник. – Вы мне ключики от чердака дайте, а ваш заместитель нас проводит.

Высокая духовная связь полковника и ее собственного заместителя Марину смешила, тем не менее она сделала очень серьезную мину и ключи от чердака отдала непосредственно в руки Сергея Ивановича для передачи полковнику, и таким образом заместитель окончательно возвысился в собственных глазах!..

Как раз когда вновь прибывшие полезли на крышу, позвонили из Кремля и озабоченно сказали, что президент не приедет – предыдущая встреча все еще продолжается, а его уже ждут в другом месте.

Марина положила трубку, пожала плечами и пробормотала:

– Можно подумать, что я настаиваю!

Еще через час опять позвонили и сказали, что президент уже выехал и будет через пять минут.

Встречайте.

Марина вдохнула, выдохнула, покосилась на селектор, нажала желтую клавишу, сквозь марсианский треск и потусторонние шумы объявила готовность номер один.

Потом причесалась перед зеркалом, висевшим на внутренней стороне директорской двери, зачем-то собрала волосы в хвост и тут же зачем-то распустила, одернула безупречный льняной пиджачок и отправилась… встречать.

На улице приятно, по-летнему вечерело, и было тепло, а у нее почему-то весь день мерзли руки. Люди, показавшиеся Марине очень веселыми и ничем не озабоченными, двигались вниз, к Кремлю, и вверх, к Пушкинской площади, и все было как всегда, и она мимолетно подумала, как хорошо, должно быть, живется всем этим парочкам, бабушкам, детям, студентам, приезжим и влюбленным – им не надо сейчас встречать президента!..

– Кать, – сказала она негромко одной из сотрудниц, вышедшей следом за ней, и взглянула налево, туда, откуда должен был прибыть кортеж, – у тебя есть сигарета?…

– Сигарета? – удивилась Катя, как будто в первый раз в жизни услышала это слово. – Есть. Только пачка у меня на столе.

Марина посмотрела на нее, и они улыбнулись друг другу. В дверях стояли плечистые парни в черных костюмах, мешая покупателям, и Марина испытала секундное неудовольствие от того, что они мешают, и отвернулась.

Тут по всей улице Тверской как будто прошла короткая судорога – переключились светофоры, движение замерло и невесть откуда взявшиеся люди в форме – очень много! – вышли на разделительную полосу и стали махать жезлами.

Должно быть, так положено делать, когда едет президент, подумала Марина отстраненно.

Вдалеке завыла сирена, и сердитый искаженный голос что-то приказал в мегафон.

Потом все смолкло, и люди на разделительной замерли, и толпа на тротуарах приостановилась, любопытствуя.

По всей длине улицы, от Кремля и вверх, до «Известий», не было видно ни одной машины, и в этой пустоте и неподвижности было что-то неправдоподобное, как в фантастическом фильме.

– Господи помилуй, – пробормотала рядом Катя, – никак и вправду едет!..

Марина дернула плечом.

Снова взревели сирены, только уже гораздо ближе, и опять все смолкло.

Теперь по всей улице Тверской люди останавливались и смотрели вниз, на Кремль.

Через две секунды из-за серого бока отеля «Националь» вылетели машины, как показалось Марине, очень много и все одинаковые. Сине-белые всполохи мигалок и прерывистый вой сирен затопили улицу до краев, и казалось, что этот нереальный мигающий, тревожный свет и лающий звук вытесняют вечернее солнце, привычные уличные шумы, как будто ластиком стирают!..

Черная лавина машин обрушилась на улицу, растеклась, сметая все живое, разогналась, притормозила и остановилась перед входом в книжный магазин «Москва».

Черные пиджаки, от которых Марина давеча отвернулась, вывалились из-за ее плеча и выстроились в два ряда, оттесняя народ от входа и надвое рассекая толпу, которая моментально стала растекаться, как вода в перекрытом устье ручья.

Катя, кажется, тихонько перекрестилась, Сергей Иванович по-военному вытянулся и громко сопнул носом. Таня Палей положила руку на сердце, а Марина все искала среди черного полированного стада именно ту машину, из которой должен выйти главный человек в стране.

Президент одной шестой части суши, или сколько там теперь у нас осталось?…

Президент, который просто приехал посмотреть ее магазин. В день рождения Александра Сергеевича Пушкина, солнца русской поэзии!

Она все переводила взгляд с машины на машину, но так и не поняла, из какой именно он вышел, только вдруг оказалось, что он уже подходит к ней, и вокруг него множество каких-то одинаковых людей, и охрана теснит толпу, ставшую огромной, как море, хотя только что – Марина отчетливо это помнила – был просто ручей!

Этот самый человек, столько раз виденный по телевизору, подошел, и сбоку забежал Морозов и сказал громко:

– Марина Николаевна Леденева, директор книжного магазина «Москва».

И тут, как по мановению волшебной палочки, вся ее глупая тревога вдруг улетучилась, испарилась, исчезла, как будто стая беспокойных голубей унеслась в вечернее московское небо, унеслась и пропала.

– Здравствуйте, Борис Николаевич, – сказала Марина сердечно и крепко, по-мужски, тряхнула его руку. – Спасибо, что заехали к нам.

У него тоже оказалась крепкая, совсем не чиновничья рука, и улыбка вполне человеческая, и шаг широкий и свободный. Казалось, что он сдерживает себя, чтобы не идти слишком быстро и чтобы свита успевала за ним.

Невесть откуда взявшиеся журналисты – целая стая! – непрерывно щелкали фотоаппаратами, вспышки били по глазам, камеры снимали, штативы устанавливались, микрофоны в неправдоподобно огромных шапках «ветрозащиты» подсовывались под самый нос.

Марина вдруг посочувствовала этому здоровому мужику, больше похожему на кулака-белобандита, чем на чиновника или – о господи! – на президента!

Вся жизнь у него – протокол. Камеры, микрофоны, журналисты, которые ловят каждое его слово, а поймав, все равно перетолковывают на свой лад! И это только то, что «над», то, что видно! Все остальное – борьба, противники, необходимость все время быть начеку, чтоб не сожрали, ответственность, ошибки, трагические и не слишком, дураки-министры, казнокрады, проходимцы, обнищавшие пенсионеры, на все лады проклинающие именно его, газетные листки, в которых его называют Иудой, война на южных границах и прочее, прочее, прочее – остается вне протокола, и этого вроде нет, но на самом деле есть!..

Интересно, о чем этот человек думает в четыре часа утра, когда у него бессонница? Вряд ли о чем-то легком и приятном.

Он вошел в магазин, оглянулся на Марину и сказал удивленно и с удовольствием:

– О! Сколько народу! У вас всегда так?…

– Сейчас не слишком многолюдно, Борис Николаевич. Все на дачах, лето ведь! Зимой и осенью у нас людей побольше.

– Значит, слухи о том, что нынче никто ничего не читает, сильно преувеличены, а?…

Вспышки полыхали, камеры снимали, журналисты забегали вперед и бухались на колени, чтобы снять план получше.

Марина, не имеющая никакого опыта общения с президентами, как будто внутренне махнула рукой – ну, гость и гость, гостям обычно показывают что-нибудь интересненькое, и она пошла показывать магазин, и ее никто не останавливал. То ли потому, что она все делала правильно, то ли потому, что «сам» не подавал никаких знаков, из которых следовало бы, что смотреть он не хочет, а хочет немедленно уехать.

Он расписался в книге почетных гостей, которую ему, как каравай, подала на раскинутых руках совершенно красная Катя. Отступая, она споткнулась, и он ее поддержал.

Он купил Пушкина, какой-то самый обычный сборничек, ничем не замечательный, и уплатил за него в кассу. Все стояли и смотрели, как он платит.

Он еще похвалил магазин и уехал.

Марина вернулась в кабинет и боком села в кресло – вдруг почему-то очень устала. Рассердившись на себя за эту дамскую усталость, она еще раз проанализировала события.

Все в порядке, ничего такого не случилось.

Президент заехал к ней на огонек, остался доволен, в грязь лицом она не ударила, и никто никуда не ударил, все было очень неплохо.

В понедельник на летучке она всех поблагодарит.

У нее был свой метод общения с сотрудниками. Она всегда сначала хвалила, и даже если хвалить было совсем уж не за что – все равно выискивала, за что бы такое похвалить. А потом произносила магическую фразу: «И в то же время…», и тут следовал детальный, подробный и честный разбор полетов.

Впрочем, что касается сегодняшнего приключения, и разбирать особенно нечего. Поду-умаешь!..

Телефон зазвонил, и Марина, продолжая думать о президенте, свите, черных машинах, журналистах и Пушкине, взяла трубку и сказала рассеянно:

– Алло!

– Я догадался, – придушенным детективным шепотом сказал отчим ей в ухо. В шепоте тем не менее слышалось некоторое торжество.

– О чем? – не поняла Марина.

– Обо всем, – объявил отчим. – Наш с матерью санаторий обходится нам в полтора рубля, потому что вы с Митей за него доплачиваете! А?!

Марина молчала, пораженная в самое сердце невиданной родительской проницательностью.

– Молчишь?! – зловеще фыркнул отчим. – Молчишь! Значит, так оно и есть! А ты думала, я не догадаюсь, что ли?!

3

«Мне нужен Фауст, только я не помню, как книжка называется!»

«Она так и называется – „Фауст“. Автор Гёте».

«Да не-ет! Мне нужен автор по фамилии Фауст, я точно помню. А книжка называется „Функционер“. Ну, или „Милиционер“! И что вы на меня так смотрите?»

«Должно быть, вам нужен Фаулз, „Коллекционер“!»

«Да, да, это самое! А я как сказал?»

Диалог в книжном магазине «Москва».

Вообще говоря, воровали всегда. Дня не проходило, чтобы что-нибудь не сперли. Раньше Марина все время бесилась – в ее голове решительно не укладывалось, как это можно прийти в магазин и что-то такое там взять, не заплатив!..

А потом ее муж сказал, что следует рассматривать этот бесконечный процесс как естественные убытки.

– Помнишь, в советские времена была усушка, утруска и еще что-то, я забыл?

– Не помню, – упрямо сказала Марина.

– Не помнишь, потому что еще маленькая была, – с удовольствием объявил муж, которому нравилось, что Марина значительно его моложе.

Это нравилось ему последние двадцать лет, что они были женаты. Время от времени она была девочкой с косичкой, а он взрослым и опытным человеком, вот как сейчас, когда он поучал ее про «усушку» и «утруску».

– В общем, всегда есть естественная убыль!

– Митюш, я все знаю про естественную убыль, но это кем надо быть, чтобы просто так зайти и…

– Ты об этом лучше не думай. Все равно не поймешь! И потом, крадут в основном по мелочи!

– Да это и обидно, Мить! Это значит, что человек пришел и украл, не потому что ему очень надо экзамен сдать, а книжка стоит дорого, и заплатить ему нечем! Это развлечение, что ли, такое?! Какую-то ерунду переть, блокноты из канцелярского отдела!

Матвей посмотрел на нее с любовной и насмешливой печалью.

Не то чтобы она была максималисткой, комсомолкой и Зоей Космодемьянской в одном лице, но некоторые человеческие проявления до сих пор обижали и огорчали ее, и она обижалась и огорчалась совершенно искренне, как будто недоумевала, почему люди никак не могут приспособиться жить… хорошо и живут все время плохо!..

– Мить, – иногда говорила она жалобно, и личико ее становилось совсем детским, и голубые глазищи линяли, делались несчастными, серыми, – ну, ведь это так просто! Я все время всем своим говорю – нельзя делать гадости, и даже, знаешь, не потому, что это Библией запрещено, а потому, что это обязательно потом по башке шарахнет! Ну, совершенно точно!.. Ты мне можешь объяснить, ну зачем они воруют?!

Матвей непременно отшучивался, уверял, что эра милосердия скоро грянет, просто ее наступление несколько откладывается из-за несовершенства мира, и предлагал поставить дополнительные камеры наблюдения.

Камеры ставили, воришек иногда ловили, но из-за исключительной глупости как самих воров, так и краж шума никогда не поднимали. Охранники выпроваживали воров вон с указанием больше не пускать, но они все равно возвращались, и их опять ловили – с карандашами или брошюрой «Пояснения к подзаконным актам Конституции РФ, принятым в две тысячи пятом году».

На этот раз попалась рыба покрупнее, как писали в старинных детективных романах.

Антикварный отдел всегда был мечтой Марины Николаевны, очень любившей старинные книги. Маленькой, она никак не могла оторваться от растрепанного красно-вишневого тома с вытертой, некогда бархатной крышкой. Текст на каждой странице располагался в две полосы, как в журнале, и перемежался портретами странного вида людей в необыкновенных одеждах и с необыкновенным выражением на лицах. Все портреты были черно-белые, бумага с краев желтела, из переплета лезли толстые, жесткие от клея нитки. Маленькая Марина рассматривала портреты – некоторые она любила и подолгу разглядывала, других боялась и пролистывала очень быстро. Текст она никогда не читала – даже не понимала, как за него приняться, там было, как ей казалось, много лишних букв.

Только спустя много лет выяснилось, что красно-вишневый том – собрание пьес драматурга Островского, а картинки – портреты артистов Художественного театра, игравших в пьесах.

В ее будущем антикварном отделе ей виделись ряды кожаных переплетов ручной работы и особые стеклянные боксы, где поддерживается температура и влажность, чтобы книгам там, внутри, было хорошо. Она – мастерица придумывать – давно уже знала, как именно оформит этот зал: в духе старинного английского кабинета – с уютными молочными лампами, латунными штучками, стремянками, шкафами с раздвижными деревянными шторками и полосатыми стульями времен королевы Виктории.

Но прошло много лет, прежде чем антикварный отдел удалось организовать – в подвале, куда вела узкая, почти винтовая лестничка, и приходилось ждать, если навстречу уже кто-то шел. До кресел времен королевы Виктории дело не дошло, в подвале и так было слишком тесно, зато книг было множество, и какие!..

Здесь подбирали библиотеки скороспелые богачи, им нужны были непременно старинные и самые дорогие волюмы. Несчастные страдальцы были убеждены, что именно такие, старинные и дорогие, книги солидные люди получают по наследству. «Полученные по наследству» книги привозились в загородные особняки из магазина «Москва».

Здесь осторожно пополняли коллекции – кто-то собирал особые переплеты, кто-то книжные факсимиле, кто-то дореволюционного Пушкина.

Здесь за пуленепробиваемым стеклом были выставлены ювелирные шедевры – книги из золота и серебра, и еще инкрустированные изумрудами и рубинами. На изумруды с рубинами тоже был спрос, правда, Марина не слишком понимала, при чем тут книги!

Здесь докупали зеленые тома Голсуорси, восьмидесятого года выпуска, если из собрания сочинений что-то пропадало. Здесь продавали те самые книги, за которыми некогда стояли по ночам, отдавали последние деньги, бегали отмечаться в очередь на подписку. Книги все в тех же переплетах, знакомые до мелочей, как лицо старого друга, и объяснение Даши с Телегиным было по-прежнему на сто восемнадцатой странице, а бравый «Янки при дворе короля Артура» по-прежнему во втором томе, и в этом была не только ностальгия, сладость воспоминаний, но и как будто устойчивость мироздания! Времена изменились, империя рухнула, государство стало каким-то не таким, но янки-то по-прежнему на месте!..

Из антикварного отдела почти никогда не воровали – пытались, но эти попытки моментально разоблачались. Книги здесь были, прямо скажем, недешевые.

– Он один том утащил, – гудел охранник, не переставая, и Марине хотелось отмахнуться от него как от мухи, уж больно назойливо гудел, – и под куртку спрятал. Ну, его камера зафиксировала, а обыскивать мы не имеем права, так что не стали, чтобы не орал, а вообще-то следовало бы…

– Где он?

– Да у нас в каптерке.

Марина поднялась по лесенке, ведущей во внутренние помещения магазина, приложила карточку к магнитному замку и распорядилась:

– Значит, этого ко мне в кабинет, а телевизионщиков пока задержите. Я в случае чего ими его припугну!.. А что он утащил?

Охранник отвел глаза и пожал плечами – он в книгах не разбирался. Он вообще не понимал, как можно своровать… книгу! Ну, ладно еще кольцо с бриллиантом, или деньги, или мобильный телефон свистнуть! Но книгу?! На что она нужна?!

Напустив на себя суровый вид, Марина поджидала преступника и, когда он вошел, удивилась. Он оказался интеллигентным дядечкой с бородкой, в невыразительной зеленой куртке с мехом из «искусственной собачки» на скособоченном капюшоне. Один глаз у него косил, и Марина поняла – наверняка от вранья, как написал кто-то великий.

Не дав дяденьке и рта раскрыть, Марина сказала грозно:

– Вы сейчас достанете книгу, которую взяли со стенда, и положите на стол.

Дяденька пожал плечами довольно уверенно, задрал бороденку и объявил, что никаких книг не брал.

– Мы давно за вами следим, – сымпровизировала Марина. – Вы ведь не первый раз примериваетесь!

Тут она поняла, что попала, потому что дяденька мельком глянул на нее и закосил глазом еще пуще.

– Что вы взяли?

– Я ничего у вас не брал, – забубнил он, – если хотите, вызывайте милицию, а я у вас ничего не брал! Обыскивать меня вы права не имеете.

На многоканальном телефоне у нее на столе зажглась красная лампочка – вызывала помощница Рита.

– Да, – сказала Марина в трубку.

– Марина Николаевна, он утащил второй том подарочного издания Бальзака. Там так ценник стоит, что можно подумать, что одна книга стоит семь тысяч рублей, а это цена полного собрания!

– Понятно, – протянула Марина, поглядывая на жулика. – Замечательно.

– Если нужно видео с камеры наблюдения, я вам файл скинула. Можете прямо сейчас посмотреть. Ну, в качестве доказательства.

– Да, спасибо.

Она положила трубку и спросила безмятежно:

– Вы поклонник Бальзака? И именно второго тома?

Дяденька загрустил, стал отворачиваться, но бормотать, что ничего не брал, не перестал.

– Значит, так, – сказала Марина, потому что он ей надоел и было противно. – Книгу на стол, и вон отсюда! Если еще раз увижу в магазине – отдам под суд. Это понятно?

Что-то такое, должно быть, было в ее голосе, что произвело на «искусственную собачку» впечатление, потому что, помотав головой из стороны в сторону, он вдруг запустил руку куда-то за шиворот, под тощий шарф, и выудил оттуда многострадальный второй том.

– Нате! – гавкнула «собачка» пискляво. – Забирайте! Только искусство, между прочим, принадлежит народу! Оболванили, обокрали, у нищих отобрали, а сами жируют, вона как!.. Цепных псов понабрали, камер понаставили! Мало вас передавили в семнадцатом году!

– Я не поняла, – перебила Марина. – Вы из идейных соображений, что ли, воруете? Вы Робин Гуд?

– Я простой советский человек! Я даже книгу вот не могу купить, воровать приходится! Ну, нету у меня денег, нету, а я читать хочу, читать!

– И непременно антикварные книги?! Или раритетные?!

Дяденька моргнул.

Если бы Марина была уверена, что он сумасшедший, она не стала бы с ним разговаривать.

Но он не был сумасшедшим. Наоборот, он был уверен в себе, негодовал вполне искренне, и казалось, что сам верит в то, что говорит.

– Отольется, отольется вам еще народное горюшко! Книги по семь тыщ, где это видано?!

– Разные есть книги. Есть по семьдесят рублей. А семь тысяч – это, кстати сказать, цена всего собрания, а вовсе не одного тома. Так что дали вы маху, да еще какого!

– Быть не может, – тягостно поразилась «искусственная собачка».

– Уходите, – велела Марина, на которую вдруг напала брезгливость. – Я вам серьезно говорю: если еще раз увижу, отдам под суд. У меня видео есть, на котором отчетливо видно, что вы воруете, и свидетель есть, который заметил, как вы Бальзака под мышку суете.

Про свидетеля она придумала и о том, что именно видно на видео, тоже понятия не имела.

Когда охранник вывел дяденьку-борца-за-народные-права из ее кабинета, она, морщась, открыла все окна, села и пригорюнилась.

1993 год

Все было, как в кино.

По крайней мере, в жизни Марина ничего подобного не видела.

Ее магазин, ее любимое место, ее собственную территорию, которую она улучшала, поправляла, любила, на которую уходили все ее силы и деньги, и не только ее, но и Митины, – обокрали, да еще таким способом!..

– Марина Николаевна, что же делать? – все повторяла, как в бреду, молоденькая и не подготовленная к жизненным трудностям Маргарита, сотрудница отдела оргтехники.

Провались она пропадом, вся эта техника, ей-богу!..

– Марина Николаевна, но ведь все, все унесли, как же так?! Принтеров одних семь штук! Как же это так?! И еще телефоны только недавно привезли, немецкие, мне теперь голову оторвут…

– Никто тебе ничего не оторвет, – мрачно перебила ее Марина. – Если только я. Чтоб не рыдала. Если я оторву тебе голову, рыдать будет нечем.

– Как же мне не рыдать, если…

– Вот черт! Как это они охранную систему обошли, а? У нас же камеры стоят! – Сергей Иванович, совершенно растерянный, тоже смотрел на Марину вопросительно, как будто это она ограбила магазин и теперь давала мастер-класс по этому нелегкому, но интересному делу. – Как ты думаешь? И сигнализация не пикнула!

– Сигнализацию давно пора менять! – громче, чем следовало бы, огрызнулась Марина. – Я сколько раз говорила – это добром не кончится! Я и тебе говорила, Сергей Иванович, и Мите! Но меня ведь никто никогда не слушает!

Эта правда была правдой не до конца.

Ее муж все время твердил про сигнализацию, а она только отмахивалась.

Сигнализация – отличная штука, но вот сейчас стены поправим, чтоб не падали, потолок подопрем, чтобы не рушился, проводку новую проведем, чтоб не горела, а там и до сигнализации руки дойдут, дайте срок.

Вот и дошли!..

Первым дыру в полу обнаружил пришедший в понедельник на работу охранник. Он снял магазин с сигнализации, зашел внутрь, и вывороченные доски и поднятый паркет посреди зала его удивили. Некоторое время он заглядывал в дыру, как в подпол, обходил со всех сторон, свешивал голову и думал, что это все может значить. Или уже капитальный ремонт начался, директриса все про него талдычит? Или трубы прорвало, и в воскресенье, может, специальную команду вызывали, вот она полы-то и вскрыла? Потом он дошел до секции оргтехники, где все было перевернуто вверх дном, еще немного подивился, а затем спохватился и вызвал начальство и милицию.

Первым приехало начальство, а милиция уже после.

Развороченная дыра в полу посреди торгового зала не давала Марине покоя. Она даже смотреть на нее не могла, словно на рану.

– Там без вариантов, – равнодушно сказал подошедший молодой мужик в милицейской форме. Марина не могла вспомнить, как его зовут, хотя он представлялся. – Через подвал зашли и полы подняли, видите, между перекрытиями. И все повынесли!.. Собачка, конечно, сейчас приедет, только, наверное…

– Что – наверное?! – Это Марина спросила, и Матвей взял ее за руку. Она высвободила руку. – Надо же искать!.. Во-первых, убытки какие, во-вторых, значит, таким образом кто хочешь может зайти и вообще все унести!

– Вот именно, – согласился равнодушный милицейский, – и зайти, и унести! Да вы не переживайте, может, собачка куда и приведет, только, скорее всего, она в переулок приведет, где машина стояла! Вряд ли они ночью столько барахла… то есть, извиняюсь, столько товара на себе перли!..

Рита из раскуроченного отдела оргтехники опять ударилась в слезы и отошла, чтобы директриса на нее не прикрикнула.

– А откуда они знали, что именно здесь перекрытий нет?! Там же монолитные плиты лежат! И как можно понять, где между ними есть промежуток?!

– Представляете они подкоп сделали, – объяснил милицейский, и Марина вытаращила глаза. О подкопах она в основном читала у Конан Дойла, а чтобы так проникали в современные магазины, никогда не слыхала.

– Из подвала соседнего здания прорыли проход в ваш подвал, – добавил милицейский хвастливо, как будто сам прорыл. – Должно быть, не один день работали! Соседний дом у вас на ремонте или как?

– Его продали недавно, – вступил Матвей хмуро, – и мы даже толком не знаем кому.

– Ну вот, ну вот, – как будто похвалил милицейский, – так я и думал. Так что собачку подождем, конечно, но сразу говорю, что надежды мало.

«Собачка» – огромная, черная как смоль, злобно скалящая желтые клыки мускулистая овчарка – вскоре прибыла, покрутилась в отделе оргтехники, потом поскреблась когтями в пол возле вывороченных досок, припала на передние лапы, вытянула волчью морду с трепещущими ноздрями и прижала острые уши.

Потом вскочила, покрутилась и сиганула вниз, в «подземный ход». Про который Марина думала, что такие бывают только в литературных произведениях недалеких писателей.

Худощавый парень, державший «разыскного специалиста» на поводке, крякнув, тоже полез под пол.

– А… как зовут? – осторожно поинтересовалась Марина у кого-то из милиционеров, задумчиво рассматривающих место преступления.

– Юра, он наш лучший кинолог.

– Нет, собаку как зовут? Тузбубен?

Вот, откуда-то взялся у нее в голове этот самый Тузбубен!

– Да нет, не туз, с чего вы взяли?! Это Дик, наш лучший поисковик! Может, и приведет куда-нибудь, поглядим…

Дик на самом деле привел в переулок, где, по всей видимости, стояла машина, а дальше не знал, куда идти, и его вернули в магазин.

Собственно, несколько следующих дней он ночевал в магазине вместе с Юрой – пока ремонтировали полы, пока ставили новую сигнализацию! Просто так, без всякой охраны на ночь оставаться было опасно, и Юра с Диком несли караульную службу.

Все эти дни сотрудники магазина изнемогали от желания как-нибудь расположить к себе «собачку».

Еще бы, это же так интересно – самая настоящая служебная собака, как в фильме «Ко мне, Мухтар!».

Все «девушки», за исключением самых равнодушных или уж насмерть перепуганных, то и дело лезли к Дику то с конфетами, то с блинами, то с кусочком колбасы, который отщипывали от собственных скудных бутербродов.

Кинолог Юра поначалу терпеливо всем объяснял, что «он не возьмет, не приучен», а потом перестал, утомился, наверное.

Собака Дик оказалась гранитной скалой с железной волей. Он ничего не брал у посторонних, на заигрывания отвечал ледяным презрением, давал себя погладить, только если Юра ему приказывал, и, пока гладили, терпел изо всех сил, хотя брезгливость – до содрогания – была отчетливо написана на его черной, с желтыми подпалинами, морде.

А потом дыру заделали, сигнализацию провели, и Юра Дика увел.

Расставаясь, весь магазин желал им отличной службы, внеочередных званий, усиленного пайка и вообще счастья в личной жизни. Предпринимались последние попытки угостить неприступного красавца зефиром и печеньем «Юбилейное», но и эти попытки были отвергнуты.

В общем, без Юры и Дика стало скучно.

Марина торопилась с ремонтом, и мечты ее казались «маниловщиной» и дикостью не только сотрудникам, но и коллегам-книжникам. Она все толковала про какую-то свободную выкладку, про книжные супермаркеты Франции и Германии, про какие-то открытые стойки – как в библиотеке, подходи, смотри и хочешь, ставь на место, а хочешь, плати в кассу, – про передвижные книжные шкафы на колесиках, каких никто не видел, про металлические рамки в дверях, которые будут звенеть, если за книги не заплачено.

– Да где ты деньги возьмешь на всякие эти нововведения?! Да еще оборудование такое где достанешь?! Может, конечно, во Франции так и можно торговать, а у нас точно не получится, это я тебе говорю, а я на книгах всю жизнь просидел, – кричал Борис Львович, тоже директор. Магазин у него был огромный, а толку, с точки зрения Марины Николаевны, – нуль! Полмагазина он сразу сдал каким-то фирмачам, продававшим сомнительные джинсы и дамские лифчики и подштанники, а во второй половине, как в сельпо, у него причудливо сочетались книги, «изделия из пластмассы», то есть тазы, а также цветочные и детские горшки, канцелярия, мягкие игрушки, художественные альбомы и колготки.

– У тебя воровства будет не то что на миллионы, а на миллиарды каждый день! Какие-то рамки она придумала ставить, которые звенеть будут! Как же, станут они звенеть! И чего, чтоб они звенели, каждую штучку надо кодировать?! В компьютер заносить?! Да у нас вся бухгалтерия до сих пор на счетах считает, а когда я им про компьютер начинаю втолковывать – смеются! Видали, говорят, мы ваш компьютер, Борис Львович, в гробу! Мы лучше по старинке, на калькуляторах, так вернее будет! В нем, в компьютере этом, все данные пропадают, два экземпляра под копирку не сделаешь, в бланк ничего не впечатаешь, пока разберешься, какой стороной в устройство бумагу пихать, десять раз вспотеешь!.. Это ж тупая машина, Марина Николаевна! Кто только их придумал! Разве книги можно просто так по прилавкам раскладывать?! Да у тебя их все унесут, а те, что не унесут, все залапают, до дыр затрут! Торгуешь потихонечку, и торгуй себе, и так молодец, что не прогорела еще!

Но Марина решительно не собиралась прогорать и хвалить себя за то, что до сих пор не прогорела, считала бессмыслицей.

Кроме того, ее во всем поддерживал Матвей.

Он умел поддержать.

– Может быть, я ничего не понимаю в книжной торговле, – говорил он, – но зато я разбираюсь в организации работы. Любой. И знаю, как сделать так, чтобы люди были заинтересованы в том, что они делают. Если ты объяснишь людям, для чего затеваешь такую громадную переделку, и что ты хочешь от нее получить, и как все это будет на самом деле, у тебя все получится! И кредиты мы найдем, и народ за тебя встанет горой!

Но болезненное состояние, в котором жила страна в последние годы, перепутало все планы.

Наступило очередное обострение, и казалось, что этот кризис уж точно последний, страна его не переживет.

Сколько можно кризисов, каждый из которых кажется смертельным, последним исходом?…

В октябре, дождливым серым днем, когда темно уже с утра, и мутные желтые огни отражаются в мокром асфальте, и хочется пить чай, задумчиво греть руки о чашку и ни о чем не думать, танки пошли на Белый дом.

Марина прибежала на работу и кинулась сушить волосы, потому что позабыла зонтик и сильно вымокла, а к мэрии тем временем валом валил народ, и у всех были мрачные, напряженные лица, горящие глаза и какие-то транспаранты в руках.

– Это свои? – тихонько спросила у нее Катя, пока она сушилась в закутке на втором этаже. Фен бодро гудел, и Марина прядь за прядью подставляла под теплую струю. Волос было много, и она сердилась, что они никак не высохнут.

В залитое дождем серое окошко, бывшее у них как будто под ногами, было видно мэрию, толпу, транспаранты и даже, похоже, какие-то металлические заграждения, перетянутые колючей проволокой. Баррикады, что ли, будут возводить?…

– Нет тут ни своих, ни чужих, – мрачно сказала Марина из-за занавеси своих волос. – Какие чужие! Страна-то одна!

Катя вздохнула.

– Это я понимаю, Марина Николаевна. Только у нас теперь президент с парламентом воюет, так?

– Так.

– А мэрия на чьей стороне?

– Мэрия, – отчеканила Марина, – на той стороне улицы. А мы на этой. Мы войной ни на кого не идем, у нас другие задачи!

Два года назад, в августе, она уже объясняла своим перепуганным «девушкам» про задачи, и уверяла, что танки не будут стрелять, и обещала, что все кончится хорошо, как будто это от нее зависело!..

В магазине весь день горело желтое электричество, и народ, собиравшийся на демонстрацию, то и дело забегал погреться. От гревшихся узнавали последние новости.

Говорят, что министр обороны вызвал в Москву Кантемировскую дивизию.

Говорят, что военные объявили, что не станут подчиняться «антинародным и преступным приказам», а это значит, контроль над армией потерян.

Говорят, что Хасбулатов призвал народ к оружию, и вроде бы где-то на Маяковской это оружие уже раздают.

Говорят, что к вечеру начнется.

Говорят, гражданская война – та самая, после которой случилась революция, – именно так и начиналась.

От прибегавших с улицы пахло дождем, дымом и жженой резиной. В скверике за памятником Юрию Долгорукому жгли костры, черный дым стлался по улице, застилал серое небо.

К вечеру стало понятно, что готовится что-то и впрямь очень серьезное и страшное. Танки – может, как раз Кантемировская дивизия, кто ее знает, – стояли по всей улице, люди плотным кольцом окружали каждый. В толпе шумели угрожающе, кричали: «Не пропустим убийц!» – и еще: «Солдаты! Вас обманывают!» Мальчишки-танкисты в мокрых шлемофонах смотрели с брони вниз, в толпу, и ощущение катастрофы, того, что мир вот-вот порвется, как кусок никому не нужной вчерашней газеты, и под гусеницами танков пропадет, погибнет вся прежняя жизнь, нарастало с каждой минутой.

К вечеру стало ясно, что инкассация не приедет и вся выручка останется в магазине.

Чего-то в этом роде Марина и ожидала.

Конечно, куда ехать! Да еще за деньгами! Машину не пропустят демонстранты, а отвечать потом за чужие деньги, да еще, может, собственной жизнью – кому это нужно?

Охранники, которых Марина про себя называла «вахтеры», тосковали с самого утра, как видно боялись, что директриса заставит ночью дежурить. А как дежурить ночью, когда и днем страшно! И чего дежурить, зачем, когда все, все гибнет, рушится, горит синим пламенем! Разве кому-нибудь когда-нибудь понадобятся книги, если война уж почти началась?!

Самый молодой из «вахтеров», сорокапятилетний Сергей Васильевич прямо среди дня ушел с работы «на баррикады», объявив, что его место там, где народ сражается за свободу, а вовсе не в подсобке книжного магазина.

– Я вас уволю, – сказала Марина совершенно спокойно.

Спокойствие давалось ей нелегко, но кто-то должен быть сильнее всех, это она точно знала с тех самых пор, как однажды на Приполярном Урале их маленькая группка заблудилась в пурге, и несколько часов все были уверены, что это – смерть. Они шли, монотонно переставляя лыжи, пригибаясь от ветра, почти вслепую, потому что снег лепил в глаза, и каждый думал, что идет… в смерть. Другой дороги нет. Другая дорога потеряна, и найти ее в такую пургу невозможно. Тогда им повезло, с ними пошел их самый первый инструктор Виталий Иванович, который и идти-то не собирался, а пошел, потому что любил ребят именно из этой группы. Тот, кто должен был отвечать за них в этом походе, отвечать ни за что не мог, у него началась почти что истерика, и его приходилось уговаривать двигаться, иначе бы он упал и замерз. Не то что Виталий Иванович все время рассказывал анекдоты и пел зажигательные песни, но он как будто совершенно точно знал, что еще немного усилий, еще немного монотонных движений, еще немного пурги, мороза и снега в лицо – и они выберутся. Самое главное сейчас не сдаться, не упасть в снег, не разрешить себе отчаиваться, и тогда все обойдется. У Виталия Ивановича не было в этом никаких сомнений, хотя, став старше, Марина поняла – были, и еще какие!..

Но он вел их и довел всех живыми до рая – охотничьей сторожки, где были стены, дрова, в общем, спасение!..

Кто-то должен делать вид, что сильнее всех, иначе выход только один – упасть замертво, умереть еще до того, как смерть придет на самом деле.

Перед самым входом в магазин «Москва» в бочке жгли какие-то бумаги. В скверике за Долгоруким, смотревшим на московскую смуту с высоты пьедестала и веков, которые отделяли его от нынешней суеты и возни, ломали деревья и тоже совали в бочку, и Марине ужасно жалко было этих деревьев, погибавших в огне.

Под вечер директриса всех отправила по домам, а сама осталась в магазине – охранять.

– Ты ненормальная, – устало сказал ей Матвей, когда они закрыли двери за последним сотрудником, – ты хоть понимаешь, что может здесь начаться?

За стенами как будто шумело море, рокотало приливом. Там двигалась, ревела и бунтовала многотысячная толпа.

Марина упрямо молчала.

Бабушка и мама всегда ругали ее за упрямство.

«Вредная какая девка! – в сердцах говорила бабушка. – Никогда по-человечески не сделает, все по-своему! В походы какие-то все налаживается уйти! Мать сказала: ни за что не пущу, так она обманом ушла! Нам соврала, что с подружкой на юг едет, и еще подговорила кого-то из Ялты телеграмму прислать, жива, мол, и здорова! А сама фьють!.. Только ее и видели! Уже в горах каких-то скачет! А там, в горах этих, кто только не пропал! Самое место там девушке, в горах-то!»

Марина клялась, что на следующий год непременно поедет в Ялту и будет проделывать там все, что положено проделывать девушке, то есть гулять по набережной с кавалером и есть мороженое в кафешантане. Наступал следующий год – и фьють!.. Только ее и видели.

– Давай так договоримся, – поглядывая на нее и заранее понимая, что дело гиблое, начал Матвей. – Давай я отвезу тебя домой и вернусь сюда.

– Что ты можешь сделать один?

– А что мы можем сделать вдвоем?

– Вдвоем лучше, чем в одиночку.

– Это ничего не изменит.

Марина подумала немного.

– Хочешь, я тебе чаю заварю? С сахаром и с лимоном?

– Откуда у нас лимон?

– Припасла, – тоном доставалы и ловчилы отвечала Марина Николаевна. – И вот что, Мить…

– Что?

Она ходила по тесному кабинету, наливала в чайник воду, доставала чашки и лимон.

– В общем, домой я не поеду, и ты меня даже не уговаривай.

– Я не буду тебя уговаривать. Я заверну тебя в ковер и отвезу силой.

– Ну, значит, я приеду обратно на метро, если оно еще ходит.

– А оно ходит?

– Откуда я знаю?! – рассердилась Марина. – А телевизор небось не работает.

– Во время любой революции первым делом следует захватывать почту, телеграф и телефон. Ну, в современной интерпретации, значит, телевизор. Ты об этом не знаешь, потому что ты маленькая и плохо училась в школе.

– Я в школе училась хорошо, но это было давно.

– Это было недавно, потому что ты еще маленькая.

– Митя, я не поеду домой.

Муж помолчал, а потом сказал грустно:

– У нас с тобой на двоих один мой пистолет. И я даже не уверен, что мы кого-нибудь напугаем этим пистолетом!

– А кого мы должны пугать? – бодро, чтобы, не дай бог, он не заметил, как ей страшно, сказала Марина. – Мы же в политических партиях, движениях и группировках не участвуем! Нам самое главное, чтобы мародеры в магазин не забрались! А мародеров вполне можно напугать… пистолетом. Да?

Матвей посмотрел на нее.

Она была очень храбрая и полна решимости отстоять свои книги, витрины, авторучки, блокноты, ее собственный мир, который был для нее так важен. Гораздо важнее любых революций.

Крошка Енот был маленький, но храбрый.

Впрочем, Матвей отлично знал свою жену и знал, что она упрямая – вредная, говорила теща! Он знал, что с ней тем не менее можно договориться, и что она отступит, если почувствует свою неправоту, и что она всегда слушает разумные доводы, и полагается на его точку зрения там, где он разбирается лучше. Еще он знал, что Марина никогда не вредничает просто так, из корысти, лени или скверности характера, что ей всегда все можно объяснить, и она будет старательно вникать в то, что ей объясняют.

Еще он знал, что не в ее правилах отсиживаться за чужой безопасной спиной, что бы ни происходило.

Она была слабой, когда болела, или страдала, или хотела заботы и внимания, или когда чего-то не понимала и шла к нему за разъяснениями.

Но когда стреляют – всерьез, не понарошку! – и неизвестно, как закончится эта ночь, глупо и невозможно уговорить ее остаться за крепостными стенами замка!

Она не останется.

Как там говорится?… В богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, в вёдро и в ненастье… Нет, кажется, про ненастье ничего такого нет.

Должно быть, она знала, о чем он думает, потому что вдруг подлезла ему под руку, чтобы он ее погладил.

Он погладил, довольно рассеянно.

Это ее не устроило, и она поцеловала его в губы затяжным студенческим поцелуем.

– Митюшенька, ты не переживай, – бодро сказала она. – Я тебе обещаю, что все время буду у тебя на глазах и ни во что не стану вмешиваться. Просто у нас двоих больше шансов, правда!

– Да-а! – протянул ее муж. – Гораздо больше! Танк был бы лучше, конечно, но и ты сойдешь. Как фуражир.

– Как кто?!

– Как фуражир. Станешь заваривать мне чай и мазать бутерброды, пока я буду в дозоре.

– Мы побудем в дозоре, а потом вернемся и будем пить чай, и я буду фуражир. Договорились?…

«В дозоре» они были два дня и две ночи, две самые страшные ночи, когда баррикады перегородили Тверскую, когда танки стреляли по парламенту и Белый дом горел, когда штурмовали «Останкино», а программа «Вести» выходила из бункера, приготовленного на случай ядерной войны.

Потом, когда отвели войска, подсчитали потери, потушили пожары, смыли кровь с мостовых, собрали битые стекла, огляделись и протерли глаза, оказалось, что вся страна уже как будто «по ту сторону».

Пути назад нет.

Можно сожалеть о минувшем, простом и понятном детско-советском мире, но вернуться в него нельзя.

Марина поняла это особенно отчетливо, когда за разгромленный в Белом доме книжный киоск, принадлежавший магазину «Москва», не возместили ни копейки.

Конечно, была создана некая комиссия, которая должна была возместить всем пострадавшим службам убытки, конечно, эту службу возглавил некий депутат-правдолюбец, «из новых», видимо, имевший какие-то особые заслуги перед царем-батюшкой, только время чиновников, воровавших скромненько, с оглядкой на партконтроль и ОБХСС, прошло безвозвратно – недаром все проснулись в другой стране!

Разгромленного киоска, из которого «защитники», а может, «наступающие», одним словом революционеры, унесли все, что можно было унести, а что нельзя – разломали до основания, депутат, ясное дело, не заметил. И бумаг, которые подавал книжный магазин «Москва» в комиссию по возмещению, никто не заметил тоже.

У депутата выделенным бюджетным денежкам явно нашлось лучшее применение, чем спасение какого-то там книжного киоска!

Впоследствии этот депутат чего только не возглавлял, видимо, зарекомендовав себя как умелый «регулировщик денежных потоков»! Он возглавлял налоговое ведомство, и пенсионное ведомство, и кредитное, и еще массу всяких полезных ведомств, откуда тоже формировал денежные потоки в исключительно правильном направлении.

Государственные деньги отныне и навсегда стали принадлежать кучке оборотистых молодых людей, которые с гиканьем и уханьем начали весело и ненатужно делить их, ничего не боясь и никого не стесняясь.

Кажется, в научных книгах по марксистско-ленинской философии это называлось «дикий капитализм».

4

«А „Недоразумение Улицкого“ – это современная книга?»

«„Казус Кукоцкого“, наверное. Да, современная!»

«Детская?»

«Взрослая!»

Диалог в книжном магазине «Москва».

После отъезда телевидения, но до приезда директрисы из Медведкова и людей из Совета Федерации Марина быстренько провела совещание.

В будущую среду предстоит «клубный день», когда магазин закрывается не в час ночи, а в восемь вечера, и приезжают «члены книжного клуба», самые верные, самые постоянные покупатели и просто друзья.

Марина придумала эти самые «клубные дни», когда можно без толчеи и давки сколько угодно бродить между книжными полками, рассматривать, подчитывать, ставить на место, опять бродить, относить на кассу, кренясь на один бок под тяжестью выбранных книг.

На такие мероприятия съезжались истинные любители, получавшие удовольствие не только от книг, но и от общения друг с другом.

Одна заполошная актриса, игравшая в кино все больше хорошеньких дурочек, всегда приезжала со списком. В этом списке «клубные дни» были помечены на год вперед и против каждого написано, что именно в этот раз покупается.

В тот раз мемуары, в этот раз изобразительное искусство Древнего Египта, а в следующий будут книги о зверях для дочери.

– Ты представляешь, – говорила она Марине, которая посмеивалась над ее списком, – я и так и сяк себя заставляю, видишь, даже график составила! И ничего у меня не получается! Мне всего хочется! Вот я сейчас должна Египет просматривать, а меня, ну просто невозможно как, тянет к новой Марининой! И еще я хочу Бидструпа и альбом «История лучших горных восхождений» для Димки! Ну, что мне делать?

– Покупай Египет, Маринину и «Восхождения» с Бидструпом!

– Марин, ну ты понимаешь, что ставить некуда! Ну, ведь некуда ставить! У нас даже под кроватью книги! – говорила актриса, подбираясь к Бидструпу. Маринина уже лежала у нее в корзине. – И половина денег на книги уходит! Лучше б этот твой магазин совсем закрыть!..

На совещании как раз обсуждали предстоящий «клубный день» и студенческие скидки, которые очень продвигала Марина Николаевна. Скидки получали все студенты без исключения, и два раза в год, после сессии, самых активных награждали подарками.

Марина, страсть как не любившая никчемных подарков, всегда билась за них, словно лев.

– Сергей Иванович, – говорила она заместителю, – значит, так. У нас победителей всего три. И мы вполне можем себе позволить подарить им что-нибудь по-настоящему ценное. Ну, я не знаю! МР3-плеер, телефон, флэш-карту для компьютера! Ты в прошлый раз что предлагал дарить, помнишь?

Заместитель пробормотал, что не помнит, хотя помнил прекрасно.

– Ты тогда купил картину с видом арбатских переулков, полное собрание сочинений Моцарта на CD и ежедневник в кожаном переплете. Нет, само по себе это прекрасно, но для студенческих подарков не годится!

Заместитель признался, что не годится.

– Времена сейчас непростые, это всем известно, – поглядывая на собравшихся в кабинете, продолжала Марина Николаевна. – Нужно поддерживать людей, которым совсем несладко. И книги нынче недешевые!.. И если в прошлом году человек мог позволить себе купить книжку и этого не заметить – подумаешь, двести рублей, не деньги, – то сейчас никто особенно не размахивается. Если мы порекомендовали книгу, а она оказалась плохой, или покупатель ждал чего-то другого, или нам некогда было его выслушать, когда он объяснял, что именно ему нужно, это значит, что в следующий раз он в магазин не придет. И я надеюсь, это все понимают. Это все понимают?

– Эх, Марина Николаевна, – отозвалась смешливая Катя, – вы лучше скажите, когда времена были простые! И сейчас непростые, и пять лет назад непростые, и когда ремонт делали, были непростые, и когда у нас все витрины футбольные фанаты побили, тоже были непростые. Это какой год был, я не помню?

– Две тысячи второй, – буркнула Марина, – чемпионат мира по футболу. Не помнит она! Вот я его до самой смерти не забуду, этот чемпионат мира!..

– Да это я к чему, – моментально нашлась Катя, – это я к тому, что всегда что-нибудь случается, и всегда не вовремя! Вот сейчас кризис случился, и тоже не вовремя!

– Это точно, – согласилась Марина. – Сергей Иванович, не забудь мне показать, какие ты подарки придумал!

– Есть. Покажу.

– Значит, всем спасибо, все на рабочие места.

Время, оставшееся до появления генерального директора издательства «Слава» и неизвестных ей людей из Совета Федерации, Марина употребила на чтение бумаг, которые утром ей подсунула Рита.

Бумаги были как бумаги, ничего нового или необычного Марина там не вычитала. Непонятно, что именно понадобилось от нее Волину, да еще так срочно!..

Рита, несколько раз осторожно заглядывавшая в дверь, обнаружила, что Марина закрыла папку, и быстренько внесла поднос.

На подносе были большая чашка кофе и большой бутерброд.

– Я худею, – объявила Марина Николаевна, с вожделением поглядывая на бутерброд. – Ты же знаешь!

– Знаю, – согласилась Рита, подвигая бутерброд и чашку поближе. – Еще я знаю, что вам надо поесть.

– Мне надо похудеть.

– Я же не предлагаю вам торт!..

Марина взяла бутерброд, вздохнула и откусила изрядный кусок.

Стало так вкусно, что она даже зажмурилась.

Рита тихонько убралась за дверь праздновать победу. Если подсунуть Марине Николаевне бутерброд не удавалось, наступал небольшой локальный конец света. Она, некормленая, начинала капризничать, сердиться, чуть не плакать, жалеть себя и свою впустую пропадающую жизнь. В такие минуты с ней мог справиться только Матвей Евгеньевич, который ни капельки ее не боялся и сразу принимался кормить.

Поглядывая на бумаги, Марина медленно, смакуя, как будто это был бог весть какой деликатес, доела бутерброд и взялась за кофе. В конце концов, гадать, что понадобилось от нее одному из самых крупных в России издателей, – дело неблагодарное, и она стала думать о предстоящем юбилее магазина. Пятьдесят лет, целая жизнь!..

Юбилей, дело хлопотное и многотрудное, намеревались провести в два этапа.

Первый, для «высоких» гостей, в Третьяковской галерее, где будет организована небольшая выставка книг и фотографий, и еще что-нибудь веселое, шуточный аукцион, к примеру.

Второй, для «нормальных» гостей – книжников, коллег, партнеров, – в каком-нибудь ресторане или концертном зале, если подходящий ресторан не удастся сыскать!.. Места нужно много, народу ожидается масса, так что, пожалуй, найти будет сложно.

Марина точно знала – не только из русской литературы, но еще и из собственного опыта, – что самый лучший праздник тот, где гостям кажется, что увеселения, стол, развлечения и прочее не стоили хозяевам ни минуты внимания. Хорошо и весело как будто само по себе, гостям в радость, и хозяевам в удовольствие. Следовало организовать все так, чтобы не только всем хватило еды и питья и было удобно сидеть, но чтоб никто не искал гардероб, туалет, не мыкался с шубой в руках и туфлями в пакете, не зная, куда приткнуться, чтобы микрофоны «не фонили», чтобы музыка не слишком орала, чтоб подарков хватило на всех, чтобы было где покурить, и чтобы там, где курят, было на чем сидеть, и так далее и тому подобное. Марина входила во всё, до самых мельчайших подробностей, советовалась, совещалась, уточняла, распределяла, выслушивала доклады и отправляла письма. Сотрудники обижались на въедливую начальницу – они и сами с усами, все могут, все умеют, научились давно, но она умела думать как-то так, как никто из них не умел.

Вот вчера выяснилось, что микрофона предполагается только два. Один – ведущему, а второй – поздравляющему, все логично!..

– Позвольте, – сказала Марина Николаевна, – а если поздравляющий выйдет не один? У нас сколько магазинов, где, например, два совладельца? И они на все праздники вместе приезжают! Они что, микрофон будут друг другу передавать, что ли?…

Так и вышла из этих микрофонов история!.. Главное, мелочь какая-то, чепуха, а настроение может испортить и гостям, и хозяевам!

Приехавший минута в минуту издатель Волин хотел, чтобы Марина Николаевна поддержала в Российском книжном союзе его программу развития чтения, которая почти ничем не отличалась от предыдущей программы, той, что год назад предлагала сама Марина.

Несмотря на то что Марина Николаевна считала себя тертым калачом, такие вещи ее все еще изумляли.

Приехал человек, с которым они и знакомы-то «постольку поскольку», привез с собой еще одного, вовсе не знакомого! Представили его невнятно – Сидор Семенович, а может быть, Сергей Савельевич! Внятно прозвучало только могущественное словосочетание «Совет Федерации», которое, видимо, должно было поразить Марину в самое сердце, но не поразило.

Приехал человек, привез программу, которую его помощники своровали из Интернета, и теперь выдает ее за свою, да еще какой-то поддержки хочет – абсолютно искренне!.. И его нисколько не смущает, что программа сворованная.

Марина даже не дослушала до конца.

– Слав, – перебила она, глядя издателю в глаза, – ты что от меня хочешь? Чтобы я сделала вид, что ничего не понимаю, и уговорила бы всех остальных членов Книжного союза тоже сделать вид, что они ничего не понимают?

Лицо у издателя вдруг дернулось, и безупречно выбритые щеки чуть-чуть покраснели.

Тот, второй, то ли Сидор Семенович, то ли Савелий Сергеевич, с увлечением рассматривал полку, на которой у Марины стояли всякие забавные фигурки с книжками – то ли от неловкости рассматривал, то ли потому, что разговор его на самом деле не интересовал.

– Я вот что хотел, Марина… Программа чтения ведь все равно необходима, и ты сама знаешь, что народу нужно объяснить…

– Что читать полезно для ума, – закончила за него Марина. – Только ведь дело не в народе, а, Слав? А в том, что программа – это госбюджет, финансирование и всякие прочие радости жизни. Это я все понимаю. Только не понимаю, при чем тут я?!

– Марин, если ты о том, что в нашей программе многое заимствовано из твоей, так это просто мои орлы…

Марина терпеть не могла выражений типа «мои орлы»!..

– Наплевать, что эти твои орлы чужое своровали, – сказала она жестко, – это ваше дело, не мое. Но хоть воровали бы грамотно, что ли!..

Когда за Волиным и тем самым с неясным именем-отчеством закрылась дверь, Марина, насупившись, посмотрела на портрет Высоцкого, висевший в простенке. Почему-то ей было стыдно именно перед Высоцким – за то, что тот слушал такую ерунду!

Этот портрет Марина Николаевна много лет назад выклянчила у администратора Театра на Таганке. В театре шел ремонт, и все портреты и фотографии за ненадобностью были свалены в какой-то подсобке. Студенты, и Марина в том числе, обожавшие и Таганку, и Высоцкого, и Любимова, подрабатывали гардеробщиками, уборщиками, рабочими сцены, неважно кем, лишь бы быть ближе к кумирам, к той кипучей, искренней, настоящей жизни, которая только и была тогда в этом театре! Вернее, не просто «была», а била, била ключом!.. Там постоянно совершались маленькие революции, там ставили Булгакова и читали Вознесенского, там можно было дышать полной грудью, жить изо всех сил, а не из-под полы!..

А когда начался ремонт, все сдвинулось с мест, было свалено в углы, задвинуто в коридоры и кое-как прикрыто газетами – хорошо, если прикрыто! – Марина решила, что портрет непременно пропадет, если его не спасти.

И она его спасла.

Вдвоем с подругой Алкой они разыскали администратора, которому было не до них и не до каких-то там портретов, и долго шатались за ним, объясняли, что им, собственно, нужно, ныли, скулили и уговаривали. Замученный администратор никак не мог взять в толк, чего они от него хотят, а когда понял, что им не нужно ни контрамарок, ни прибавки к вознаграждению, которое им платили за работу в театре, а хлопочут они всего лишь из-за портрета, махнул рукой и сказал: забирайте!

Гордые, они вынесли портрет и тащили через всю Москву, потому что в метро с таким «габаритным грузом» их не пустили, и с тех самых пор Высоцкий всегда висел у Марины в кабинете, хотя кабинетов за эти годы сменилось множество!

Иногда, как сегодня, Марине было перед ним стыдно.

И она позвонила мужу. Она всегда так делала, когда хотела отделаться от дурных мыслей или плохого настроения. Матвей удивительным образом умел уравновешивать ее отношения с окружающим миром. Стоило только ему позвонить, и настроение неизменно улучшалось и жизнь переставала быть несправедливой.

Матвей был очень озабочен.

– Ты знаешь, я никак не могу купить Цезарю носок. Вот уже целый час в магазине, и все ни с места!

– Какой… носок? – не поняла Марина.

– На лапу, – нетерпеливо объяснил муж. – Он же поранил лапу!

– Ну да, я знаю. А какой именно носок ты ему покупаешь?!

– Не знаю, – признался Матвей. – Обыкновенный. Мне ветеринар сказал – купите носок, иначе заживать будет очень долго!

– Ну?

– Ну, я и пытаюсь купить носок! Я говорю – дайте мне носки для мальчика! А они спрашивают, сколько мальчику лет. Я отвечаю, что мальчику год, а весит он килограммов семьдесят. А они говорят: что это у вас за мальчик, который в год весит семьдесят килограммов?!

Марина покатилась со смеху.

– Митюш, а ты не сказал, что мальчик – собака?!

– Нет. А ты думаешь, надо?…

– Я думаю, надо спросить у этого твоего ветеринара, что он имел в виду! Мы же с тобой такие знатные собаководы! Может, это какой-то специальный носок и его надо покупать в магазине для собак?

Матвей помолчал немного, потом все же засмеялся.

– Вот на Севере собакам никаких носков не надо! – Матвей много лет проработал на Крайнем Севере и все время сравнивал ту, прошлую «северную» жизнь с московской, и все не в пользу московской! – Хотя они и по льду, и по снегу, и где только не ходят!.. А здешние избалованные городские жители, а не собаки!

– Цезарь – нормальная загородная собака, – возразила Марина, – и вовсе он не избалованный. А то, что всякие сволочи кругом стекло битое кидают, даже в чистом поле, так Цезарь тут ни при чем!

– А ты чего позвонила? – помолчав, спросил ее муж. – Просто так или что-то случилось?

– Ничего не случилось, – бодро ответила Марина Николаевна. – Просто я по тебе соскучилась.

1995 год

Когда открыли двери и народ повалил валом, при входе образовались водоворот и в некотором роде давка. Марине все хорошо было видно с ее «капитанского мостика», ступенек, ведших во внутренние помещения магазина.

– Проходите, проходите! – уговаривали охранники, приодетые ради праздника в парадную форму: белые рубашки и черные костюмы. От «вахтеров», бросивших когда-то магазин на произвол судьбы, директриса давно избавилась. – Проходите, пожалуйста, не толпитесь!..

Но где там проходить!

Открывавшееся зрелище обновленного магазина заставляло людей останавливаться и просто глазеть, удивляться, даже ахать!..

И этот восторг так радостно, так здорово было наблюдать!

Марина, накануне обошедшая весь зал самообслуживания, заглянувшая на каждую полку, проверившая каждый стеллаж, тоже вот так бы стояла целый день и любовалась!..

Обновленный зал получился очень красивым, не то что прежний, казавшийся маленьким и темноватым!.. В этом, новом, было много света, праздничного, яркого! Стеллажи подсвечивались особенным точечным образом, Марина подглядела такую систему подсветки в Германии, в огромном книжном супермаркете. Казалось, что обложки сами по себе излучают свет. Книги на полках стояли солидно, плотно, как на европейских книжных выставках, и в центре на особой стойке выложены были новинки, которые Марина специально приберегала для открытия этого зала. Стойку можно было обойти со всех сторон, взять любую книгу, открыть, пролистать, положить на место и взять следующую, и так сколько угодно – дело неслыханное и совершенно новое!..

Все книги были с защитой, сколько времени и сил ушло на эту самую защиту! При входе в зал поставили рамки, которые начинали звенеть, когда книги пытались вынести без оплаты. Марина сама несколько раз проходила в рамку то с одной, то с другой книгой, и рамка исправно звенела, а когда на кассе «защиту» снимали, звенеть переставала на самом деле!

И это было так замечательно, так непривычно!

Даже Борис Львович, скептик и вечный Маринин недоброжелатель, прибыв три дня назад посмотреть обновленный зал, не придумал ничего лучшего, чем сказать:

– Ну, ты, мать, даешь!..

После этого он длинно присвистнул, обошел весь зал и уехал, совершенно расстроенный.

Никто не верил, никто, а она верила, и у нее, кажется, все получилось.

Никто не хотел давать денег на ремонт, качали головами, отказывали, призывали еще раз подумать и все хорошенько взвесить. Она уверяла, что давно все продумала и взвесила, и, в конце концов, уговорила кого-то из банкиров, кредит дали! И теперь, кажется, подтвердилось – дали не зря.

Никто не понимал – зачем?! Зачем продавать книги каким-то странным, новым, невиданным способом, когда и старый вполне сойдет, и где взять столько книг, чтобы от пола до потолка уставить ими огромный зал?! Она одна понимала, что будущее именно за такими магазинами, и не ошиблась.

Марина все стояла на ступеньках и смотрела в водоворот людей, закручивающийся у двери.

Книжный супермаркет, неслыханное дело!

Как можно продавать книги… свободно?! Где это видано, где это слыхано?! Говорят, что так продают в Европе, но у нас-то особый путь, всегда и во всем, еще тот самый вождь велел нам «идти другим путем», вот с тех пор все и идем! У нас нельзя давать книги народу в руки, все растащат, растреплют, живого места не оставят! А продавцы?! Тогда всех до одного уволить нужно, если покупатели сами-то книжки будут брать! Заграничное слово «консультант» вызывало у всех некоторое сомнение.

– Марина Николаевна, народу-то сколько, – придушенным от восторга голосом простонала из-за плеча Катька, – у нас никогда столько не было!

– Подожди, посмотрим, сколько за сегодняшний день наторгуем, – остановила ее Марина и поискала глазами подходящую деревяшку, чтоб постучать – вдруг сглазит!

На свой страх и риск Марина осторожно разместила рекламу – книжный магазин «Москва» начинает новую жизнь. Открывается первый в России зал самообслуживания, приходите посмотреть. Именно тогда она придумала такой тон общения с покупателями, как будто многотысячная толпа, наводнявшая магазин ежедневно, – сплошь друзья, единомышленники, почти родственники, объединенные любовью к книгам. И с тех пор этот тон – в рекламных обращениях, в плакатах, призывающих людей читать, в буклетах и брошюрах – никогда не менялся.

Мы с вами. Мы любим книги. Мы совсем рядом.

Книги – лучшее, что есть у человечества. В книгах есть все, что нужно. А у нас есть книги.

Приходите.

Какое-то давнее заседание припомнилось ей, давнее, но не забытое. На заседании некий чиновник объяснял книжникам «законы рынка», про которые тогда еще мало кто слышал и уж совсем никто в них не разбирался.

– Вы поймите, – говорил с трибуны оратор, – времена изменились! Теперь нет никакой разницы, что продавать, книги или унитазы! Законы продаж для всех одинаковы!

Трепещущие книжные дамы в высоких прическах, знатоки своего дела, проработавшие в книжной торговле по тридцать лет, и перепуганные книжные мужчины в консервативных пиджаках, всю жизнь учившиеся продавать именно книги, переглядывались растерянно.

Унитазы?! Позвольте, как это возможно?!

Марина тогда тоже растерялась и с места попробовала возразить – а как же специфика?! А как же образование?! А кто тогда правильно подберет ассортимент в историческом отделе и кто объяснит покупателю, чем отличается хрестоматия от антологии и что Левитанский и Антокольский – разные поэты?!

– Нет никакой специфики! – грянул с трибуны оратор. – Самое главное – маркетинг, во всем мире это известно, а у нас сплошная серость и отставание! Книги, унитазы и стиральный порошок – просто товар, про это еще Филипп Котлер писал!

Марина не знала тогда, кто этот всемогущий человек, но всей душой воспротивилась… унитазам! Нет, само по себе это неплохо и даже совершенно необходимо, но, простите, вовсе из другой жизненной сферы! Что бы ни писал Филипп Котлер, исторический отдел из унитазов вряд ли сформируешь, а книги никто и никогда не станет расставлять на полках в соответствии с ценой или, к примеру, со страной-производителем!

Оглядывая свой обновленный магазин, Марина как будто ехидно спрашивала у них обоих, у того самого чиновника и непосредственно у Котлера – ну что, съели?! Дайте время, мы переоборудуем весь магазин, мы еще подучимся, поспрашиваем, посмотрим, поездим на выставки, прикупим оборудование, продлим время работы, заведем в компьютер весь ассортимент, переучим персонал, объединим в единую базу данные обо всех книгах, которые есть у нас на складах. Прикинем, оценим, придумаем новые отделы – хорошо бы антикварный! – поставим стеллажи с журналами, заведем фирменные пакеты, устроим специальные курсы, где будем учить молодежь продавать именно книги!

А унитазы пусть продает кто-нибудь другой!

Кстати, об унитазах…

Один выдающийся экземпляр Марина на днях притащила из Швейцарии в буквальном смысле на руках. В книжном магазине в Медведкове задумывалось литературное кафе – им хорошо, у них места много! – и Марина решила, что рядом с кафе, помимо обыкновенных мест общего пользования, нужно непременно оборудовать туалет для инвалидов. Но в Москве – и нигде в России – не продавали и не делали ни унитазов, ни поручней, ни пандусов, ни рычагов. Должно быть, в Швейцарии наличие инвалидов признавалось, и там, в Швейцарии, было принято им помогать и стараться сделать их жизнь чуточку проще, а у нас… у нас инвалидов нет!

Однажды в метро Марина услышала, как здоровенная запыхавшаяся деваха в сердцах громко сказала какому-то старичку, ковырявшемуся возле поручней с палочкой:

– Лучше б ты в молодости помер! – И, задев его монументальным плечом так, что со старичка упала шапка и носом он почти въехал в мраморную стену, двинула дальше по своим делам.

Марина сбежала по ступеням, подняла шапку, отряхнула и подала:

– Возьмите, дедушка…

– Спасибо.

Ему было, должно быть, лет двадцать, а может, и меньше, и он улыбался Марине веселой улыбкой, благодарный, что ему не придется тащиться вниз, спасать свою шапку.

– Простите меня, – сказала Марина и отвела глаза от юного улыбающегося лица.

– Да ничего.

Он нахлобучил шапку и снова заковылял вверх по ступенькам, тяжело опираясь на палку и еще подтаскивая себя правой рукой. Рука соскальзывала с гладкого поручня, и ему приходилось несколько раз перехватывать, чтоб не упасть.

Вот тогда Марина поклялась себе, что у нее в магазине все будет – и пандусы, и место, где посидеть, и специальный унитаз, будь он неладен!

Купить его оказалось не так-то просто, только по заказу, но Марине некогда было ждать, и она выпросила выставочный экземпляр, который не продавался, но она так убедительно просила, что швейцарцы, переглянувшись и пожав плечами, отдали ей этот, с витрины.

И она долго искала грузовое такси – мадам, вы уверены, что вам нужен именно грузовик? Мадам, это не слишком дешево! Мадам, может быть, вы оформите специальную доставку? И нашла, и потом базарила со службами в аэропорту, которые отказывались принимать в багаж такую громоздкую вещь, и снова убеждала, уговаривала, просила! А в Москве ее встретили Митя и шофер на магазинной «Газели», и они втроем волокли коробку в человеческий рост сначала по асфальту, потом по снегу, а потом, откинув борт, грузили в кузов – мужики подавали, а Марина принимала!

Теперь Марина была очень озабочена тем, чтобы с таким трудом добытый унитаз правильно и грамотно установили – до этого ей тоже было дело…

– Пойду туда, Марина Николаевна, – сказала Катька и стала спускаться по ступенькам, – сил моих больше нет. Вы посмотрите, сколько народу!..

Вечером был «пир на весь мир», как это называл Матвей.

В столовой, которую отремонтировали в первую очередь, чтобы люди в обед отдыхали, а не раздражались, были накрыты столы, уходившие за горизонт. Приглашенные повара – пир так пир! – сбились с ног.

В магазинном пищеблоке праздновали продавцы, кассиры, товароведы, охранники, грузчики, шоферы, банкиры, страховщики, один министр, одна вице-спикер с мужем, глава аудиторской конторы, несколько сенаторов, издатели и пара знаменитых писателей, враждовавших между собой. Марина знала, что они враждуют, но все равно позвала обоих, и не ошиблась. В два счета они надрались и принялись длинно, интересно рассказывать друг другу и всем желающим слушать историю русской и мировой литературы. Они были веселые, умные, начитанные, молодые и талантливые мужики, которые нынче, в подвале книжного магазина «Москва», решительно не могли вспомнить, из-за чего они враждуют, и, наговорившись, затянули песню «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!», ибо именно эту песню затягивают на всех мероприятиях, где хорошо сидится, весело пьется и вкусно естся!..

– Спасибо всем, – сказала Марина Николаевна, когда в пятый или восьмой раз пришла ее очередь говорить тост, – еще раз всем большое спасибо! Всем, кто в нас поверил, кто не побоялся дать денег в кредит, кто ставил нам новое оборудование, кто писал компьютерные программы! Спасибо всем, кто помогал, и всем, кто работал день и ночь для того, чтобы сегодня этот зал открылся. И еще я хочу сказать, что это только начало. Все самое главное впереди!..

5

«А где учебники?»

«В следующем зале. Там написано „Учебная литература“».

«Спасибо».

«Я просил Платона, Аристофана и Софокла, а мне принесли только Софокла!»

«Одну секундочку, пожалуйста».

«Девушка, девушка, а где алгебра для седьмого класса?»

«А мне бы КЗОТ и Конституцию Российской Федерации!»

«Девушка, а у вас есть обычные книжки… я забыл, как называется… ну, чтобы просто почитать!»

Разговор в книжном магазине «Москва».

Вдруг ни с того ни с сего прилетела подруга Маня. До визита писателя Анатоля Гросса оставалось полчаса.

Рита заглянула в дверь и сказала весело:

– Марина Николаевна, к вам Маня Поливанова.

Маню все называли Маней и неизменно радовались ее приезду – такое она производила на людей впечатление.

Следом за Ритой в дверь просунулась Манина краснощекая улыбающаяся физиономия – не в силах ждать за дверью просто так, Маня уже сняла куртку и держала ее в кулаке и пританцовывала от нетерпения, каблуки цокали, как будто лошадь гарцевала в приемной.

В Мане был метр восемьдесят, и она неизменно надевала каблуки, чем выше, тем лучше.

– Ты не представляешь, – говорила она Марине Николаевне, тараща правдивые глаза, – как я всю жизнь мучилась!

Марина никак не могла поверить, чтобы Маня всю жизнь мучилась, но та кивала, подтверждая – мучилась, мучилась! – и откусывала от шоколадки. Она все время поедала шоколад.

– Все мужики всегда были ниже меня! Ну, всегда! Я в школе была… как это… я забыла… правофланговая, вот кем я была! Я стояла как дура самая первая, и все остальные были ниже меня, и на танцах меня никогда не приглашали! И только теперь я поняла, что метр восемьдесят – это не моя проблема, это проблема тех, кто ниже!

Марина вылезла из-за стола, схватила гарцующую лошадь Маню за руку и втащила в кабинет:

– Да входи уже!

– Да я без приглашения не могу! Ты же знаешь, я деликатная.

– О да! – согласилась Марина Николаевна. – Кофе, Ритуль! Дай Мане кофе поскорее!

Маня не только ела шоколад, но еще пила кофе и непрерывно курила. Собственно, ей, одной из немногих, разрешалось курить в Маринином свежем, чистом, белом кабинете, где «бычки» в пепельнице казались святотатством и оскорблением.

– Марина, скажи, что будет? – потребовала Маня, бросаясь в кресло. – Только честно, как на духу!

– А что… будет? – не поняла Марина.

Маня вытаращила на нее глаза, словно на полоумную.

– Как?! Кризис на дворе, катастрофа! Все радиостанции говорят, что скоро конец света. Может, уже пора в Пензенскую губернию, в пещеру?

Марина покатилась со смеху:

– Еще пока рано. Я тебе тогда позвоню, вместе поедем!

Маня, позабыв про кризис и катастрофу, вдруг заныла:

– Слушай, ну, когда, когда мы с тобой уже куда-нибудь поедем, а? Я больше не могу! У тебя есть книжный магазин в Тамбове? Или в Сердобске?

Марина подумала немного.

– В Сердобске нет, а вот в Смоленск мне надо. Поедешь?

Маня, отхлебнув из чашки, которую перед ней поставила Рита, истово закивала.

Маня Поливанова писала романы. Их издавали, продавали и даже читали, и время от времени Марина брала Маню с собой… проветрить.

Марина, больше всего на свете любившая дорогу, большие скорости, новые места и приключения, по своим многочисленным книжным делам старалась ездить только на машине, ну, если не три тысячи верст, конечно, и в лице писательницы Поливановой всегда встречала полное понимание и поддержку.

Писательница Поливанова была готова ехать куда угодно, лишь бы подальше и лишь бы посильнее трясло!

Таким образом за лето им удавалось съездить на Волгу, потом в Архангельск, заехав по дороге в Мурманск и Питер, потом в Суздаль, ну и во Владимир, конечно, а на закуску в Михайловское, глотнуть пушкинского воздуху.

Маня взяла с подноса шоколадку, развернула, засунула ее за щеку и вдруг вспомнила:

– А точно конец света еще не скоро?

– Мань, у тебя же образование хорошее! Какой еще конец света, а?

– Какой, какой! Такой!

– А хоть бы и конец света, – легкомысленно сказала Марина. – Тогда уж совсем бояться нечего! Потому что тогда все вместе, одним махом, всей компанией и в одно и то же место! Поди, плохо?

Маня задумалась.

– И правда, ничего, – вдруг согласилась она грустно. – Когда всей компанией, как ты выражаешься, то и не страшно. Не страшно же?

– Нет, не страшно.

– Слушай, а в Смоленске у тебя какие дела? И когда ты собираешься?

Марина засмеялась:

– Да я так особенно не собиралась, пока ты не явилась! А вообще там большой книжный магазин, и директор просит его проконсультировать. Он по структуре очень похож на наш. По-моему, даже площадь такая же.

– Да ладно! В Смоленске такой огромный книжный?!

– И говорят, что очень хороший, между прочим!

– А ты уже справки навела? – спросила писательница Поливанова и, запрокинув голову, вылила в рот остатки кофе. – Слушай, Маринка, ну, какая ты молодец, а? Ну, вот я совсем плохо организованная! А у тебя все получается!

– У тебя тоже все получается.

– И романы я пишу плохие, – понурившись, повинилась Поливанова. – Недавно опять обозвали «чтением для сортиров»!

– Да тебе-то какая разница, как обозвали?! Тебя первый раз обозвали, что ли?!

– Да не первый, но все равно всегда… обидно.

– Обидно, – назидательно сказала Марина, – это когда ты пишешь, а тебя не издают и не читают! А тебя издают, и тиражи у тебя – дай бог!..

– Это теперь не модно, – возразила Маня. – Опять в моде самиздат. Только сейчас это называется блог. Ты не ведешь блог, Марина Николаевна?

– Боже сохрани.

– А я уж было совсем решила вести, – призналась Маня, – только как подумаю, что я вместо детектива начну с утра до вечера истории закатывать, как я кофе пила, а потом в окно смотрела, а потом про конец света думала, так мне, веришь, нехорошо делается. Вот и не веду я блог.

– А ты чего приехала-то?

У Мани вечно была куча дел, и просто так она заезжала нечасто.

– Как?! – поразилась Поливанова. – Ты так и не поняла?! Я приехала, чтоб ты меня спасала. У меня депрессия, разве не видно?

Марина посмотрела оценивающе.

– Видно, – согласилась она, чтоб не расстраивать писательницу. – А она у тебя на какой почве? Про кризис и конец света я поняла, а еще что?

– Ну, и этого уже достаточно.

– Конец света я отменила, – объявила Марина, – а кризис отменить не могу. Он уже случился. Только ведь и в кризис люди книжки читают, лишь бы хорошие были!

– А у меня-то плохие!

– Да кто тебе сказал?! Хочешь, сейчас попросим Риту, она тебе откроет данные по нашим продажам, ты очень даже неплохо продаешься, хотя детективы – это не совсем наша специфика!

Маня вскочила, зацокала своими каблучищами и распахнула дверь в приемную.

– Рит, – проскулила она специальным просительным голосом, – сделайте еще кофе, а?… – Потом вернулась к Марине. – Ты понимаешь, мне в последнее время все кажется, что я пишу какую-то фигню! Ну, вроде того, как я встала, потом кофе пила, а потом в окно смотрела! Это никому не нужно и неинтересно, а хорошо писать у меня не получается!

– Всегда получалось. А сейчас не получается?

– И никогда не получалось, – упрямо сказала Поливанова, – нету у меня никакого таланта! Нету, и не было никогда!

– Полно бога гневить, – укорила Марина. – Тебе отдохнуть нужно, вот что!..

Маня посмотрела на нее несчастными глазами.

– Вот я и приехала проситься, чтобы ты меня куда-нибудь отвезла! Ну, хоть в деревню, к Цезарю! Возьми меня с собой в деревню, а? Все русские писатели всегда творили свои шедевры в деревне!

– Гоголь творил в Риме.

– В Рим я сейчас не могу. У меня визы нету и настроения тоже нету! Как там Цезарь?

– Спасибо, ничего. Лапу поранил, и Матвей его с утра лечит.

– Лапа – это ужасно, – согласилась Маня. – Лапа долго будет заживать. А что делать, когда душа болит, а не лапа? А, Марин?

Марина посмотрела на нее:

– Работать, – и улыбнулась: – Работать, Манечка. А потом улететь на Камчатку, забраться на вулкан и смотреть на мир сверху. Я тебе точно говорю – это проверенный рецепт!

Они помолчали.

– Слушай, – сказала Марина Николаевна, – сейчас приедет писатель Анатоль Гросс, у него сегодня встреча в нашем магазине. Если ты хочешь его видеть, оставайся. Если нет, то смело можешь уезжать.

– Да, – согласилась Маня, – сейчас поеду. Чего мне на него смотреть! Он концептуалист и романист, а я невесть кто!

Марина вздохнула.

Вот и ее надо утешать, жалеть, подбадривать!

А кто станет утешать, жалеть и подбадривать Марину Николаевну Леденеву?! Ну, хоть кто-нибудь станет?!

– У меня корюшка есть, Мань! – заговорщицким голосом сказала она. – Матвей припрятал, а я нашла! И хоть он и говорит, что она только в марте хороша, а сейчас это уже не корюшка, но я тебе все равно выдам!

Маня Поливанова после того, как несколько лет назад побывала на Чукотке, за анадырскую корюшку готова была душу продать дьяволу.

– Да ты что?! – восторженным шепотом переспросила Маня и оглянулась на дверь, как будто за ней прятались злоумышленники, готовые наброситься и отобрать рыбку. – Как это вы до сих пор не съели?!

– Для тебя берегли. И давай собирайся в Смоленск! В пятницу поедем, а в субботу мы там тебе встречу с читателями организуем! И всю твою хандру как рукой снимет, и может, даже блог не придется вести, или как он там называется?

– Да так и называется!

– Значит, сегодня жаришь корюшку, а в пятницу в Смоленск, и все будет хорошо. Поняла?

Поливанова покивала, что поняла.

Прижав к груди заветный зеленый мешочек, украшенный надписью «Книжный магазин „Москва“», в который сложили гостинец из Анадыря, совершенно утешившаяся Поливанова прочувствованно поцеловала Марину Николаевну, и каблуки ее зацокали в коридоре.

Заглянула Рита.

– Марина Николаевна, – сказала она, – прибыл Анатоль Гросс, и с ним его издатель. По-моему, они очень нервничают.

– Понятно.

– И еще…

– Что?

– Позвонили из Кремля.

Марина посмотрела на помощницу.

– Там президент сегодня какого-то арабского шейха принимает. У них переговоры, а потом банкет или фуршет, я не поняла. А после фуршета или банкета шейх собирается заехать к нам. Он утром из «Марриотта» ехал как раз мимо нашего магазина, и он ему очень понравился.

– Шейху? – переспросила Марина. – Наш магазин?

– Ну да. И он теперь собирается заехать. В Кремле интересовались, как работает книжный магазин «Москва»? По-прежнему до часу ночи или нет.

– Книжный магазин «Москва» работает как обычно, – сказала Марина. – Мы все время работаем как обычно. Ты же знаешь.

Приемник на журнальном столике, что-то мурлыкавший все это время, вдруг принялся петь.

«Ты небо рисуешь синим, – расслышала Марина, – а серым рисуешь скалы. Затем мужчин, обязательно сильных, и женщин, конечно, слабых. Но небо лишь изредка сине, а серое вовсе не скалы, и вот приходится быть сильной. А хочется быть слабой».

Не оглядывающийся никогда

Первым делом, едва продрав глаза и вспомнив про Рождество, он включил телевизор.

Показывали новости – много Рождества, во всем мире одно сплошное Рождество. О неприятностях говорили неохотно и как-то вскользь. Пожар на заводе, кажется, в Словакии, забастовка, кажется, на Гаити, самолет сел на вынужденную, вроде в Чили. В Москве установились морозы и еще ограблен банк. Про Москву он не стал смотреть.

И мобильный телефон выключил. Даже не проверил, сколько там звонков – должно быть, десятка полтора, и должно быть, все безотлагательные.

За окном было серо, маетно, сумерки с самого утра. Он очень любил такую погоду.

Хорошо бы еще домашний телефон тоже выключить!.. Впрочем, там автоответчик, пусть себе бормочет какую-то давным-давно записанную ахинею в том смысле, что «оставьте сообщение, я свяжусь с вами, как только смогу».

Все вранье, говорила Маня. И автоответчик твой вранье! Никогда ты не перезваниваешь!

Он так злился на ее безапелляционную определенность!

Ну, да, да!.. Я не перезваниваю. Вернее, перезваниваю, но не всем и не всегда, а только когда знаю, что не перезвонить нельзя, то есть когда дело касается работы! И что в этом такого?…

Вот тебе я тоже всегда перезваниваю. Этого мало?

Маня пожимала плечами: нет, а всем остальным ты зачем обещаешь?… Чтобы потом не выполнить и чувствовать себя свиньей?…

Именно так он себя и чувствовал.

Нынешним утром от одной мысли про Рождество у него начинала дергаться жилка. Эту судорогу под глазом он ненавидел. Ему казалось, все понимают, что он тряпка и неврастеник. Впрочем, сегодня его никто не увидит, вместе с его глазом!.. Пусть дергается, сколько хочет.

Он перевернулся на живот, сунул голову в развал подушек, а одну еще пристроил сверху – просто так, чтобы что-нибудь сделать, и именно в постели. Одному в ней было просторно и холодно, как в космосе.

Дождь, сумерки с самого утра и космос в постели – что может быть лучше в канун Рождества?!

– Так, – громко сказал он в подушку, и собственный голос показался ему отвратительным. – Все. Хватит.

Ванна, очень много горячей воды, пожалуй, кофе и газета, которую консьержка наверняка уже сунула за ручку входной двери. Все вполне буржуазно и очень по-французски.

Кофе он не любил и пил только потому, что «по-французски», а от парижских газет у него всегда начинала болеть голова, и он читал только потому, что «буржуазно».

И «правильно».

Черт побери, когда ему стало важно, что «правильно», а что «неправильно»?!

Нет. Сегодня канун Рождества, и он не станет заниматься самоедством. И отвечать на звонки не станет тоже. И думать о Мане – хотя куда ее денешь?… И ждать гостей – все равно никто не придет! И наваливать на голову подушки не будет тоже – все равно не поможет.

Впрочем, подушки на голову он уже навалил.

Лучше ванна – очень много горячей воды! – кофе и… что там еще?… Да. Еще немного парижских газет, засунутых консьержкой в дверную ручку.

Еще, пожалуй, он сегодня пойдет в тренажерный зал – еще одна придурь, знак нынешней «взрослой» жизни, и наплевать на то, что там как раз все увидят его дергающийся глаз.

…Главное, у него даже елки нет!..

Весь Париж, пустынный и ветреный, был уставлен елками, даже под аркадами Пале-Рояля стояли елки, выстроенные ровнехонько, как по линейке, и дети, проносясь мимо на велосипедах и самокатах, то и дело задевали зеленые пружинящие ветви.

Вчера он даже подержал одну из елок за лапу. Она была холодной и совсем не кололась. Это показалось ему странным.

Или елки больше не бывают колючими? Или просто он разлюбил Рождество?…

Когда же он успел?…

Может, когда они поссорились с Маней? Они поссорились, и он разлюбил – не то чтобы просто Рождество! Он как-то моментально разлюбил жизнь, хотя всегда был уверен, что так не бывает.

Тогда он вдруг в первый раз подумал, что не умеет жить в состоянии… счастья. То есть, с одной стороны, он этого счастья вроде бы всей душой и страстно желает, а с другой – решительно не понимает, что с ним делать. Со счастьем-то.

Ну, счастье. Ну, вот оно. Он совершенно точно знает, что это именно счастье и есть. Им нужно как-то наслаждаться, а не получается ничего, и выходит одно сплошное несчастье – как в насмешку.

Или командировка виновата?… Он так мечтал о Париже, так хотел в нем жить, представлял себя французом – непременно элегантное пальтишко, непременно шарф, непременно перчатки, ветер развевает кудри – так долго этого добивался, как кавалер капризную барышню, что совершенно не учел главного. Нет, он этого, главного, и предположить не мог, вот как!

Он и предположить не мог, что так быстро соскучится в Париже, который вроде бы «всегда праздник» и вроде бы «всегда с тобой», о чем всем вроде бы с детства известно, так одичает, так промерзнет – до самых глухих уголков души!

В Москве зима – он видел ее, московскую ненавистную зиму, в «Новостях» и так в нее хотел!.. Он не мог никому в этом признаться, даже Мане, особенно Мане!.. А себе – мог.

Ему казалось, что только там, в морозном московском мареве, он снова станет… живым. Состоящим из плоти и крови, а не из пальтишка и шарфика. И сразу появится о чем писать, да так, чтоб за душу брало, и слова найдутся, и мысли определятся.

Почему-то в Париже у него не возникло никаких мыслей, кроме этой самой, глупейшей, о том, чтоб никто не увидел его дергающийся глаз!.. Кому какое дело до его глаза, кроме Мани?… А Маня уж точно не увидит!

В этой московской зиме из «Новостей» было все то, что он не любил когда-то – морозный пар от машин, пробки, гололед, темень.

Зато он любил другое – сугробы на даче, и собачью морду в снегу, и холодные лапы. Теплый свитер, пахнущий Маниными духами. Стук дизельного двигателя, работающего на морозе. Горячее красное вино в каменной кружке с плавающими апельсиновыми корками. Почему-то это необыкновенное питье называлось «глинтвейн». Рождественская киношка в телевизоре, песнопения в духе «it’s the most wonderful time of the year», свечи в ванной – зачем они там?… – а в кресле теплые носки с кисточками и ворох женских журналов с «самыми достоверными гороскопами на год» – «в январе вас ждет романтическое приключение и повышение по службе» – и предложением нарядов «для рождественской вечеринки» – «это платье сделает вас сексуальной и немного опасной». Журналы «с гороскопами» всегда его раздражали, и он даже не подозревал о том, что раздражают они его именно потому, что он очень любит жизнь, изо всех сил любит!..

А теперь – нет, не раздражают.

Да у него и журналов-то никаких нет. И елки тоже!..

Еще ему очень нравилось работать, именно за компьютером, именно с текстом и именно под Рождество. Он строчил на компьютере, за окном начинались сумерки, Маня притаскивала горячий смородиновый сок с черным бальзамом, купленным в крохотном магазинчике в Старой Риге и тоже под Рождество. Строгая пожилая дама, продававшая бальзам, смотрела на них с неодобрением – они хохотали, и обнимались, и говорили очень громко, но тем не менее добавила к бальзаму «небольшой презент», крохотную коробочку шоколада, который они немедленно съели. Потом долго бродили по узким мощеным улицам с табличками на странном языке, заглядывали в окна, где за легкими шторами мигали огоньками елки, и казалось, что там, за шторами, очень уютно и нарядно. С низкого темного неба летел мокрый снег, который тут же таял на Маниной шубейке, и, помнится, в конце концов он сказал ей, что она похожа на мокрую кошку!.. Маня нисколько не обиделась, а потом выяснилось, что она промочила ноги, и они лечились как раз бальзамом со смородиновым соком!.. И, прихлебывая это воспоминание, он работал легко и весело. Журналистская работа всегда давалась ему легко, он и работой-то это не считал – сочинять тексты казалось ему делом необременительным и приятным, и только в Париже он понял, что такое «не пишется».

Ну вот, не пишется, и все тут!.. Нечем писать. Писать словами не получается – слова кончились еще в Москве. Когда он поссорился с Маней.

Сначала он думал, что просто ее разлюбил. Как будто разлюбить – это на самом деле просто!.. Но она оказалась чертовски живучей, их с Маней любовь, и убить ее с первого раза не получилось.

Он сидел в Париже – вроде бы работал, вымучивал скучнейшие обязательные материалы в свой журнал, смотрел французские новости, читал французские книжки, носил перчатки и шарф и обрастал равнодушием, как снеговик ледяной коркой.

Каждый вечер он звонил Мане.

– Как твои дела?

– Хороши, а как твои?

– Прекрасно.

И что-нибудь про погоду. Или про новости.

Ты знаешь, в Москве ужасные пробки. В Париже тоже пробки, и я хожу на работу пешком.

Разлюбить Маню у него не получалось, зато он, кажется, и вправду разлюбил жизнь!..

На улице было ветрено, и ни души, а тренажерный зал оказался закрыт – на двери замок, и опущены гофрированные железные шторы. Ну, конечно. У алжирца Али, бритого смуглого качка, хозяина зала, должно быть, тоже Рождество!..

Он послонялся по улицам, надеясь как-то внушить себе, что печалиться не из-за чего. Рождество, провались все пропадом, – это просто день в году, и ничего больше. В конце концов, у русских свое Рождество, и Новый год впереди, и можно даже придумать что-нибудь невозможное, но сию секунду утешительное, например, что он плюнет на все их с Маней ссоры и прилетит на Новый год в Москву.

Внушить не получилось.

Париж как будто вымер, и только елки качали холодными тяжелыми лапами на ветру, и ему казалось, что в городе никого нет, только он один и множество елок – зачем одному столько?!

Он продрог, устал, наступил в лужу, вспомнил прошлогоднюю Старую Ригу и мокрые Манины носки, и ему стало так жалко себя, что он чуть не заплакал. Впрочем, если бы и заплакал, никто бы не заметил!..

Некому замечать.

Он нашел какое-то кафе, единственное открытое в квартале. Там было шумно и неуютно, и синтетическая елка в углу как будто изнемогала от множества навешанных на нее гирлянд. Он просидел в нем очень долго, поначалу пил скверный кофе, а потом перешел на виски, не менее скверный, и в конце концов все это стало так похоже на читанного в отрочестве Хемингуэя, что он засмеялся громким тоскливым ишачьим смехом, и какие-то парни в расхристанных куртках оглянулись на него от игровых автоматов.

В сумерках он притащился домой, очень несчастный и очень замерзший.

Консьержки не оказалось на месте – должно быть, она ставила в духовку шоколадное рождественское печенье или прилаживала на лысую голову супруга красный рождественский колпак.

Он почти доплелся до своего третьего этажа, когда Маня вдруг спросила бодрым голосом:

– Холодно на улице?

– Ужасно, – ответил он и воззрился вверх.

Маня мыкалась возле его квартиры, и вид у нее был растерянный, но решительный, как будто она собиралась совершить ограбление и не знала, как приняться за дело.

Он хотел потрясти головой, чтоб вытрясти из нее видение Мани возле своей собственной двери, а потом забыл.

– Это ты?!

Ничего невозможно было придумать глупее этого вопроса, но он все же придумал следующий:

– Как ты сюда попала?!

– Это я, – все так же бодро и решительно объявила Маня, – и меня пустила твоя консьержка. А вообще-то я прилетела на самолете. Так сказать, в глобальном смысле.

Он взялся рукой за перила, чтобы пойти наверх, к ней, но никуда не пошел и опять спросил:

– Это ты?!

Маня сбежала по ступенькам, взяла его за руку и втащила на площадку.

– Прости меня, а?

– За что?

– Ну, за то, что я так долго не прилетала! Ты же меня ждал? Ждал изо всех сил?

– Ждал, – признался он. – Ждал изо всех сил.

– Прости меня. Мне трудно было… решиться. Я думала, ты меня разлюбил.

– Я собирался. – Он помолчал. – Но ничего не получилось. Тебя не так-то просто разлюбить.

– Открой, – попросила Маня. – Мне надоело сидеть у тебя под дверью!

Он спохватился и открыл.

Он соображал как-то медленно и с трудом, хотя виски было выпито всего ничего.

Маня втащила свой чемодан – он почему-то совсем не помогал ей, только смотрел, как она тащит, – зажгла свет, стянула куртку и робко на него посмотрела.

И тут они с размаху обнялись и прижались друг к другу так, что чуть не упали, и куда-то пошли, но остановились, и обнялись еще крепче, и он спросил:

– Это ты?…

Она покивала, рассматривая его лицо, а потом сказала:

– Я хочу пригласить тебя на свидание. Давай у нас будет свидание в нашем собственном доме, на нашем собственном участке с нашей собственной собакой. Под нашей собственной елкой!.. В нашей собственной Москве. Давай, а?…

– Давай, – согласился он быстро. Ему трудно было дышать, и он мельком подумал, что еще утром не любил жизнь, и Рождество не любил тоже.

Теперь ему так хотелось Рождества, и жизни, и Мани, что внутри было больно и горячо. Так горячо, что равнодушие немедленно стало таять, как лед под весенним солнцем.

Даже не сопротивлялось, растаяло, и все! Впрочем, куда ему сопротивляться, равнодушию-то, когда Маня прилетела к нему в Париж, и обнимала, и прижималась, и терлась горячей щекой об его ухо!..

В телевизоре, который он позабыл выключить, все шли какие-то рождественские сюжеты, и Маня вдруг сказала:

– Ты знаешь, что я утром узнала из новостей?

Ему не было никакого дела до новостей.

– Что?…

– Министерство обороны США выпустило ежегодный приказ для военных летчиков и береговой охраны. С сегодняшнего дня и до самого Нового года приказом министра обороны им запрещается атаковать неопознанные летающие объекты. И знаешь почему?…

Он перевел дыхание. Сердце у него стучало.

– Почему?…

– Потому что среди них может оказаться упряжка Санты!

Вечное свидание

Маруся распахнула обе створки окна, пристроила локти на подоконник и подпёрла руками щёки.

Хорошо!.. Лето хоть и закончилось почти, но всё равно солнышко припекает, пахнет укропом – судя по всему, тётя Лида собирается сегодня помидоры закатывать, – у соседей музыка играет, негромкая, мелодичная, где-то ветки жгут, дымком тянет.

На скамейке под окном стояла корзина с яблоками, сверху был пристроен пыльный кабачок. Маруся перевесилась из окна, громко засопела от неудобного положения, покопалась в корзине, выбрала яблоко получше. Угнездилась на подоконнике с ногами – романтическим образом, – подумала, с какой стороны приняться, и надкусила. Яблоко оказалось сочным, хрустким, сок потёк по подбородку. Такие яблоки бывают только в августе или в начале сентября. Ни ранние – мягкие, слабые, с рыхлой мякотью, ни поздние – крепкие, твёрдые, как будто суховатые, с этими, августовскими, не сравнятся!..

Маруся жевала яблоко и любовалась тётиным садом. Лидия Витальевна очень любила цветы, но сажала их не как все – на клумбах, – а прямо в траву. Получалось очень красиво!.. Зелёная лужайка, а посредине вдруг островок жёлтых роз, дальше георгины на высоких и твёрдых ногах, а за ними астры – краски, как на картинах импрессионистов, и ещё какие-то розовые цветы, которые тётя называла «разбитое сердце». Они и вправду были похожи на розовые сердечки. В университете, где Маруся преподавала французский язык, девчонки наклеивали на тетрадки точно такие сердечки, только непременно блестящие.

– Встала? – прокричала откуда-то тётя Лида. – Наконец-то! Умывайся, завтракай и выходи!.. Я укроп срезаю, сегодня будем помидоры закрывать.

Маруся вздохнула. Ей не хотелось закрывать помидоры.

Она со всех сторон оглядела остатки яблока, подумала и огрызок тоже сжевала. Во рту стало горько от коричневых блестящих косточек. Так вкусно бывает иногда съесть яблоко вместе с огрызком!

– Отец обещал приехать, – продолжала невидимая тётя. – Ты ему не звонила, будет он?…

– Звонила, – ответила Маруся себе под нос. – Он меня отчитал за то, что я не постирала шторы и теперь дома пылища! А я постирала. Просто у нас всегда пылища.

– Что ты там бормочешь?

– Ничего! – громко сказала Маруся в сторону кустов смородины. – Тёть, а Гриша встал?

– Гриша твой уже давно в Егорьевск уехал за досками.

– Никакой он не мой, – опять себе под нос пробормотала Маруся.

– А?! Громче говори, тут не слышно! Завёл мотоциклетку свою и уехал! Ты у нас одна здорова спать!

Гриша увязался в отпуск за ней, и теперь тётя то и дело попрекала Марусю!.. Гриша то, Гриша сё!.. Он такой деловой да хваткий, а тебе бы только в гамаке валяться! Маруся никак не могла взять в толк, что такое с Гришей случилось!.. Страстью к хозяйственным работам он вроде бы никогда не отличался, а тут вдруг отличился! На весь день находил себе занятия, Маруся его и не видела совсем! То он колодец чистит, то погреб проветривает, а сначала вытаскивает оттуда бочки и ящики, то вдруг взялся колотить загородку для компоста. Тётя Лида всё стенала, что у неё пропадает великолепное «натуральное» удобрение – картофельные очистки, огуречная ботва, гнилые помидоры, капустные листья, скошенная трава, труха, остающаяся после чистки грибов, и прочее, – а из всего этого вышел бы отличный перегной. Гриша выразил готовность сейчас же соорудить ящик для «отличного перегноя», и пожалуйста – укатил в Егорьевск!.. А до него неблизко, значит, приедет не скоро.

…Вот тебе и друг детства! Маруся-то надеялась, он специально поехал, чтобы она не скучала на даче, а он, оказывается, поехал, чтобы ящики колотить и грядки копать!..

Ещё она немного надеялась на… романтическую историю, пусть это и смешно: друг детства и романтическая история несовместимы решительно, но у неё никогда не было вовсе никаких таких историй, и хотелось хоть какую-нибудь малюсенькую, кособокую, хоть бы и с другом детства. Тем более что лучшая подруга Даша выходит замуж и прожужжала Марусе все уши, что, мол, пора, пора!..

Маруся и сама понимала, пора – двадцать четыре года, а дело ни с места, – но откуда же взять кавалеров, если нету их?! Нет, и всё тут! Те, что нравились Марусе, не обращали на неё никакого внимания. Те, которые время от времени предлагали ей свидания, были сомнительны и, с её точки зрения, никуда не годились, что уж говорить о папе!.. С его точки зрения, ни один кавалер не достоин Маруси, не родился ещё достойный. Отец мог вынести только Гришино присутствие в жизни дочери, да и то только потому, что Гриша был «порядочный» – инженер, аспирантуру окончил, денег никаких, зато благородная работа в научном институте. Кроме того, Гриша присутствовал в Марусиной жизни с рождения, и даже папа-ретроград понимал, что друг детства не опасен для дочки.

Маруся сердито вздохнула и затопала босыми пятками по чистым доскам пола. Решено было в отпуске ни о чём таком – неприятном или невозможном, например, о женихах или о том, чтоб зарплату прибавили, – не думать, но думалось то и дело!..

В тесной кухоньке, где готовили в основном зимой или когда надолго заряжали дожди, а в хорошую погоду только на улице, Маруся налила себе в пиалу простокваши, взяла горсть вишен из кастрюли, пересчитала отмытые до блеска трёхлитровые банки – их оказалось двадцать семь, – сразу соскучилась, вышла в сад и уселась на лавочку. Съела вишню, выплюнула косточку и пересела в качалку, так, чтобы видеть лес за штакетником.

Когда делили участки и тянули жребий, дедушке достался самый плохой – у кромки леса, и бабушка потом долго убивалась, зачем она сорок лет назад вышла за дедушку замуж, если он такой неприспособленный, даже участок нормальный не может обеспечить! Прошли годы, и оказалось, что их участок – самый лучший, самый прекрасный. Двумя сторонами участок глядел в лес, сразу за забором начинались берёзы, высокая трава, в которой качались жёлто-фиолетовые соцветия иван-да-марьи, попадалась земляника, и с июня начинались белые грибы, по одному-два, но набрать на суп, самый первый, самый вкусный, можно было всегда. За берёзами невысокая горушка, на которой стояла деревня, сваливалась в лес, и тропинка выбегала к речке Северке, очень быстрой и даже в июле совершенно ледяной. Гриша каждое утро бегал купаться, а Маруся ленилась и за пять дней ещё ни разу не сходила.

Маруся ела простоквашу и вишни, смотрела, как качаются берёзы, слушала, как они шумят – с едва уловимым металлическим брюзжанием, – думала, что вот и кончилось лето!.. А она и не заметила. Тёплые дни наверняка последние, и эта вишня тоже последняя, поздняя, следующей ждать и ждать целую осень, зиму и весну ждать.

… Всё время приходится чего-то ждать: следующего лета, прибавки к зарплате, большой любви. Всё время получается, что самое настоящее впереди, а нынешнее – так, ожидание, бессмысленное, как сидение в очереди. Всё время получается так, что, когда будущее становится настоящим, оно оборачивается ненастоящим, и нужно снова сидеть и ждать – Нового года, интересной работы, большой любви…

Маруся нахмурилась. Решено было в отпуске ни о чём таком не думать, а думалось всё время, и отпуск вот-вот кончится, а она ещё ни разу не сходила на речку!..

За углом дома заговорили громко, раздражённо, и Маруся поняла, что явился Валерик, сосед, с которым тётя то и дело ссорилась. С Валериком постоянно ссорилась вся деревня.

…Когда-то эти участки были деревней, потом из неё все уехали – кто в Москву, кто в Егорьевск и Воскресенск, – а землю раздали дачникам. Марусе нравилось, что у них дача в деревне, а не в садовом кооперативе посреди чистого поля!..

– А я тебе сказал, снимай! – кричали из-за угла. – Или я сам кран вызову, они живо открутят!

– Да угомонишься ты когда-нибудь или нет?! – возражала Лидия Витальевна тоже очень активно. – Сколько раз сказано, я плачу! Плачу я за свет!.. И за этот тоже!..

Маруся поставила пиалу в траву, поднялась и пошла спасать тётю от нашествия татарского ига.

У забора тётя Лида в бейсболке, мятой майке и обрезанных по колено джинсах потрясала укропным веником перед носом плотного моложавого мужика, грудью налегавшего на штакетник. Казалось, ещё чуть-чуть, и под его весом забор завалится. Мужик пылал от негодования и был красен как рак.

Саня, деревенский оболтус, слезши с велосипеда, наблюдал с той стороны улицы, но не приближался.

– Я ещё когда говорил, чтобы ты эту фиговину свою отвинтила! – наддавал Валерик.

– Да иди ты к чёрту, – энергично отвечала тётя Лида, – у меня без фонаря на участке темень хоть глаза выколи!

– А мне плевать, чего у тебя на участке. – Мужик ещё сильнее навалился на забор. – Я за твой фонарь должен платить?! Я?!

– Тётя! – окликнула Маруся негромко. Лидия Витальевна оглянулась и махнула на неё рукой – уходи, мол, не встревай – и продолжала перепалку:

– Да ты глаза-то свои разуй, посмотри, куда кабель идёт! В дом он идёт, вон изоляторы белые! К счётчику идёт! Не ворую я электричество!..

– А откуда я знаю! Может, он фальшивый!

– Кто фальшивый?!

– Кабель этот твой! Может, он для виду сделан, а не по-настоящему!

– Да ты с ума, что ль, сошёл совсем?! Фальшивый! Зайди и посмотри!

– Не стану я смотреть! А фонарь твой завтра скручу и вон в овраг кину! Так и знай!

– Да я на тебя заявление напишу за хулиганство!

– А это пожалуйста! Это сколько угодно! На меня кто только не писал, а теперь они все знаешь где, знаешь?! Вот тебе, а не заявление! – гаркнул Валерик и сунул тёте Лиде под нос здоровенную фигу. – Карга старая, курица драная! Мозга нету, а туда же, заявление она напишет! Климакс у тебя? Таблетки принимай, а то в одном месте свербит небось!..

Тётя размахнулась – Маруся взвизгнула и кинулась к ней – и хлестанула Валерика укропным веником, сначала справа налево, а потом слева направо. Сухой укропный зонт зацепился за Валеркино ухо и повис, семечки обсыпали его потную физиономию, он взвыл, кинулся на забор и схватил Лидию за волосы.

Маруся подскочила и стала толкать его в плечи. Валерик не сдавался, Лида молча боролась, а племянница вопила:

– Отстань от неё!! Отстань сейчас же! Уходи! Пошёл вон!..

На дороге неожиданно громко засигналила машина, Валерик выпустил тётю Лиду, Маруся сильно его толкнула, он сделал шаг назад и неловко сел в куст шиповника.

Машина проехала мимо.

– Звони участковому, – велела Марусе тётя, тяжело дыша. – Хулиганство и разбой! Звони немедленно!

Маруся выхватила из кармана телефон и стала в него тыкать. Она так перепугалась, что руки тряслись.

– Ну, ты попомнишь, – пригрозил Валерик и выбрался из куста. – Ты у меня, Лидка, в ногах валяться будешь! Сожгу! – заорал он уже с дороги. – Спалю, к чёртовой матери!..

– Давай, давай отсюда! Негодяй, подонок, – пробормотала Лидия Витальевна, подхватила с травы бейсболку, нахлобучила и сморщилась: – Должно быть, полголовы волос выдрал, придурок!..

– Тётя, я не знаю, как звонить участковому, – спохватилась Маруся.

– Да не надо никому звонить, – сказала Лида, морщась. – Он сейчас проорался, теперь недели на три отстанет. Ах, паразит!..

– Да, но так нельзя, он же на тебя… напал!

– Да ничего он не напал, подумаешь, за волосы схватил! Что он может, участковый? Беседу провести? Не станет он никаких бесед проводить, у него других дел навалом! Вон на переезде таксисты с маршруточниками подрались, и все как один эти… гости с юга!.. Где участковому наши дрязги разбирать…

Тётя Лида оглядела свой веник, сняла с забора застрявший пучок укропа, вздохнула и покачала головой:

– Такой характер поганый, – сказала она задумчиво. – Никому житья не даёт! Фонарь наш ему мешает, электричество мы воруем, видите ли! Как же! Всё через счётчик идёт, а ему неймётся, паразиту!.. Пацанов с поля разогнал, они там в футбол всё лето гоняли, нет, втемяшилось ему, что шумят очень и пыль от них!.. Да ладно бы просто разогнал, так он с ворот сетку срезал! А сетку Прокопенко на свои деньги покупал, он мужик серьёзный, не то что Валерик, пустобрёх!..

– Да кто он такой, Валерик этот?

– А шут его знает. Они и не ездят сюда почти. А как приедут, так сразу свары у нас начинаются. Жена-то только на выходные бывает, а он тут торчит, всех жизни учит!.. Шлагбаум какой-то собирается ставить, чтоб по дороге проезда не было, мол, мимо его участка все машины идут, выхлопные газы, для здоровья вредно. Нет, ты можешь себе представить?! Из Москвы приезжает, и здесь ему – газы! И сидел бы себе в Москве, там небось никаких газов нету!..

– У тебя с той стороны волосы вырваны!.. – ужаснулась Маруся.

Лида потрогала голову и опять сморщилась – больно.

– А может, и напишу заявление, – вдруг вспылила она. – До чего дошло, рукоприкладство, да ещё оскорбления!

Маруся негодовала изо всех сил, сочувствовала тёте и очень убедительно говорила, что нужно непременно обратиться в полицию, так это нельзя оставить. Попутно она сердилась на Гришу, который уехал и не знает, что на них тут напали.

Хотя… с другой стороны… если вдуматься… Гриша вряд ли смог бы помочь. Он человек мирный, интеллигентный, в очках. Несколько трусоват. Ну, стоял бы рядом и повторял: «Прекратите безобразие!» И она, Маруся, в нём бы окончательно разочаровалась. Пока ещё не окончательно, в смысле, компостного ящика вместо романтических прогулок, а после сцены с Валериком наверняка разочаровалась бы по-настоящему.

Конечно, он очень помог ей, когда она решала головоломную задачу, связанную со странной смертью странного человека в планетарии – этот человек умер почти у неё на глазах, – но впоследствии все её ожидания и надежды потерпели крах. Гриша, уже почти было ставший её героем, как-то сдулся, вроде резинового тигра Васьки, с которым они в детстве плавали в Северке, и сколько его ни заклеивали, он всё равно сдувался моментально. А Марусе очень хотелось… героя. Не придуманного, не слепленного из разных – хорош, как артист, умён, как писатель, шутлив, как телевизионный ведущий, – а подлинного, натурального, чтобы всё в одном, и этим одним-единственным чтобы можно было гордиться!..

Подавая тёте Лиде длинненькие крепенькие помидорчики, которая та сосредоточенно упихивала в блестящую банку, Маруся громко вздыхала – специально громко, чтобы тётя спросила, о чём она вздыхает.

Лида долго не спрашивала.

Рассол перекипал в большой кастрюле, пахло уксусом, укропом, смородиновым листом. Уже готовые закатанные банки стояли вверх дном вдоль стены, и ещё пустые громоздились на столе под чистым полотенцем, а Маруся всё вздыхала.

– Ты не огорчайся, – в конце концов сказала тётя Лида. – Я понимаю, Валерик кому хочешь настроение испортит! Ты, главное, не бойся его. Станет приставать, сразу мне скажи или Грише своему.

– Никакой он не мой, – перебила Маруся. – Тёть, а почему ты замуж не вышла?

– Я?… – удивилась Лидия Витальевна. – Ну ты спросила!.. Не получилось у меня, вот и все дела.

– А почему у тебя не получилось?

– Ох ты, господи. Не знаю. Не у всех получается. Сначала мне никто не нравился…

…Мне тоже никто не нравится, быстро подумала Маруся.

– …а потом уж и я никому не нравилась.

– Ну почему, почему? Ты же симпатичная! Ты всё умеешь! Я вот даже кашу варить не умею, а ты – всё! Даже баню сама топишь!

– Кашу варить я тебя научу, а замуж берут не за то, что баню умеешь топить, – тётя как следует утрамбовала очередной слой помидоров, – а потому что любят. А когда любят, не имеет значения, умеешь ты кашу варить или, может, стихи писать! Когда любят, ничего не имеет значения. Ну, по крайней мере, так принято считать.

– А тебя никто не любил? Совсем никто?…

Тётя поправила на голове косынку. Перед помидорами она туго повязала голову и Марусе велела тоже повязать.

– Наверное, никто, Марусенька, – сказала она и улыбнулась. – Раз так замуж и не взяли. А что такое, почему ты спрашиваешь? Замуж собралась?

– Меня тоже никто не берёт! – буркнула Маруся.

– Ты ещё молодая, девочка совсем! У тебя всё впереди.

– Да, впереди! Мне двадцать четыре года, а у меня никого нет!

– У тебя Гриша есть.

Маруся даже ногой топнула.

– Тётя! При чём здесь Гриша?! Мы с ним плавали на тигре в Северке! Помнишь, у нас такой надувной тигр был, его звали Васька? Он потом быстро порвался, потому что мы на него с берега прыгали!

– Помню, – сказала Лида и улыбнулась. Улыбалась она замечательно, нежно, лицо сразу становилось молодым, почти девичьим. – Гриша замечательный человек и…

– Да я знаю, что он хороший, – опять перебила её Маруся. – Но не то!

– Не то? – усомнилась Лида.

– Совсем не то!

– А так за тобой ухаживает…

– Это он за тобой ухаживает! За досками уехал! Чтобы оборудовать твой компост! А со мной он дружит! Подумаешь, один раз поцеловались, ну и что?

– Поцеловались, и ничего? – спросила тётя Лида и взглянула племяннице в лицо. – Ничего-ничегошеньки?…

Маруся вспыхнула, как будто её обдало паром из кастрюли с рассолом. Быстро отвернулась и поволокла на стол очередной таз с вымытыми помидорами.

Нет, как ничего?… Конечно, тогда ей вдруг показалось, что Гриша и есть самый настоящий, единственный, целоваться с ним оказалось немного страшно, но так прекрасно, и от него хорошо пахло, и его ладонь держала Марусину шею, и весь он был приятный на ощупь, пугающе чужой и вместе с тем абсолютно свой, и это сочетание казалось опасным и притягательным.

– Понятно, – почему-то сказала Лидия Витальевна, рассматривая её. – Ты только не тяни особенно, Маруська. А то ведь он сейчас ждёт, а потом появится какая-нибудь… рыжая бестия и уведёт его. И не вернёшь…

– Тётя!

– Ясное дело, тебе принца надо, – заключила Лида и опять принялась за помидоры. – Беда с вами, с девками. Начитались глянцевых журналов! А там сплошь принцы! Один поёт, другой в театре представляет, третий в хоккей играет, пятому двадцать один год, а он уже миллионер и все миллионы своей головой заработал.

– А это что? Плохо?

– Должно быть, хорошо, только так не бывает.

– Как не бывает?! Тёть, но ведь они где-то есть, все эти люди! И они такие интересные, у них жизнь самая… настоящая! – Маруся восторженно улыбнулась. – Они всё успевают, всё могут: и деньги зарабатывают, и путешествуют, и за девушками ухаживают, и подарки им дарят, и в искусстве разбираются. Машины водят, самолётами управляют.

– Я таких не знаю.

– Конечно, не знаешь, я тоже не знаю! Они где-то… не здесь, в другой жизни, а мы тут прозябаем.

– Мы тут живём, – возразила тётя. – И, между прочим, неплохо живём.

– Плохо, – мрачно сказала Маруся, которая поклялась себе ни о чём таком в отпуске не думать, – скучно и глупо. И самое глупое, что вся жизнь пройдёт, а ничего интересного так и не будет. Ну, хорошо, – она швырнула на стол полотенце, – вот, допустим, выйду я замуж, и что?… Всю жизнь ипотеку выплачивать, за очередь на детский сад биться, на работу двумя троллейбусами и метро? А по субботам в пробках страдать, чтоб на эту дачу приехать и тут компостную кучу огораживать?!

– Да, – согласилась тётя, – перспектива так себе.

– Ну вот! – возликовала Маруся. – А я хочу не так! Я хочу, чтоб интересно было, чтобы дух захватывало, чтобы каждый день новое и радостное случалось, чтобы…

– Каждый день праздник, – договорила Лида. – Ты только в голове держи на всякий случай, что праздники тебе устраивать никто не обязан, да ещё каждый день. Или тогда ты сама себе их устраивай, никого не привлекай к этому вопросу. Эти мужики, которых в природе нету и про которых журналы врут, они же работать должны день и ночь, от зари до зари. Хоккеист тренируется, артист репетирует, миллионер деньги куёт, а потом стережёт, чтобы не пропали. Не до праздников им. А подарки… Ох, Маруська, бриллиантовое кольцо – отличный подарок, но зонтик – тоже неплохой, особенно когда дождь льёт, а у тебя зонта нету.

– При чём тут зонт?!

– А мне однажды кавалер зонт подарил. Я на остановке под крышей пряталась, дождь льёт, ну, проливной просто, и не кончается. Я прячусь и думаю, как домой побегу?… Он со мной вместе из института вышел, вроде бы провожал меня. Вот мы стояли-стояли, а холодно, осень уже, такая поздняя, седая…

Маруся слушала очень внимательно.

– И я всё сокрушалась, что мне домой надо скорей, мама с работы придёт, а я посуду не помыла, влетит. Он слушал, слушал, а потом побежал через дорогу. Там напротив галантерея была. Я так удивилась! – Тётя засмеялась счастливым смехом. – Думала, он меня бросил, ему совсем в другую сторону надо было, там как раз автобус подошёл. Но он вернулся и принёс мне зонт, такой шикарный, складной. Они тогда только-только в Москве появились и стоили дорого, да и не во всяком магазине их продавали. А нам как раз стипендию дали. Вот он на этот зонт почти всю свою стипендию и потратил. Зато я домой пришла как принцесса – под зонтом. Даже у мамы такого не было. Она у меня время от времени его брала поносить. И я ей давала – это же мой собственный зонт!..

Тётя замолчала и стала заливать огненным рассолом очередную банку.

– А куда он потом делся? – осторожно спросила Маруся. – Тот парень, а не зонт!

– Убили его, – ответила тётя будничным голосом, – девяносто первый год, тогда таких историй сколько угодно было. На футбольном поле, прямо за институтом. Сняли куртку, кожаная куртка у него была, часы, деньги какие-то забрали. Зачем он в тот вечер через поле пошёл, не знаю… Кругом хулиганили, а он пошёл.

– А ты его… любила? – ужаснулась Маруся.

– Я не успела! – сказала тётя Лида с силой. – Я принца себе подыскивала, а он обыкновенный парень был, даже не очень симпатичный. Тогда всякие кооператоры появились, первые коммерческие палатки, магазины, и многие моментально разбогатели, «Жигули» стали покупать. Это такая шикарная машина была, «Жигули» восьмой модели! А он, обыкновенный студент, только и делал, что учился, никаких тебе палаток, никаких «Жигулей»… Маруська! – вдруг громко сказала Лида. – Ты смотри, у нас соль вся вышла! Как это я не рассчитала! Беги скорей за солью, на последнюю партию точно не хватит!..

– Тёть, а потом? Тебя уже больше никто не любил так, как он?…

– Марусь, давай быстрее! Возьми на всякий случай две пачки! У тебя деньги есть?

Маруся поняла, что расспрашивать дальше не стоит. Она задумчиво развязала косынку, сняла с крючка цветастый рюкзачок, купленный по секрету от отца перед самым отпуском в ЦУМе, – знак шикарной жизни и дань глянцевым журналам, – пересчитала в кошельке сотенные бумажки, три тысячи лежали отдельно, под «молнией», сунула ноги в шлёпанцы и отправилась в магазин. Идти было всего ничего, через две улицы.

…И Гриши нету, что ты будешь делать! Она должна немедленно рассказать ему о тёте, она ведь никогда не знала, что в тётиной жизни когда-то случились такие трагические события. Нужно, чтобы Гриша тоже узнал и сказал ей, что делать. Пусть всё это произошло сто лет назад, просто раньше-то Маруся не знала, и тётя Лида должна была справляться сама, одна, а теперь она, Маруся, как-нибудь ей поможет! Тут слёзы навернулись Марусе на глаза – так жалко стало убитого парня и ту девчонку с зонтом, которой тётя Лида была когда-то. Воображение, которого Марусе было не занимать, моментально нарисовало картину: дождь, осень, автобусная остановка и новенький зонт из галантереи напротив. С тех пор прошла жизнь, которую тётя провела в одиночестве. То есть у неё всегда были Маруся и её отец, и бабушка с дедушкой, но больше никто и никогда не дарил Лиде зонтов на автобусных остановках.

Из-за углового дома доносились раздражённые голоса, кто-то почти кричал, и Маруся решила было повернуть обратно – она терпеть не могла скандалов, особенно публичных, на людях! – но тогда за солью побежит тётя Лида, помидоры же не бросишь!.. И Маруся, потоптавшись немного, отважно двинулась вперёд. В конце концов ей нужно в магазин, и скандал не может иметь к ней никакого отношения!

У дверей магазина разорялся Валерик – ясное дело! Он животом наступал на маленькую женщину, похожую на кудлатую болонку. Женщина отступала и закрывалась от него пакетом, из которого торчал длинный батон.

– А я тебя предупреждаю серьёзно, Наталья! – кричал Валерик. – Ещё раз замечу твоего пацана возле машины, шкуру спущу, сначала с него, а потом с тебя!

– Да они играли там! – тоненько восклицала женщина. – Чего он тебе сделал?!

– Если б сделал, я бы его, гадёныша, в колодец головой сунул! Нечего ему возле моего дома шастать!

– Да как им не шастать, если твой дом на поле выходит, а они там играют!

– А мне положить, где они играют! Я поле «колючкой» обнесу, чтоб туда не совался никто!

– А оно что, твоё, поле это?!

– А твоё, что ли?!

Маруся подумала, что сейчас Валерик её увидит и набросится, непременно набросится! Ей стало страшно и захотелось убежать.

На той стороне улицы притормозила машина, из неё выбрались супруги Прокопенко.

– Бог мой, опять шум, – сказала жена плачущим голосом. – Опять Валера!..

– Как он мне надоел, – поддержал её муж.

Они были высокие, дородные, положительные, и оба в очках. У неё очки в золотой оправе и широкие, а у него в роговой и узкие.

Когда-то супруги купили у Гришиных родственников их участок, и, несмотря на то что они ни в чём не были виноваты – участок продавался, а они его приобрели, только и всего, – Маруся их недолюбливала. И тётя Лида недолюбливала. Эти люди не могли, не должны были оказаться на том месте, где много лет прожили Гришины бабушка и дедушка, они не имели права сносить беседку и сооружать вместо неё теплицу, они вообще ни на что не имели права, потому что были и остались чужаками.

Гриша никогда не ездил в деревню, чтобы не вспоминать и не видеть, как в доме его детства живут чужие люди, – в этом году в первый раз поехал!.. Маруся думала, что за ней ухаживать, а оказывается, чтобы ладить тёте Лиде забор и сооружать компостный ящик!

– Что вы шумите, – досадливо сказал супруг Прокопенко, приближаясь. – Ну что вам за охота?…

– Никакого покоя от вас нету, – поддержала его жена.

– Покой на том свете всем обеспечен, – с места в карьер накинулся на них Валерик, – а здесь всё по справедливости будет, по-моему!.. Ясно вам?!

Прокопенко насупился, хотел что-то сказать, но Валерик не дал:

– Шпану вашу я разгоню, к чёртовой матери! С поля турнул, под окнами у меня никто орать не будет и пыль поднимать!.. А если опять к воротам сетку приладите, я ворота эти к вам во двор приволоку! И тебя, интеллигент, башкой в них суну! Понял, нет?

– Замолчите немедленно, – дрожащим контральто сказала супруга Прокопенко. – Держите себя в руках.

– Па-адумаешь, цаца какая! Сама себя держи, если мужик твой тебя держать не умеет! А щенка твоего, – он обернулся к маленькой женщине, – я утоплю, ты и пикнуть не успеешь!..

Маленькая женщина бросилась на него и стала молотить пакетом, как давеча тётя Лида укропом.

– Посмей только его тронуть, – визжала она, – убью!.. Убью-у-у!..

Валерику только того и надо было!.. Возле магазинного крыльца моментально завязалась потасовка, дурацкая уличная потасовка, в которую оказались вовлечены все, кроме Маруси, которая стояла, прижав к лицу кулаки. Супруг Прокопенко пытался оттащить Валерика от маленькой женщины, но тот изловчился и ткнул кулаком ему в глаз, свалились в пыль очки, на крыльцо выскочила продавщица и завизжала, вообще все женщины визжали – на разные голоса.

– Ах ты, мать честная! – изумлённо сказал кто-то рядом с Марусей, она не поняла, кто именно. Затарахтел мотоцикл, что-то загремело, и возле дерущихся появился Гриша!

– Гришка! – закричала Маруся изо всех сил и бросилась к нему, но он не обратил на неё никого внимания.

Незнакомый мужик в грязной футболке, заправленной в камуфляжные штаны, схватил Валерика за шиворот, а Гриша за правую руку, так что буян моментально оказался обездвижен и повис вниз головой. Несмотря на такое своё положение, угрозы он продолжал выкрикивать.

Маруся смотрела на Гришу во все глаза.

– Боже мой, боже мой! – стонала супруга Прокопенко. Рукав платья у неё был почти оторван. – Что за кошмар, ужас!

– Пусти! – вопил Валерик и дёргался, как жук, которого насадили на иглу, чтобы поместить в коллекцию. – Убью!

Супруг Прокопенко шарил в песке, искал свалившиеся очки. Маленькая женщина громко плакала, продавщица на крыльце ругалась на чём свет стоит. Солнце светило августовским жёлтым светом, лежали на дороге плотные тени, плыли по небу белые облака с синими днищами, и пахло травой и листьями, и такая красота была вокруг, что безобразие происходящего вдруг по-настоящему ужаснуло Марусю.

– Ты бы язык свой поганый придержал, – негромко посоветовал камуфляжный Валерику и сделал движение коленом. От этого движения Валерик всхрюкнул, захрипел и обмяк.

Как по команде, Гриша и камуфляжный его отпустили, Валерик бухнулся лицом в пыль. И остался лежать.

– И руки бы тоже не распускал, – продолжал камуфляжный, наклоняясь над ним, как над упавшим ребёнком. – Хочешь бузить, вали в город, там бузи!

– Справились, да? – отплёвываясь от пыли, проскрежетал Валерик. – Двое на одного?! Я вам попомню, всем попомню!

– Спасибо вам, товарищ, – негромко сказал супруг Прокопенко. – И вам, молодой человек! – Очки у него на носу сидели криво, щека была исцарапана. Он нагнулся над Валериком и погрозил ему толстым розовым пальцем. – А сетку футбольную мы непременно поставим, и дети продолжат свои футбольные занятия!

– Я те продолжу, я те продолжу, – забормотал Валерик, поднимаясь на четвереньки.

Камуфляжный присел перед ним на корточки:

– Ты чего-то недопонял?

Валерик шарахнулся от него, пробежал немного на четвереньках, потом поднялся, придерживаясь рукой за ствол липы.

– Вы меня ещё не знаете, – сказал он из-за липы. – Сволочи, все на одного! Я вас всех… поодиночке… передавлю…

– Вали домой, – посоветовал камуфляжный.

– Марусь, – вдруг удивился Гриша, – а ты чего здесь? Или он к тебе… тоже приставал?!

– Нет-нет, – заспешила Маруся. – Я за солью, мы помидоры закрываем… А тут… он. Он ещё утром на тётю напал, а на меня нет…

Гриша внимательно осмотрел её с головы до ног, как будто хотел удостовериться, что с ней всё в порядке. Потом зачем-то пнул кедом кучу песка, так что песок полетел в сторону Валерика. Тот уходил по улице, оглядывался и всё что-то говорил.

– Сеанс окончен, – объявил камуфляжный. – Расходитесь, девочки и мальчики.

– Морду бы ему набить, а не так отпускать, – задумчиво сказал Саня из-за своего забора. Он подошёл недавно и наблюдал только окончание баталии. – Сволота такая! Ладно бы с бабами базарил, как вон утром с Лидой, а то ведь на дороге «колючку» разбросал, я шину утром пропорол! Это чтоб не ездили мимо него!

– Что вы говорите?… – ужаснулся Прокопенко, а камуфляжный посмотрел на Саню, как показалось Марусе, с изумлением. – Нужно колёса осмотреть, может, и мы… наехали!

– Я и говорю, – продолжал Саня, – что разобраться надо по-взрослому, а не так!.. Башку ему открутить, да и все дела! Мало ли чего он ещё наделает! В колодец отравы кинет!

– А он может? – перепугалась Прокопенко-супруга.

– Ладно, граждане, не паникуйте раньше времени! – громко посоветовал камуфляжный. Оглянулся на Гришу и неожиданно сунул ему пятерню: – Константин.

– Григорий. А это Маруся.

– Ясное дело, – с необидной насмешкой сказал камуфляжный. – Эх, Маруся, нам ли быть в печали!

– Я не в печали, – пробормотала та.

– Оно и видно. Вы из крайнего дома, что ли?

– Мы у тёти гостим, – сказала Маруся. – А этот гад на неё сегодня напал! За волосы её схватил!

– Парень, ты как это допустил?!

– Да я в Егорьевск ездил, – и Гриша с досадой кивнул на свой мотоцикл. К коляске были привязаны доски.

…Как будто дело только в том, что он ездил в Егорьевск, подумала Маруся. Как будто, окажись Гриша на месте, он бы смог их с тётей защитить!.. Впрочем, он же схватил за руку этого ужасного Валерика! Никто не решался, а он схватил!

И Маруся покосилась на Гришу.

…Может, и защитил бы! Или нет?…

В сельпо они купили три пачки соли, камуфляжный Константин бутылку водки, и Гриша пригласил его «заходить». Тот пообещал.

– Гриш, – зашептала Маруся, когда они вышли на улицу, – зачем ты его к нам позвал?! Тётя в обморок упадёт, не дай бог, ещё папа приедет! И этот припрётся!.. Что мы будем делать?

– Садись, – велел Гриша, – поедем.

– Нет, я так дойду, а ты езжай! – перепугалась Маруся и, словно опасаясь, что Гриша может насильно затолкать её на сиденье, побежала по улице.

Маруся терпеть не могла этот самый мотоцикл с коляской! Вот просто ненавидела его! А Гриша обожал. Заобожал он его сразу же, как только выкатил из сарая, где мотоцикл куковал с начала девяностых. Когда-то на нём ездили Марусины дедушка и бабушка, это было сказочное, быстроходное и, главное, очень удобное средство передвижения! Бабушка ехала за дедушкиной спиной, а маленькую Марусину тётю сажали в коляску и накрывали кожаным фартуком. Гриша выкатил на свет кособокое пыльное чудовище с этой самой коляской, покрашенной в кастрюльный синий цвет, восхитился и дня два приводил его в порядок. Маруся и тётя Лида были убеждены, что чудовище давно померло от старости и реанимировать его нельзя, и отговаривали Гришу, но не тут-то было! Он установил, что карбюратор «заливает», а свеча не «даёт искру», долго возился, покупал запчасти и привёл всё в порядок. Даже сгонял на велосипеде на заправку и привёз канистру бензина!.. Когда мотоцикл в первый раз захрипел, задёргался, изрыгнул облако синего дыма, а потом взревел и застучал двигателем, Маруся и Лида выскочили во двор и обмерли, не веря своим глазам.

– Он ещё послужит! – перекрикивая мотоцикл, проорал Гриша. – Такая техника!.. Это настоящее всё, Ижевский завод!..

С тех пор Гриша повсюду разъезжал на этой самой «технике» и всё призывал Марусю разделить его восторг, но она не соглашалась ни в какую.

…Это такое убожество, такое унижение – мотоцикл с коляской! Ладно бы просто мотоцикл, пусть старенький, пусть какой угодно! В журналах то и дело печатали фотографии изумительных юношей рядом с потрясающей красоты мотоциклами! Юноши были изящными, утонченными, ухоженными, а мотоциклы брутальными, мощными, хищными, иногда совсем не новыми, они назывались «ретромотоциклы», и ими владельцы особенно гордились! В Марусин университет студенты-москвичи частенько приезжали на мотоциклах и на скутерах, лишь недавно вошедших в моду, и это было так шикарно, по-европейски! Но вот это кастрюльного цвета убожество, да ещё с коляской?! Чтобы Маруся на него села и чтоб все увидели, что она едет на мотоцикле с коляской?!

Никогда в жизни!..

Гриша не понимал и, кажется, обижался.

Тётя Лида съездила с ним в «дальний лес» за грибами и вернулась счастливая. Пешком до того леса было не дойти, а мотоцикл довёз, да ещё бодро лез в грязь, объезжал поваленные деревья, ни разу не застрял, и грибов они привезли – целую коляску!..

– Как в детстве! – восторгалась Лида. – Гриш, ну какой ты молодец! Будут тебе вечером пироги с грибами!

Пироги с грибами были, и Марусины самые любимые, а на мотоцикл она так ни разу и не села. И не сядет!..

Когда она зашла на участок, Гриша уже таскал из коляски доски, а тётя Лида спрашивала у него, как там дела в Егорьевске и заезжал ли он в мясную лавку. Гриша отдал пакеты и спросил, что было нужно от неё Валерику.

Лидия Витальевна махнула рукой.

– Фонарь наш ему мешает, – сказала она с досадой. – Он считает, что мы государственное электричество воруем!

– Даст ему кто-нибудь по голове, – констатировал Гриша, принимаясь вновь за доски. – Всерьёз.

– Да кто ему даст, Гришенька?! Никто с ним связываться не хочет, все боятся! Такой скандальный мужик, не приведи господи!

До вечера они закрывали банки – после помидоров пришёл черёд перцев, как выражалась тётя Лида. Перцы долго не заканчивались, и Маруся уже падала с ног, когда Лида объявила, что банок больше нет и она сейчас быстренько соберёт ужин.

Маруся понимала, что должна помочь тёте с ужином, но у неё совсем не было сил, ноги на самом деле не держали, подкашивались.

Она накинула на плечи платок и вышла на улицу, где Гриша в сумерках продолжал стучать молотком и пила то и дело взвизгивала.

– Марусь, – велел Гриша, заметив её, – кинь мне переноску, темно уже.

– Может, хватит? – осведомилась Маруся. – Достоишь трудовую вахту завтра?

– Тут и на завтра работы достаточно.

Маруся вздохнула и приволокла тяжёлую уличную переноску с толстым чёрным шнуром. Гриша воткнул вилку в розетку, и над сараем загорелась лампочка.

– Давай хоть на речку сходим, – предложила Маруся. – Днём, когда жарко! Последние дни такая жара стоит, потом дожди зарядят, и всё!

– Днём я занят, – сопя, ответил Гриша. – Давай с утра.

– Утром холодно, – жалобно сказала Маруся, и он опять застучал молотком.

Маруся забралась на забор – сидеть было неудобно, но уж очень она устала стоять – и стала смотреть на Гришу. Вокруг лампочки вились толстые мохнатые мотыльки, тыкались в доски сарая со смачным звуком.

– Хочу на море, – неожиданно сказала Маруся. – Почему все ездят на море, а я никогда?

– На море дорого, – ответил Гриша не сразу. – Особенно в сезон. Там сейчас не протолкнуться.

– Почему никому не дорого, а мне всегда дорого?

Он вдруг засмеялся:

– Должно быть, потому, что ты мало зарабатываешь.

– А ты?! Ты много?

– И я мало, – согласился Гриша и взялся за пилу. – Но у меня всё гораздо проще. Я знаю, что не могу поехать на море, зато еду под Егорьевск, и мне отлично.

– А мне плохо, – пробормотала Маруся. Пила визжала, и он не мог её слышать.

Неожиданно, перекрывая шум пилы, что-то ахнуло неподалёку, громыхнуло, Марусе показалось даже, что молния сверкнула, хотя небо было высоким и чистым.

Лампочка над сараем взорвалась и погасла, по доскам что-то хлестнуло, как будто песком или мелкими камушками. Хлестнуло и осыпалось. Маруся в недоумении оглянулась, и тут бабахнуло ещё раз.

– Ложись! – закричал Гриша бешеным голосом, в один прыжок оказался рядом с ней и столкнул её с забора на землю. Она повалилась, ударилась боком и сразу заплакала – так стало больно.

– Тихо! – придавливая её к земле, приказал Гриша. – Тихо!..

Ничего не было видно и слышно, и Маруся едва могла дышать.

– Пусти меня, – всхлипывая, сказала она и попыталась его спихнуть. – Мне больно.

– Марина! – закричали от дома. – Гриша! Что случилось?! Где вы?!

– Мы здесь! – крикнул Гриша в ответ. – В дом идите! Дверь закройте!

– Что?!

Гриша вскочил, дёрнул Марусю за руку, поднял её и поволок. В темноте она натыкалась на доски и брёвна, потеряла шлёпанец и ушибла палец.

Внезапно сошедший с ума Гриша влетел на крыльцо террасы, затолкал в дом Марусю и тётю Лиду, моментально погасил везде свет и приказал:

– Сидите в доме. Обе! На улицу не выходите и свет не зажигайте!

– Да что случилось-то?

Он мельком оглянулся:

– Два выстрела. Из дробовика или из мелкашки. Он сейчас должен ружьё перезарядить. В дом идите!

Тётя ахнула, подхватила Марусю и захлопнула тяжёлую «зимнюю» дверь.

– Господи помилуй, – бормотала она, – Господи помилуй…

В доме было совсем темно и очень хорошо пахло – маринадом, смородиновым листом, чистотой и чем-то вкусным. Ужином пахло, спокойствием, августовским вечером.

И только тут Маруся вдруг перепугалась:

– Тётя, что это было?!

– Стрелял кто-то, – отрывисто сказала Лида. – Я с кухни услышала!

– В нас стрелял?!

Лида быстро погладила её по голове, как маленькую:

– По дому стреляет, – как будто это могло Марусю успокоить! – Должно быть, из леса.

– Ху… хулиганы?

– Да кто ж знает, девочка! Должно быть, хулиганы. Нормальный человек разве станет из темноты по окнам палить?!

Скрипнула дверь, слабо осветился проём, и в коридоре показался Гриша. Волосы у него на голове стояли дыбом, как у Незнайки.

– Больше пока не стреляет, – сказал он. – Лидия Витальевна, нужно двери запереть. И окна, наверное.

– Сейчас, Гриш.

– И свет не зажигайте!

– Марусь, он в тебя не попал? – спросил Гриша.

– Нет, – сказала Маруся. – Не знаю. Наверное, нет.

– Неужели Валерик?! – громко спросила тётя Лида из комнаты. – Вот ведь мозга нет – считай, калека!

– А у него дробовик есть?

– Да откуда я знаю, Гришенька, чего там у него есть! Но у нас сроду никто по окнам не стрелял!

– Участковому нужно звонить. Или идти к нему! Сам я не справлюсь, – сказал Гриша мрачно. Лица его Маруся не видела. – Я в темноте… ничего не вижу.

– Куда ты собрался в такую темноту?! – возопила тётя Лида. – Не пущу! Никого никуда на пущу!.. Ещё не хватает! А если у него не дробовик, а обрез?!

– Дробью стреляли, это точно.

– Да какая мне разница, чем стреляли! Двери запрём, утра дождёмся, а там уж пойдём хоть к участковому, хоть к министру обороны!..

И никто никуда не пошёл. До полночи сидели на кухне, свет не зажигали, только лунища лезла в окна, громадная, жёлтая, и от неё было почти светло. Лида положила им в миски гречневой каши и по хорошему куску мяса, они ели кашу с мясом и прислушивались. По деревне лаяли собаки, больше никаких звуков не доносилось.

Кое-как пристроились спать. Гришу Лидия Витальевна на сеновал не пустила, устроила в большой комнате на диване. Маруся была уверена, что ни за что не заснёт, но заснула тут же, едва натянула на себя одеяло.

Снились ей огромные мохнатые мотыльки, бившиеся в стену. Она отмахивалась, но их становилось всё больше и больше, а потом они начали гудеть утробными голосами всё громче и громче. Маруся закричала от страха и проснулась.

Солнце светило вовсю, было жарко, и она вся взмокла под одеялом, натянутым на голову.

Не было никаких мохнатых насекомых, за стеной дома гудели голоса.

Маруся вскочила, сморщилась от боли – палец-то она вчера ушибла, да ещё как! – и выскочила на крыльцо.

Во дворе у них шумела толпа, так ей показалось спросонья. В центре толпы громко говорила тётя, рядом с ней топтался мужик в фуражке и давешняя маленькая женщина по имени Наташа, что отбивалась от Валерика батоном, и Прокопенко-супруг что-то басил, и ещё кто-то.

Гриша – Маруся поискала его глазами – сидел на чурбаке как ни в чём не бывало и кидал в самоварную трубу шишки. Из трубы валил белый дым. Солнце пронизывало дым насквозь.

Как всегда, когда она чего-то не понимала или боялась, Маруся первым делом подумала несуразное: что-то Гриша с утра взялся самовар ставить?!

– Да вон племянницу мою чуть не застрелил! – закричала тётя, увидев на крыльце Марусю. – До смерти нас перепугал!.. Марусенька, иди сюда, девочка!

Маруся терпеть не могла никаких публичных выяснений отношений, боялась и ненавидела. С тех пор как отец однажды устроил на улице скандал из-за какой-то ерунды и вокруг собралась толпа, все смотрели и обменивались мнениями, и кто-то жалел Марусю – она тогда ещё маленькая была, – а кто-то, наоборот, отца.

Как только нужно было что-то говорить или делать на людях, на Марусю нападал столбняк и отупение. Она не могла ни говорить, ни шевелиться. На студентов, которым она преподавала, это странным образом не распространялось. Студентов она никогда не боялась.

– Подойди, Маруся! – звала тётя Лида.

– Я сейчас, – пробормотала она и отступила в дом. – Я сейчас, только умоюсь…

Она долго умывалась и причёсывалась, потом ещё тянула время, выбирая из двух юбок и одной футболки, что бы такое надеть, и в конце концов дождалась. Громко топая, в дом вошёл Гриша. Она не видела его, но точно знала, что он вошёл. Дверь в её комнату была распахнута, но он постучал в косяк.

– Марусь, ты решила засесть здесь навсегда?

– Я выхожу, Гриш.

Он заглянул. Она снова причёсывалась и мотала головой. Щётка застревала в волосах.

– Этого нашего дебошира прикончили, как его, Валерика, да? – сообщил Гриша. Маруся уронила щётку. Та загрохотала. – Участковый пришёл спросить, не я ли его прикончил. А все остальные следом явились.

– Как это? – тупо спросила Маруся.

Гриша поправил на носу очки и почесал ухо.

– Лида утром пошла к участковому, сообщила, что в нас из дробовика стреляли. А он решил поговорить с Валериком, пришёл к нему, а тот убит. Дробовик рядом с трупом валяется. Вот участковый и проверяет, что мы все делали после того, как в нас стреляли. Может, мы решили Валерика убить!

– А-а, – протянула Маруся. – А самовар ты зачем поставил?

Он пожал плечами:

– Чаю хочется. А завтракать, по всей видимости, мы будем ещё не скоро.

– Гриша, ты никого не убивал, – дрожащим голосом сказала Маруся. – Ты всю ночь нас стерёг.

Он усмехнулся:

– Откуда ты знаешь?… Ты спала без задних ног. При этом страшно храпела, не давала мне заснуть.

Маруся вспыхнула:

– Я не храпела! Я никогда не храплю!

– Гриша! – закричали с улицы. – Маруся!

– Не переживай ты так, – сказал Гриша. – Всё обойдётся, точно тебе говорю.

И вышел. От его шагов зазвенели подвески чешской люстры, которой тётя очень гордилась.

Маруся встала на четвереньки, залезла под кровать, вытащила щётку, которая под неё завалилась, повертела её в руках, раздумывая, сунула на столик и тоже выскочила на улицу.

– …Стало быть, вы все были дома, и никто не выходил, – говорил дядька в фуражке. – Ну, поверим на слово, а там поглядим. Граждане, чего вы столпились, расходимся по домам, расходимся, ожидаем вызова в отделение на местах.

– А что с ним случилось? – тихонько спросила Маруся у маленькой женщины Натальи. – С Валериком? Застрелили?

Та пожала плечами:

– Да, говорят, по башке дали. И сразу насмерть!..

– А где дали-то?

– Дома у него и дали! Илья Семёныч, участковый наш, пошёл к нему разбираться после того, как Лидка-то к нему прибежала, а он… того… давно готовый! Ударенный по голове в комнате лежит, возле стола.

– А чем, чем ударили?

– Да откуда ж я знаю! – вдруг возмутилась Наталья. – Не я ж его ударила! – И вдруг добавила: – Так ему и надо, злодею! Он мне, матери, говорил – утоплю твоего Димку в колодце!

– Наташ, перестань, – вмешалась тётя. – Никого он не утопит! Его самого вон как…

– А с вас, юноша, я подозрений не снимаю, – строго сказал участковый Грише. – Вы это поимейте в виду.

– Ладно, что ты говоришь, Илья Семёныч! Мало ли кто его шибанул! Да это не наши, наши все тут годами живут, и никто никого… – разом заговорили тётя и маленькая Наташа, а Прокопенко-супруга отчётливо зафыркала, выражая негодование.

– Ти-ха! – гаркнул участковый. – Что за птичий базар! Лидия Витальевна, веди меня, буду лампочку разбитую изымать, и дробь тоже! А вы, граждане, по домам расходитесь! Из Егорьевска вскоре приедут, из убойного отдела. Всех опрашивать будут.

– Убийство, – сказал Прокопенко себе под нос. – До чего докатились!

– Жалко, – вдруг протянула Наташа тонким голосом. – Человек всё же, живая душа.

– Да ну, – махнул рукой Саня, которому Валерик испортил шины. – Какой он человек! Погань мелкая, а не человек.

– А всё равно жалко…

Постепенно все соседи разошлись, и Гриша с Марусей остались одни.

– Завари чай, Марусь.

– А?… Сейчас, конечно.

Не переставая думать о случившемся, Маруся живо собрала на поднос чашки, хлеб, колбасу, поставила на огонь воду, чтобы сварить яйцо – Гриша очень любил яйца вкрутую, – и вернулась во двор.

Из-за угла показались тётя и участковый. Он нёс в руке полиэтиленовый прозрачный пакет, в котором что-то болталось.

– Сядь, попей с нами чайку, Илья Семёныч, – предложила Лида. – Гляди, пакет у тебя порвался!

– Как ему не порваться, когда там стекляшки! – обиженно сказал участковый, как будто тётя Лида была виновата в том, что там стекляшки.

Он аккуратно пристроил пакет на поленницу, снял фуражку, зачем-то дунул в неё и боком сел к столу.

– Одно другого чище, – пожаловался он. – То туркмены с киргизами точки не поделили, то дачника по башке шарахнули! Знал бы я, что такая работа собачья, остался бы в армии на сверхсрочной, чего лучше! Сыт, обут, одет, всегда при начальстве! А ему виднее, начальству-то!

– Может, наливочки? – предложила Лида. – Как раз во вкус вошла! Вчера её процедила и в холодильник поставила. Малиновая!

– Куда там наливочки, одиннадцать только!.. А! – И участковый сплюнул в песок. – Тащи! Где наша не пропадала!..

Лида метнулась в дом и вынесла длинногорлую зелёную бутыль и две узкие гранёные рюмки на ножках.

Участковый покосился на бутыль.

– Ты налей и спрячь, – велел он. – А то ведь я ненароком… того… норму превышу…

Тётя налила в обе.

– Ну, за упокой, что ль, души! – Участковый опрокинул наливку, нашарил на тарелке бутерброд и откусил сразу половину, как отрезал.

– И чайку, чайку, – подсказала тётя Лида. – У меня чай хороший, вон ребята привезли из Москвы, дорогой, английский.

– Чай не водка, много не выпьешь.

– Что же получается, – вдруг сказала Маруся. – Валерик залез в овраг, стал стрелять по нашему дому. А потом пошёл к себе, и его там убили. Так, что ли?

– Кто его знает как, – ответил участковый с набитым ртом. – Должно быть, так. Стол у него был накрыт, гостей каких-то, видать, ждал. А может, и не ждал, может, раньше гости были! И накрыто так… деликатно!

– Что значит – деликатно? – не поняла Маруся.

Участковый повёл толстой рукой с зажатым в ладони бутербродом:

– Ну, красиво! Вот как у вас прям! Чашки с блюдцами. И портвейн сладкий, и конфеты в коробке. Может, жена его должна была приехать, кто её знает.

Маруся смотрела на него очень внимательно и пыталась соображать быстро:

– Из чашек пили?

– А чего ж из них ещё делать-то?! Пили, конечно. Ну, Лидусь, давай вторую, и пойду я этих гавриков из убойного ждать, егорьевских-то. Чует моё сердце, замордуют они меня!..

– То есть из чашек пили, из тарелок ели, да? – уточнила Маруся.

– Так точно, – вздохнув, согласился Илья Семёныч и опрокинул вторую. Сожаление и боль отразились на его лице. Должно быть, тётя это заметила, потому что ловко налила отставленную рюмку до самых краёв, поднялась и унесла бутылку в дом.

– Святая женщина, – прочувствованно сказал участковый. – Женился бы, если б не Тамарка моя.

Гриша жевал ломтик колбасы, положенный между двумя половинками огурца, хрустел и улыбался.

…Чему он улыбается? Марусе этот самый участковый совсем не нравился.

– То есть Валерик сначала стрелял в нас, а потом с кем-то пировал?

– Или наоборот, – подсказал Гриша. – Сначала пировал, а потом стрелял.

Участковый согласно покивал.

– А сейчас у него дома никого нет?

– Труп там его собственный есть, – вздохнул участковый. – Пока штукари из Егорьевска не явятся, трогать ничего не моги!

– А когда его убили? – продолжал спрашивать Гриша.

– Да я ж тебе не медицина, точно не скажу! Но давно уж, должно быть, вечером, не поздно.

– Да его кто угодно мог убить, – энергично жуя, сказала Лида. – Мало ли! Нет, не из наших, конечно! Но он ведь такой… говённый мужичонка был! Небось многим людям кровь портил, не только нам! Может, из Москвы приехали, да и… Наподдали ему как следует.

– Следов борьбы нету, – уточнил участковый.

– Может, картошки нажарить? – предложила тётя Лида. – У меня холодная есть!

– Под картошку-то опять выпивать придётся, а я на службе, – посуровел участковый. – Ну, оставайтесь на местах, ребята. Деваться некуда, теперь всем показания давать надо!

Он повздыхал, напялил фуражку, предварительно в неё дунув, забрал с поленницы пакет и ушёл за калитку. Маруся обратила внимание, что обут он не в форменные ботинки, а в зелёные резиновые шлепанцы без задников.

– Гриша, – начала Лидия Витальевна, как только участковый скрылся, – ты ни о чём не переживай и не беспокойся. Мы точно знаем, что ты всю ночь был дома и никуда не отлучался.

– Особенно хорошо это Маруська знает, – улыбнулся Гриша.

– Я никогда не храплю!

– Нет, конечно.

– Гриш, мне не нравится, когда ты надо мной издеваешься.

– Кто над кем издевается? – спросила тётя Лида. – Кто храпит? Мы были дома, спали, и никто из нас никуда не выходил.

– Лидия Витальевна, понятно, что я не убивал этого человека. Но нужны какие-то… доказательства. А у нас никаких доказательств нету, кроме Маруськиного храпа!

– Я не храплю!

– Какие доказательства? – вскинулась тётя Лида. – Ещё не хватает!.. Ничего мы не должны никому доказывать!

– Это только так кажется.

– Гриш, – испугалась Маруся, – может, нам в Москву уехать?

– Гениальная мысль.

Он налил себе чаю, отхлебнул и сказал:

– Лично я никуда не поеду.

– А если они к тебе будут приставать?

– Кто?

– Да эти… штукари из Егорьевска?!

– Значит, придётся доказать им, что я никого не убивал.

– Вот это правильно, – вдруг с чувством сказала тётя, и Маруся от неожиданности выронила ложку. – Вот это верно, сынок. А про доказательства я не подумавши сказала! Чего это мы будем ни с того ни с сего от людей бегать, когда мы ни в чём не виноваты?! Он вон в Маруську стрелял! Я чуть не умерла со страху! И ты тоже хороша, – укорила она племянницу. – Давай, говорит, уедем!.. Отец мне все уши прожужжал, какая ты великая сыщица! А ты сразу хвост поджала!

– Тебе папа так сказал? – спросила поражённая Маруся. – Что я великая сыщица?!

– Да не то что сказал! Сказал! Он то и дело про твои подвиги толкует и про аналитический ум!..

В это Маруся уж никак не могла поверить!..

Отец считал её дурёхой и размазнёй. И огорчался, что дочь у него такая размазня и дурёха, Маруся сочувствовала ему, понимала, что не удалась ни в каком отношении, никаких надежд его не оправдала! Вон шторы постирала, а в доме всё равно пылища!.. Она постоянно мечтала стать необыкновенной – красивой и умной, как профессорская внучка Агриппина, с которой Маруся недавно познакомилась. Агриппина была ловкой, деловитой, острой на язык и красавица необыкновенная, как из журнала. Такой дочерью папа наверняка бы гордился.

Нет, тётя Лида говорит что-то невозможное. Должно быть, она неправильно поняла отца. Да и вообще – странный какой-то разговор у них получается! Тётя предлагает им с Гришей приняться за расследование, что ли? И это тётя Лида – образец здравомыслия!

– Надо с людьми поговорить, – продолжала образец здравомыслия. – Наверняка кто-то что-то видел, слышал, но, может, внимания не обратил. Пока ещё эти из Егорьевска приедут, мы что-нибудь да разузнаем.

Маруся неуверенно засмеялась.

– Тёть, ты, оказывается, авантюристка.

– Да где мне! Гриш, кто вчера Валеру по зубам двинул?

– По зубам – никто, – сказал Гриша. – А в солнечное сплетение – мужик какой-то незнакомый.

– Константин, – подсказала Маруся.

Тётя подумала немного:

– С метеостанции, может? Или из лесничества? Оттуда иногда в магазин приезжают. За водкой, за хлебом. Продавщицу Зинку можно спросить. Она тут всех знает.

– Расспросить можно, – задумчиво протянул Гриша, – только вряд ли мы что-нибудь узнаем, Лидия Витальевна. Если это свои постарались, нам всё равно никто не признается, а если кто-то из города приезжал, этого не установишь. Дом Валерика на дороге самый первый, если и была какая-то машина, дальше его участка она не поехала.

– Хорошо бы узнать, чем его стукнули, – вступила Маруся. Её сыщицкий азарт, немного струсивший поначалу, теперь оживился и стал понемногу выбираться наружу. – Прикладом дробовика, из которого он по нашему дому стрелял? Или ещё чем-то?

– Эх, надо было у Ильи Семёныча спросить! – посетовала тётя. – Он мужик хороший, только на вид бестолочь. Он бы мне сказал по старой дружбе.

– Если у Валерика стол был накрыт, значит, он ждал гостей, правильно? – Маруся поднялась и стала ходить по траве, слегка прихрамывая – палец вчера сильно ушибла! – Или гостя. И что получается? Допустим, гость приехал, и они стали ужинать или чай пить…

– С портвейном, – подсказал Гриша.

– Ну да, с портвейном! А потом Валерик подхватился и помчался в лес из дробовика стрелять? А гость ждал, пока он постреляет?

– Или гостья, – опять подсказал Гриша.

– Ну да, гостья. Потом Валерик вернулся к столу, и этот гость или гостья его… убил. Так?

– Чепуха какая-то, – заключил Гриша.

– Точно чепуха, – подтвердила тётя Лида. Глаза у неё блестели.

– Тёть, ну ты-то что? – взмолилась Маруся. – Ты же такая осторожная! Когда я на электричке в Москву собираюсь, ты мне покоя не даёшь, каждый раз с меня слово берёшь, что я в тамбуре не поеду и у окна не сяду! И в тамбуре опасно, и у окна опасно!.. А сама что?

– А что я? – воинственно спросила Лида. – Разве я не человек? Человек, да ещё баба! И знаешь, какая любопытная? А тут такое дело! Убийство, да прямо у меня под носом. И от Гриши нужно подозрения отвести, мало ли чего там они надумают, егорьевские-то сыщики!

Маруся ещё немного походила по траве.

– Давай твой палец пластырем заклеим, – предложил Гриша, наблюдая за ней. – Или бинтом замотаем…

– Гриш, давай лучше в магазин сходим, шут с ним, с пальцем, – перебила его Маруся. – Тёть, чего нам надо? Соли полно, хлеб Гришка вчера привёз!

– Сахару надо, – моментально отозвалась тётя. – Килограмма три возьми, не меньше. Компоты будем крутить. Бутылку водки надо, я бы наливки ещё зарядила, у нас груши пропадают. Тортик вафельный возьми, только если свежий.

Гриша ушёл в дом и вернулся с йодом и пластырем. Через плечо перекинуто полотенце. Он налил в таз немного кипятку из самовара, добавил холодной воды из колонки и поставил таз перед Марусей. Тётя Лида наблюдала.

– Суй туда ногу, – велел он.

– Зачем?! – изумилась Маруся.

– Ампутировать буду, – буркнул Гриша. – Больная, на стол!

Маруся села на лавку и опустила ногу в таз. Гриша, крепко взяв её за щиколотку, побултыхал ногой туда-сюда, вынул, поставил на край скамейки и тщательно вытер полотенцем.

– Надо йодом сетку нарисовать, – посоветовала тётя Лида.

– А рожу можно нарисовать?

Он помазал Марусин палец, заклеил пластырем и вознамерился было забинтовать, но она воспротивилась.

– Гриш, у меня тогда нога ни в одни босоножки не влезет!

– Наденешь кеды.

– И в кеды не влезет!

– Мои наденешь.

– Да ну тебя! Не нужно мне никакого бинта!

Но он всё равно забинтовал, конечно.

Втиснувшись в кеды, Маруся поняла, что так значительно лучше и совсем не больно, но говорить об этом Грише не стала. Во-первых, он сказал, что она всю ночь храпела, а во-вторых, обращается с ней как с подружкой по пионерлагерю, а не со взрослой девушкой.

…Во всём виноват тигр Васька, вот что! Тигр Васька, на котором они плавали в Северке и который очень быстро порвался. У Гриши тогда были синие трусы с белой полоской, а у Маруси розовые с оборкой. Никогда и ничего романтического не получится у людей, которые в синих и розовых трусах плавали вместе на тигре!..

Гриша нацепил рюкзак, а Маруся пересчитала в потайном отделении кошелька бумажки – их было и осталось три.

– Может, на мотоцикле поедем? Тем более у тебя палец болит.

– Ой, Гриш, давай лучше пешком, а? Смотри, красота какая! Последние тёплые дни, а потом…

– Знаю, знаю, потом дожди зарядят!

Лида проводила их до калитки, посмотрела вслед. Они шли вдоль улицы: очень высокий и худой Гриша и крепенькая Маруся, едва достававшая ему до плеча, – и громко разговаривали.

Лида вздохнула, вернулась в дом и разыскала свой мобильный телефон, засунутый за ненадобностью на этажерку за горшок с геранью. Она набрала номер, послушала, и лицо у неё стало серьёзным.

– Я всё сделала, – сказала она, когда ответили. – Как и договаривались. Хотя на это много времени ушло, и вообще всё не так получилось, как мы планировали. Посмотрим, что из этого выйдет. Слишком опасно.

– Значит, мы хотим доказать, что ты никак не мог убить Валерика, – рассуждала Маруся на ходу. – Нет, ну это и правда смешно, но ведь они не знают, что ты на подобное не способен.

– Кто они и на что я не способен?

– Ну, эти, из Егорьевска. Специалисты по сыску, – Маруся состроила уважительную мину. – Они же не знают, что ты убить в принципе никого не способен! И нам нужно…

– По-моему, – перебил Гриша, – убить способен любой человек. В принципе.

Маруся сбоку взглянула на него – похоже, он не шутил.

– Гриш, ну что ты говоришь? Ты хочешь сказать, что можешь убить? И я тоже? И тётя?!

– Думаю, да. Я даже уверен, что да!.. Если кто-то станет всерьёз угрожать жизни моих близких и я смогу придумать, как это сделать, чтобы меня не поймали, я убью.

– С ума сошёл? Или ты шутишь?

– Не сошёл и не шучу. Я утверждаю, что «налёт цивилизации» гораздо тоньше, чем кажется. Мы себе льстим, когда называемся цивилизованными людьми. Я не более цивилизован, чем первобытный человек, который защищает свою пещеру. Если в неё лезет другой первобытный человек – чтобы занять место посуше, размозжить голову моему ребёнку, изнасиловать мою жену, а потом столкнуть её с обрыва, – я дам ему дубиной по голове. Чтобы он ничего этого не сделал. Объяснять ему, что он неправильно себя ведёт, я не стану. Мне будет некогда.

Маруся смотрела на него, чуть не открыв рот.

Он передразнил её.

– То, что я умею читать, считать и гоняю туда-сюда формулы, ничего не означает! Вернее, это означает только, что я умею читать, считать и знаю физику. Во всём остальном я по-прежнему ужасающе первобытен. И я в этом уверен.

– То есть ты ничем не отличаешься от тех питекантропов, которые подрались на переезде? Помнишь, тётя рассказывала?…

– Отличаюсь, конечно! Питекантропы дрались не за жизнь близких или свою собственную, а за кусок тухлого мяса!.. У меня хватит мозгов придумать, как добыть это мясо, ни у кого его не отнимая.

– Ты рассуждаешь… странно.

– Возможно. Но цивилизация терпит крах по всем статьям, разве ты не видишь? Каждый день телевизор смотришь и не видишь?… Все поучения великих гуманистов вроде Руссо или Дидро пошли прахом. Их или извратили до состояния импотенции, или выбросили в сточные канавы. Ценность каждой человеческой жизни?… Помилуй бог, где она? Кому сейчас это интересно? Интересно жечь, резать, взрывать, чтоб кровь рекой, чтоб трупов побольше, чтоб в Интернет выложить, как головы режут, – вот это да! Вот это интересно и зажигательно!

– Гришка, что ты придумал?!

– Ничего я не придумал. Я вижу, как меняется мир. Просто на глазах, Маруська. Если бы моему деду сказали, что университеты будут закрывать и на их месте открывать медресе, он бы страшно удивился и ни за что не поверил бы. Ты помнишь моего деда?

– По… помню, конечно, – запнувшись, сказала Маруся.

– Вот и получается, что пятьдесят лет назад мир был гораздо более цивилизованным, чем сейчас. А что будет ещё через пятьдесят лет, даже представить страшно.

Они помолчали.

– И мы сейчас идём не искать доказательства, что я не убивал Валерика, – продолжил Гриша тихо и чётко. – Мы собираемся установить истину и узнать, кто убил человека. Потому что мы одни из последних, кого это ещё интересует. Кто конкретно убил конкретно этого человека, неважно, плох он был или хорош. Просто мы когда-то читали гуманистов, и нам втемяшилось в голову, что человеческая жизнь – ценность сама по себе. Не в планетарном масштабе, не в политическом аспекте, не в рамках соглашений ОПЕК о ценах на нефть. Мы из той уходящей цивилизации, и нам важна человеческая жизнь.

– Ну, ты наговорил, – пробормотала Маруся. – Я-то до гуманизма не додумалась, Гриш. Мне просто любопытно, как и тёте Лиде.

– Кстати, про тётю я вообще ничего не понял, – сказал он. – Зачем ей понадобилось, чтобы мы затеяли какое-то доморощенное расследование?

– Ей понадобилось?!

– Ну, конечно! Ты вообще в Москву собралась уезжать, а она тебя остановила. Может, она знает, кто убил? Или догадывается? Или ей нужно что-то проверить и она хочет, чтобы проверили мы?

– Гриш, зачем ты всё это говоришь?! То крах цивилизации, то тётя! Я и так вчера перепугалась и ногу сильно ушибла!

– Болит?

– Не болит! Нормально всё!

На пыльном пятачке перед магазином никого не было – хлеб ещё не привезли, а за водкой слишком рано. По дороге гоняли на велосипедах мальчишки – разгонялись, доезжали до песка и там отчаянно виляли, стараясь удержать руль. Некоторые проскакивали песчаные кучи с ходу, другие с трудом, а третьи валились, поднимая тучи пыли. В поле за магазином Прокопенко-супруг в синих тренировочных штанах и майке-алкоголичке топтался возле железного остова футбольных ворот.

Гриша посмотрел на него и остановился.

– Марусь, ты иди за сахаром, – сказал он негромко, – а я подойду вон… к Прокопенко. Ты не знаешь, как его зовут? А то неудобно.

– Виктор Павлович, по-моему.

– Спроси у продавщицы, откуда взялся вчерашний Константин.

– Я сама знаю, что спрашивать, – фыркнула Маруся.

Ей не хотелось, чтобы Гриша разговаривал с Прокопенко, и она видела, что Грише тоже не хочется с ним разговаривать.

…Нынче супруги Прокопенко жили в доме Гришиного детства, и всё давно стало по-другому, изменилось навсегда, и ничего с этим нельзя поделать, но Гриша много лет не мог себя заставить приехать в деревню, трусил, не хотел бередить раны. Они давно должны были зажить, эти самые раны, но вот не заживали что-то.

Маруся поднялась на магазинное крылечко, помедлила, оглянулась на Гришу, который шагал через поле, высокий, как журавль, вздохнула от жалости к нему и вошла.

Странное дело, продавщицы Зины за прилавком не оказалось.

Всё было как всегда: полки, уставленные винными и водочными бутылками, пивными банками, а также банками с сизым сливовым вареньем и жёлтой кабачковой икрой, горчицей и хреном в тюбиках – почему-то здесь горчицу и хрен отпускали исключительно в тюбиках, как на космической станции. Дальше внавал шли чипсы, разнообразные печенья в мятых пачках, каменные пряники, баранки, карамельки в пакетах, за ними баллоны с растительным маслом, трёхлитровые банки с берёзовым соком, а в углу большая бочка с малосольными огурцами. Зимой к ней прибавлялась ещё бочка с квашеной капустой.

И огурцы, и капуста у них в сельпо были очень вкусные, их охотно брали, даже в Москву везли.

– Здравствуйте! – громко поздоровалась Маруся и прислушалась.

Никто не отозвался.

Вряд ли Зина куда-то ушла или уехала, позабыв запереть магазин на две деревянные перекладины. На одной из них всегда висел огромный, как из рыцарских времён, заржавленный замок.

– Здравствуйте! – повторила Маруся погромче.

В окно, забранное решёткой, ей было видно, как по улице носятся мальчишки.

Она ещё немного постояла, потом подняла перекладину и подошла к двери во внутреннее помещение.

– Зина! – позвала она и шагнула в тёмный коридор, уставленный ящиками из занозистых досок и мешками из коричневой дерюги. Поперёк одного из мешков шла чёрная надпись «САХАР-ПЕСОК, 50 кг».

– Зина, вы здесь?!

Маруся заглянула в первую же дверь. За дверью оказался крохотный кабинетик без окон, залитый синим электрическим светом. За столом в кабинетике сидел сосед Саня в наушниках и, притоптывая ногой, рассыпал по пакетам чай. Завидев Марусю, он вытаращил глаза, выдернул из уха наушник и спросил, чего ей надо.

– Мне Зину надо, – сказала Маруся. – Я за сахаром пришла.

Сосед Саня немного подумал, как будто не сразу сообразил, кто такая Зина и при чём тут сахар.

– Да! – вдруг воскликнул он, словно вспомнив. – Так пошли, я продам!

Запирая дверь в кабинет, он объяснил, что «Зинка попросила его подменить».

– У ней ребёнок в лагере тут недалеко и чего-то затемпературил, вот она и сорвалась. А мне говорит: посиди, Сань, за меня, всё равно до пяти часов никакой торговли нету, а если закрыть магазин, то на меня верняк жалобу накатают! Такой народ, чуть что не по его, сразу – жалобу! А сейчас работу потерять кому охота?… Так чего ты говоришь? Сахару тебе?

Маруся сказала, что три килограмма.

– Развесного или в пачках? Развесной дешевле выйдет.

Маруся согласилась на развесной.

– Я раньше на заправке работал, – говорил Саня, вешая сахар. – Там, конечно, водку и селёдку не продают, всё больше жвачки и сухарики, а всё одно – торговля.

Маруся попросила ещё бутылку водки, которую Саня снял с полки со всякими шутками, что пить, мол, здоровью вредить, и всякое такое, а Маруся объяснила, что водка нужна для наливки, и решила взять ещё полкило шоколадных конфет.

– Саша, а вы не знаете того вчерашнего человека, который… который Валерика приструнил? Я его раньше никогда не видела.

– Во дела с Валериком этим, да?… Главное, орал, орал – всех, мол, убью, сожгу, в колодец головой суну! И тут ему конец и пришёл.

– Так что это за мужик?

– А я бы его сам убил, – продолжал Саня жизнерадостно, не отрывая взгляда от стрелки старомодных механических весов. Стрелка покачивалась. – С удовольствием! Он мне два колеса испортил! Главное дело, даже вулканизация не поможет, надо новые покупать, там всё в клочья изодрано! Скотина такая, «звёздочки» разбросал, где он только их взял! Господь Бог на небе всё-о видит, всё-о слышит! Раз – и готово, нету Валерика!

– А торт вафельный свежий?

– Откуда я знаю? На, посмотри!

Маруся посмотрела и вернула. Торт был совсем старинный.

– За кого ты спрашивала, я не понял? За Костяна, что ли?

– Который Валерика ударил, и тот сразу упал. Ну такой, в камуфляжных штанах, высокий.

– Костян и есть! Так он из лесничества Ново-Егорьевского! За Ёлкино сразу направо сворачиваешь и чешешь сначала по грунтовке, потом по грейдеру. А он тебе зачем?

– Да ни за чем, – бросила Маруся беспечно. – Просто мы тут столько лет, а я его первый раз вижу.

– Он и есть недавний. Он раньше где-то под Владимиром, что ли, работал, или под Нижним. Главное дело, участковый наш, Семёныч, мне говорит: приедут спецы из Егорьевска, всех опрашивать станут, так ты первым делом расскажи, что Валерик тебе шины пропорол. А я что, дурак совсем? Я им про шины, а они меня на нары, да? Может, его Костян и порешил, а меня на зону?

– Да они разберутся, – сказала Маруся, которой надоел Саня.

– Знаю я, как они разбираются! Я чё, не сидел по малолетке, что ли?! Им, главное, палку-галку в ведомость, закрыто, мол, дело. А кто там по правде виноват, какая разница!..

Маруся отсчитала денежки, подождала, пока из кассового аппарата вылезет чек, и сняла с прилавка тяжёлый пакет.

– А этот лесничий и Валерик были хорошо знакомы?

– Да почём мне знать-то?! Вроде и вовсе не были. Костян редко здесь бывает, говорю же! И к нему туда не наездишься, в глухомань-тмутаракань.

– А жену Валерика вы знаете? Где она сейчас?

– Ксаню-то? Конечно, знаю! Она приезжает редко и сейчас в Москве, должно быть, где же ещё? Они сами с Москвы. Тут половина с Москвы, а другая половина с Егорьевска. Зинка вон с Воскресенска, зимой там живёт. А чего она тебе далась, жена-то?

– Наверное, нужно ей позвонить, – на ходу придумала Маруся. – Она, может быть, не знает, что несчастье произошло.

– Да без нас есть кому звонить, – махнул рукой Саня. – И телефона у меня нету. У Наташки есть, которая из того дома. Они соседи, у ней точно есть.

Маруся выбралась из сельпо с непонятным чувством облегчения, как будто опасности избежала, хотя Саня был приветлив и ничего такого не говорил и не делал.

Гриша ждал её на лавочке и, как только она вышла, сразу поднялся и взял у неё из рук пакет. Он всегда носил её сумки, и Марусю это раздражало. Впрочем, сейчас его помощь была очень кстати.

– Ну что Прокопенко? – спросила она.

– Ничего не видели и не слышали. Мне кажется, я его оскорбил.

– Как?!

– Ну, я стал спрашивать про Валерика. А он мне сказал строго, что с такими отбросами общества ни он, ни его супруга не могут иметь ничего общего.

– А ты?

– А я сказал, что речь идёт не о том, что у них было много общего, а об убийстве.

– А он?

– А он говорит, что слышать ничего не желает.

От магазина они почему-то повернули в другую сторону, не к тётиному дому, а к краю деревни.

– Зины нет, – начала доклад Маруся. – Она уехала к сыну и попросила подежурить Саню.

– У которого «Лада Гранта», и ему Валерик шины пропорол, – перебил её Гриша.

– Саня сказал, что вчерашний мужик в камуфляже из Ново-Егорьевского лесничества. Сюда приезжает нечасто и с Валериком, кажется, был незнаком. Или почти незнаком. Кстати, про шины Саня рассказывать полиции не хочет, говорит, что его сразу на нары определят. Разбираться, мол, никто не станет: мол, Валерик шины ему попортил, а Саня его за это убил, и все дела.

– Это как раз подход питекантропов, – заявил Гриша и улыбнулся. – Не человеков.

– Гриш, мне от твоей сегодняшней философии тошно.

– Самому тошно, а что делать?

– Жену Валеры зовут, видимо, Оксана или Ксения. Саня назвал её – Ксаня. Телефон её есть у Натальи, они соседи. Я сказала, что, наверное, жене нужно позвонить.

– Да ей, скорее всего, уже позвонили.

– Я же должна была что-то сказать! – Тут Маруся остановилась и уставилась на ворота. – Гриш, зачем мы сюда пришли?!

– Мы ведём расследование, – быстро ответил он. – Я Шерлок, а ты Джон.

– Наоборот, – поправила Маруся. – Ты что, хочешь залезть в этот дом?!

– Если ты будешь вопить, весь план сорвётся. У тебя есть с собой стамеска, револьвер, газовый фонарь и две маски из чёрного шёлка?

Он сбросил на землю рюкзак и осторожно потянул на себя калитку. Оглянулся и подмигнул Марусе – ну просто невозможный тип!..

– Гриш, – зашептала она, – здесь человека убили, в этом самом доме! Его наверняка охраняют!

– Кто его охраняет? – в ответ зашептал Гриша. – Его может охранять только наш участковый Илья Семёныч. А он у твоей тёти угостился наливкой.

– И что?!

Гриша пошире открыл калитку, оглядел двор и снизу вверх кивнул Марусе. Она подлезла ему под руку и тоже заглянула.

Двор был пыльный и тесный, трава вся жёлтая с уцелевшими островками зелёной. Должно быть, на островки попадала вода, когда поливали грядки. Чахлые яблони почти не давали тени, и плотно в ряд теснились сараи и сараюшки, сколоченные из разномастных досок. Под стеной дома пристроена широкая, доски в четыре, лавка, некогда покрашенная в зелёный цвет. Краска давно облупилась и кое-где совсем облезла, а кое-где скатывалась в длинные струпья.

На лавке на боку, прикрыв лицо носовым платком, чтобы не лезли мухи, мирно спал участковый Илья Семёныч. Фуражка лежала рядом.

– Охрана на посту, – сказал Гриша тихо. – Дверь открыта, но в неё мы не пойдём.

– А как мы войдём?…

– Разумеется, в окно, Джон! Окна по такой жаре наверняка открыты тоже.

– Гениально, Шерлок, – прошипела Маруся со всем возможным сарказмом.

Гриша аккуратно прикрыл калитку, подумал немного, отбежал недалеко, сломал палочку с осинки и подсунул её под «вертушку».

– Это чтоб не сразу открылась. Пошли! У Валерика со стороны поля сетка, мы там перелезем.

Осторожно, стараясь не шуметь, они обошли дом. Гриша сунул рюкзак в небольшую копну сена, завалил его травой со всех сторон и с сомнением посмотрел на Марусю.

– Что-то я ерунду какую-то придумал, – сказал он и прищурился под очками. – Давай ты подождёшь меня здесь. А ещё лучше…

– Домой к тёте я не пойду и ждать тебя здесь не стану, – отрезала Маруся. – А если ты сейчас затеешь дискуссию, я разбужу Семёныча.

– Ты способна на такие подлости? – ужаснулся Гриша.

– Ты понятия не имеешь, на что я способна!

Гриша, друг детства, с которым они вместе прыгали на тигра Ваську и однажды разбили зеркало на дедушкиной «Волге», взял её за подбородок, повернул к себе и поцеловал.

Маруся пискнула.

Гриша разжал пальцы.

Маруся не отстранилась.

– Вы славный товарищ, Джон, – сказал Гриша, оторвавшись от неё. – Я всегда знал, что на вас можно положиться.

…Он стесняется, поняла Маруся, глядя ему в лицо. Ему неловко, и он несёт бог знает что.

– Как мы полезем? – спросила она, рассматривая его.

Он наклонился и задрал сетку. Получился лаз.

– Вы полезете так.

Маруся легла на живот в колкую и жёсткую траву и стала неуклюже протискиваться под сеткой. Гриша держал сетку и подпихивал Марусину попу.

– Отстань от меня, – сказала она, оказавшись на той стороне. Щёки от ползания по земле, поцелуя и его руки на её попе стали красными, как свёкла. – Лезь сам давай.

Но он в дырку не полез. Он отпустил сетку, взялся рукой за железный столб и одним движением перемахнул на эту сторону.

Маруся пощупала свои щёки.

– Хорошо, что собаки нет, – пробормотал Гриша и пошёл вдоль дома, рассматривая окна. – Ну, конечно, всё открыто. Может, ты всё же здесь подождёшь? Там… мёртвый человек.

– Я с тобой.

Он кивнул, как будто принимая её решение, толкнул оконную раму, она неторопливо отворилась.

– Одну ногу сюда, а другую на подоконник. Поняла?

– Я к тёте сто раз в окно лазала!

И действительно, перелезла довольно ловко. Следом за ней в комнате оказался Гриша. Они стояли у окна и оглядывались по сторонам.

В доме было тихо, слышно только, как капает вода. Когда рыли колодец и ставили насосы, Валерик громче всех кричал, что водопровод и «тёплые сортиры» нужны только идиотам и он платить не станет, потому как знает, деньги всё равно украдут.

…Почему я об этом вспомнила? Всегда в минуты опасности или непонимания в голову лезут сплошные несуразности!..

Комната была большая и какая-то заброшенная. На диван накинута плёнка – видимо, накрывали его на зиму и забыли на всё лето. На подоконниках почему-то стояли чашки. Скатерть накрывала только половину стола, а на другой, ненакрытой, были навалены старые газеты, пыльные журналы с закрутившимися углами страниц, а сверху на журналах пристроена жестянка с гвоздями. Шторы с оторванными петлями свисали неровно, языками, на полу вдоль стены выстроилась батарея бутылок.

Покойник, накрытый простынёй, лежал у стола, тело под тонким слоем ткани показалось Марусе маленьким, скрюченным, а при жизни Валерик виделся ей здоровенным мужиком!..

– Только ничего не трогай! – прошипел рядом Гриша.

– Сама знаю!

Один стул был опрокинут – видимо, на нём сидел Валерик, когда его ударили по голове. Маруся обошла стол с другой стороны, старательно отводя глаза от накрытого тела. Хорошо, что крови не видно!..

Второй стул стоял так, как будто сидящий отодвинул его, встал, но почему-то больше уже не садился. Может, потому, что гость встал как раз затем, чтобы убить хозяина? Он отодвинул стул, взял какой-то предмет – кстати, что это за предмет и где он? – ударил и ушёл, а мёртвый Валерик остался?…

На столе накрыто было на двоих – всё правильно рассказал участковый Илья Семёныч! И накрыто… деликатно, это точно. На разномастных тарелках залоснившаяся колбаса, сыр с масляными заветренными краями, серый сельповский раскрошившийся хлеб, коробка конфет, двух не хватает. Две гранёные розовые рюмки, точь-в-точь как у тёти Лиды, и бутылка портвейна, почти пустая.

– Смотри, – прошептала Маруся, и Гриша оглянулся. Он рассматривал что-то на комоде.

На одной из чашек были явные следы губной помады.

– Его что, женщина убила?!

– Совершенно необязательно, – быстро ответил Гриша. – Разумеется, портвейном и конфетами он угощался с какой-то дамой, но это не означает, что она его убила.

Вдруг послышался какой-то шум, нарастающий хрип, Маруся метнулась к окну, зацепила стул, тот загрохотал.

– Тихо! Тихо ты! – цыкнул Гриша.

Хрип перерос в шипение, и большие часы, висевшие в простенке, пробили двенадцать раз.

Маруся вытерла пот со лба. Гриша стоял не шелохнувшись, прислушивался. С улицы не доносилось никаких звуков, кроме обычных деревенских, – где-то пело радио, мальчишки играли в мяч, должно быть, возле сельпо, Прокопенко-супруг, по всей видимости, вновь натянул сетку, кто-то поехал на велосипеде, прозвонил в звонок.

Марусе стало стыдно, что она так струсила.

– Гриш, смотри, тут ещё окурки.

Он посмотрел.

– Явно курили двое.

– Если пили двое, возможно, что и курили двое, – согласился Гриша. – Ты лучше ко мне подойди. Читай. Только руками не трогай.

На комоде валялись какие-то счета, надорванные конверты с автомобильными штрафами, листы бумаги, все разного размера.

– Вот, смотри.

Маруся стала читать, сильно выгибая шею, потому что листок лежал криво.

«В прокуратуру Российской Федерации, – было старательно выведено на листке в линейку. – Довожу до вашего сведения, что гражданин Васильев К. Д. был неоднократно замечен в противоправных и противозаконных действиях, наносящих реальный урон народному хозяйству с материальной стороны дела. Кроме того, гр. Васильев К. Д. также неоднократно замечался…»

Больше текста на листочке в линеечку не было, а слова «реальный урон» были дважды подчёркнуты.

Маруся прочитала ещё раз.

– Эх, найти бы его компьютер, этого Валерика, – сказал Гриша задумчиво, – и посмотреть быстренько, что там есть!.. Всё стало бы на свои места.

– Гриш, это же кляуза, да?

– Это черновик кляузы.

– И кто такой гр. Васильев, непонятно.

– Непонятно, – согласился Гриша. – И непонятно, где именно он совершает противоправные и противозаконные действия! Валерик, видимо, собирался дальше это указать, но нам от этого не легче.

– Гриш, а женщина? Если тут была женщина, куда она потом делась? Она убийца или сообщница, так получается?

Он покивал.

– Надо посмотреть, что на кухне, – сказал он и скрылся за бамбуковой занавеской, на которой были нарисованы пальмы и яхты.

В этот момент за окнами зафырчал мотор, звук приблизился, скрипнули тормоза, и хлопнули двери.

Гриша возник из-за занавески. Маруся замерла.

Послышался ещё какой-то шум, хлопнула калитка.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – хриплым со сна голосом пролаял участковый.

– Здорово, Семёныч! Что-то у тебя на участке каждую неделю происшествия?! Не так, видать, разъяснительную работу ведёшь! Вот впаяю тебе взыскание, будешь знать.

– Воля ваша, товарищ капитан!..

– Ох, будь моя воля, я бы сейчас на Северке пескарей ловил! Ну, веди, показывай потерпевшего-то!

– Быстро, – одними губами сказал Гриша. – В окно.

Маруся ласточкой перемахнула подоконник, за ней бесшумно выпрыгнул Гриша, схватил её за подол и сильно потянул. Она почти упала на сухую твёрдую землю под стеной дома.

В доме топали тяжёлые башмаки, громко разговаривали люди.

– И окна распахнуты! – сказали у Маруси и Гриши над головой.

– Да, видать, сквозняком распахнуло, товарищ капитан. А может, и были открыты, жарынь какая стоит, спасу нет. Да вы не беспокойтесь за окна, никто сюда не полезет, что вы! Деревенские все покойников до ужаса боятся!

– Да где тут у тебя деревенские, когда все до единого дачники?!

– Тоже верно, товарищ капитан.

– Ну, докладывай, что ли.

– В девять ноль-ноль без малого я постучал в дверь. Мне никто не ответил, я зашёл, и вот тебе пожалуйста.

В доме продолжали ходить. Защёлкал фотоаппарат.

– А чего тебя понесло сюда в девять ноль-ноль без малого?

– Жалоба поступила! От гражданки Александровой Лидии Витальевны. Покойник, то есть Валерий Петрович Сыркин, по её словам, обстрелял её племянницу из дробовика.

– Подтвердилось?

– Так точно. Стреляли в них. Лампочку разбитую и дробь я изъял при понятых.

Не было никаких понятых, под стеной подумала Маруся. Придумал ты понятых, Илья Семёныч! Но мы с тётей тебя не выдадим!

– Дробовик – вот он, я и без всякой экспертизы вам скажу, товарищ капитан, что из него стрельнули не позднее вчерашнего вечера!

– Так, может, эта твоя Лидия Витальевна или племянница её и долбанули потерпевшего по черепушке-то? Со страху?

Маруся стиснула Гришину руку.

– Никак нет, такое невозможно, – твёрдо ответил Илья Семёнович. – Их там в доме трое человек, они после стрельбы заперлись на все замки и всю ночь глаз не сомкнули. Сама Лидия Витальевна – человек исключительно положительный, племянница в университете обучается и вообще – девушка-ромашка, никаких тебе вредных привычек, кавалеров подозрительных, никаких шумных компаний, мухи не обидит!

Маруся слушала, и ей было стыдно, что Гриша тоже это слышит.

– А третий кто? Ты сказал, их в доме трое вроде.

– Бывший сосед ихний. Академика Яхонтова внучок. Яхонтовы участок уж лет десять как продали, а внучок приехал бывших соседей навестить, то есть Лиду и племянницу её. Мне так Лида объяснила. Они, видать, и в городе дружат, а может, и соседствуют.

– То есть обстрелянные не при делах, получается?

– По моему мнению, нет. Не при делах. А потерпевший был мужик вздорный, характером вредный. Крови многим поперепортил. Жена его и та раз в год по обещанию наведывалась.

– Гош, ты снимаешь?

– Ясное дело, товарищ капитан, – бодро ответил невидимый Гоша.

– А орудие убийства где?

– А вот тут загвоздка, товарищ капитан. Нету его.

– Как?! Убийца с собой забрал, что ли?

– Выходит, забрал.

– Марат Яковлевич, чем его шарахнули?

Возникла некоторая пауза, а потом заговорил язвительный и отчётливый голос:

– Как всегда, тяжёлым тупым предметом. Череп раскроен, по всей видимости, смерть наступила мгновенно. Как говорила моя бабушка Сара, когда приходили нежданные гости, эффект внезапности! Похоже, в момент смерти потерпевший что-то писал. Вот ручка.

– Писатель! – фыркнул товарищ капитан. – Я думал, он портвейн пил, а он – писал. Экая разносторонняя личность! Из двустволки пострелял, портвейнцу попил, потом пописал! А там чего, Илья Семёныч?

– Кухня и спальня.

– Сейчас они выйдут из комнаты, – зашептал Гриша Марусе на ухо, – и мы уходим. Очень быстро и очень тихо. Я первый, ты за мной. Поняла?

Маруся кивнула.

– На счёт «три». Раз. Два. – Она зажмурилась. – Три!

Гриша, пригибаясь, побежал к сетке, перемахнул через неё, Маруся тоже сорвалась с места и побежала, как могла – ей казалось, очень быстро.

Он уже приподнял нижний край, и Маруся, обдирая колени, кое-как протиснулась под сетку.

– Что ты еле шевелишься, – прошипел Гриша. Раскопал в траве свой рюкзак, и они бросились к деревьям.

Бежали они довольно долго и остановились, только когда дом Сыркина скрылся за поворотом дороги.

– Я сейчас умру, – сказала Маруся, наклонилась и упёрлась ладонями в колени. – От жажды. И ещё от страха.

Гриша вытащил из рюкзака бутылку воды и подал ей.

Вода была тёплой, почти горячей, изумительной на вкус. Обливаясь и постанывая от наслаждения, Маруся выпила половину, а половину отдала Грише, и он тоже стал жадно пить.

– Давай на траве посидим, – допив, предложил он.

Они сели под дерево на колкую траву, и Маруся подолом юбки вытерла горящее лицо.

– Вы молодец, Джон, – похвалил Гриша и обнял её одной рукой. – Ваше умение лазать под заборами достойно кисти самого лучшего карикатуриста в мире!

– Гриш! – Маруся укоризненно посмотрела на него. – Ну что ты всё дразнишься!? Ну, знаю, что я размазня и тетёха! Не умею быстро бегать, скакать через козла и брать препятствия! И что теперь?!

– Никакая ты не тетёха, – сказал он удивлённо. – Я совсем не то имел в виду.

– Да! Не то! Мне школьная физкультура всю жизнь отравила! Вот всю жизнь! Может, я совсем другая была бы, если б не физкультура!

– Маня, при чём тут школьная физкультура, я не понял?

– Да при том, что это одни страдания! Прыгать не могу, в волейбол не умею! Ну, неловкая я! И нечего на меня смотреть! На козле этом я всю жизнь застревала, а другие девчонки знаешь как перепархивали?… Мне физкультурник орал: «Александрова, что вы на него лезете, как куль с мякиной?!» И все смеялись. И ты вот тоже смеёшься!..

– Я не смеюсь, – он как будто всерьёз растерялся. – Ты ничего не поняла. Наоборот, я хотел сказать, что ты очень ловкая. И собранная. И хладнокровная! Ты же не стала орать и не побежала сдаваться, когда эти приехали, на «газике»! Ты в окно выскочила. Выпорхнула, – поправился он и улыбнулся. Маруся посмотрела, не смеётся ли всё же, но он и впрямь не смеялся. – А потом бежала! Нет, ты летела как стрела!..

Маруся улыбнулась.

– А про карикатуриста я просто так сказал. Нет, ну правда, всё это, наверное, было очень смешно! Как мы с тобой подслушивали, а потом понеслись…

– Благодарю вас, Шерлок, – кивнула Маруся.

Она помолчала.

– Очень хочется есть, – пожаловался Гриша, сорвал травинку и стал её жевать.

– Я тебе яйцо варила, – спохватилась Маруся. – Вкрутую, как ты любишь. И забыла про него. Хорошо бы тётя его выключила, а то оно, наверное, давно на потолке. Вот кулёма и есть кулёма!..

– Марусь, ты мне надоела. Ты вроде идиотическими припадками никогда не страдала.

– Это не идиотические припадки, – объяснила она серьёзно, – а комплексы. Медицинский термин.

– Я считаю, что комплексы и есть идиотизм.

– Повезло тебе. Ты – человек без комплексов!

– Я как-то никогда об этом не задумывался.

– Повезло тебе ещё раз!..

Они помолчали. Солнце светило, где-то трактор гудел, стучал мяч, мальчишки вопили восторженно: «Е-есть!», и радио пело длинную песню.

– Пойдём на речку, – вдруг предложил Гриша. – Последние дни такая теплынь стоит, потом дожди зарядят. Как пить дать.

Маруся, ни секунды не думая, потёрлась щекой о его плечо. Плечо было твёрдым, и от футболки приятно пахло – одеколоном и немного потом. Гриша пристроил подбородок ей на макушку, и они некоторое время сидели молча и неподвижно.

…Разве можно двигаться и разговаривать, когда твоя щека лежит у него на плече, а его подбородок упирается в твою макушку?… Двигаться и разговаривать в таких случаях – преступление. Вам так не кажется?…

Они сидели довольно долго, а потом он отстранился. Маруся вздохнула.

– На речку, – быстро сказал он. – Только по дороге зайдём ещё в одно место, ладно?

– В какое место?

– К Наталье, у которой, по слухам, имеется телефон Валерикиной жены.

– Зачем?

– Мы попросим номер и поговорим с его женой. Может, это она приезжала вчера?

Маруся была согласна на всё, идти куда угодно и делать что угодно.

В конце концов они ведь собрались на речку! В первый раз с тех пор, как они плавали вместе на тигре по имени Васька. Он очень быстро прохудился и потом всё время сдувался.

Они пошли по дороге обратно в сторону Валерикиного дома, возле которого так и стоял «газик», – видимо, егорьевские сыщики продолжали расследование.

Наталья, похожая на маленькую кудлатую болонку, вешала во дворе своего дома бельё.

– Здравствуйте, Наталья! – прокричал из-за низкого штакетника Гриша. – Бог в помощь!

Маруся на него взглянула, фыркнула и покрутила головой.

Женщина оглянулась.

– А мы к вам!

– У меня давно всё готово, – неожиданно ответила Наталья. – Сейчас только бельё довешаю!

Гриша с Марусей ничего не поняли.

Наталья пристроила на верёвку последнюю наволочку.

– Парень, как тебя, Гриша, да? Тащи вон ту рогулину!

Она показала, какую именно «рогулину» тащить. К яблоне на самом деле была прислонена суковатая палка. Гриша принёс её.

– Ну, подцепляй, подцепляй!

– Что… подцеплять?

– Ах ты, что за молодёжь бестолковая! Видишь, бельё почти по земле полощется! Верёвку подцепляй рогулиной! Дай я сама!

Она ловко зацепила суком бельевую верёвку, утвердила палку на земле, полотенца и наволочки вознеслись вверх, как на флагштоке.

– Ну вот, внизу-то пылища, а так хорошо! А теперь пошли!

В доме Наталья скрылась за какой-то занавеской, чем-то там пошуровала и выволокла огромный медный таз.

– Вот! – сказала она, любуясь на таз. – Для райских яблок самое лучшее дело. А Лида сначала сироп из антоновки варит?

Маруся призналась, что не знает.

– Ну, говорю же, бестолковые! В медном тазу сироп ни за что не потемнеет – это главное, когда из райских яблок варишь. Лида меня ещё утром попросила, сказала, парня пришлёт.

– Наташа, – отважилась Маруся, – а у вас нет телефона жены Валерика? Как её зовут?

Наташа вдруг как будто испугалась. Глаза у неё забегали, словно у маленькой девочки, уличённой во вранье.

– Какой телефон? Зачем телефон? – пробормотала она, схватила какое-то полотенчико и стала смахивать пыль с комода.

– Жены Валерика, – пояснила Маруся. – Она редко приезжает, а вы же тут по соседству с ними живёте, наверняка у вас телефон есть!

Наташа ничего не ответила, продолжала вытирать пыль. Гриша снизу вверх кивнул Марусе, это означало – он что-то замышляет.

– Я у вас воды попью, – сказал он. – Жарко невозможно.

И вышел на кухню.

– Мы думали, ей нужно позвонить, жене, – оправдываясь, заговорила Маруся. – Вдруг она ещё не знает, что случилось…

– Нечего ей звонить! – вдруг резко сказала Наташа, перед носом у Маруси встряхнула полотенце и забросила его себе на плечо. – Только человека баламутить! Да и наверняка ей сто раз позвонили! Без нас!

– Вы не подумайте, что я не в своё дело лезу, – пробормотала Маруся, – я просто так… Мы с тётей Лидой подумали…

– Всю жизнь Оксана с этим придурком промаялась, – махнула рукой Наташа. – Всю жизнь!.. Вот не поймёшь, то ли замужем лучше, то ли вовсе бобылкой, если такой муж попадётся. Он же хулиган! Самый натуральный, таких на НТВ показывают! Столько лет он голову ей морочил, столько раз обещания обещал: исправлюсь, мол, стану другим человеком! Как же! Стал! И помереть-то по-человечески не смог. А её теперь затаскают, ох, затаскают!..

– Да кто её затаскает, если она ни при чём и вообще всё время в Москве была?! – удивилась Маруся.

– А это не наше дело, где она была! – вдруг взбеленилась Наташа. – Ты её в деревне видела? Нет? И я не видела. Не было её тут, с июля месяца не было! И нечего наговаривать!

– Никто не наговаривает, – успокаивающе сказал появившийся из кухни Гриша. – Мы просто думали телефон узнать! А если вы не хотите давать, так и не надо, сами позвоните, да и все дела.

– Не стану я никуда звонить!

Гриша пожал плечами и взялся за таз:

– Ну, мы пойдём?…

Они выбрались на улицу, где под жарким солнцем реяло в вышине чистое бельё и на дорожке от него шевелились и ползали тени.

– Лидке скажите, чтоб на сильный огонь таз не ставила, – в окно крикнула Наташа. – Медь сильного жара не любит, потемнеет вся!

– Скажем! – крикнул в ответ Гриша, и они опять – в который раз за сегодняшний день! – пошли по улице в сторону своего дома.

– Ничего не поняла, – призналась Маруся. – Что это она так… расстроилась?

– Она не расстроилась, а испугалась. Это разные вещи, дорогой Джон.

– Хорошо. Испугалась. Чего?

– Это вопрос.

– И вы знаете на него ответ, Шерлок?

– Да.

– Как?! – поразилась Маруся.

– Ты спросила телефон жены Валерика и ещё, кажется, как её зовут. – Гриша теперь нёс таз прямо перед собой, как щит. Щит горел на солнце так, что приходилось прищуривать глаза. – И Наташа моментально сильно перепугалась, даже мы это заметили. Мы же заметили?

Маруся кивнула.

– И мне вдруг пришло в голову, что они не просто соседки, а, допустим, подруги. Возможно это? Вполне! И Наташа знает что-то такое, что может быть для подруги… опасно. Например, вчера вечером Валерик угощал портвейном именно свою супругу, которая после долгого перерыва наконец-то приехала в деревню. Я решил это проверить и проверил.

– Как?! – опять поразилась Маруся.

– У Наташи на кухне в раковине стоит грязная посуда. На чашках следы губной помады, в точности такой же, как у Валерика дома. Я не эксперт, но это и так видно. В пепельнице окурки.

– Точно такие же, – перебила Маруся, – как в пепельнице у Валеры.

Гриша кивнул и опять перехватил таз. Тащить его было неудобно.

– Ничего себе, – протянула Маруся задумчиво. – То есть жена вчера была с ним.

– Примем это за рабочую гипотезу, – предложил Гриша.

– Тогда получается, что она его убила?!

– Возможно. Но равновероятно, что не она. Жена могла попить с Валериком чаю и уехать обратно в Москву, например. Или зайти в подруге Наташе, с ней тоже попить чаю и уже после этого уехать в Москву.

– Или он стал её оскорблять, как тут всех оскорблял, и она ударила его по голове!

– Тяжёлым тупым предметом, – подхватил Гриша, – которого так и не нашли возле трупа. Или она забрала этот предмет в Москву?

– Или выкинула в овраг, – рассердилась Маруся. – Тут у нас кругом сплошной лес, овраги, а дальше болота. Самые лучшие в мире места, чтобы спрятать тяжёлый тупой предмет, и никто его не найдёт!

Возле забора тётиного дома стояла какая-то незнакомая машина. Должно быть, к соседям кто-то приехал и перепутал участки. Гриша обошёл машину, толкнул калитку, пропустил вперёд Марусю – это оказалось очень неудобно, потому что ему мешал таз, но Гриша был вежливым человеком – и заключил:

– Самое непонятное и очень странное, что чашек с губной помадой в раковине было две. Две! То есть были две какие-то женщины с одинаковой губной помадой. И одна из них пила чай с убитым.

– Подожди, Гриша, – сказала Маруся быстро. – Это нужно обдумать. Это всё правда очень странно, очень…

– И кто такой гр. Васильев, которого убитый Валерик неоднократно замечал в противоправных и противозаконных действиях, наносящих реальный урон народному хозяйству с материальной стороны дела?

– Ты запомнил? – поразилась Маруся. – Такую лабуду?!

Гриша вздохнул.

– Понимаешь, если Сыркин реально портил жизнь гр. Васильеву, а этот гр., допустим, человек решительный, то он вполне мог убить. И нам обязательно нужно выяснить, кто он такой.

– Как мы это выясним?

– Для начала спросим у твоей тёти, нет ли в деревне людей по фамилии Васильев с инициалами К. Д. Только сначала махнём на речку, Джон! Последние жаркие дни, как мы можем их потерять, Джон!

– Никак, Шерлок! – засмеялась Маруся.

Ура! Они идут на речку вдвоём! В первый раз с тех самых пор, когда… Они обогнули дом, вышли на лужайку, и оба встали как вкопанные.

На лужайке было полно народу, и все незнакомые, так в первую секунду показалось Марусе.

– А у нас гости, – непривычным фальшивым голосом объявила вынырнувшая из кустов тётя Лида. – К тебе приехали, Марусенька!

На самом деле гостей было всего двое, а вовсе не толпа, но ни одного, ни другого Маруся не узнавала.

– Здрасте, – поздоровался вмиг помрачневший Гриша. – Лидия Витальевна, Наташа прислала вам таз. Для сиропа из антоновки.

– Вот спасибо! Я про него позабыла совсем.

– Ты чего уставилась как неродная, Марин? – спросил из шезлонга статный красавец, засмеялся и сдернул тёмные очки. – Мы-то надеялись, что ты будешь визжать от восторга!

– Мы ни на что такое не надеялись, – заявила девица, объедавшая с куста чёрную смородину. – Привет, Маруська!

…И тут Маруся узнала в ней профессорскую внучку Агриппину, с которой виделась один раз в жизни! Они с Гришей приезжали к профессору Астрову после того, как Маруся нашла труп в планетарии, и его внучка угощала их шикарным обедом.

– Агриппина?! – словно не веря своим глазам, пролепетала Маруся. – Откуда ты взялась?…

– Из Москвы, – сказала внучка деловито, подошла и чмокнула Марусю в щёку. От неё изумительно пахло духами и чуть-чуть смородиной. – Меня дед послал тебя проведать. Правда-правда! Такая, говорит, хорошая девушка, надо её и молодого человека в гости пригласить! Привет, отличник! – поздоровалась она с Гришей.

– Привет.

– А я про тебя ничего не знаю, – энергично продолжала Агриппина. – Ни телефона, ничего! Только что ты в инязе преподаешь! А от деда не отвяжешься! Ты же знаешь моего деда!

– Знаю, – прошелестела Маруся.

– Ну, я поехала в иняз, и там на твоей кафедре мне сказали, что ты в отпуске под Егорьевском.

– А я вызвался её проводить, – вставил Антон галантно. – Не отпускать же такую девушку в одиночестве на какую-то дачу под Егорьевском!

Тут он сделал большие глаза, как бы в насмешку над самим собой.

– Твоя подруга дала нам адрес. Как её? Глаша? Маша? – добавил он.

– Даша, – поправила его Маруся.

Ситуация была до того неловкой, что у неё защипало в глазах.

Вот она в кедах, пыльной юбке и кофте, запачканной спереди жёлтой глиной – измазалась, когда под забором лезла. Вот Гриша в рваных мятых джинсах и несвежей футболке с каким-то дурацким тазом наперевес. Вот тётя Лида в идиотской футболке! Вот вкопанный под яблонями стол и лавки, покрытые домоткаными дорожками. Вот гамак между деревьями, совсем старый и серый от дождей. Ещё змеится по земле грязный чёрный шланг – должно быть, тётя смородину поливала, – и через него нужно перешагивать. А вон у сарая главный позор и ужас – мотоцикл с коляской кастрюльного цвета!

– Ты что? – спросил Антон. – Не рада нас видеть? А твоя гостеприимная бабуля нас обещала пирогами угостить!

– Это моя тётя, – сказала Маруся.

Пока Антон не назвал Лиду бабулей, она знала, что тётка в свои сорок восемь лет выглядит просто превосходно – загорелая, подтянутая, зубы белые, волосы пушистые. А сейчас ей показалось, что Лида и вправду бабка – ногами шаркает, сутулится, какие-то на ней вечно нелепые штаны и бейсболки!..

– Пироги ещё поставить нужно, – отозвалась бывшая только что молодой, а теперь ставшая старухой Лидия Витальевна. – Гриш, может, пока самовар поставишь и на речку сходите? Такие погоды стоят!

Агриппина переводила взгляд с одного на другого, прищурилась и сказала, что они вполне могут уехать, если явились не ко времени.

– Дед просил передать приглашение, – уточнила она. – На первое сентября. К нам, в Малаховку. Все свои будут – Маргошка, Мишаня Воскресенский. Бабушка из Карловых Вар наконец-то вернулась! У нас первого сентября всегда большой сбор. Но дед только самых-самых приглашает! Самых близких и любимых!

– Я тоже приеду, – заявил Антон весело.

– А вас мой дед разве приглашал? – удивилась Агриппина.

– Маруся, зови гостей к столу, – хлопотала «бабушка» Лида. – Неси варенье, ягоды. А я сейчас быстренько блинчиков напеку.

– Я помогу, – вступила Агриппина, засучивая рукава. Лидия Витальевна посмотрела на неё. – На самом деле дед меня страшно ругает, что я на журналистику пошла. Он считает, что журналистика – это вообще не профессия, а повар из меня вышел бы классный.

Лидия засмеялась и превратилась из старухи в молодую.

– Ну, посмотрим, – сказала она весело. – А ты как печёшь, на воде, на молоке?…

– Если на скорую руку, то на молоке, конечно, а дрожжевые на воде заводим. У вас такие цветы шикарные, а у нас с бабушкой ничего не растёт. Дед говорит, что мы необразованные, нужно книги читать по почвоведению, там ясно сказано, что под соснами растёт, а что не растёт…

Продолжая говорить, Агриппина следом за тётей Лидой скрылась в доме, а Гриша поволок самовар под уличный кран.

– Ты что, не рада меня видеть? – спросил Антон, подошёл и взял Марусю за руку. – Я думал, ты счастлива будешь!

– Я счастлива, – уныло пробормотала Маруся.

Антон был настолько блестящий молодой человек, да ещё юрист, да ещё выглядел точь-в-точь как те самые, из журналов, что рядом с ним она чувствовала себя убогой замарашкой, и ей было стыдно за дом, за участок, за Гришу и тётю.

В Москве, на работе, всё было чуть-чуть по-другому. Там она старалась принарядиться, как-то улучшиться, немного распрямить плечи, а здесь всё какое-то примитивное, первобытное, и сама Маруся с её забранными в хвост волосами казалась себе такой же примитивной и первобытной.

– Где ты взяла эту подругу? – Антон кивнул в сторону садового крылечка. – Я и не знал, что ты… водишь дружбу с такими людьми!

– Я видела её один раз в жизни.

Антон фыркнул.

– Не выдумывай. Зачем? Она к тебе попёрлась за сто километров, в гости зовёт, а ты чего? Интересничаешь?

Гриша притащил самовар, и Маруся осторожно высвободила свои пальцы из Антоновой ладони.

– Мы что, отсюда будем пить?! – удивился Антон. – Это ж полная антисанитария!

– На кухне есть вода в бутылках, – проинформировал Гриша.

– Нет, а что, в деревнях до сих пор пьют из таких штук? А с желудком потом что делать?

– Понятия не имею, – признался Гриша. Встал на колени и принялся дуть в самоварное днище. Оттуда во все стороны полетела зола. Антон отскочил. На нём были белые льняные брюки.

– Ты думаешь, разгорится? – по-прежнему уныло спросила Маруся у Гриши.

– Там ещё угли тлеют, я посмотрел. Мы его ставили-то недавно.

Из самоварного горла пошёл тоненький дымок, и Гриша стал колоть и по одной опускать в него щепки.

– Там же вода, – издалека предупредил Антон. – В воде деревяшки не горят.

Гриша и Маруся на него оглянулись.

– Марусь, давай корзину с шишками. Видишь, пошёл.

Маруся принесла корзину, которая всегда стояла на поленнице под крышей.

Антон вернулся в шезлонг и наблюдал за их манипуляциями с интересом.

– У вас на кафедре день рождения праздновали, – сказал он. – Меня звали, но я не пошёл. А твоя подруга Наташа, по-моему, на тебя сердится.

– Даша она.

– Когда я стал спрашивать, где этот твой Егорьевск, она слова через губу цедила. Еле добился от неё, как деревня называется! Дальше уже просто было, по навигатору.

– До Егорьевска отсюда ещё километров тридцать в сторону.

– Какая разница! И ты вот тут каждое лето отдыхаешь, да? А на море чего? Я так люблю море! Я без моря прямо болею! Тут же со скуки сдохнешь.

Маруся бросала в самовар шишки, Гриша установил трубу, и из неё сразу повалил густой белый дым.

– Ух ты! – восхитился Антон. – Разгорелось! Там, наверное, не просто вода, а с чем-нибудь, да?

– С керосином, – пояснил Гриша.

– Ну, тогда, конечно, разгорится. Слушайте, что они там так долго, бабуля с Агриппиной? Может, им нужно помочь? – Антон поднялся из шезлонга, посмотрел на самовар и опять восхитился: – Ну просто первобытно-общинный строй, а? Сейчас селфи сделаю, Сеть взорвётся!

Он вытащил мобильный телефон, посмотрел в него, как в зеркало, и стал пристраиваться поближе к самовару.

– Так, так, – приговаривал он. – Только чтоб дым было видно и паровоз этот.

Маруся не хотела смеяться. Вот совсем не хотела! Она почти впала в отчаяние. Только что всё было прекрасно, и они с Гришей – Шерлок и Джон – собирались на речку, и вдруг свалились на неё неожиданные испытания. Нет, она не хотела смеяться. Но, глядя, как Антон, извиваясь всем телом, пытается поймать в объектив телефона себя вместе с ничего не подозревающим самоваром – символом первобытности! – осторожно хихикнула.

Гриша посмотрел на неё и тоже хрюкнул. Антон ничего не замечал. Он фотографировал себя.

– Вот, отлично, и чтоб дрова попали, какая прелесть, дым, дым, ты куда, куда тебя понесло! Дым, ты нужен для красоты! – Он, пританцовывая, задел локтём самоварную трубу, которая с жестяным грохотом обрушилась ему под ноги, изрыгнув на белые льняные брюки облако чёрной сажи.

– Чёрт! – завопил Антон и отпрыгнул. – Чёрт, что такое?!

– Труба упала, – проинформировал Гриша, нацепил рукавицы и водрузил трубу на место.

Антон отряхивал брюки. Тонкая чёрная пыль расползалась по белоснежной ткани всё больше и больше.

– Не трогай! – закричала Маруся. – Что ты делаешь?! Они сейчас все в саже будут!

– Блин, да что ж это за!.. Что за хрень?! Нет, как я в Москву поеду?!

– Вы на машине поедете, – сказал Гриша. – У вас машина исправна?

– Да иди ты в пень! Что теперь делать?!

С крылечка сбежала Агриппина. В руках у неё была большая тарелка с горкой блинов.

– Мы на двух сковородах нажарили, – похвасталась она. – Как там самовар? Антон, вы что, чистили каминные трубы?

– Маруся! – из дома закричала Лида. – Прими у меня сметану и варенье земляничное!

Маруся забежала в дом и тут только захохотала.

– Ты что? – озабоченно спросила тётя, подавая ей холодную тяжёлую крынку. – Это кто такие? Первый раз вижу!

– Агриппина – внучка профессора Астрова, – сказала Маруся. – Мы с ней недавно познакомились. Антон из нашего университета, только он юрист.

– Он твой кавалер? – осведомилась Лидия. – Или он кавалер этой профессорской внучки?

– Тётя, что ты?! Разве он может быть моим кавалером?!

– Не размахивай сметаной, выронишь. А почему он не может быть твоим кавалером?

Маруся закатила глаза.

– Да мы об этом с тобой уже говорили! Это совершенно другие люди, с другой планеты! Ты посмотри на него!

– Смотрю. Хлыщ какой-то. И, по-моему, не очень умный.

– Сама ты, тётя… ничего не понимаешь!

– Где мне.

– Он на все выставки ходит, в «Гараж» и на «Красный Октябрь»…

– По кондитерской части? На фабрику?

– Тёть, там сто лет нет никакой фабрики! Там крутые выставочные залы, галереи, там коцептуальные группы выступают! Вообще это модные, хипстерские места!

– И ты с ним в эти места ходишь?

– Ну что ты, тётя, – Маруся даже развеселилась. – У них свои девушки, у таких молодых людей. Вроде Агриппины.

– Не знаю, куда твоя Агриппина ходит, а блины она ловко жарит. Видно, дедушка с бабушкой у неё порядочные люди.

– Тётя, какое отношение порядочность имеет к блинам?!

– Самое прямое, – отрезала Лидия Витальевна. – Значит, не тунеядку вырастили, которая только делает вид, что в современном искусстве разбирается, а человека приспособленного.

– Почему… делает вид? – спросила Маруся озадаченно. – Может, на самом деле разбирается!

– Чтоб в искусстве как следует разбираться, – сказала тётя и захлопнула дверь холодильника, – нужно, дорогая моя, хорошее образование иметь! Нужно сначала византийское искусство изучить, потом греков, потом Средневековье от начала до конца, и не только Брейгеля с Босхом, их все знают, но и посложнее кого-нибудь. Ну, Рафаэля, Караваджо мы пропускаем, это даже не первый класс, это подготовительная группа. А уж потом библейские сюжеты, романтизм, реалисты всех возможных школ, авангард, абстракционизм, и ещё когда-а-а мы до современного искусства доберёмся! Самовар выкипит весь. Пойдём.

Маруся проводила тётю Лиду глазами, потом поскакала за ней:

– Тёть, ты что, разбираешься в искусстве?!

– Я? – удивилась Лидия Витальевна, напяливая уличные шлёпанцы. – Нет, конечно. – И закричала: – Гриша, самовар вскипел?! Агриппина, заваривай чай!

Они пили чай с блинами, и профессорская внучка всё подпускала Антону шпильки по поводу его штанов, а тётя Лида предлагала принести с чердака дедушкины брюки.

– В деревне разве можно ходить в эдаких шальварах и штиблетах? У нас тут кругом трава, земля, запачкаться раз плюнуть, попроще надо что-нибудь.

Антон сначала дулся, а потом углубился в свой телефон, повеселел и стал показывать селфи с самоваром. Селфи вышли замечательные, особенно дым. Он очень натурально валил из трубы. Антон ещё раз сказал, что «это взорвёт Сеть». Чаю он не пил, цедил воду из бутылки, а когда заглянул Агриппине в кружку и спросил, почему в чае не плавают щепки и угли, Лидия Витальевна объявила, что пора на речку.

– Вы идите, а вечером мы шашлык пожарим. Гриша вчера такую шейку привёз, хоть сырой ешь!

– Сырую свинину есть нельзя, – перепугался Антон. Он на самом деле не знал, чего от них можно ждать – дикие люди в диких местах, понесло красотку Агриппину к дикарям! – Только говядину, и только особых сортов!

– А, – протянул Гриша, – тогда мы сырую не будем.

Красотка Агриппина почему-то засмеялась и сказала, что, пока Маруся будет мыть посуду, она шашлык замаринует.

– Только я по-старинному мариную, без глупостей, – предупредила она. – Никаких кефиров и майонезов! Соль, перец, травки всякие. Меня так академики-грузины научили. У деда много друзей-грузин. И все почему-то академики!

– Ты, Грунечка, как хочешь, так и маринуй, – сказала Лида, и Маруся поняла, что профессорская внучка покорила тётино сердце навсегда.

На кухне, когда девушки остались вдвоём, Агриппина озабоченно спросила, не слишком ли она некстати.

– Да, конечно, кстати! – воскликнула Маруся почти искренне.

– А ничего, что я этого придурка с собой привезла? Я была без машины, она в сервисе чего-то застряла. Там запчастей каких-то ждут, а дед считает, что моя безопасность – самое главное! А этот придурок и говорит: я вас подвезу! Я ленивая, ты же знаешь! И в городе сидеть неохота, а в Малаховке нету никого, дед с бабушкой в Стокгольме. У деда там конференция. Он бабушку взял, а меня отказался.

– Почему не взял?

Агриппина резала розовое мясо аппетитными толстыми кусками и махнула рукой с зажатым в ней ножом.

– Я в Италии уже была этим летом. Дед считает, что туда-сюда без толку раскатывать не годится. Отдохнула за границей – и на дачу. Там всегда дел полно! Ты же знаешь моего деда! Он у нас строгий, но справедливый. Вы первого-то приедете?

Маруся расплылась в улыбке. Это было так заманчиво и… шикарно – отмечать начало учебного года на профессорской даче в Малаховке среди интересных и важных людей!

– Я не знаю, – сказала она. – Я бы с удовольствием, спасибо. Надо у Гриши спросить, вдруг он не может.

– Да, конечно, он сможет, – уверенно заявила Агриппина. – Как ты скажешь, так и будет, по нему всё видно! Он с тебя глаз не сводит!

– Гриша?!

– Или его переименовали в Васю?

– Агриппина, он просто мой друг детства.

– Называй меня Груней. А просто друг детства не может в тебя влюбиться? И не сводить с тебя глаз? Это разве запрещено законом?

– Ты всё выдумываешь, – сказала Маруся, перемывая под краном чашки.

– Дед, значит, тоже всё выдумывает, – согласилась Агриппина. – Он мне тогда сказал: какая прекрасная пара! Вот у тебя вечно в кавалерах какие-то обмылки, а тут сразу видно, что у ребят всё хорошо и сами молодые люди достойные. А если он тебе не нужен, так и скажи, я его себе заберу. Он мне подходит. – Маруся вытаращила глаза. – Дай мне соль. У вас есть крупная?

– У нас сколько угодно крупной соли, мы только что закрывали огурцы.

– Я купальник с собой взяла. Он в машине, надо достать.

– В Северке вода очень холодная. Зато она чистая, наша речка. И даже бобровая плотина есть!

– Покажешь?

– Покажу, – обрадовалась Маруся. – Только нужно обуваться, до неё в босоножках не дойдёшь.

– Дашь мне кеды? Или сапоги резиновые?

Когда они вышли на улицу, Маруся обнаружила, что случилось самое страшное – Гриша раскочегаривал мотоцикл. Антон издалека фотографировал его на телефон, но не приближался. Гриша ногой дёргал стартёр, мотоцикл взвывал и глох.

– Гриша! – закричала Маруся с крыльца и топнула ногой, но за грохотом её не было слышно. – Гриша, остановись!

В это самое время мотоцикл наконец «взял», изрыгнул дым, затарахтел и затрясся.

– Мы что, – перекрикивая шум, в ухо Марусе закричала Агриппина как будто в ужасе, – на нём поедем?!

– Нет!!! – проорала в ответ Маруся. – Ни за что на свете!!!

– Как?! Почему?!

– Гриш, выключи ты его, ради бога!

– Зачем?! Поехали! На речку только на нём и проедешь! Или пешком?! – проорал Гриша.

– Я не хочу пешком! – завопила Агриппина. – Я хочу на мотоцикле с коляской! Это мечта всей моей жизни! У деда с бабушкой такой был!! Можно я в коляске поеду?!

Мотоцикл тарахтел, тётя Лида смеялась, Гриша уселся за руль, а профессорская внучка взгромоздилась в коляску. Маруся и Антон оказались словно по другую сторону невидимого барьера.

Гриша газанул, описал круг по двору – счастливая Агриппина тряслась и подпрыгивала в коляске, – тётя откатила воротину, чтобы мотоцикл выехал.

– Маруська, садись! Давай, давай!..

Она в нерешительности приблизилась.

– Я на этой тарантайке никуда не поеду! – прокричал Антон, делая шаг назад, как бы из опасения, что его засунут в мотоцикл насильно. – Это даже не смешно! Это даже показать никому нельзя!

Маруся бросилась вперёд, перекинула ногу, устроилась на сиденье и обняла Гришу за талию.

– Вы езжайте, а я молодому человеку покажу дорожку! – И тётя Лида махнула рукой.

– Э-эх! – крикнул Гриша залихватски, мотоцикл наддал и покатил.

Марусе показалось, что покатил он очень быстро, ей даже страшно стало, тёплый августовский ветер засвистел в ушах. За ними по дороге клубилась пыль, Агриппина придерживала на голове каску Марусиного деда, которую напялила тут же, как только оказалась в коляске, и громко пела «Широка страна моя родная!». Они выехали на опушку, и Гриша повернул в лес. Дорога сразу стала мягкой, пыль пропала, колёса катились по примятой траве. Стало попрохладней, и запахло цветами, листьями, грибами.

– Какая красота! – придерживая каску, громко восхищалась Агриппина. – Марусь, я у тебя жить останусь! Тут наверняка грибов полно! У нас в Малаховке никакого леса нет, весь давно свели и домами застроили! Как я люблю лес!

Они выкатились на пригорок с залитой солнцем макушкой, а внизу, в лопухах, лежала плотная тень. Здесь было много цветов и просторно стояли берёзы.

«…Как я люблю лес», – подумала Маруся.

Примятые колеи сбежали с пригорка, и некоторое время они ехали в тени под соснами. Они как будто очутились внутри огромного орга2на – сосны были янтарными, почти прозрачными посередине и тёмными там, откуда поднимались, а поднимались они из плотного зелёного мха, казавшегося бесконечным. Кое-где на зелёном виднелись яркие акварельные кляксы – разноцветные шляпки сыроежек.

Даже Агриппина притихла и ничего не говорила.

Теперь катились по толстой подушке из иголок, в воздухе сильно пахло хвоей.

Потом начались кусты бузины и заросли брусничника, они выехали на берег неширокой и быстрой речки. Этот берег был пологий, вдоль него стояли серебристые ивы, а противоположный – высокий, изрытый ласточкиными гнёздами.

Впереди показался маленький пляжик с белым песком, и Гриша заглушил мотор.

– Вот счастье-то, – говорила Агриппина, выбираясь из коляски. Гриша взял её за руку, помогая вылезти, и Маруся вдруг подумала: а что, если Агриппина заберёт его себе? Она ведь так и сказала!..

…Если он тебе не нужен…

…Как это может быть? Как может быть, что ей, Марусе, не нужен Гриша?! Что она тогда будет делать? Как жить? Она же останется совсем одна! Нет, папа и тётя останутся тоже, но это совсем другое.

…Ей никогда в голову не приходило, будто может когда-нибудь случиться так, что Гриша пойдёт своей дорогой, а она своей. А поезд пойдёт своей – как всегда, ей подумалось несуразное. Гриша был частью её жизни – привычной, иногда удобной, иногда раздражающей, но всегда постоянной. Он никогда и никуда не мог от неё деться! Он оказывается рядом всегда. Вполне можно подыскивать себе кавалеров, сетовать на то, что их нет, строить глазки Антону, всё это время зная: Гриша есть и он рядом.

Шерлок и Джон всегда вместе!..

Ну, не всегда и не до конца вместе, но… но…

Какой-то человек проехал по пригорку на мотороллере, Маруся оглянулась и сбилась с мыслей.

Этот человек на мотороллере почему-то показался ей зловещим. Она проводила его глазами.

Ясно одно: Агриппине она Гришу не отдаст. Она сама ещё как следует не знает, что с ним делать, но не отдаст.

…Или знает и просто притворяется? Перед самой собой притворяется?…

– Я каждое утро купаюсь, – говорил Гриша, прыгая на одной ноге и стаскивая джинсы. – Вода холодная, но, если быстро плавать, ничего.

– Быстро плавать – это как? Как Майкл Фелпс? – спросила Агриппина.

Она расстелила захваченный из машины коврик и клетчатый толстый плед – всё было новое, добротное, английское, расстегнула платье, как будто вышла из него. Маруся вздохнула и отвела глаза. Агриппина была вся загорелая, стройная, золотистая, ровная и длинная.

…Какой-то ужас и вселенская несправедливость.

…А вдруг Гриша сам захочет, чтобы Агриппина забрала его себе?! Если ей, Марусе, нравятся молодые люди «из журналов», почему Грише не могут нравиться такие девушки?! Их красота безусловна и безупречна, в них нет изъянов, они состоят только из совершенств, как будто собраны из материалов самого высшего качества!.. Агриппине даже украшать себя не надо. Ей не нужны косметика, драгоценности и наряды. Она и без них так прекрасна, что глаз невозможно оторвать.

– Что ты на меня смотришь? – осведомилась у неё профессорская внучка. И нахмурилась: – Со мной что-то не так?

Маруся пожала плечами. Она уже была совершенно уверена, что Гриша уедет вечером в Москву с Агриппиной. Тем более Груня в полном восторге от его дурацкого мотоциклета!

…Вот тебе и Шерлок с Джоном. Выходит, это их последнее дело?…

– Ты обещала мне бобровую плотину показать, – напомнила Агриппина.

– Это дальше по ручью.

– Сходим?

Маруся опять пожала плечами. Никуда ей не хотелось идти с Агриппиной! С ней теперь везде будет ходить Гриша.

…Ну и ладно. Ну и пожалуйста!

Снимать юбку и кофту при таком совершенстве профессорской внучки, демонстрировать старенький купальник было никак невозможно, и Маруся села в песок прямо в чём была. Песок оказался тёплым, приятным.

Гриша подошёл и сел рядом.

– Вон там мы прыгали, помнишь? – Он показал рукой, и Маруся чуть не заплакала. Она изо всех сил прощалась с ним, отпускала его, а он ничего об этом не знал. – А ещё ты на тот берег за бабочкой поплыла! Плавать не умела, зато очень хотела бабочку поймать!.. И поплыла! Родители, как увидели, перепугались, твой отец сразу в воду кинулся – тебя спасать. А ты доплыла и на тот берег вылезла.

Маруся покивала.

– Только бабочки все улетели, и ты потом весь день ревела, – добавил Гриша.

Она опять чуть не заревела.

– Марусь, ты чего сидишь? – спросила Агриппина разнеженным голосом. – Давай позагораем немножко. А потом быстро поплывём, как Майклы Фелпсы!..

– Я сейчас, – сказала Маруся и поднялась. – Только погуляю немножко. Вы… загорайте.

– Ты куда? – удивился Гриша.

– Да-а-а… – Она ничего не могла придумать!.. – Пойду сыроежек соберу. Сыроежки с картошкой – очень вкусно!

– Марусь, давай на обратной дороге лучше! И они небось все червивые, август же!

– Я хороших соберу.

Ничего перед собой не видя, думая только о том, что нет больше никаких Джона с Шерлоком и Гриши с Марусей, она зашла в лес и стала подниматься на пригорок. В речке шумела вода, и слышно было, как Гриша и Агриппина разговаривают. Только слов не разобрать.

Из-за поворота вынырнул человек на мотороллере, оглянулся по сторонам и покатил прямо к Марусе. Она всё смотрела под ноги на жёлтые иголки. Он подкатил, спрыгнул с мотороллера, выдернул непонятно откуда железяку и коротким сильным движением стукнул Марусю по затылку.

Она ахнула и неслышно повалилась на иголки.

Он ещё оглянулся – никого не было видно, – прислонил к дереву свой транспорт, поднял под мышки бездыханную Марусю и сноровисто перевалил её через широкий багажник. Подумал, не привязать ли, и решил, что, если понадобится, привяжет потом, подальше. Марусины ноги и руки волочились по земле, но человек не обращал на это внимания.

Налегая на руль, он ходко повёл мотороллер по дороге, а потом, когда кончились мох и папоротник и началась твёрдая, усыпанная хвоей земля, свернул в лес.

Когда он свернул с дороги, его заметил Антон и очень удивился. Он некоторое время постоял, глядя ему вслед, а потом пошёл вниз к реке, которая была уже совсем рядом. Откуда-то взялись комары, и он сломал ветку бузины, чтобы от них отмахиваться.

Через полчаса Гриша начал беспокоиться, а минут через сорок отправился Марусю искать.

– Может, она домой вернулась? – предположила сонная Агриппина. Она дремала на своём клетчатом пледе, рядом, растянувшись, спал Антон. – Набрала сыроежек и решила их отнести? Здесь же всё близко, да?

– Да, – согласился Гриша.

Возвращаться домой Марусе было совершенно незачем, да и не ушла бы она просто так, не предупредив его! Что-то сильно её расстроило, и Гриша подумал, должно быть, она расстроилась из-за того, что Антон застал её в таком… непрезентабельном деревенском виде. Девчонки такие странные! Вечно им кажется, будто они плохо выглядят, как-то не так одеты, причёсаны не слишком хорошо, и – главное! – не на шпильках. Вот когда они не на шпильках, значит, всё плохо. Гриша ничего не понимал в красоте шпилек и однажды даже спросил, в чём тут дело. Маруся долго и нудно толковала что-то про тонкость щиколотки, про лёгкость походки, про устремлённость ввысь… Грише быстро надоело слушать, и он сказал, что читал однажды в научно-популярном журнале, что самка павиана, когда хочет понравиться павиану-самцу, ходит перед ним на цыпочках, и шпильки, видимо, это что-то оттуда.

Маруся тогда разобиделась и сказала, что больше ни за что не станет с ним разговаривать, как с нормальным человеком.

Вспомнив про павиана, Гриша улыбнулся. Некоторое время он ходил между соснами и звал:

– Ма-ру-ся! Ма-ру-ся-я-я!..

Но никто не откликался, только высоко-высоко шумел ветер, и янтарные стволы, похожие на органные трубы, качались величественно и неторопливо.

Гриша беспокоился всё сильнее.

Он сбегал к бобровой плотине и там тоже покричал – никого и ничего, – вернулся на пляж, но Маруся там не появлялась.

Агриппина уже не дремала, а сидела на пледе и смотрела встревоженно. Антон кидал в быструю речку камушки.

– Я в воду зашёл, – сказал он, едва завидев выскочившего из лесу Гришу, – она ледяная! Вы как хотите, а я купаться не стану!

– Не возвращалась Маруся, – проинформировала Агриппина. – Да подожди ты психовать, дома она, скорее всего!

Гриша завёл мотоцикл, сказал, что сейчас вернётся, и напрямик, через горушку, поехал в деревню. Мотоцикл натужно ревел, но всё же горку одолел.

Тётя Лида, собиравшая в кустах смородину, сказала, что Маруси дома нет, с речки она не приходила.

Тут Гриша растерялся.

…Что-то случилось. Причём только что, совсем недавно, у него под носом, а он проглядел, пропустил. Просто так потеряться Маруся не могла – всё же они выросли здесь, и окрестные лесочки были исхожены вдоль и поперёк!.. Кроме того, Маруся никогда не уходила одна. Вообще по одному в лес ходить было не принято, несмотря на то что заблудиться всерьёз в нём довольно сложно – с двух сторон автомобильные дороги, с третьей – деревня. Впрочем, лес был велик, и лоси в нём водились, и кабаны, ходили слухи, что и медведь перебрался с той стороны однопутки, по которой когда-то бегал дизелёк с торфяных разработок.

Вновь усевшись на мотоцикл, Гриша обнаружил, что у него мокрые ладони, и по очереди старательно вытер их о джинсы.

Тётя Лида так и осталась в смородине, взявшись рукой за сердце, а он вернулся на речку.

Агриппина уже давно оделась и свернула свои пожитки, Антон ходил вдоль берега и спрашивал, почему это ласточки живут в земле в каких-то дырах, а не в гнёздах. В итальянских фильмах ласточки живут в гнёздах под потолком старых палаццо.

– Нужно искать, – сказал Гриша. – Дома её нет. Поедем?

– И не возвращалась? – глупо спросила Агриппина. Понятно было, что не возвращалась!

– Из-за чего сыр-бор? – Антон, рассматривая ласточкины гнёзда, пожал плечами. – Чего вы переполошились-то?… Ну, погуляет, придёт, она же взрослая тётенька!..

– Поехали, – повторил Гриша и опять вытер ладони о джинсы. Сердце у него сильно колотилось, мешало дышать. Он всё старался вздохнуть поглубже.

– Да зачем?! Может, у неё тут местный парубок завёлся и она с ним… как это говорят… гуляет, вот! На танцы в соседнюю деревню ушла! Я однажды кино смотрел какое-то доисторическое, типа восемьдесят пятого года или семьдесят второго, так вот, там по сюжету…

– Ты остаёшься? – перебила его Агриппина.

Она уже устроилась на сиденье за Гришиной спиной.

– Да еду, еду!.. Позагорать не дали, черти!..

Марусю искали до вечера и без толку.

Постепенно к поискам подключились все, кто мог передвигаться, а один из соседей, у которого был трёхлетний малыш, ушёл в лес, посадив малыша в рюкзак. Саня на Гришином мотоцикле – его собственная машина с порванными колёсами была на приколе – поехал по дорогам в надежде, что Маруся может выйти в другую сторону. Прокопенко-супруг тоже поехал, сказав, что в лесу от него толку мало, он ничего не видит, а Прокопенко-супруга присоединилась к женщинам, которые вереницей пошли от деревни вдоль реки. Приехавшие из егорьевского «убойного отдела» тоже отправились, и участковый.

Лидия Витальевна осталась дома – её не держали ноги, идти она не могла. Илья Семёныч велел ей караулить и звонить, если Маруся вдруг вернётся. И Антон остался. Он сказал, что глупо искать человека, который, скорее всего, просто ушёл на прогулку. Он сказал: может, у человека есть свои дела, и вообще все они – свободные личности и могут гулять где хотят.

Участковый Илья Семёныч посмотрел на него странно, как будто собирался дать подзатыльник, но раздумал.

Вечер наступал тёплый, августовский, синий, с плотными тенями – в тени земля сразу становилась холодной, а трава влажной, – но Марусю найти не могли.

Лидия Витальевна стояла у ворот и смотрела в лес, не отрываясь, только иногда забегала в дом, чтобы накапать себе ещё валокордину. Телефон она прижимала к груди, но что от него толку!.. Сначала из-под горушки звучали голоса, но постепенно стали удаляться и наконец стихли совсем. Лидия подумала, что Маруся пропала, и эти люди, которые стараются её выручить, все пропали тоже, всех поглотил туман, поднимавшийся от реки. Туман показался ей зловещим – плотным, глухим и холодным, как мокрая вата.

– Парень, – сказала она Антону, в очередной раз пробегая мимо него за валокордином, – видишь, все в лес ушли! И ты пошёл бы. Может, найдёшь её!..

– Да она не иголка в стоге сена, – бодро отвечал Антон, покачиваясь в гамаке, – вот помяните моё слово, сама найдётся! Придёт, никуда не денется.

Ему хотелось есть, и он всё время помнил, что Агриппина мариновала к вечеру шашлык. Он хотел было спросить, когда будет шашлык, но постеснялся – тётка уж больно распсиховалась, неудобно спрашивать.

Уже почти стемнело, когда вернулись Гриша и Агриппина.

– Ну?! – едва увидев их, крикнула Лидия Витальевна, и Гриша издалека покачал головой.

– Мне бы штаны какие-нибудь и куртку, что ли, – тяжело дыша, сказала Агриппина и присела на пень. – В платье далеко не уйдёшь. И дайте попить, а?…

Весь подол её цветастого платья был мокрый, сплошь залепленный зёрнышками травы и репейными колючками, исхлёстанные травой ноги горели. Один о другой она стянула кеды, сползла с пня и села на землю, привалившись к забору спиной.

– Агриппина, ты же умная девушка, – сказал Антон, подавая ей стакан с водой. – Ну, тебя-то куда несёт? Маруся наша здесь живёт, всех знает, у неё, может, романтическое свидание на пригорке! А ты тоже… втягиваешься в коллективное безумие. Лучше в Москву поедем! Посидим где-нибудь, поболтаем, время не позднее, и завтра выходной! Ну что? Ты опять, что ли, в лес сейчас кинешься?

– Я буду искать Марусю, – сказала Агриппина и облизнула губы. – Она пропала. Мы должны её найти.

– Да придёт она, вот увидишь!..

– Хозяева! – закричали с другой стороны дома. – Есть кто?

Лида выронила свой валокордин и бросилась на голос, Гриша загремел сапогами по крыльцу, а Агриппина стремительно поднялась.

Из-за дома вышел высокий мужик в камуфляжных штанах, на первый взгляд совсем незнакомый.

– Здорово, хозяева, – сказал он громко. – А чего это у вас словно вымерли все? Или сегодня кино новое в клубе показывают?…

– Не нашли? – выдохнула Лида. Она уже всё поняла, но ещё надеялась.

Мужик помедлил.

– А чего искали?

– Маруся у нас пропала, – объяснил Гриша, подошёл и сунул мужику руку. – Ещё днём. Сказала, что сыроежек наберёт, и с тех пор её нет. Мы ищем.

– Константин, – ни с того ни с сего представился мужик. – Меня вот… Григорий в гости приглашал. Я и пришёл.

Лида кивнула, села на чурбак и закрыла лицо руками.

Мужик прошагал к столу, поставил на лавку рюкзак, в котором отчётливо звякнули бутылки, огляделся по сторонам и тоже уселся на чурбак, уперев в колено руку.

– Излагай, – велел он Грише. – Всё подробненько.

– Мы на речку поехали, – издалека сказала Агриппина. – Искупаться хотели!

– Мы – это кто? – перебил мужик.

– Маруся, Груня и я, – хмуро сообщил Гриша. – Да мы побыли-то там от силы минут десять. А потом она решила не купаться, а пойти за сыроежками.

– Поссорились?

– Нет, – возразил Гриша. – Никто не ссорился! Просто она сказала, что не хочет купаться! И ушла.

– Так, а после чего?…

– Потом почти сразу пришёл Антон. Мы на мотоцикле приехали, а он пешком пришёл. – Гриша подбородком показал, кто такой Антон. – Ну, и через полчаса, может, минут через сорок я побежал Марусю искать. И с тех пор её нет.

Константин немного подумал.

– Вы были на том пляже, где белый песок?

Гриша кивнул.

– А ты, парень, с горки шёл?

– Да, – подтвердил Антон, насторожившись. Что-то в тоне камуфляжного показалось ему странным.

– У нас ведь утром человека убили, – негромко сообщила Лида, Константин повернулся к ней. – Маруся хотела сразу в Москву уехать, а я её остановила…

И она заплакала, тяжело, навзрыд, прижимая кулаки к лицу. Агриппина ахнула. Антон попятился.

Константин посмотрел на Гришу:

– Кого у вас убили?

– Валерика, – объяснил тот, морщась. – Который возле магазина буянил.

– Да знаю я Валерика вашего как родного, – сказал Константин. – Допрыгался, значит, сволочь. Ну, упокой его Господи, как говорится.

– И убийца… где-то… здесь ходит, – проикала Лида. – И Маруся про… пропала!.. Ночь уже почти… А я её остановила! Она ведь в Москву хотела, а я… А теперь нет её…

Они рыдали уже обе – Агриппина тоже заплакала.

– Ну, ну, – негромко сказал Константин, и они как-то моментально примолкли. – А ты, парень, если с горки шёл, должен был её увидеть. Ну, если она от пляжа-то поднималась! На тот берег она ж не перелетела! Там лес такой, что всё далеко видать! Вон Григорий говорит, ты сразу подошёл, как она ушла, Маруся-то! Ты её видел?

Антон подумал, что дело принимает, пожалуй, неприятной оборот.

До этого ему всё было понятно и ясно как день: Марусин деревенский жених возревновал её к городским приятелям, к их машинам, нарядам, к их веселью и свободе, и вообще… Короче, в нём взыграла классовая ненависть. У первобытных ненависть выражается очень просто: бабу нужно приструнить, а конкурентов избить. Антон однажды смотрел такой замшелый фильм – там на деревенских танцах подрались парни, как раз из-за какой-то кисули, то ли учительницы, то ли библиотекарши. Деревенский кавалер залепил Марусе в глаз и увёз её от конкурентов подальше. Возможно, сейчас в своей деревне он собирает таких же дружков-алкоголиков, чтобы отомстить свободным и красивым городским людям и их машинам. Вообще-то давно пора в город уехать, только Агриппина всё тянет, а уехать без неё Антон не мог, у него имелись на неё виды. Но он ничего не знал об убийстве! Оказывается, первобытность здесь зашла совсем далеко, питекантропы убивают друг друга.

Нет, нужно уезжать прямо сейчас, сию секунду. Уезжать, ни во что не вмешиваясь, ещё не хватает! Если профессорская внучка заартачится, придётся ехать без неё.

У Антона сделалось озабоченное лицо, он похлопал себя по карманам, проверяя автомобильные ключи.

– Я прошу прощения, – начал он деловито, – но нам давно пора в город. Агриппина, я тебя жду в машине. Как раз пока она прогреется…

И он пошёл к воротам. Константин переглянулся с Гришей и поднялся с чурбака. Чурбак, покачнувшись, повалился набок.

– Парень, ты куда помчался-то?! В какой город тебе понадобилось?! Ты на взгорке Марусю видел, когда на пляж шёл, или нет?

– Я ничего и никого не видел.

Антону оставалось-то всего ничего – прошмыгнуть до ворот, прыгнуть в машину и запереться на все замки. Спасение было совсем близко, но спастись ему не удалось.

Константин – даром, что огромный, как кабан-секач! – в секунду оказался рядом с ним и легонько взял Антона за грудки. Затрещала тонкая ткань рубашки.

– Говори, чего видел, – мягко попросил Константин. – Быстро говори и чётко, чтоб мы поняли.

Совсем рядом с собой перепуганный Антон видел свинцовое лицо и бесстрастные, как у ящерицы, глаза, чувствовал чужой, отвратительный, опасный запах.

– Отпустите меня, – на всякий случай сказал он и чуть-чуть шевельнулся. Ни слова не говоря, мужик взял его за горло и подержал.

– Видел я её, – задыхаясь, сказал Антон, когда тот ослабил хватку и стало можно говорить. – Ну и что?! Ей какой-то парень по морде съездил, посадил на скутер и увёз. И что из этого?! Я ей что, нянька?!

– Ка… какой парень? – пролепетала подскочившая Лидия Витальевна. – Что ты говоришь?…

– Я не знаю! Я их тут никого не знаю и его видел только со спины!

Константин свободной рукой перехватил Лиду, которая бросилась на Антона, и тут Гриша подоспел, оттащил её.

– Почему Маруся не кричала? На помощь не звала?

– Так она это… – Антон сглотнул. – Она, по ходу, без сознания была. Он её через сиденье перебросил и повёз.

– Понятно, – почти нежно сказал Константин. – Скутер – это, стало быть, мотороллер. Он его что, не заводил?

Антон помотал головой – нет, не заводил.

– Мы бы мотороллер услышали, – подал голос Гриша.

– Не факт. От речки ничего не слыхать, шумит она. И куда он мотороллер покатил?

– Налево, – закричал Антон, постепенно обретавший почву под ногами, – там дорога вниз идёт, а потом он в лес свернул! Я тут при чём?! У неё какие-то разборки с хахалем, а я что должен? Вмешиваться?

– Если вниз и от речки, значит, в сторону Ёлкина, – проговорил Константин и отпустил Антона. Тот стал торопливо заправлять вылезшую рубаху в брюки, руки у него тряслись. – Там только по старой дороге и можно проехать, ниже бурелом, никакой мотороллер не пройдёт. Когда-то по ней с лесопилки ездили. Тебя как звать-то? – вдруг обратился он к Лидии Витальевне. – Ты, Лидочка, кончай рыдать и звони ментам. Участковому звони, пусть они к старой лесопилке, ёлкинской, подгребают. Гриш, а мы с тобой напрямую сбегаем, тут недалеко. Хорошо бы транспорт какой, но темно уже, по лесу ни на чём не проедешь…

Гриша кивнул. Он сбросил сапоги и обувался в высокие ботинки на шнуровке.

– Агриппина, – сказал Антон бодро, – нам в Москву пора возвращаться. Они тут без нас разберутся, ты же видишь! Они всё здесь знают, лесопилки всякие, дороги!

Гриша потопал ногами, проверяя, хорошо ли сели ботинки.

– Гриша, – осторожно сказала Лида, как будто предупреждая.

Но было поздно.

По-звериному рыча, Гриша прыгнул на Антона, ударил его в лицо, моментально сбил с ног. Антон катался по земле и выл. Агриппина смотрела в сторону. Лидия тыкала в кнопки мобильного телефона. Константин наматывал на локоть какую-то толстую верёвку. Гриша бил Антона какое-то время, потом Константин сказал:

– Ну всё, хорош. Поучил малость, и достаточно. Пойдём, стемнеет сейчас совсем.

Гриша ещё пнул Антона в бок, вопреки всем правилам – лежачего бить не полагается, – плюнул в него и ушёл следом за Константином.

– Илья Семёныч, – говорила в трубку Лида, – тут наши на старую лесопилку побежали, на ёлкинскую. Может, Маруся там! Просили вам передать! Слышишь, Семёныч?! Да, да, туда!..

Она сунула телефон в карман, обошла лежащего посреди двора Антона и сказала Агриппине будничным голосом:

– Пойдём, девочка, я тебе одеться дам. Видишь, как холодает.

Ночной лес казался страшным и незнакомым, шумел и вздыхал тревожно, Гриша то и дело натыкался на ветки и попадал в кусты, казавшиеся непролазными, и очень отставал от Константина. Ориентироваться в темноте он не умел, а они несколько раз меняли направление.

– Здесь напрямую недалеко, – тяжело дыша, говорил впереди Константин. – Если мы правильно думаем и он её на лесопилку уволок, сейчас найдём, ничего!..

Гриша молчал, стиснув зубы. Он отлично понимал, что найти они могут Марусин труп.

Грише казалось, шли они очень долго, и ещё он думал, что в лесу почему-то не слышно голосов и не видно людей, хотя все ушли на поиски. Где-то здесь люди, и они ищут Марусю!..

Вдруг деревья расступились, и открылось залитое луной пространство – они как будто на другой планете оказались. Кругом в беспорядке навалены какие-то брёвна, в широких лужах стояла вода, хотя лето было очень сухое и по всей области горели леса. Иногда тянуло дымом дальних пожаров.

Константин замедлил бег, потом совсем остановился и стал оглядываться.

– Что? – спросил подбежавший Гриша.

– Вон сторожка! Да подожди ты, парень, не трясись!

И вправду, на краю этой незнакомой планеты чернел домишко с провалившимися окнами, как будто зубы были выбиты. Они подбежали, но в сторожку Константин Гришу не пустил.

– Я вперёд, – сказал он, и Гриша не посмел ослушаться.

Он сел под стену, сунул в ладони колючее горящее лицо, и его вдруг удивило, что он всё ещё в очках.

В сторожке что-то двигалось, шуршало, сопело, и вдруг громко заплакала Маруся.

Гриша вскочил и постоял, закрыв глаза.

Она плакала.

– Маруська! – заорал он и полез в сторожку. – Это я, Гриша!.. И Костя!!! Маруська, это мы! Ты жива?!

– Тихо-тихо-тихо, – быстро проговорил Костя и, сильно толкнув Гришу, вынес Марусю на улицу. Здесь было намного светлее.

Он посадил её на какое-то бревно и стал быстро ощупывать. Она плакала и икала.

– Маруся! Маруська! Ты нашлась!

– Я… ничего, Гриш, испугалась только очень. И голова болит. Вот здесь, потрогай…

Он что-то потрогал. Там, где он трогал, Маруся была живой и тёплой.

– Ничего, ничего, – приговаривал Костя, – сейчас наши подгребут, домой отправимся. Кто хоть тебя ударил-то, видела?

Маруся замотала головой, охнула и схватилась за Гришу.

– Гришка, – проикала она, – как я испугалась! Как хорошо, что ты меня нашёл, как я тебя люблю, Гришка!

– И я тебя люблю.

– Я очнулась, никого нету, и руки связаны, и ноги… Я кричала-кричала, голос сорвала, а потом плакала всё время. Там, наверное, тётя с ума сходит.

– Да уж сошла! – сказал Константин как будто весело. – Всей деревней ищут тебя, красавица!

Маруся изо всех сил обнимала Гришу и всё плакала и плакала, в конце концов Костя сказал, что непонятно, как в ней, такой махонькой, столько воды помещается, и она засмеялась.

Где-то вдалеке, на той, другой планете, с которой они свалились на эту лунную поляну, родился натужный глухой звук. Он медленно нарастал, приближаясь.

– Ну, слава те господи, добрались, – под нос себе пробормотал Костя. – Давай поднимайся, ноги-то разомни малость.

Гриша поставил Марусю на ноги, но она сразу же села обратно на бревно.

– Походи, походи, – велел Костя. – Понятное дело, всё затекло, считай, весь день пролежала, верёвками перетянутая!

– Как сюда можно подъехать? – спросил Гриша. Ему трудно было дышать, звенело в ушах, и спрашивал он, потому что боялся упасть в обморок. Он всерьёз этого боялся – постыдного дамского обморока на глазах у Маруси и Кости. – Откуда дорога, кругом же бурелом?…

– Так то с нашей стороны бурелом, парень! А от речки тропинка идёт, по ней, видать, этот… похититель свой мотороллер и протащил. А с той стороны старая дорога от лесопилки. Она, конечно, заросла малость, но проехать можно. Да вон они!..

По стволам деревьев заплясали длинные лучи, казавшиеся дымными от поднявшегося тумана, двигатель зарычал совсем близко, и на поляну, ставшую от электрического света абсолютно тёмной, припрыгал «газик».

– Жива?! – закричали из «газика».

– Жива, жива, – прокричал в ответ Костя. – Давай, Гриш, ты с левой стороны, я с правой, как в кино раненых носят, видел?

Подхватив Марусю, они в два счёта доволокли её до «газика». Она жмурилась от света, отворачивалась, и слёзы всё текли.

– Ну-ка, хлебни, хлебни, дочка, – хлопотал участковый Илья Семёныч, – вот из фляжечки хлебни-ка, полегчает.

– Тётя… – хлебнув, едва выговорила Маруся, – она там одна совсем…

– Щас, щас, на горку выедем, позвоним тёте твоей, тут телефон не берёт! Чего вы глядите, мужики, сажайте её!

Гриша подхватил Марусю на руки и аккуратно опустил на сиденье «газика», следом забрался сам, а Костя сказал, что не поедет, потом сам придёт, сейчас ему нужно «немного осмотреться». Никто не стал спрашивать, что именно он собирается осматривать, «газик» проскакал по корням деревьев, взревел мотором и поехал.

Маруся боком прижималась к Грише и всё говорила, как ей было страшно и больно – пощупай вот тут! – и как она ничего не поняла, и как себя проклинала, что понесло её за этими сыроежками дурацкими, и как ужасно беспокоилась о Грише и о тёте Лиде.

– А папа? – вдруг спросила она с ужасом, отстранившись от него. – Папа не приехал?!

– Нет, нет.

– Вот счастье! У него сердце не очень, ему волноваться никак нельзя. Ты не знаешь, тётя ему не звонила?

Гриша обнял Марусю за голову, прижал лицом к своему плечу, и остаток дороги они ехали молча.

Тётя Лида, завидев Марусю, выбирающуюся из «газика», сначала села на крыльцо, но тут же вскочила, подбежала, стала её целовать, ругать, хвалить, ощупывать и снова целовать и ругать. Агриппина подбежала и тоже стала её целовать, и ещё какие-то люди, все они так рады были видеть Марусю живой и почти невредимой, всем нужно было её поцеловать, потрогать, погладить!.. Она сначала плакала, а потом стала смеяться.

– Ничего, отошла, – констатировал участковый Илья Семёнович, снял фуражку, дунул в неё и нацепил опять. – Это какой же сволоте понадобилось такие шутки шутить?! Да и зачем?!

– Вот именно, – отозвался Гриша. – Зачем?…

Он понимал, что сейчас думать об этом не имеет смысла, он всё равно ничего не надумает – у него сильно болела голова, как будто он нанюхался гари от дальних лесных пожаров, – и то и дело темнело в глазах так, что время от времени приходилось за что-нибудь браться рукой, за столбик крыльца, за ствол яблони.

– Гриша, – вдруг сказала Лидия Витальевна громко, – да на тебе лица нет!.. Пойди умойся вон водой холодной!

– Да чего умываться, ему бы водочки граммчиков двести!

– Сейчас, сейчас, Груня, вынеси бутыль, она в шкафчике или в холодильнике, что ли…

– Я найду, тётя Лида!

– Гришка, не переживай, – сказала Маруся. – Я нашлась.

– Девчонки, давайте в баню, она с обеда топлена! Где Агриппина?

– Вы её послали за водкой, тётя.

– Марусенька, пойдём, я тебя сама помою, маленькая! Груня! Груня! Где ты там застряла! Вчерашний день ищешь!..

– Я уже всё нашла, тётя Лида!..

– Не нужно меня мыть, я сама отлично помоюсь! – отбивалась Маруся.

– Да я теперь тебя ни на шажочек от себя не отпущу!

Почему-то никто не заходил в дом, все толпились во дворе, под светом того самого фонаря, который обещал разбить покойный Валерик, но разбил другой, на сарае.

Агриппина вынесла поднос, уставленный стаканами и тарелками, бутыль с водкой была у неё под мышкой. Она выставила всё на стол, вместе с тётей Лидой они подхватили Марусю и повели её в баню.

– Мы сами, – сказала Агриппина, когда Лидия Витальевна зажгла в тесном предбаннике слабую лампочку, – вы бегите к ним, тётя Лида. Они без вас не справятся.

В два счёта Агриппина скинула одежду и раздела Марусю, которая только вздыхала и морщилась.

– Вот у вас тут жизнь интересная, – говорила профессорская внучка, поливая Марусю горячей водой. – Как в сериале «Золотоискатели»! Или «Старатели»! Ты смотришь сериалы?

Маруся покачала головой – нет, не смотрит она сериалов.

– А мы с бабушкой очень их уважаем, – продолжала Агриппина, намыливая ей голову. – Здесь больно, да? – Она остановилась, потому что Маруся замычала. – По-хорошему, надо бы к врачу сходить, проверить, нет ли сотрясения. Ничего себе он тебя стукнул!.. Там и ссадина, знаешь, небольшая. Выстрижем тебе на голове тонзуру и зальём зелёнкой.

– Я не хочу тонзуру! Да ещё зелёную!..

– Куда тебя понесло, за какими сыроежками?! Зачем ты ушла?!

Маруся решительно не могла вспомнить, зачем она ушла, правда! Но ведь зачем-то ушла же!

– И этот тип! Который на тебя напал! Выходит, он знал, что ты по лесу одна бродишь!

– Или просто так увидел.

– И сразу решил тебе по голове дать и в какую-то сторожку отволочь. Зачем он тебя туда поволок?

– Я не знаю! – сказала Маруся, взяла у Агриппины из рук мочалку и стала яростно тереть лицо и руки. – Он мне не сказал! Я в себя пришла и не поняла ничего – какая-то солома кругом, опилки, ноги связаны, и руки тоже. И никого нет.

– Я бы от страха с ума сошла, – вставила Агриппина.

– А я не поняла ничего, – повторила Маруся. – Я думала, кто-то надо мной подшутил.

– Ты, Маруська, Спиноза, – заметила Агриппина. – Что ни мысль, то гениальная!

– Потом я Гришу стала звать. Думала, он поблизости. Звала, звала. После заплакала. Потом… не помню уже.

Ей стыдно было признаться Агриппине, как она испугалась.

Пожалуй, она сможет рассказать об этом Грише, и больше никому.

Они долго поливались водой, сначала горячей, потом холодной, и вылезли из бани, поддерживая друг друга, совершенно осоловевшие.

Кажется, тётя Лида дежурила у двери, потому что сразу подхватила обеих, накинула на мокрые волосы полотенца и, приговаривая, что после баньки и лёгкого пара самое милое дело полежать немного, отдохнуть, завела их в дом – они спотыкались и путались ногами – и моментально пристроила спать. Марусю на её диванчик, а Агриппину на раскладушку, застланную толстенным, как в сказке про принцессу и горошину, матрасом.

Маруся заснула тут же, а Агриппина ещё бормотала, что просто полежит немного, встанет и будет тёте Лиде помогать с гостями.

– Ну, конечно, – согласилась Лидия Витальевна, погасила свет и прикрыла за собой дверь.

Народ со двора почти весь разошёлся, и «газик» ускакал восвояси. Остались только супруги Прокопенко, участковый, Гриша и Константин, наконец-то вернувшийся из леса.

– Я стаканы все ополоснула, – проинформировала супруга Прокопенко, – и новые подала. Там колбаса была, в холодильнике, я подрезала. И вот хлеба от нас принесла, ваш весь вышел.

– Спасибо, Людочка, – устало сказала тётя Лида, и Гриша удивился, что дородную супругу Прокопенко зовут Людочкой.

– Всё хорошо, что хорошо кончается, – заявил супруг Прокопенко и вздохнул. Он был в болотных сапогах и в комбинезоне, облегавшем солидное пузцо.

– Да где ж кончается, – участковый сокрушённо покачал головой, – по всему видать, начинается только!..

– Ну, девочка спасена и в безопасности.

– Если по правде сказать, – подал голос Константин, – история поганая. Так себе история-то.

– Это ты про что говоришь? – спросил участковый.

– Это я про то говорю, что на старой лесопилке пошуровал немного. – Он взял стакан и набулькал себе из бутылки почти полный. – Там вокруг лапник сухой навален и хворосту полно. С наветренной стороны вообще плотно уложен. Спичкой чиркнуть, и… готово.

Тётя Лида сдавленно ахнула, супруга Прокопенко ахнула тоже.

– Сжечь, что ль, девку хотели? – поразился Илья Семёныч.

Константин опрокинул в себя водку, взял кусок хлеба и с силой втянул воздух – занюхал.

– Да будет страху нагонять, – неуверенно сказал участковый. – И без тебя тошно.

– Завтра же в Москву её увезу, – быстро сказала Лида. – Первой электричкой. С самого утра, как встанем, так и уедем.

– Погоди ты, Лида, – участковый сунул свой стакан под нос Константину. Тот налил. – Тут разобраться надо, а как мы разберёмся, если вы обе того, тю-тю!..

– Вот этого я не знаю, как хотите, так и разбирайтесь, такая ваша работа. А племянницу я увезу!

…Поджечь, думал Гриша. Поджечь сторожку, где лежала связанная живая Маруська. Там и вправду всё сухое, вспыхнуло бы, как порох, через пять минут не осталось бы и следа. От Маруськи ничего не осталось бы!.. Смерть в огне – чудовищная. Страшная. Такая страшная, что лучше не думать и не представлять.

Но он уже подумал и представил. Отчётливо. В подробностях.

От подробностей сводило затылок.

Участковый выпил ещё стакан и ушёл звонить в Егорьевск. Супруг Прокопенко проводил его глазами и попросил, чтоб ему налили тоже.

– Витенька, – встревоженно сказала жена, – ты не забываешь о своём состоянии?

– Ах, оставь, Люда, я в прекрасной форме, – объявил Прокопенко.

Тётя Лида сказала, что надо бы вещи собрать, чтобы завтра прямо с утра уехать.

Прокопенко осторожно отпил из стакана водки, как чаю, словно боялся обжечься, вздохнул и обратился к Грише:

– Я ведь всё понимаю, Григорий Михайлович, – тот поднял на него глаза. – Вы нас терпеть не можете. Мы же, так сказать, вторглись на вашу малую родину. Но ведь мы с Людмилой не захватчики! Ваши родители продавали дом, а мы, так сказать, покупали!

– Я не хочу об этом говорить, – ответил Гриша. – Какая теперь разница?

– Большая, – твёрдо сказал Прокопенко. – Очень значительная. Ведь симметрия действует повсюду! Мы, так сказать, симметрично не питаем к вам тёплых чувств.

– Витенька…

– Это правда, Люда! Мы испытываем взаимную антипатию, так ведь?

Гриша вздохнул, Константин вздохнул тоже, как бы предвидя, что разговору этому не будет конца.

– Вас раздражает, что мы живём в вашем доме. Нас, в свою очередь, всегда раздражало, что дом был доведён до самого плачевного состояния.

– В нормальном он был состоянии, – пробормотал Гриша.

– Да не об этом речь, – продолжил Прокопенко и ещё отпил из стакана водки, будто чаю. – Мы вложили в этот дом средства, значительно превышающие его стоимость, это тоже не подогрело в нас нежных чувств к вашему семейству.

– Хорошо, хорошо, – морщась и думая о том, что Маруську могли сжечь заживо, сказал Гриша. – Я всё понял. Что вы от меня хотите? Денежной компенсации за причинённые неудобства?

Супруг Прокопенко покосился на него, а тётя Лида пробормотала:

– Какой ещё компенсации! Не дворец покупали…

– Пожалуй, да, – вдруг согласился Прокопенко. – Пожалуй, компенсации.

– Скажите мне сколько, а я прикину свои возможности.

– Я имею в виду компенсацию нашей взаимной антипатии, – строго произнёс Прокопенко. – Ей давно пора положить конец. Мы с Людочкой намереваемся сделать это прямо сейчас. Мы обещаем вам, что с сегодняшнего вечера будем относиться к вам и вашему семейству, как и полагается добрым соседям, то есть с уважением и пониманием, даже если в следующий раз вы приедете ещё через десять лет.

– Спасибо, – пробормотал Гриша, не ожидавший ничего подобного.

– Мы приглашаем вас в гости, Григорий Михайлович, и вы сами убедитесь, что с вашим домом не произошло ничего плохого, кроме самого хорошего!

– Спасибо, – опять глупо пробормотал Гриша, а тётя Лида положила руку ему на плечо.

– Ну вот-с, – с облегчением, как будто сделал тяжёлую работу, которая давно его тяготила, сказал Прокопенко. – Вы утром спрашивали меня о Валерии, убитом.

– Да, – встрепенулся Гриша. – Спрашивал.

– А я не стал с вами разговаривать – в силу нашей взаимной антипатии, с которой мы только что покончили…

Константин отвернулся и кашлянул в кулак.

– Так вот, накануне убийства к Валерию из города приезжала супруга.

Гриша некоторое время соображал. Все подробности убийства, казавшиеся ранее такими занимательными и важными, теперь не имели никакого значения.

…Нужно подумать, сам себе говорил Гриша. Всё началось именно с этого убийства!

– Вы… видели её? Супругу Валерия?

– Так же отчётливо, как вас, Григорий Михайлович. Я отправился на велосипеде на ферму, чтобы приобрести десяток яиц к завтраку. В магазине мы их не берём, предпочитаем на ферме, там несколько дороже, но…

– Витенька, – перебила его супруга.

– Да, и при выезде на дорогу я как раз увидел супругу Валерия. Она шла с автобусной остановки.

Гриша ещё немного подумал.

Утром, когда участковый явился в дом дебошира Сыркина и нашёл его мёртвым, никакой супруги там не было. Зато была чайная чашка со следами губной помады.

А у соседки Натальи в раковине таких чашек обнаружилось целых две!..

– Вы не видели, когда она уехала? – спросил Гриша. – Или, может быть, ушла куда-нибудь?

– Нет, больше мы её не видели.

Прокопенко допил водку, поднялся, загородив собой фонарь, и всем корпусом поклонился.

– Вы не поверите, – сказал он, – как нас с Людочкой угнетало это… взаимонепонимание! Ведь оно распространилось и на Лидию Витальевну, и на её племянницу!.. Теперь, я надеюсь, всё пойдёт, как следует у порядочных людей.

Гриша тоже поднялся, и они пожали друг другу руки.

– Ну, доброй ночи.

Оставшиеся долго молчали.

– Дела, – протянул Константин, когда в соседнем доме загорелись окошки: это означало, что супруги вернулись к себе. – Делишки.

– Ничего не понимаю, – призналась тётя Лида и обратилась к Константину: – А сам-то откуда? Что-то мы раньше и не встречались никогда!..

– Из Ново-Егорьевского лесничества, – пояснил тот. – Мы вон с Гришей на пару того хулигана приструнили, который потом в труп превратился. Сегодня я на почту ходил, дай, думаю, зайду к вам, раз приглашали. И вот… зашёл.

– Хорошо, что зашёл, – подал голос Гриша. – Без тебя её не нашли бы. А там, сам говоришь, всё приготовлено для… пожара.

– Благослови тебя господь, – скороговоркой начала Лида. – А мы завтра в Москву…

– Разобраться бы надо, – осторожно сказал Константин. – А уж потом в Москву.

– Вы тут без нас разберётесь, – отрезала Лида и ушла в дом.

Гриша посмотрел на Костю.

– Утро вечера мудренее, – сказал тот. – Утром и поглядим, кто куда поедет или, может, не поедет.

– А ты что? – спросил Гриша, потёр лицо и опять удивился, что на нём очки, за весь этот длинный и страшный день они ни разу не свалились и не потерялись, хотя обычно то и дело съезжали с носа. – Может, у нас переночуешь? Какой смысл ночью возвращаться?

– Да, – согласился Константин. – Ночью дорога вдвое длиннее, а я без транспорта нынче.

– Бери мой мотоцикл, хочешь? Или лучше ночуй.

Ночевать Константин отказался, оседлал мотоцикл с коляской, пообещав завтра вернуть, и укатил. Стрекотанье мотора затихло в поле за деревней.

– А сколько до этого лесничества? – спросил Гриша, когда Лидия Витальевна вышла и стала собирать посуду.

– Километров пятнадцать, наверное. Я потому его и не знаю, этого лесничего, или кто он?… Из лесничества к нам редко ходят. Они за водкой и за хлебом на Егорьевское шоссе ездят, им там ближе. Гриш, что мы делать-то будем?

Он посмотрел на неё.

– В Москву, конечно, надо ехать, но если Марусеньку мою убить пытались, так её и в Москве найдут! Чего нас искать-то, адреса все известны! Отца, что ль, сюда вызвать? Или что делать? – причитала Лидия.

– Подождите отца вызывать, – перепугался Гриша. – Вы Сергея Витальевича лучше моего знаете! Шума будет много, а толку никакого.

– Ох, это точно, – согласилась Лида. – И кому она понадобилась-то?! Наша Маруся! Она и за ворота редко выходит! Приедет и так и сидит на участке. Понимаю, скучно ей, но я с ней тоже не могу то и дело на речку ходить или в лес, у меня же дом на руках! – Она подумала и добавила с сердцем: – Будь они прокляты, и лес этот, и речка!

– Что-то Маруся узнала, – выговорил Гриша медленно. – Что-то такое, из-за чего кто-то решился на убийство. А я или не понял, или не догадался. Или она мне не сказала!

– Да Маруся всё тебе рассказывает!

– Конечно, – согласился Гриша. – Я же друг детства.

– Друг, друг, – подхватила тётя Лида. – Старый друг лучше новых двух, это нам известно. А девчонка откуда взялась, Груня-то эта, новый друг? И кавалер фасонистый?

– С Груней мы недавно познакомились. А кавалер из Марусиного института. Кстати, куда он делся?

– После того как ты его до смерти избил, – сказала Лидия Витальевна с удовольствием, – он полежал немного, потом поднялся, сел в свою тачку и отбыл. Он всё в Москву собирался, туда, должно быть, и отбыл.

– Не бил я его до смерти…

– В общем, он отбыл. Иди, Гришенька, помойся, там воды горячей прорва осталась, в бане-то, и ложись. Бог милостив, ночью ничего не стрясётся, а завтра посмотрим.

Гриша, который вдруг очень устал, кивнул и нога за ногу поплёлся в баню.

– А соседи наши каковы? – в спину ему сказала Лида и засмеялась. – Устранили взаимонепонимание! Видно, неплохие люди, а, Гриш?

Он обернулся на пороге бани, улыбнулся и махнул рукой.

Маруся проснулась от того, что страшно хотелось пить, так, что казалось, будто ссохлось горло. Она немного посидела, дыша ртом и стараясь немного охладить горящее нёбо. За окном было темно, в доме ни звука, слышно только, как спокойно и редко дышит Агриппина на своём матрасе, похожем на перину из сказки о принцессе на горошине, и стучат ходики.

Маруся поднялась, ощупью двинулась на кухню и жадно попила воды из-под крана. Она показалась ей тёплой, хотя насос качал её из глубины и вода всегда была ледяной.

Маруся пила долго и думала, что не напьётся никогда. Нужно выйти на улицу и немного подышать прохладным воздухом. Вся кожа у неё горела, как от температуры.

Стараясь не стучать дверью, она вышла в холодную часть дома и немного постояла, наслаждаясь прохладой и запахом сена.

Тётя каждый год устраивала сеновал, хотя ни коровы, ни козы никогда не держала, и сеновал был никому не нужен, только отец изредка ночевал, когда выбирался из города, а в этот приезд там спал Гриша. Но сено каждый год косили на лугу за домом, и «на покос», как это называлось в семье, Маруся с отцом обязательно приезжали, это было самое лучшее время в году – середина лета, длинные дни, короткие росистые ночи, и отец радостно и бодро работал, и не называл Марусю кулёмой, и не ссорился с тётей по политическим вопросам. Почему-то они то и дело ссорились именно по политическим вопросам!..

Маруся решила, что выйдет на улицу и попьёт из бочки – там наверняка холодная вода, полная бочка ледяной воды, – откинула щеколду и стала потихоньку открывать дверь.

– Кто там?!

Маруся замерла.

Где-то зажёгся свет, что-то заскрипело, зашуршало, и дверь сама распахнулась.

На пороге стоял Гриша в трусах и галошах на босу ногу. Он щурился от света, в руке держал топор, и вид у него был воинственный.

– Привет, – сказала Маруся и, потеснив его, вышла на крыльцо.

Луна валилась за горушку и казалась огромной, как на картинках из сказок. Воздух был прохладным и плотным, и ей уже было не так мучительно жарко.

– Маруся? – за спиной удивился Гриша, как будто только что её увидел. – Ты куда?!

Она добрела до бочки, сунула в неё голову и стала пить. Заломило лоб, и показалось, что вода затекла в уши, и там, в ушах, тоже стало немного прохладнее.

Она вынырнула, тяжело дыша, утёрлась, потом опустила в бочку руки по самые плечи и немного так постояла.

– Простынешь, – сказал Гриша.

Маруся отрицательно помотала головой.

Тем не менее он вытащил её из бочки и стал вытирать полотенцем, сдёрнутым с верёвки.

– Мне жарко, – сказала она. – Сейчас уже не очень, а в доме просто невозможно! Внутри всё ссохлось.

– Должно быть, у тебя температура.

И он потрогал её лоб.

– Ну что?

– Не знаю, – сказал он сердито. – Я не врач.

– Давай на лавочке посидим, – предложила она.

Они уселись на лавочку и молча смотрели, как луна потихоньку падает за вершины ёлок. Там, куда она падала, небо становилось похожим на широкую серебряную реку.

– А может, там и есть река? – задумчиво спросила Маруся.

– Где?

– Может, луна опускается в реку? Только не в нашу Северку! А на небе тоже есть река, из неё луна выныривает и в неё потом опускается. А?…

Гриша промолчал.

– Гриш, ты меня не слушаешь?

– Никакой реки там нет, – сказал он сухо. – Луна опускается за горизонт. Земля поворачивается, и луна скрывается за горизонтом. Это называется смена дня и ночи.

– Понятно.

– Зачем ты ушла сегодня в лес? Всё же было хорошо! Куда тебя понесло?… Мы собирались купаться первый раз за лето! И вдруг ты ушла! За какими-то грибами!.. – негодовал он.

– Я подумала, что больше нет Шерлока и Джона, – вдруг вспомнила Маруся, уразумев, о чём он спрашивает. – Что Шерлок и Джон больше никогда не отправятся на задание.

Он тоже не сразу вспомнил Шерлока и Джона. А вспомнив, пришёл в изумление:

– Почему?!

– Потому что приехала Агриппина, – сказала Маруся. – Потому что она пришла на пляж, разделась и улеглась.

– Так. И при чём тут Джон и Шерлок?

– Ты не понимаешь?

Он с силой выдохнул и покачал головой – нет, не понимает!..

– Она такая… необыкновенная, – объяснила Маруся. – Очень красивая. Очень умная. Свободная. И она сказала, что заберёт тебя себе, если ты мне не нужен.

Гриша наклонился вперёд и взялся руками за голову.

– Так, – сказал он опять. – При чём тут Агриппина? Такая свободная?

– И я подумала, что нас с тобой больше не будет, – продолжала объяснения Маруся. Выходила какая-то глупость, она понимала, что это глупость, но других объяснений у неё не было. – Ну, никогда не будет. Мы с тобой уже взрослые. Мы больше не можем вдвоём прыгать на тигра Ваську. И я ушла. Чтобы тебе не мешать.

Он выпрямился и посмотрел на Марусю.

– Так, – сказал он в третий раз. – Ты ушла, чтобы не мешать мне делать что?…

Она не знала – что. Понятия не имела.

В то, что он взялся бы ухаживать за Агриппиной, она не могла поверить. Сейчас ей казалось, что и тогда, на пляже, она в это не верила тоже.

Но ушла-то она из-за этого! Из-за того, что появилась Агриппина – кто угодно мог появиться, дело не в ней! – и всё кончилось. Как детство, навсегда.

Вся её жизнь кончилась сегодня на пляже, и должна была наступить какая-то другая жизнь. В которой не будет никаких Джона и Шерлока, и уж тем более тигра Васьки…

– Я так понял, что ты решила отдать меня Агриппине, потому что она свободная и прекрасная.

Маруся сердито посмотрела на него. В его изложении получалась даже не глупость, а просто идиотизм.

– Из этого следует, что я тебе не нужен, – заключил Гриша.

– Как?! – поразилась Маруся.

– Это вытекает из логики твоего рассказа. Агриппина сказала, что заберёт меня, если я тебе не нужен, и ты решила меня отдать. И несколько из-за этого расстроилась. Всё же ты ко мне привыкла. За долгие годы.

– Ты… мне нужен, – возразила Маруся. Теперь ей стало холодно.

– Зачем? – спросил безжалостный Гриша. – Чтобы ты была Джоном, а я Шерлоком? Или чтобы прыгать на тигра Ваську?

– Гриш, ты на меня сердишься, да?

– Я?! С чего ты так решила! Я ликую.

Она посмотрела на него, и луна посмотрела на него и, кажется, усмехнулась.

– Ты ликуешь? – уточнила Маруся. – Что-то незаметно.

– Как могу, так и ликую, – отрезал он.

И они замолчали.

– Гриш, скажи что-нибудь, – предложила Маруся. – Или сделай.

– Что я могу сделать, если я тебе не нужен и ты даже приняла по этому поводу решение?

…Какое решение?! Не принимала она никакого решения! Она страшно, отчаянно страдала и даже ушла, чтоб не мешать Грише оценить, насколько прелестной может быть девушка – Агриппина или не Агриппина, совершенно неважно, любая девушка может быть прелестной, только не она, Маруся!

Ей казалось, что она сделала и сказала всё для того, чтобы он её остановил, вернул, но ведь он не остановил и не вернул!

Он даже ничего не понял!..

Похоже, он до сих пор ничего не понимает!..

– Ты ничего не понимаешь, да? – уточнила Маруся на всякий случай.

– Нет, почему, я всё понимаю, – возразил Гриша.

…Нужно собраться с силами, встать, проводить её в дом и вернуться на свой сеновал. Это и будет означать то, что она пытается ему сказать – всё кончилось. Дальше пойдёт какая-то совершенно другая, новая жизнь, и ему придётся с этим смириться.

Ничего у них не получится. Бывает, что не получается. То, что очевидно и понятно ему – что они предназначены друг для друга, они и родились, чтобы быть вместе, – ей не очевидно и не понятно. Это был единственный шанс правильно и надёжно устроить жизнь – так, как она была устроена в детстве, – только уже взрослыми, и этого шанса не стало.

Так бывает. Ничего не поделаешь.

Нужно собраться с силами и расстаться – она вернётся в дом, а он на сеновал.

– Понятно, – повторил Гриша. – Всё понятно. Пойдём?

– Куда?

– Я провожу тебя в дом, и ты закроешься с той стороны.

Ему опять было трудно дышать и хотелось вдохнуть поглубже. Всё же не каждый день кончается жизнь.

– А ты? – спросила Маруся, поднимаясь.

– А я ещё посижу немного.

– Смотри не простудись, – сказала она заботливо. Он кивнул.

Держа его за руку – он чувствовал её ладонь в своей, как будто не пальцами, а душой, как будто в последний раз, – Маруся добрела до крыльца, потрогала свою голову и сказала, что ей там больно.

Он опять кивнул.

Маруся взялась за скобу двери, повернулась и спросила:

– Гриш, ты меня совсем, нисколечко не любишь, да? И никогда не любил? Я же просто… твой старый друг, да?

– Я люблю тебя всем сердцем, – ответил он нелепейшей фразой, и они уставились друг на друга.

И луна уставилась.

– Как?! – поразилась Маруся. – Ты же только что сказал…

– Это ты только что сказала, – перебил её он, и они замолчали.

– Гриша, я подумала, что страшно тебе мешаю, – пролепетала Маруся, нашарила его руку и поцеловала. – Именно сегодня подумала. Вокруг столько красивых девушек, совершенно разных и прекрасных, а я… всё время торчу у тебя на глазах.

– Это я всё время торчу у тебя на глазах, – возразил он. Теперь уж никак невозможно было дышать. – Порчу тебе жизнь и распугиваю кавалеров. Своими очками и длинным носом!

– У меня нет никаких кавалеров!

– Ну, они же могут быть!..

За разговором о Марусиных кавалерах они незаметно для себя начали целоваться и теперь уже целовались вовсю, как полагается, как нужно, даже луна, хихикнув, укрылась за какое-то дерево повыше, чтобы им не мешать, но всё же подглядывать оттуда.

Маруся обнимала Гришу за шею, привставала на цыпочки – всё же он был значительно выше, – а когда опускалась, он подхватывал её, приподнимал, чтоб ему было удобней с ней целоваться, и Маруся ничего вокруг не видела и не слышала, как будто оказалась в середине чёрной дыры, где не было ни единого проблеска света, никакого движения материи – только они с Гришей.

От него приятно пахло – разнотравьем, чистой кожей и немного потом, а от волос баней, и заросшие щёки были колючими, странно, необъяснимо приятными. Марусе всё хотелось потрогать его щёки как следует, она положила на них ладони и стала трогать. Он был совсем близко, так близко он ещё ни разу не был, и от этого она чувствовала неловкость. Ей хотелось, чтобы он отступил немного, чуть-чуть, не совсем, но всё же так, чтобы она смогла перевести дыхание и потрогать его щёки, которые ей очень нравились. Но он не отступал, наоборот, оказывался всё ближе и ближе, и Марусе от этого было неудобно, непривычно.

…За свою девичью жизнь она перечитала груды и кипы любовных историй, и там, в этих историях, всё было описано совсем не так!.. Не так!..

Она упёрлась в него руками и слегка оттолкнула. Всё равно что упёрлась в стену дома и попыталась отодвинуть дом. Ничего не изменилось.

Человек – здоровенный, сильный, почти голый, показавшийся ей совсем чужим, – продолжал наступать на неё, а ей хотелось от него… освободиться. Нет, не навсегда, но хоть на время!

– Гриша, – сказала она с отчаянием, – отпусти меня.

– Я не могу.

– Отпусти!

Он моментально перестал сжимать её, как в тисках, и заглянул в лицо.

– Что?…

…И вправду этого человека она не знала! Вместо глаз у него были тёмные впадины, – впрочем, хорошо, что она не видела его глаз! – щёки потемнели от щетины и тяжёлого румянца, на шее надулись какие-то жилы, и он не был, не был похож на её милого, привычного друга Гришу, с которым они вместе…

Рядом с ней сейчас был чужой человек.

Маруся зажмурилась. А потом открыла глаза.

Он трудно дышал рядом с ней, и его горячая сухая ладонь как будто отдельно от него провела по её голой руке. Прикосновение было неприятным, болезненным, и Маруся отдёрнула руку.

– Ты что? – шёпотом спросил он.

– Я не знаю, – сказала она с отчаянием.

…Не так, не так всё было написано в тех любовных историях, которых прочитано миллион!.. Сейчас – согласно инструкциям, – она должна пылать от вожделения, внутри у неё должно дрожать и холодеть от страсти и предвкушения, и она должна страстно слизывать каплю пота с его шеи! Фу, какая гадость. Да, и ещё шептать ему на ухо: «Займись со мной любовью! Я хочу тебя прямо сейчас!»

Единственное, чего хотелось Марусе, это чтобы он прямо сейчас куда-нибудь делся. Раз – и нет его.

…Нет, пожалуй, целоваться она согласна. Пожалуй, целоваться – это довольно приятно.

– Маруська, – незнакомым голосом сказал рядом незнакомый человек, – ты что, боишься меня?…

– Я не знаю! – повторила она.

Нет, пожалуй, убежать прочь она бы не хотела. Её разбирало любопытство, ей нравилось его трогать – он был приятный на ощупь, – и ей хотелось понять, о чём всё-таки шла речь в любовных историях.

Наверное, если бы он оставался Гришей, старым другом, милым парнем, вечно носившим за ней её сумку, это всё не имело бы вовсе никакого смысла! Но Гриши не стало. Появился этот новый, чужой, и с ним можно было… попробовать.

Маруся решила посмотреть, что будет дальше.

Она снова обняла его за шею, снова пристроилась целоваться, и они целовались долго, так что даже она устала немного и ей захотелось сесть, а лучше лечь и продолжать целоваться лёжа.

Он опять оказался очень близко, но сейчас это уже не было неприятно, а, пожалуй, интересно. Он был весь длинный, твёрдый, словно состоящий из какого-то другого материала, не из того, из которого сделана Маруся. И эта разность неожиданно оказалась привлекательной.

– Я тебя люблю, – сказал незнакомец, и Маруся на секунду усомнилась – как он может её любить или не любить, он ведь её совсем не знает! Её может любить Гриша, но Гриши здесь нет.

– Я тебя тоже люблю, – на всякий случай сказала Маруся.

Это правильно, так положено говорить. Она читала.

Они ещё немного поцеловались, и он стал её трогать, очень осторожно, очень бережно, но всё же как-то так, что Марусе опять захотелось, чтобы он куда-нибудь делся. Раз – и нет его. И чтобы она опять стала свободной, лёгкой, прохладной, принадлежащей только себе, и снова принялась бы размышлять о несправедливости жизни и отсутствии кавалеров!

Оказывается, в присутствии кавалеров нет никакой… обещанной романами красоты. Оказывается, в жизни всё это совсем не так привлекательно и изящно. Оказывается, в жизни больше неловкости, неудобства и дурацких мыслей, которые никак не удаётся выбросить из головы, и нет никакого «пожара в крови» и «дрожи глубоко внутри»!

– Маруська, ты где-то… очень далеко, – сказал рядом незнакомец, немного похожий на Гришу.

– Я здесь, здесь, – торопливо откликнулась Маруся, решив, что нужно довести дело до конца. Иначе как она узнает, в чём тут штука?…

…А может, если б её не ударили сегодня по голове железякой, она была бы совсем другой? Чувственной, дерзкой, пылающей от страсти? «Хочу я шёлка атласной груди, мы два дыханья в одно сольём»?

Нет, ничего не получается.

Маруся отодвинулась от него, и он дал себя отстранить, вздохнула, обняла его за шею и положила голову на плечо. Вот так ещё куда ни шло.

– Я так испугался, – признался вернувшийся Гриша и потёрся щекой о её макушку. – Я думал, мы тебя не найдём.

– А я как испугалась! – откликнулась Маруся, благодарная, что он перестал её трогать и сказал нечто простое и понятное, имеющее смысл. – Я думала, зачем я, дура, ушла?! Если бы не ушла, ничего бы не случилось!

Они помолчали, обнимая друг друга, и чёрная дыра расступилась, вокруг был знакомый тёмный двор, и круглая щека луны выглядывала из-за ёлок, и вон самовар на чурбачке, и корзина с яблоками, и медный таз на столе – нельзя ставить медный таз на сильный огонь, непременно потемнеет!..

Стало легко дышать, и оказалось, что прижиматься к нему, почти голому, приятно и радостно, и хочется прижаться ещё теснее, ведь это же Гриша, её Гриша, он никуда не делся, и вот-вот наступит утро, и продолжится прежняя прекрасная жизнь!

…Оказывается, жизнь её всегда была прекрасна, потому что в ней есть Гриша, и этот двор с самоваром и яблоками – как бы его продолжение, его часть, по-другому Маруся не могла объяснить.

Она изо всех сил стиснула его шею, погладила по спине – спина была прохладной и твёрдой – и потрогала ноги. Ноги оказались волосатыми. Маруся никогда не обращала внимания на его ноги, хотя видела их сто раз. Или даже двести.

– Что ты смеёшься?

– У тебя волосатые ноги.

Гриша взял её за талию, приподнял, поцеловал и сказал почти умоляюще:

– Пойдём со мной, а?

– Куда? – не поняла Маруся. Идти ей никуда не хотелось. Так хорошо было стоять!

– Ко… ко мне… На сеновал. Пойдём, пожалуйста.

Маруся поняла, что это опять из романа – там, на сеновале, должно свершиться главное, собственно, то, о чём эти самые романы и написаны. Нужно довести дело до конца.

– Пойдём, – сказала она решительно и взяла его за руку.

По приставной лестнице, как коты, они кое-как забрались на чердак. Марусино сердце колотилось. Во-первых, она боялась, что лестница завалится, а во-вторых, «продолжение» её волновало.

Гриша первым перелез внутрь и ловко снял её с корявой ступеньки. Маруся бухнулась прямо на него.

Здесь так сильно пахло травой, что немного закружилась голова. Сена было много, почти по двускатную крышу, в середине оно казалось немного утоптано, как будто берлога или пещерка. Маруся сюда к нему и не заглядывала никогда!.. Берлога или пещерка была застлана байковыми солдатскими одеялами, а сверху на них наброшены простыни и несколько ситцевых подушек. И ещё какая-то перина, видимо, накрываться.

Маруся упала прямо в середину берлоги на Гришу, тут же попыталась сесть и стала поправлять волосы. Он лежал, не делая никаких движений.

Маруся поправила волосы, немного посидела, независимо оглядываясь по сторонам, – кругом было сено, за распахнутой дверью серело предутреннее холодное небо, и луна уже почти совсем завалилась за лес, – а потом легла рядом с ним и пристроила голову ему на плечо.

У него сильно бухало сердце, так сильно, что грудная клетка вздрагивала, и Марусе было неудобно лежать.

Лежали они довольно долго, потом она всё же кое-как повернулась к нему. Ещё немного полежала, а потом поцеловала в подбородок.

– Маруська, ты совсем дурочка, – сказал Гриша. – Почему я раньше не догадался, что ты такая дурочка?…

– Я просто не знаю, как правильно, – призналась Маруся. – Что нужно делать, чтобы всё было правильно?

– Обними меня.

Маруся его обняла.

– И больше ничего не делай. Вот совсем ничего!

У него был такой голос, что она отстранилась, чтобы посмотреть, не смеётся ли он над ней. Но он не смеялся. В предутренних сумерках выражение его лица определить было трудно.

Они опять лежали довольно долго, а потом Гриша сказал сердито:

– Всё, я больше не могу.

И как-то… напал на неё. Он навалился на неё всем телом, придавил ноги, захватил обе её руки одной своей ручищей, а другой стал гладить её, трогать, прижимать.

Поначалу Маруся уговаривала себя, что так и надо, как раз сейчас всё происходит в соответствии с описанием из романов. Немного неудобно и, главное, ужасно стыдно, потому что его руки были там, где им уж точно быть не полагалось, и он трогал её так, как никто и никогда не трогал. Но Маруся знала, что так нужно, что в этом суть.

Поначалу она просто старалась не вырываться и не отпихивать его, и у неё получалось, потому что она то и дело напоминала себе, что «так правильно», и была в страшном напряжении, и вскоре – а может, и не вскоре! – от напряжения очень устала.

Она устала и перестала думать о правильности и неправильности, и об описаниях в романах перестала думать, и о том, насколько всё это красиво выглядит – ведь непременно должно быть красиво!.. А потом и о красоте позабыла.

Можно ничего не изображать, никого из себя не строить, ничему не соответствовать, ведь рядом Гриша, её Гриша, вместе с которым они когда-то прыгали на тигра Ваську!..

Марусе стало весело и как будто щекотно внутри.

Она кое-как освободилась от его хватки, вцепилась ему в волосы, откинула голову назад и стала целовать его шею, выпирающие ключицы, потом грудь и живот, и тут уж он вцепился в неё и подтащил повыше. Маруся засмеялась – ведь это уже была игра, играть в которую было весело и немного опасно.

Его ноги казались очень тяжёлыми – они же с ним были сделаны из разных материалов, – и она трогала и гладила его ноги, удивляясь, что они такие твёрдые, она раньше никакого внимания не обращала на его ноги!.. Потом Маруся сообразила, что на них обоих не осталось никакой одежды, куда-то подевались его трусы и её рубашонка, и это тоже было приятно – всё тело у неё дышало и двигалось, как будто зажило какой-то новой жизнью. Она вытянула вверх собственную руку и не узнала её, это была какая-то новая рука! Гриша её перехватил и положил на себя, Маруся продолжила свои изыскания, и чем дальше, тем больше ей нравилось его трогать, это казалось так естественно – трогать его там, где уж точно трогать не полагалось!..

Какая-то утренняя птаха пискнула под крышей сердито, когда Гриша прижал Марусю изо всех сил, перекатился и оказался сверху.

Маруся захлебнулась, тоже пискнула, и он сказал, глядя ей в глаза:

– Держись.

Она схватилась за него – чтобы держаться, – уже нельзя было ни бояться, ни размышлять, ни наблюдать со стороны.

Она с силой выдохнула, стиснула его руками и ногами, зажмурилась изо всех сил, и нечто странное, почти болезненное, очень далёкое от наслаждения или удовольствия, стало нарастать, раскрываться, и опять вокруг образовалась чёрная дыра без единого проблеска света и движения материи, только теперь она была заполнена этим новым и болезненным, требовавшим какого-то выхода, немедленного и решающего.

Маруся застонала, заметалась, ища выхода, но выход вдруг нашёлся сам. Что-то случилось во Вселенной, она куда-то сдвинулась, качнулась из стороны в сторону, замерла и обрушилась на Марусю. И опять в этом не было ничего похожего на наслаждение или удовольствие, больше на разрушение, болезненное, но отчего-то необходимое, словно в старой Вселенной невозможно было больше жить ни секунды.

И это болезненное разрушение было долгим и трудным, а когда оно закончилось, когда всё разрушилось до конца, Маруся поняла, что вместе со Вселенной разрушилась и она сама, прежняя.

Рядом с ней кто-то тяжело дышал, как будто всхлипывал, и не сразу стало понятно, что дышит и всхлипывает она сама.

Гриша откуда-то издалека нашарил её руку, и они долго лежали, сцепившись вялыми пальцами и не говоря ни слова.

Потом Маруся что-то сказала, а он что-то ответил. И они опять замолчали.

Вдруг Маруся спохватилась:

– Ты что-то сказал?

Он поднял голову и посмотрел на неё:

– Ничего.

Птаха возилась под крышей, попискивала, и полоска неба в дверном проёме наливалась голубым утренним светом.

– А где луна? – спросила Маруся.

Гриша в сене пожал плечами. Луна его не интересовала.

– Была же луна, – не сдавалась Маруся, рассматривая утреннее небо.

Тогда он на коленях подполз к ней и обнял. Маруся моментально пристроилась так, чтобы чувствовать его всего как можно ближе.

– Ты как? – спросил Гриша.

– Как-то странно, – призналась Маруся. – Очень странно.

Гриша хотел спросить, не сделал ли он ей больно или ещё какую-то ерунду в этом же духе, но понял, что спрашивать не нужно, нельзя. И сказал:

– Маруська.

Единственно правильное, что он мог сказать!..

Она погладила его по груди и по шее.

Ей ещё предстоит… обжиться в собственном новом теле и в новой Вселенной и понять, куда делась луна, поговорить с собой и поговорить с ним.

На это уйдёт много времени, просто уйма времени! Пожалуй, вся жизнь.

Пожалуй, некогда теперь будет читать романы о том, как «у неё что-то задрожало внизу живота», потому что у Маруси там ничего не дрожало, всё было совсем по-другому, и ощущения свои придётся ещё сто раз повторить или тысячу раз повторить – хотя бы для того, чтобы осмыслить.

Маруся была думающей девушкой!..

Но самое главное!.. Вот же оно, а она чуть было его не упустила, это главное!.. Гриша остался с ней, её обожаемый Гриша, её единственный Гриша, тот самый, с которым они вместе прыгали на…

Господи, сколько можно вспоминать этого тигра Ваську!..

…с которым они вместе с самого детства, они же родились для того, чтоб быть вместе, и у них это получилось, они вместе именно так, как нужно для взрослой жизни, это и есть самое главное!

– Гриша, – прошептала Маруся, вдруг осознав счастье единения, – как я тебя люблю. Если бы ты знал!

– Если бы ты знала, как я тебя люблю. Ты меня чуть с ума не свела этим своим Антоном, а ещё потом ты решила меня бросить…

Но Маруся не хотела слушать никаких глупостей. Она хотела сказать ему, как его любит, – и не умела. Не знала слов, да и стеснялась.

– Ты поговоришь со мной? – спросила она. – Потом, не сейчас. Когда-нибудь?

– Я буду разговаривать с тобой всю жизнь, – пообещал Гриша серьёзно. – Даже если ты будешь говорить глупости про лунные реки.

– Я тоже буду с тобой разговаривать, даже если ты будешь говорить скучности про производную, которая рвётся на стенке.

– Неужели я и про производную тебе рассказывал? – удивился Гриша.

– Сто раз, – зевнула Маруся.

Ей жалко было спать, ей хотелось трогать и гладить его уже по-другому, не так, как в первый раз, но спать тоже очень хотелось, и, когда он потянул на них обоих перину, она прижалась к нему покрепче – куда уж крепче! – и заснула. Снилась ей весёлая производная, которая скакала по деревьям и потом почему-то раздваивалась, и они скакали уже парой, и луна с ямочками на щеках выглядывала из-за ёлки, и весь мир сужался до горячей Гришиной руки, которая лежала у неё на груди, от руки Марусе становилось жарко и щекотно, и проснулась она от того, что где-то истошно закричали:

– Гриша! Гри-иша!..

Он подскочил и несколько секунд сидел, ничего не понимая. Маруся тоже подскочила. Сеновал был залит солнцем по самую двускатную крышу, птицы пели вовсю, близкий лес шелестел по-утреннему жизнерадостно, и небо голубело, настраиваясь на большую жару.

– Гриша! – надрывались где-то. – Гриша!

Как был, голый, он проворно подполз к двери.

– Что случилось?!

– Ма… Маруся пропала! Гриша, она опять пропала!

Маруся ахнула и тоже подползла.

Внизу, задрав голову к чердаку, стояла тётя Лида. И у неё было такое лицо, как будто надвигается всемирный потоп.

– Я не пропала, – пискнула Маруся из-за Гришиного плеча. – Я здесь.

– О господи, – сказала Лидия Витальевна внизу.

Держась за стену дома – Гриша с Марусей смотрели на неё сверху, – она добрела до лавочки, села на неё и перекрестилась.

– Тёть, я сейчас, – зачастила Маруся, – я сейчас спущусь, ты что? Тебе плохо?

И она полезла было на лестницу, но Гриша схватил её за ногу.

– Что?!

Он кинул ей рубашонку, которую с трудом отыскал в сене. Маруся полезла с чердака в чём мать родила! Она покраснела до ушей, стала натягивать рубашонку, Гриша ей помогал, как мог – трогал её грудь, гладил, снова трогал, и рубашонка никак не надевалась.

– Тёть, ты как? Тебе плохо? – спрашивала совершенно красная Маруся, взгромождаясь на верхнюю ступеньку лестницы и придерживая подол рубашки.

– Мне отлично, – проинформировала Лидия Витальевна, рассматривая, как Маруся спускается спиной вперёд, нащупывая босой ногой очередную ступеньку. – Хворостиной бы тебе по заднице, вот было бы дело.

– Тётя, – предупредила Маруся с середины лестницы, – ты смотри, ничего мне не говори, ладно?

Лида кивнула.

– Совсем ничего не говори, поняла?

– А хворостиной можно?…

Гриша в шортах и вчерашней футболке перелез через порог сеновала, повис на руках, покачался немного, спрыгнул на землю и галантно подал Марусе руку.

Лида посмотрела на них, набок склонив голову, что-то пошептала про себя, как будто молитву сотворила, и ушла в дом.

Маруся ринулась в баню, где ещё была тёплая вода, наскоро помылась, ощущая собственное тело чужим и неловким. Впрочем, она же знала, что к нему, к новому телу, придётся приспосабливаться.

В доме полным ходом готовили завтрак. Агриппина, о которой Маруся совсем позабыла, жарила оладьи на огромной чугунной сковороде, небольшая горка готовых отдыхала на расписном блюде.

– Привет! – сказала Груня и чмокнула Марусю в щёку. – Я проснулась – а тебя нет! Но я-то сразу поняла, что ты к Грише убежала, а тётя твоя шум подняла.

От Агриппины пахло свежим тестом и ягодами.

– Маруся, оденься, – велела тётя Лида. – Того гляди участковый явится, а ты в рубашке!

– Сейчас, сейчас!..

Пока готовили и подавали завтрак, Гриша не показывался – и правильно делал, потому что Маруся непременно стала бы к нему приставать, и вышло бы некрасиво, – а когда вышли к столу, он явился.

Это был какой-то новый Гриша, совсем не такой, как вчера. Маруся на него засмотрелась.

Он оказался очень красивым – куда там юношам из журналов! – загорелым, белые зубы сверкали, когда он улыбался. И улыбался он как-то особенно, одной стороной рта, и ему это очень шло. И очки ему подходили, и щетина, и отросшие волосы, из которых он, видимо, повыдёргивал солому!..

– Не смотри на меня, – велел он Марусе, усаживаясь за стол. – Я подавлюсь.

Странно, но тётя, вчера собиравшаяся в Москву, нынче утром об отъезде не обмолвилась ни словом, как будто опасность, нависшая над Марусей, за ночь миновала. Все с аппетитом ели и вспоминали вчерашнее, как будто оно случилось давным-давно и уже превратилось в приключение, опасное, но пережитое и от этого не страшное.

– Странные дела творятся, – говорила Агриппина, щедро накладывая на горячий оладушек холодное земляничное варенье. – Убийства, похищения! У вас тут что, криминальная столица?

– А этот ваш, – перебила тётя, – видел же, как Марусеньку уволокли, и ведь ни слова не сказал, скотина!..

– Да ну его, тётя Лида, что о нём говорить!

– Спасибо лесничему, нашёл девочку! Кстати, мотоцикл-то твой он когда вернёт?

– Когда вернёт, тогда и вернёт, я всё равно на нём сегодня никуда не собираюсь.

– Ну, как знаешь. Девочки, нам сегодня нужно варенье сварить. Наталья таз не навеки вечные отдала, он ей самой небось нужен!

– Как варенье?! – перепугалась Маруся.

Ей не хотелось варить варенье, а хотелось играть с Гришей в Джона и Шерлока и в разные другие игры.

– Сначала сироп из антоновки, – начала Лида, решив, что племянница спрашивает, как именно они будут варить варенье. – Потом, когда он чуть подостынет, райские яблочки в него запустим вместе с хвостиками, в них самый вкус. Они полежат, а потом ещё раз вскипятим.

– А можно мы с Марусей сходим по делу… тут недалеко? – перебил Гриша. – Вы не волнуйтесь, мы ненадолго!

Маруся умоляюще уставилась на Лиду.

– А подружка как же? – удивилась тётя. – Бросишь её?

– Ничего, ничего, – моментально отозвалась Агриппина и засмеялась. – Я варенье с вами варить стану. Я люблю, правда! А могу и в Москву уехать, чтобы не смущать никого!

Тут все разом заговорили, что никого, решительно никого Агриппина не смущает, с ней, наоборот, гораздо веселее. И Маруся даже мимолётно подумала, как ей могла прийти в голову такая глупость, что Грише нужна Агриппина, или наша, или любая другая, когда ему может быть нужна только одна Маруся.

И больше никто. Никто и никогда.

Когда Гриша с Марусей ушли за ворота, а Агриппина попросилась «до варенья» полежать в шезлонге с книжкой, Лида забежала в дом, нашарила на этажерке телефон и нажала кнопку.

– Всё хорошо! – сказала она ликующим голосом, когда ей ответили. – Да точно говорю!.. Сама не ожидала! Теперь можно. Тут у нас, правда, не всё слава богу, ну, ничего, ничего, разберёмся потихонечку. В самом главном-то разобрались!

Потом она пошла в свою комнату, которая именовалась «светёлкой», долго рылась в старинном дубовом гардеробе, достала из его глубин пакет, долго на него смотрела и аккуратно и бережно положила на кровать.

– Смотри, – говорил Гриша. Он держал Марусю за руку и качал ею туда-сюда. – Нам нужно установить две вещи. Кто такой гр. Васильев К. Д., который неоднократно был замечен в противоправных и противозаконных действиях, наносящих реальный урон народному хозяйству с материальной стороны дела.

– Гриш, какой Васильев?!

– У Валерика на буфете лежала кляуза, помнишь? Черновик кляузы! Эх, жаль, я не могу посмотреть его компьютер!.. Всё бы объяснилось.

Маруся, которая обо всём на свете позабыла, даже о шишке на собственной голове, попыталась вспомнить.

– Ах да, Васильев, точно! А зачем он нам?

– Джон, соображайте быстрее! – И Гриша поцеловал ей руку. Ещё вчера он не мог просто так поцеловать ей руку, а сегодня мог, и это всё меняло. – Может быть, этот Васильев и есть убийца! Если Валерик достал его своими кляузами, такое вполне возможно.

Маруся подумала немного.

– Хорошо, это первое, что нам нужно установить. По-моему, можно просто спросить участкового, и дело с концом.

– Если участковый его знает, а если нет?

– А второе что?

– Мы должны выяснить, куда делась жена Валерика. Прокопенко сказал, что видел её собственными глазами. Валерик пил чай и портвейн с какой-то женщиной. Потом эта женщина, скорее всего жена, куда-то из деревни делась. Куда она могла деться?… И зачем? Её что-то напугало? Или она убила мужа и исчезла?

– И оставила на столе чашку со следами своей губной помады! Она что, дура последняя?…

– Она могла просто дать ему по башке, а он взял и помер. Так бывает. А она испугалась и убежала.

– Куда убежала, Гриш? Ночь была. Автобусы ночью не ходят, а она на автобусе приехала, Прокопенко так сказал. В лес?

– Вот именно. Это всё нам и нужно выяснить.

Тут он остановился прямо посреди улицы, взял Марусю за щёки, поднял её лицо и посмотрел в него.

– Маруська, – сказал он, – как я рад тебя видеть. Ты даже не можешь себе представить!

И поцеловал.

Маруся вся потянулась к нему, привстала на цыпочки, обняла, и тут мимо них проехал велосипедист. Проехал и даже прозвенел в звонок – поприветствовал. Маруся отшатнулась от Гриши и открыла глаза.

– Здрасте, Виктор Палыч! – вслед округлой спине велосипедиста прокричал Гриша. – Наше взаимонепонимание полностью устранено, – сообщил он Марусе и захохотал. – Мы теперь абсолютно взаимопонимаем друг друга!..

Вдруг он стал абсолютно серьёзен и даже суров. Маруся смотрела на него, не отрываясь, так он ей нравился.

– Нам нужно установить, кто на тебя напал.

– Вот это совсем непонятно, как сделать.

– Всё это звенья одной цепи, Джон, – заявил Гриша важно. – Ухватившись за одно звено, мы вытянем всю цепь!.. Пошли скорей!

Он рванул вперёд, потащил за собой Марусю, как козу на верёвочке, потом обернулся и немного шёл спиной вперёд.

– Тебе понравилось у меня на сеновале?

Маруся смотрела на него.

– Ты сегодня ко мне придёшь?

Она всё смотрела.

– Ты же больше не станешь прогонять меня из своей жизни?

Она покачала головой: нет, не стану.

– Вот и хорошо, – сказал Гриша серьёзно, повернулся и толкнул калитку. – Мы пришли.

Маруся как будто очнулась от забытья. Он ввергал её в забытьё. Они пришли в дом к Наталье, которая одалживала тёте медный таз для варенья.

– Она нам ничего не скажет, – пробормотала Маруся. – Она нас выгонит.

На этот раз на дворе не было никакого белья, и двор оказался просторным, ухоженным и чистеньким. Дорожки по краям обсажены бархатцами, яблони до половины побелены, под окнами растут георгины и «золотые шары».

– Люблю эти цветы, – сказала Маруся про шары. – Мама их тоже очень любила, тётя говорит.

Гриша погладил её по голове – пожалел, – и громко позвал:

– Наташа! Наташа, можно к вам?

С крылечка скатился рыжий пыльный кот, потом занавеска – во всей деревне двери всегда занавешивали от мух – отлетела в сторону, и из дома выскочил загорелый мальчишка в шортах и кепке.

– Здорово, – сказал ему Гриша.

– Привет, – отозвался мальчишка, хватая прислонённый к лавочке велосипед. – Слушай, это ты вчера в лесу пропала?

– Я, – призналась Маруся.

– Мы с пацанами тоже однажды решили пропасть, – сказал мальчишка, усаживаясь на велосипед. – Шалаш построили, всякое такое. А вечером есть так захотелось, ужас! Даже в животе трещало! И мы по домам рванули.

– Правильно сделали, – похвалила Маруся.

– Да где здесь пропадать-то, – протянул мальчишка с лёгким презрением, – это тебе не тайга!

И покатил со двора.

– Доброго утра, – поздоровались с крыльца. – Таз принесли? Раздумала Лида варенье варить?

– Таз не принесли, – сказал Гриша. – К варенью только приступили.

Женщина на крыльце сразу как будто насторожилась:

– А чего пришли? – Она посмотрела на Марусю и немного смягчилась. – Ну как, девочка? Отошла немного?

– Ничего, – бодро ответила Маруся. – Даже голова не болит!

– Ещё заболит, – почему-то пообещала Наталья, – какие твои годы, ещё заболит голова!..

– Можно войти?

– А что надо-то? На улице как хорошо! Можно и на дворе потолковать.

Гриша посмотрел ей в лицо.

– Наташа, – сказал он очень серьёзно, – мы можем где угодно разговаривать. Хоть на улице, хоть в доме. Но вряд ли ваша подруга захочет выходить. Она же прячется!

Наталья вздрогнула, очень заметно. Она испугалась. Испугалась и отступила.

– Какая подруга, – пробормотала она, – нету у меня никакой подруги, что ты придумал, парень!..

– Вы не переживайте, – продолжал Гриша так же серьёзно. – И, главное, ничего лишнего не говорите. Я знаю, что жена Валерика находится у вас с самой ночи убийства. Вы её прячете.

– Никого я не прячу, – пробормотала Наталья упрямо.

– Оксана в ту ночь была у вас. Она была у вас дважды! И пила чай. На следующий день в раковине я видел две чашки со следами губной помады, точно такой же, как на чашке в доме у Валерика. Вы так за неё переживали, что даже не помыли с вечера посуду. Соседи видели, как она приехала и шла с автобуса. – Гриша говорил негромко и очень убедительно. – Но никто не видел, как она уезжала, да она и не могла уехать. Ночью автобусы не ходят, а утром участковый уже обнаружил тело её мужа, вся деревня узнала о происшествии. Она не могла пройти до остановки и сесть в автобус, её обязательно бы заметили. Так что она у вас. И мне хотелось бы с ней поговорить.

Штора на распахнутом окне дрогнула, и оттуда, из-за шторы, раздался женский голос:

– Да пусть они заходят, Наташ. Всё ясно, да и прятаться больше сил нет!

– Вот привязался, – в сердцах сказала Наталья. – Как слепень к коровьему хвосту! Всё он замечает, всё сопоставляет, кто куда шёл, кто кого заметил! Ну, проходите, ладно!

Гриша поднялся на крыльцо.

– Не слепень и не к хвосту, – рассердился он. – Марусю вчера тоже чуть не убили. Я должен разобраться.

В весёлой комнате с розовыми занавесками, полосатыми деревенскими обоями и выцветшим ковром стояла, прижавшись спиной к стене, унылая женщина. Она стояла как-то безнадёжно, свесив руки, и хотелось переставить её поудобнее, куда-то деть руки, чтобы не висели так безвольно, и вообще как-то ей помочь.

– Здравствуйте, – сказала Маруся.

Женщина улыбнулась.

– Это ты потеряшка? – спросила она.

Маруся кивнула.

– А я Оксана, – представилась женщина. – Всё ты, парень, правильно рассказал, как будто своими глазами видел. Приехала я на автобусе, так с тех пор у Наташки на чердаке и сижу. Боюсь.

– Чего вы боитесь? – спросила Маруся. Ей было очень жалко Оксану!

– Тюрьмы боюсь, – просто ответила она. – Даже от Димки прячусь, чтоб не сболтнул друзьям, что я тут. Посадят меня, да и все дела.

– Вы мне всё расскажите, – попросил Гриша. – Я же не участковый! И я вас никуда не посажу.

– Вы расскажите, Оксана, – вступила Маруся. – Гриша очень умный, правда! Он придумает, как вам помочь, если… если нужно.

– Да чего рассказывать-то! – сказала Наталья сердито. – Жизнь прожить не поле перейти. Вот она и промаялась с этим своим… козодоем! А чего маялась? Вот чего маялась? – вдруг накинулась она на Оксану. – Развелась бы сразу, была бы сейчас свободная, весёлая, сама себе хозяйка!

У Оксаны из глаз ни с того ни с сего потекли слёзы, крупные и отчего-то мутные, белёсые. Они текли вдоль носа, и она их не вытирала. Они капали на грудь, на ситцевую кофту, оставляя тёмные следы.

Наталья подошла и сунула ей полотенце.

– Утри лицо-то! Чего теперь плакать? Теперь уж всё позади.

Оксана крепко вытерла лицо и приткнулась на табуретку, тоже как-то очень неудобно, так что сразу захотелось её усадить получше.

– Ну, мужа моего вы знаете, – сказала она. – Что ни утро, то скандал, что ни вечер, то скандалище! И ладно бы по делу или за правду какую-никакую человек бился, а то ведь так, только от дурости и скверности характера.

– Он вас бил? – спросила Маруся, из своей новой Вселенной взглянув на старую, в которой остались все эти люди. В её Вселенной не могло быть так, чтобы Гриша её… избил. Это было так же невозможно, как если бы небо упало на Землю.

…Оно ведь не может упасть, правда?

– Да не бил, – с досадой сказала Оксана. – Так, по мелочи. Ну, толкнёт, за волосы оттаскает. Лицом в кашу макнёт, если там она пересолена или недоварена.

Марусю передёрнуло.

– У меня дети, куда я пойду? Обратно к матери? Так и мать в общежитии живёт, и всю жизнь одна!

И слёзы опять полились.

– А Валерик… ему слушатели были нужны. Зрители. Вот уедет сюда на дачу, а я не еду, отдыхаю от него. Он так уговаривает, так уговаривает – приезжай, всё по-другому будет. Ну, я приеду. Уговорам-то я не верю давно, всё про него знаю и знаю, что, если не приеду, только хуже станет. Будет месяц скандалить. Это он любит!..

– Позавчера вечером вы приехали, да? – спросил Гриша. – Он вас не встречал, вы сами пришли.

– Пришла, – кивнула Оксана. – А у него и стол накрыт, он всегда так скандалить начинал, подготавливался. Вроде всё для меня делает, старается изо всех сил, а я ему жизнь порчу. Ну, сели мы за стол, я как на иголках, знаю же, что дальше-то будет!.. Он вина какого-то сладкого налил, чаю. Я глоток выпила. Ну, рассказывает он мне, как тут в деревне всем укорот даёт. Я молчу, чай пью. Он дальше рассказывает, а я всё молчу. Боюсь его. Ну, тут он не выдержал, конечно. Ты, говорит, стерва старая, чего молчишь?! Не веришь, что я их тут всех заставлю по струнке ходить?! И пошло-поехало, и поехало и пошло!

– Долго скандалил? – спросил Гриша.

Оксана пожала плечами.

– Да не очень. Как обычно всё. Ну, за волосы меня оттаскал, на диван кинул. А как вышел – видно, в туалет захотел, – я к Наташке и сбежала!

– А он не догадывался, что вы у неё?

– Да нет, откуда! Мы при нём двух слов друг другу не сказали, всё боялись! Да и Димку моего он терпеть не мог, всё грозился его… о господи… ну ладно, всё уже… – влезла Наташа.

И обе женщины переглянулись и замолчали.

– Но вы вернулись, – продолжил Гриша. – Вы посидели у Наташи, тоже чаю попили и вернулись домой, правильно?

– Правильно. Всё правильно. Куда мне деваться, обратно надо. А то стал бы искать, по деревне носиться! Орать, меня позорить на весь мир. Я думаю, вдруг он заснул? Тогда пройду потихоньку, лягу, а утречком уеду в Москву.

– И… что?

Оксана вздохнула.

– Я зашла. Свет горит, на столе посуда, всё, как я оставила. А Валера на полу лежит. Мёртвый. И ружье постороннее рядом с ним валяется. Я подумала, что его из этого ружья и…

– Подождите, – перебил Гриша. – Двустволка не его? Не вашего мужа?!

Оксана покачала головой:

– Нет, что ты! У нас никакого оружия в доме никогда не было. Ружьё это не наше, не Валерино, точно! Я же говорю, думала, из него убили. Это уж потом Наташка мне сказала, что вовсе не из ружья убили, а вроде по голове стукнули, я не знаю.

– Тогда кто в нас стрелял? – спросила изумлённая Маруся у Гриши. – Выходит, кто-то другой?! Не Валерик?!

– Не беги впереди паровоза, – скороговоркой сказал он. – Подожди, мы всё выясним.

– Я, когда поняла, что он мёртвый и уже не поможешь никак, обратно к Наташке убежала, – призналась Оксана с горечью. – Подло поступила, да? Только я так решила: если узнают, что я в тот вечер приехала, меня в убийстве и обвинят. Все знают, как он народ изводил, а надо мной больше всех измывался, он же муж мой!.. Вот и решат, что я сгоряча и… убила. – Она вздохнула и посмотрела в окно, где было просторно и солнечно и август был таким прекрасным, словно в подарок. – А я за него в тюрьму не хочу. Всю жизнь он мне испортил, и за него ещё в тюрьме сидеть?! Не хочу я, не могу! Дети у меня выросли хорошие, сочувствующие, позор-то им какой! Мать за отца посадили!

Маруся взяла Гришу за руку. Он посмотрел на неё и кивнул – утешил.

– И решили мы с Наташкой сделать вид, что я вообще не приезжала! Ни про какую губную помаду мы и не подумали! Мало ли с кем он чаи-то распивал? Необязательно же со мной! – Оксана снова вздохнула. – А убивать, я не убивала! Богом клянусь, детьми клянусь!..

– Я знаю, – сказал Гриша. – Не нужно ничем клясться.

Он немного походил по весёлой комнате.

– Участковому всё равно придётся рассказать, – начал он. И обе женщины накинулись на него:

– Как же ему расскажешь, ведь он сразу в камеру посадит! Зачем ему рассказывать-то, что ты придумал, парень! Ей уехать надо, да и всё!

– Нет, не всё! – твёрдо сказал Гриша. – Не всё!.. Телефон у вас наверняка выключен, да? – Оксана кивнула. – А вам наверняка сто раз звонили! Вас соседи видели, когда вы от автобусной остановки шли, и из пассажиров кто-нибудь наверняка вспомнит, если дело до этого дойдёт! И помада на чашке! Экспертиза покажет, что ваша она, помада эта…

Он ещё походил немного.

– Так что рассказать всё равно нужно. Только не сейчас! – Он повысил голос. – Я разберусь сначала, а уж вы потом мои выводы подтвердите, если надо будет! Так что посидите ещё денёк на чердаке, хорошо?

Оксана кивнула в некотором затруднении:

– Хорошо.

– А я забегу и скажу, что осада снята и можно выходить.

– Парень, – задумчиво проговорила Наталья, – ты чего, сам хочешь до всего докопаться? Прям как разбирает тебя!

– Он Марусю чуть не убил. – Гриша улыбнулся так, что Наталья вдруг ойкнула и зажала рот рукой. – А это один и тот же человек, я уверен. – Он подумал немного: – И самое в этом деле главное, что из дробовика по нашему дому стрелял вовсе не Валерик. Да и вообще ружьё не его.

– И… что? – спросила Маруся.

– А то, что преступник дробовик возле тела оставил, чтобы убедить всех, будто из него стрелял по нашему дому именно Валера.

– Зачем?

– Вот именно, – подтвердил Гриша. – Зачем?…

Они вышли на улицу и некоторое время молчали.

– Гриш, я ничего не поняла, – призналась Маруся в конце концов. Он ничего не ответил, и она ткнула его кулачком в бок. – Слышишь? Ещё и дробовик… не его? То есть, получается, ружьё ему подкинули. Зачем?

– Да что с вами такое, Джон? – спросил Гриша задумчиво. – Вы утратили нюх?

– Гриш, говори по-человечески!

– Некий человек решает убить Валерика. То есть ему нужно убить, но обезопасить себя. Налёт цивилизации очень тонок, помнишь? Если можно убить и не попасться, значит, нужно убить! Он берёт дробовик, идёт ночью в осины к нашему дому и сидит там в засаде. Это местный житель, и он знает, что я до вечера вожусь на заднем дворе. Тут начинает смеркаться, ты выходишь, и он два раза стреляет. Разбивает лампу.

– Он что, собирался заодно убить кого-то из нас?!

– Да ну, Марусь. Из дробовика с такого расстояния, да ещё в сумерках, не убьёшь!.. Но мы делаем единственно возможный вывод – стрелял Валерик, потому что именно он утром напал на тётю Лиду из-за этого фонаря и обещал его разбить. Тот же самый вывод должны сделать и все остальные, то есть менты и участковый.

– Зачем?!

– Чтобы навести на меня, как зачем? – сказал Гриша совершенно спокойно. – Валерик якобы в меня стрелял, и я его убил. Всё логично. То есть выходит, что после выстрелов я помчался к нему в дом и дал ему по голове… чем там? Тяжёлым тупым предметом. Похоже на правду?

Марусе хотелось ответить, что нисколько не похоже, что это всё выдумки и притянуто за уши, но она промолчала.

Пожалуй, могло быть именно так.

– В качестве запасного варианта могла сработать и чашка со следами губной помады. То есть, если не я убил, значит, жена. Я же тебе говорю, этот человек местный, и всё про всех знает, и в курсе, как Валерик с женой скандалил и как она его боялась!

– Но жена его не убивала, – твёрдо сказала Маруся.

– И я не убивал, – продолжил Гриша.

– Тогда кто его убил?

– И за что? За скандальный характер? За кляузы? Или он на самом деле кому-то или чему-то помешал или мог помешать? – Гриша взял Марусю за руку и притянул к себе. – И за что он собирался убить тебя? Ты-то чем ему помешала?

– Гриш, – сказала Маруся жалобно, – может, нам лучше оставить это дело… егорьевским сыщикам? Может, они без нас разберутся?

– Может, и разберутся, – согласился Гриша, – но мы тоже попробуем.

Вывеска отдела полиции была новенькой, чёрные буквы на синем фоне, а сверху, под козырьком, выцветшие, но бодрые буквы сообщали «Отделение милиции пос. им. Цюрупы».

– Милиция, полиция, – проговорила Маруся, приставив ладонь козырьком к глазам. – Слушай, Гриш, кто такой Цюрупа?

Он потянул на себя обитую чёрным дерматином дверь. Внутри было полутемно, пыльно и пахло канцелярией.

– Цюрупа Александр Дмитриевич, нарком продовольствия, пламенный борец за уничтожение крестьянства как такового, очень настаивал на введении продотрядов. Собственно, он был их непосредственным организатором. Прославился кристальной честностью – ведал едой и то и дело бухался в голодный обморок.

Маруся посмотрела на Гришу. Вид у того был серьёзный, даже печальный немного, как и подобает при изложении биографии Цюрупы Александра Дмитриевича.

– Слушай, – спросила Маруся, – откуда ты всё это помнишь, а?… Никто не помнит, а ты помнишь!

– Я некоторое время учился в школе, – объяснил Гриша, ему страшно польстило Марусино восхищение, – потом ещё некоторое время в институте. В обоих этих местах я именно учился, а не размещал свои красивые фотографии в Инстаграме и не постил свои умные мысли в блогах. И потом!.. Меня же бабушка и дедушка воспитывали, а они были куда умнее меня. Мне нравилось их слушать.

Весь отдел полиции-милиции состоял из одной комнаты, крашеная дверь оказалось распахнута настежь.

– Кого там принесло? – закричали оттуда, как только Гриша закончил свою устную краткую справку, как будто тоже слушали его с интересом.

– Илья Семёныч, это мы! – Гриша сунул в проём голову и зачем-то постучал в дверь. – Разрешите войти?

– Разрешаю. Чего тебе?

Илья Семёныч сидел за жёлтым столом, на котором не было ни бумаг, ни блокнотов, ни записок, ни фотографий, ни томов Уголовного кодекса, а лежали только одна картонная папочка и пластмассовая ученическая ручка. Рядом с ней фуражка. Вид участковый имел до крайности раздражённый.

– Протокола2 пишу, – сообщил он язвительным тоном, как будто это Гриша с Марусей заставили его писать «протокола2». – Сейчас опрашивать пойду! Кто где был, кто чего видел! Садись, вас тоже опрошу! Штукари обратно в Егорьевск укатили, а мне – вон, пиши, Семёныч, протоколá!..

– Илья Семёныч, кто такой Васильев К. Д.?

– Это откуда такой? Из кроссворда? Вроде художник был Васильев. К. Д. он там или не К. Д. – это уж я не помню.

– Да не художник, а на которого Валерик кляузы писал.

Тут участковый немного подумал, пошевелил бровями, взял свою фуражку, дунул в неё и довольно грозно спросил у Гриши, откуда ему известно, на кого Сыркин писал жалобы.

– Ну, известно и известно, – сказал Гриша и улыбнулся улыбкой мальчишки-озорника, подцепил у стены стул, уселся перед участковым – спина столбиком, руки сложены на коленках, вроде озорник, но сейчас образец послушания и внимания. – Вы мне скажите, кто это такой, да и всё!

– А ты сам-то кто такой, чтобы я тебе отчет давал?!

– Илья Семёныч, – заскулил Гриша, – вы же всех тут знаете, про каждого можете рассказать. Лидия Витальевна говорит, что лучше вас участкового на её памяти не было!

– Да будет врать-то!

– Вот честное слово! Она говорит: наш Илья Семёныч мало того что человек умный, так ещё и понимает всё, и не ленится никогда! Она говорит: мы прошлых участковых ни в лицо, ни по имени не знали, а Илья Семёныч – наш родной и любимый!

«Родной и любимый» посмотрел на Гришу и вдруг засмеялся.

– Ну, певец! – сказал он, пожалуй, с одобрением. – Целую песню сложил!.. Ты чего, решил расследование вести? Вместо штукарей из отдела? Ты это дело брось, парень. У тебя вон девчонка под боком, тебе заняться нечем, что ли?

Маруся немедленно потупила глазки, но Гриша нисколько не утратил своего бравого вида.

– Вы профессиональные сыщики, – не моргнув глазом продолжал он обольщать участкового. – А мы-то просто дачники!.. Нам со стороны, может, многое по-другому видится, не так, как вам! Я же в помощники не набиваюсь, Илья Семёнович! Я же не прошу, к примеру, покажите мне место преступления!..

Тут участковый и Гриша уставились друг на друга. При этом Гришины глаза были чистыми и правдивыми, как у отличника боевой и политической подготовки.

Илья Семёныч покрутил головой, потом поднялся из-за стола, погремев ключами, отпер несгораемый облезлый шкаф и вынул оттуда растрёпанную кипу бумаг.

– Вот он у меня где, этот ваш Валерик, – сказал он в сердцах и швырнул кипу на стол. – Это же надо столько бумаги извести, столько сочинений сочинить! Всё его творчество!

Гриша едва удержался, чтобы не потянуть на себя один из листов, отлетевший на край стола. Нельзя было тянуть, никак нельзя, и он не стал.

– Про всех писал, – продолжал участковый. – Даже вон про Лиду, то есть про Лидию Витальевну, что, мол, фонарь у ней на дворе незаконным образом горит, в обход счётчика!.. А я по каждой жалобе – ответ давай, мол, жалоба проверена, факт нарушения закона не установлен. Да ладно б он только мне писал-то! А то он и в район, и в область, а оттуда директивы – давай, Семёныч, разбирайся дальше, делать как будто мне нечего!

– А на кого ещё он жаловался? – перебила его Маруся и этим испортила всё дело.

Илья Семёныч насупился, собрал со стола бумаги, подровнял их и накрыл сверху большой ладонью.

– Про кого ты спрашивал-то, я забыл?

– Васильев К. Д. Вы такого не знаете?

Участковый взял верхний лист и пробежал его глазами.

– Тут прейскурант у меня обозначен, – пояснил он. – На кого и сколько раз написано. Васильев, Васильев… Где тут у нас Васильев… А! Да это ж Костян! Вот он самый и есть!

– Какой… Костян? – не понял Гриша.

– Да из лесничества Ново-Егорьевского! Ну, Константин, который вчера невесту твою нашёл! Фамилия его Васильев, звать Константин Дмитриевич. И жалоб на него по прейскуранту аж восемь штук.

У Гриши вдруг изменилось лицо. Из отличника, бывшего озорника, он превратился в обычного встревоженного человека.

– И в чём Валерик его… обвинял?

Илья Семёнович махнул рукой:

– Да во всём подряд! Ёлки зимой незаконно на продажу рубит, древесину государственную налево продает, когда лес валят, чуть не наркоманов каких-то у себя привечает! А я ему, Валерику, тыщу раз говорил: лесничество не в моём ведомстве, там свой участковый есть, ему и пиши – а он всё равно мне шпарил! Того, говорит, я не знаю, а ты обязан проверить! Я, мол, налогоплательщик, а ты на государственной службе, следовательно, мне должен!.. Вот всем я должен! И супруге, и детям, и государству, и Валерке ещё!..

Они вышли из отделения милиции-полиции и медленно пошли по жаркой и пыльной улице.

Маруся ни о чём не спрашивала, а Гриша ничего не говорил.

Так они дошли до хлипкой лавочки, торчавшей на берегу затянутого ряской деревенского пруда. Тётя Лида рассказывала, что, когда была маленькой, этот пруд был чистый, прозрачный до самого последнего донного камушка. И холодный!.. В нём бил единственный ключ, и особой заслугой у ребят считалось донырнуть до дна, открыть глаза и увидеть, как он бьёт, размывая вокруг плотные мелкие волны жёлтого песка. Потом в пруд стали валить всякую гадость – это когда вокруг строительство коттеджей началось. Приезжали ночью грузовики и вываливали… И ключ погиб. И пруд погиб тоже. Теперь в нём даже лягушки не живут.

Гриша пристроил на лавочку свой рюкзак, который немедленно свалился в траву, сел верхом на гнилую доску, взял Марусю за обе руки и притянул к себе.

– Хорошо, – сказал он, глядя на неё снизу вверх. – Ну, предположим. Предположим, что это Костя.

– Похоже, – согласилась Маруся и прижалась к нему. Неудобно было, но она всё равно прижалась. – Понимаешь, ещё и дробовик!

– Вот именно. У лесничего наверняка есть дробовик, и он умеет им пользоваться. Скорее всего, у него не один дробовик, и об этом, оставленном на месте преступления, никто не знает.

– Гриша, это не мог быть Костя. Он меня нашёл в лесу.

Гриша помолчал, глядя на чуть колыхавшуюся жирную ряску.

– Может, он тебя нашёл, потому что знал, где искать? И просто опасался, что тебя найдут другие? А так… он нашёл, его никто ни в чём не подозревает, он герой. Мы ему благодарны по гроб жизни, мы ему доверяем, и ничто не мешает ему повторить попытку.

Маруся погладила его по голове. Она понимала, как ему нелегко, ей самой было трудно и страшно.

– Подожди, – он вывернулся у неё из-под руки. – Давай ещё подумаем. Значит, Валерик пишет на Костю кляузы. И что-то, видимо, в этих кляузах есть такое, чего Костя действительно опасается. Допустим, Сыркин случайно или нарочно узнал какую-то его тайну. Костя решает его убить. Он приезжает утром в деревню, застаёт скандал возле магазина, вмешивается в этот скандал, и я вмешиваюсь тоже. Он понимает, что время подходящее – для того, чтобы убить, и для того, чтобы навести на меня. Дальше всё по предыдущему сценарию. Похоже?…

Маруся изо всех сил старалась придумать что-нибудь такое, что отвело бы от лесничего всякие подозрения – он же её спас! На самом деле она всерьёз обязана ему жизнью. И сейчас должна что-то придумать – может быть, не спасти, но помочь ему!

– Подожди, Гриша. Тогда при чём тут я? Зачем он хотел убить меня? Я его видела первый раз в жизни возле магазина и больше не видела! Почему он решил, что меня тоже нужно…

– Маруська, замолчи, – велел Гриша.

Как только он вспоминал, как искал её, как почти отчаялся, как потом под стеной той развалюхи думал, что там внутри может оказаться Марусин труп, ему становилось трудно дышать и не получалось вдохнуть поглубже.

– Мы должны тебя спрятать, – сказал он какую-то глупость.

– На чердаке? – спросила Маруся с нежной насмешкой. – Вместе с Оксаной?…

– Ты не понимаешь. Если мы… правильно думаем, то это очень опасно. Он знает лес вдоль и поперёк, и он не остановится.

– Гришка! – сказала Маруся и взяла его за уши. – Посмотри на меня. Что ты так запаниковал? Ты думай, думай, ты же хорошо это умеешь. Пока что это всё наши предположения, да? Ни на чём не основанные!

– А кляузы и дробовик?

– С чего мы взяли, что это его дробовик?! Может, это… я не знаю… Санин?! Тут у половины деревни дробовики, и что с того? И ведь именно Костя меня нашёл!

– Это можно повернуть в любую сторону. Нашёл, потому что знал, где искать. Потому что сам спрятал.

– Нет, – убеждённо сказала Маруся. – Мы что-то упускаем. Точно тебе говорю!

– Где? В чём?

– Ему не было никакого смысла нападать на меня. Ну, никакого!

– Хорошо, тогда у кого был?

– Я не знаю! Но мы можем попробовать установить, где был Костя той ночью. Когда убили Валерика.

– Я должен тебя спрятать от него.

Маруся, которая не отпускала Гришиных ушей, хорошенько потрясла его голову в разные стороны.

– Не выдумывай, – велела она. – Ты как тётя Лида! Странно, что она сегодня с утра не верещала, что мы немедленно уезжаем в Москву. Хочешь, привяжи меня на верёвочку и води за собой, я согласна! Вряд ли он пристукнет нас обоих.

– Маруська, ты не понимаешь.

Он поднялся с лавочки – Марусе пришлось отпустить его уши, – отряхнул рваные и грязные джинсы, подхватил рюкзак и забросил его себе за спину.

– Я съезжу к нему в лесничество.

Маруся фыркнула:

– Я тебя не пущу и не мечтай даже!..

– Марусь, я сам разберусь, ладно?

– Ладно, но в лесничество я тебя не пущу.

– Мне нужно с ним поговорить.

– Очень прекрасно. Поговорим вместе.

…Гриша вдруг понял, что она от него не отстанет. Всё изменилось нынешним утром. Ещё вчера он мог сесть на свой любимый мотоцикл с коляской, сказать, что ему надо «по делу», и уехать в любом выбранном направлении. Маруся и ухом бы не повела. Надо так надо!.. Но с сегодняшнего дня это стало невозможным. Отныне и навсегда. Он вынужден будет давать отчёт, сообщать о времени прибытия, оправдываться, если опоздает. Это показалось ему странным и неправильным, и он пока не знал, как именно следует поступать в таких случаях.

– Кстати, – сказал он с досадой, – привязать тебя – хорошая идея.

Варка варенья шла полным ходом, а Маруся-то начисто позабыла про варенье! Тётя с красным, разгорячённым лицом, повязанная косынкой, мешала в тазу над жаровней прозрачный, как шампанское, сироп. В нём, как раньше в деревенском прудике, тоже били ключи – со дна поднимались тоненькие пузырьки. Агриппина тоже была в косынке. Она чистила антоновку для следующей партии.

– Марина, куда вы пропали? – начала тётя, и по тому, что её назвали Мариной, Маруся поняла, что дело серьёзное. – У нас работы полно, а ты ходишь где-то!

– Это я виноват, – тут же вступился Гриша. – Извините, Лидия Витальевна. А… Константин мотоцикл не приводил?

– Как же! Приведёт он! Теперь не дождёшься! Вот помяни моё слово, сам за ним поедешь!

– Так, может, я прямо сейчас и съезжу?…

– Гриша, – тревожно сказала Маруся, – я с тобой!

– Ты останешься варенье варить.

– Вот именно! – подхватила тётя Лида. – Подружку бросила, варенье бросила, так не годится!

– Гриша, я с тобой!

Агриппина посмотрела с подозрением – что такое? Подумаешь, дело, в лесничество съездить!

– А ты на чём поедешь? – Руки у неё работали очень проворно, гора очищенных яблок росла. – На палочке верхом?

– На велосипеде, – буркнул Гриша.

– Груня, давай яблоки, пока не потемнели!

– Несу, тётя Лида!

Маруся заступила Грише дорогу.

– Ты никуда не поедешь ни на каком велосипеде! Ты меня слышишь?

– Слышу. – Гриша обошёл её, как какой-нибудь чурбак, торчавший у него на пути. – Марусь, займись вареньем. Я скоро приеду.

Она топнула ногой.

– Да что такое-то? – издалека спросила тётя Лида. А Агриппина добавила:

– Милые бранятся? Или тешатся?

Гриша вывел из сарая велосипед.

– Мы не бранимся и не тешимся, – ответил он, не глядя на Марусю. – Я скоро вернусь.

Но Лида догадалась, что дело серьёзное. Племянница чуть не плакала – изо всех сил старалась не зареветь, хотя слёзы дрожали в глазах, и вид у неё был странный, словно она провожала близкого человека на войну. Гриша же, напротив, был решителен сверх всякой меры, и впрямь воин перед битвой!

…Как бы чего-нибудь не натворили!

– Гриш, подожди, – сказала Лидия Витальевна, придумывая на ходу, – успеешь ты за мотоциклеткой своей.

Гриша закатывал штанину. Маруся так и стояла посреди дорожки.

– Груня, посмотри за сиропом.

Вытирая руки фартуком, Лидия Витальевна обошла жаровню, взглянула на Марусю – та всё ещё собиралась зарыдать, стояла посреди дорожки, закрывая Грише путь и упрямо наклонив голову, видно было, что с места она не сойдёт, – и спросила:

– Ты в прошлый раз сколько сахару в сельпо брала?

– Вроде… три килограмма.

– Гриша, сходите, принесите ещё. Сейчас варенье доварим, компоты будем закрывать!

– Я потом успею, – попытался увильнуть Гриша. – Я быстренько съезжу, а на обратной дороге заскочу в магазин.

– Не потом, а сейчас, – перебила его Лидия Витальевна. – Мы без простоев работаем, да, Грунечка?

– Это точно, тёть Лид!

– Вот послал бог помощницу, – похвалила тётя, поглядывая на Марусю, – родная племянница всё увильнуть норовит, а подружка – пожалуйста! Как Золушка, всё утро в трудах.

– А я это люблю, – безмятежно сказала Агриппина, отправляя в рот кусок яблока. – Дед говорит, зря я на журналистику пошла. Он считает, что из меня вышел бы превосходный повар. Только что это за профессия – повар?! Никакой красоты, никакого изящества!

И она скорчила смешную гримасу.

– Дед твой абсолютно прав, – заявила тётя Лида. – Гриша, слезай, кому говорю, с драндулета, сходите в магазин. Маруся одна не дотащит. Килограммов пять возьмите!.. Да, и томатного сока трёхлитровочку! Мы сегодня мясо-то будем жарить? Или все закормленные, никто не хочет?

– Будем, будем, – оживилась Агриппина. – Пойду маринад попробую. Свинина лишнего маринада не любит.

Она ушла в дом, а тётя Лида стала совать Марусе деньги.

– У нас есть, – сказал Гриша мрачно. Теперь они оба были надутые и мрачные, Лидию это беспокоило.

Он отставил велосипед, подхватил рюкзак и пошёл к калитке, не оглядываясь.

– Давай, давай дуй за ним, – зашептала Лидия. – Что такое стряслось-то? Поссорились, что ли?

– Никто не ссорился, – сказала Маруся и медленно, стараясь сохранить остатки достоинства, пошла за Гришей.

Она догнала его у поворота дороги. Впрочем, он остановился и подождал её. Она пошла ещё медленней, нога за ногу.

– Маруська, ну что такое? – спросил он негромко. – Ты же умный человек, должна понимать, что если это он, значит, ты в опасности.

– И ты тоже!

– Ну, я тут ни при чём.

– Да?! – крикнула Маруся. – А если он тебя убьёт?

– Я не дамся, – заявил Гриша с невыносимым высокомерием.

– Ты что, Железный Человек? И у тебя есть суперкостюм? Гришка, я тебе серьёзно говорю – никуда ты не поедешь, ни в какое лесничество. Или я с тобой поеду! Вот. Выбирай.

– Ты какая-то невыносимая стала, – сказал Гриша с досадой. – Что такое?!

– Да ничего!

Не могла же Маруся ему признаться, что она страшно, необъяснимо, до дрожи в животе – хотя дрожь согласно любовным романам должна происходить вовсе от другого! – за него боится и переживает. Раньше не боялась, а теперь вот боится и не знает, что с этим делать.

Они пошли рядом – как будто вместе, но очень далеко друг от друга.

Не мог же Гриша ей объяснить, что лесничий Костя – это не скандалист Валерик, это противник серьёзный и опасный, он знает лес как свои пять пальцев, ему ничего не стоит повторить попытку – заманить Марусю в ловушку и… убить.

– Стоп, – вдруг сказал он и на самом деле остановился. И взял Марусю за руку. – Стоп, подожди. Зачем?!

– Что – зачем?

– Нет, я как-то не думал всерьёз… – Он скинул с плеча рюкзак и стал в нём копаться, привычка, которую Маруся терпеть не могла. – Зачем он на тебя напал? Если это на самом деле он?… Зачем стрелял по нашему участку – понятно. Зачем подкинул дробовик – тоже понятно. Но ты-то тут при чём?

– А я о чём! – воскликнула Маруся. – Я тебе об этом и говорю! В этом месте у тебя… у тебя… производная рвётся!

Он распрямился и вытаращил глаза:

– Что ты сказала?

– Помнишь, – зачастила Маруся, – у тебя на какой-то стенке то и дело рвалась производная? Ну, в эксперименте! Ты мне это рассказывал! И в этом месте тоже получается дырка. Ему незачем меня убивать!

Гриша, позабыв, зачем полез в рюкзак, бросил его, шагнул к Марусе и поцеловал её в губы. От всей души. Так, как надо.

Маруся обняла его и прислушалась к себе – в животе ничего так и не задрожало, даже наоборот, то, что дрожало от страха, наконец улеглось. Целоваться с ним было приятно и радостно.

– Маруська, прости меня, – сказал Гриша, перестав целоваться. – Я просто пока не умею… заботиться о тебе как следует! А ты не умеешь меня слушаться!

– Как?! – поразилась Маруся. – Тебя я тоже должна слушаться? Не только папу и тётю? И заведующего кафедрой? И старшего преподавателя? И Марью Константиновну?!

– Шут с ней, с Марьей, – сказал Гриша решительно. – Мы потом подумаем, кого имеет смысл слушаться, а кого нет, хорошо? Сколько нам нужно сахару? Пять мешков?

– Пять килограммов! И банку томатного сока.

– Пошли! Заодно, может, продавщица Зина нам что-нибудь расскажет про лесничего. Она наверняка его знает лучше всех! Он же к ней в магазин приходит.

Но продавщица рассказала совсем не то, что ожидал услышать Гриша.

– Хороший мужик, – сказала она, насыпая сахар в пакет и не отрывая глаз от стрелки весов. – Не пьёт особенно, слов этих ваших матерных не употребляет, я их терпеть ненавижу!.. Как придут мужики, так после них хоть уши с мылом мой, таких гадостей наговорят! А чего он тебе дался-то?

– Говорят, он Валерика терпеть не мог, – вступила Маруся. – Помните, когда тот возле магазина буянил, как Константин ему наподдал?

– Да ещё сильней наподдать бы надо, – сказала Зина, сняла пакет, старательно завязала и стала насыпать сахар в следующий. – Извёл тут всех. На меня только и делал, что жалобы писал! Хорошо, что тем разом Костя здесь случился, а то бы Валерик до вечера орал!

– Вечером Валерика убили, – напомнил Гриша.

– Ну и упокой его господи, да и ладно! Найдут, кто убил, и дело с концом!

– А может, Константин убил? – ляпнула Маруся. – Ударил по голове, и всё! Вполне возможно!

Зина от возмущения даже перестала сахар насыпать и бросила пластмассовый совок в мешок. Упёрла руки в бока. И выпрямила спину, выкатив вперёд необъятный бюст.

– Да кто ж это выдумал глупость такую?! Егорьевские менты, что ли?! Нет, ну вы поглядите! Костя Валерика убил!

– Вы думаете, не убивал? – осторожно спросил Гриша.

– Да чего мне думать, чего думать-то! Пусть за нас правительство думает, может, чего и надумает! Только я точно знаю, что Костя никакого Валерика не убивал и убить не мог!

– Откуда вы знаете?! – Маруся так обрадовалась, как будто у неё на глазах близкого человека освободили из-под стражи и выпустили на волю. – Зина, откуда?!

– А чего мне знать-то?! – Она повела плечами. – Он в тот раз в деревню зачем приезжал?

– Зачем? – эхом повторил Гриша.

– За лещами! – объявила Зина. – Он на старой запруде всегда лещей ловит и сам вялит! Угощал меня! У них там своё озеро, в лесничестве-то, только лещи плохонькие, а у нас как лапти! Так он, как наподдал Валерику, и ушёл на запруду! А вечером, значит, обратно идёт, с куканом. А я как раз магазин запираю. Наловил? – спрашиваю. Он мне кукан показывает. А я и говорю: ну, с тебя пара лещиков к пивку-то. А сама на дорогу и к остановке. А он мне: ты куда собралась на ночь глядя? А я ему: в Егорьевск еду! Сын-то в лагере, так мне подкупить кое-чего нужно, вещичек собрать. А Костя мне: давай я тебя подвезу! Чего тебе в автобусе трястись! Хороший мужик, говорю же!

– А вы? Согласились?

– Нет, – с сердцем сказала Зина, – отказалася! Сначала полем при до остановки, потом жди там сколько неизвестно, потом час с лишним стой да трясись, они под вечер полные, автобусы-то, народ с работы едет! А потом ещё до дому шкандыбай!

– То есть вы с ним поехали? – уточнил Гриша.

– Ясное дело, поехала! Он сказал – в лесничество заедем, рыбу там оставим, всё равно быстрей выйдет и удобней, чем на автобусе! Ну, мы и поехали!.. Ой, всю дорогу хохотали! Он мне какие-то байки травил, я ему тоже порассказала… про покупателей своих! Вон одни Прокопенки – это ж анекдот целый, фильм «Сваты»! А потом ещё пели!

– Пели? – не поняла Маруся.

– «Катюшу» пели, «Синий платочек», – обстоятельно объяснила Зина. – Сколько сахару-то сыпать, я забыла? – И вновь взялась за совок и пакет. – «Горную лаванду» тоже. Но тут уж я пела, он помалкивал. Так и доехали. Это уж двенадцатый час был! А он меня до самого подъезда проводил, даже дверь мне придержал, вот какой мужчина! Я ему говорю, небось поздно в лесничество-то ехать? А он отвечает: да я и не собираюсь туда, в городе переночую, маманю проведаю – у него в Егорьевске дом в частном секторе, маманька старая совсем, а про жену, про детей не знаю ничего.

Тут Зина фыркнула так, что сахарный песок полетел в разные стороны:

– Когда ему было Валерика-то вашего убивать? Утром если только! Он сюда лишь к утру вернуться мог!

– Опля! – сказала Маруся и засмеялась, Гриша посмотрел на неё с удовольствием. – Что я тебе говорила?!

– Говорила, говорила.

– Чего ещё давать, кроме сахару?

Они взяли томатный сок и четыре мороженых – два съесть по дороге, а два отнести Лиде с Агриппиной.

– Какая у него машина? – уже в дверях спросил у Зины Гриша.

– А такая кургузая, двухдверная. «Нива», что ли!

Навстречу им попался Саня, который пожаловался, что колёса у него порваны, как пить дать придётся новые покупать, а Зина сообщила ему, что Гриша – чего удумал! – подозревает Костю-лесничего в убийстве Валерика. Саня отмахнулся и сказал, что наплевать сто раз, кто Валерика прикончил, ему нужны полиэтиленовые пакеты.

– Ты их жуёшь, что ли? – удивилась Зина. – На прошлой неделе брал, на этой опять берёшь!

– Твоё какое дело? Я в них приманку рыбью насыпаю! Я ж рыбак!

– Рыбак, рыбак, – отозвалась Зина, доставая упаковку пакетов. – Горе одно, а не рыбак! Вон Костя пойдёт и сразу наловит, а ты?…

– Так он места знает, а ещё небось браконьерничает!

Тут Зина заругалась на Саню, а Гриша с Марусей вышли на улицу.

Маруся сняла бумажку с мороженого – своего и Гришиного, у него одна рука была занята банкой, которая не влезла в рюкзак. Они шли и ели мороженое.

– Костя ни при чём, – констатировала Маруся. – Ла-ла-ла!..

– Ты его прямо всей душой полюбила, а, Марусь?

– Потому что у меня женская интуиция! И я знаю, кто хороший человек, а кто плохой!

– А твоя интуиция что говорит про убийцу Валерика? Кто из местных плохой человек?

Маруся пожала плечами. У неё было превосходное настроение.

Выступая на этот раз единым фронтом, они насели на тётю Лиду и с горем пополам уговорили её отпустить их в лесничество – ненадолго. Лидия Витальевна сопротивлялась как могла, но всё же отпустила.

– Гриш, вы только лесом не ездите, – попросила она напоследок. – Мало ли что! Хоть вас и двое, а кто знает! Вы по дороге.

Гриша обещал ехать исключительно по дороге и, подумав, велел, чтоб ни Лида, ни Агриппина с участка не выходили. Они пообещали.

– Господи, – сказала тётя Лида, когда Гриша с Марусей сели на велосипеды, выбрались на дорогу и скрылись за поворотом. – Вот и не знаешь, что лучше… Маленькие детки – маленькие бедки, большие дети – большие беды.

– Маруся – очень хорошая девчонка, – отозвалась Агриппина и покивала, подтверждая, когда Лида на неё посмотрела. – Мой дед так говорит, а дед, знаете, насквозь людей видит.

– Хорошая, – повторила Лида. – Конечно, хорошая!.. Только жизнь у неё не очень… складная, Грунечка. Росла без матери, брат мой – человек добрый, но резковат, да и в детях ничего не понимает! Особенно в девочках! До сих пор считает, что она за сорок секунд должна одеваться, как в армии! И не переучишь его, и не объяснишь ничего – военный человек. А Маруся лишнюю шмотку себе купить не может, папа не разрешает. И я всё боялась, вдруг какой обмылок ей попадётся вроде вашего Антона, что мы делать-то станем?… Ведь, ей-богу, в беду попадём, в самую настоящую!

– Так у неё же Гриша! – удивилась Агриппина. – Он замечательный парень.

– Да! Как же, Гриша! – Тут Лида засмеялась. – Это ж первый раз она у него на чердаке-то…

– Да что вы?! – ахнула Агриппина, и глаза у неё загорелись от любопытства. – А я думала, у них роман давным-давно!

– Да они выдумали себе дружбу эту и дружили! Гриша её на свидания приглашал, а толку-то? Я отцу говорила, надо нам их как-то друг к другу подтолкнуть, что ли! А то ведь так вся жизнь пройдёт, молодость пройдёт в вечных свиданиях, а потом уведёт его какая-нибудь коза драная, и наша девка с носом останется.

– Не-ет, его не уведёшь, – возразила Агриппина. – Он её любит, слепому видно.

– Слепому-то, может, и видно, а они всё кругами ходили! Да если б не детектив этот, так и не получилось бы ничего!.. Я уж отцу звонила, как сводку с фронта сообщала! Ну? А ты? Есть подходящий?

Агриппина пожала плечами:

– Не-а. Одни обмылки.

– Как же так, – сказала Лида грустно. – Такие девки замечательные, а кавалеров нету.

– Кавалеры есть, – возразила Агриппина. – Подходящего никого нет. И потом – я умных люблю. А умных всех давно разобрали, да и где их сейчас возьмёшь!

– А говорят, нынешним девкам только богатых подавай.

– Ну, деньги лишними не бывают, – рассудительно сказала Агриппина, – только я точно знаю, что их зарабатывают, а не крадут и с неба они не падают. Заработать и вместе можно, что тут такого? Мне дед с бабушкой так всю жизнь объясняли.

– А что? – осторожно спросила тётя Лида. – Родители где же?

– Нет родителей, – легко ответила Агриппина.

Лидия Витальевна ещё посидела немного, потом поднялась и погладила Агриппину по голове. Оказалось, девочка – сирота, и её тоже нужно жалеть, оберегать, наставлять. Хотя на сироту не похожа, ох, не похожа!..

– Давай сворачивать производство наше, – решила она. – Ну его, успеется. Будем в гамаке лежать и книжки читать! А вечером баню истопим и шикарный ужин закатим! У меня, знаешь, в подполе даже шампанское есть.

Путь до лесничества оказался долгим, трудным и, главное, жарким! Очень жарко было ехать по пыльным просёлочным дорогам, крутить педали, налегать, когда приходилось взбираться на пригорок, притормаживать, чтоб не улететь, когда катили с горки.

– Гриш! – то и дело звала Маруся. – Я больше не могу!

– Терпи, – отвечал он, – ещё немножко!

Но «немножко» всё никак не заканчивалось, всё приходилось крутить и крутить педали, и Маруся выпила всю воду из Гришиной фляжки. Вода была тёплой, с привкусом пластмассы, очень невкусной.

Маруся ожидала, что лесничество – нечто вроде небольшой деревни, только гораздо красивей и ухоженней, как в американском кино. Представлялись ей лошади, луг, огороженный длинными жердями, большие собаки, озеро с лодкой, беседка и каменная печь…

Лесничество, которым заведовал Васильев К. Д., оказалось большим деревянным домом посреди опушки. За домом виднелись какие-то постройки, возле которых бродили куры. И больше ничего – ни лошадей, ни собак, ни озёр. Ещё была бесконечная поленница дров под навесом, и там же, рядом, верстак – тоже бесконечный. Под каким-то другим навесом торчал Гришин мотоцикл с коляской и стояла пыльная старенькая «Нива».

Маруся спрыгнула с велосипеда, как только увидела дом, и чуть не упала – ноги не понимали, что им делать, заплетались и как бы продолжали крутить педали. Маруся бросила велосипед в траву и уселась рядом. Силы у неё иссякли.

– Костя-я! – крикнул Гриша и прислушался. Свой велосипед он аккуратно прислонил к поленнице. – Гости приехали! Костя!!

– Ты чего орёшь?

Из-под навеса шагнул Константин с какой-то железкой в руках. Он щурился на солнце, лоб, голые плечи и живот у него были мокрыми от пота.

– Здорово, ребята, – сказал он довольно приветливо, разглядев гостей. – Ты за мотоциклом, что ли? Я к вечеру сам бы подогнал! Или чего? Срочно надо?

– Да мы просто так приехали, – сказал Гриша и оглянулся на Марусю, которая всё сидела в траве. – Ради прогулки.

– Ну-ну.

– Можно воды? – издалека попросила Маруся. – Очень пить хочется!

– Видать, утомились на прогулке-то, – посочувствовал Константин, сунул Грише в руки железку и пошёл в дом, на высокое крылечко. – Воды или, может, квасу? Квас холодный!

Выпив огромную кружку кислого кваса, Маруся икнула и поняла, что теперь может дышать, стоять и даже ходить, не крутя ногами педали!..

– Слушай, парень, – говорил между тем Константин, – помоги мне железку в гнездо воткнуть, одному несподручно! Я уж и так и сяк, но никак! Давай вдвоём!

И они ушли за верстак.

Маруся обошла опушку, прислонила свой велосипед к Гришиному, подумала, как же они повезут их обратно на мотоцикле, на прицепе, что ли?… И уселась на лавочку под куст давно отцветшей сирени.

Мужики за верстаком что-то громко обсуждали, грохало железо, стучали какие-то трубы.

Маруся сидела неподвижно довольно долго, наслаждаясь отдыхом и чувствуя только, как гудят чугунные ноги – это было даже приятно, – а потом что-то грохнуло так сильно, что она вздрогнула и, словно собака, прижала уши.

Из-за верстака показались Гриша и Константин, очень довольные друг другом.

– Я бы до завтра канителился, – говорил Костя, вытирая руки. – Спасибо за помощь! А теперь выкладывайте, зачем приехали.

Гриша умылся из бочки, на которую ему показал хозяин, уронил в песок очки и заодно прополоскал их тоже.

– Вы не знаете, кто убил Валерика? – спросил он, нацепив мокрые очки на нос. – Мне это важно знать, он же и на Марусю напал потом!

– Давай на «ты», – предложил Константин. – Мне так проще.

Грише так было сложнее, но он согласился.

– Пошли вон там сядем, на терраске. Здесь слепни лезут, да и жарко.

По высоким ступеням они поднялись на терраску, неухоженную и захламлённую, но тем не менее уютную и обжитую. Видно было, что хозяин проводит здесь много времени и ему нравится это место.

– Он же на вас кляузы писал, да? – спросила Маруся, пристраиваясь на ковровый диван.

– Да он на кого только не писал, – сказал Константин задумчиво. – На всех подряд. Или ты про что, девочка? Ты хочешь спросить, может, я его убил?

– Мы знаем, что не ты, – вступил Гриша, запнувшись на слове «ты».

– Нет, не я, – подтвердил лесничий и засмеялся. – Я б его ещё поучил малость, уши надрал пару раз, а убивать не стал бы. Тут другое. Зачем убийца на девчонку напал, вот что важно. Я всё думал, думал, голову сломал, – он развёл руками, – а придумать ничего не могу.

– И я не могу, – признался Гриша. – Смотри, Костя. Дробовик, который возле тела нашли, не его, не Валерика.

– Иди ты!

– Так жена сказала, она точно знает.

– Ты и жену нашёл?!

Этот вопрос Гриша оставил без ответа.

– Значит, по нашему дому Валерик не стрелял, а стрелял тот, другой, чтоб на меня навести. Вроде Валерик нас обстрелял, ну а я сгоряча его и прикончил.

– А к тебе уже являлись… правоохранители?

Гриша помотал головой:

– Времени мало прошло! Но наверняка явятся! Тут же всё очевидно! В меня стреляли, я отомстил. Но это понятно, с этим, считай, мы разобрались! А зачем… Марусю-то?

Константин задумчиво выудил из кучи вещей на плетёном кресле клетчатую рубаху, натянул на необъятные плечи и начал её застёгивать.

– Ты вот что, – сказал он Марусе. – Вспомни всё, что видела или слышала в тот день. Чем-то ты его напугала до смерти, он, видишь, решился среди бела дня почти на глазах у компании вашей тебя ударить, да ещё на старую лесопилку свезти. Это днём-то, когда по лесу полно народу шастает! Чего-то он в нетерпение впал, понимаете, ребята? Ему страшно сделалось, что ли?…

Маруся стала честно вспоминать тот день. Даже губу прикусила, чтоб лучше думалось.

– А вообще… здесь много хулиганов? – спросил Гриша. – Ну, браконьеров, поджигателей каких-нибудь! Леса-то кругом горят! Бомжи, может?

– Какие в лесу бомжи, нечего им тут делать, – отмахнулся Константин. – И браконьеров не так чтоб, знаешь, толпы бегали!.. Кого тут браконьерничать-то? Лосей и кабанов? Их мало осталось, а особо прытких охотников я всех разогнал давно, и этих, которые с электроудочками, тоже.

Он сел за стол, положил на него руки. Стул под ним скрипел – тяжёлый мужик, здоровый. Как-то верилось, что он разогнал браконьеров. При таком особенно не забалуешь.

– Другое дело, – продолжал лесничий, – что у нас тут наркокартель завёлся. Как в Бразилии, только свой собственный.

– Это что значит? – не понял Гриша.

– Коноплю дуро2 м сажают, – объяснил Константин. – Я на своём участке делянок семь насчитал. И припрятаны от глаз так… грамотно, в такие уголки, куда народ не забредает. Я туда не суюсь, это дело опасное, серьёзное. ОМОН надо вызывать, подкрепление. Там травы растёт на миллион, а может, и больше.

– Так, – сказал Гриша. – Только этого нам не хватало!

– И когда дурачка-то этого прикончили, Валерика, я, грешным делом, подумал, что он на такую делянку набрёл и, может, видел на ней кого. Вот его и… замочили.

Гриша вскочил и стал ходить по террасе. Ходить было особенно негде, он всё время натыкался на разные предметы.

– Может быть, и так, – согласился он. – Валерик любил за людьми таскаться. Может, и так… А участковый знает про коноплю?

Константин отрицательно покачал головой.

– Я же тебе говорю – это не участкового вопрос! Чем меньше народу знает, тем лучше. Он мужик простой, трепанёт где-нибудь, так его тоже прикончат! Это дело такое, – он вздохнул, – опасное.

– У Валерика в доме полно всяких бумажек с кляузами.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – быстро ответил Гриша. – Нужно среди них искать! Кого он мог шантажировать, если на самом деле как-то напал на эту делянку?

– А я? – подала голос Маруся, про которую все забыли. – Я же не нападала ни на какую делянку! Я вообще не знаю, как она выглядит, эта конопля!

Константин махнул рукой:

– Когда сушёная – обыкновенная трава, как чай аптечный! Её в пакетики фасуют и продают.

Гриша всё продолжал ходить.

– Надо думать, – повторял он время от времени. – Надо думать…

А Маруся подумала про чай.

Кто-то где-то рассыпал по пакетам чай, она видела это собственными глазами. И пакетов было много… ты что их, жуёшь, что ли?… горе-рыбак, никакой рыбы… Трава, похожая на чай, и электронные весы на столе… а я за сахаром пришла…

– Гриша! – завопила Маруся, и он наткнулся на кресло. Кресло перевернулось. – Я пришла! А Зина к сыну в лагерь уехала! Когда я в первый раз ходила за сахаром! А он чай рассыпал по пакетикам! По таким с застёжкой!.. Помнишь?! Ты ещё с Прокопенко разговаривал возле футбольных ворот?! А я пошла за сахаром!

– Кто, кто он-то?!

– Саня, – выдохнула Маруся, – у которого колёса пропороты! Валерик на дороге какие-то «звёздочки» раскидал, чтоб мимо него не ездили, и Саня колёса пропорол!

– Точно, – растерянно сказал Гриша. – Я ещё думал про эти его колёса! Там все ездят, а никто на «звёздочки» не наехал, только он один. Вон Костя на «Ниве» проехал, и Прокопенко, и соседи, которые…

– Потому что «звёздочки» не Валерик, а я разбросал, – сказал Константин решительно. – И не возле деревни, а в траве на подъезде к одной делянке. Там машина как раз проходит! Чего сидим, молодёжь, встаём, и в деревню быстро! А я пока в Егорьевск позвоню, пусть подкрепление высылают.

– А может… это не Саня? – дрожащим голосом спросила Маруся. – Может, в пакетиках как раз чай был, а не эта… конопля?!

– Может, и не Саня.

Константин ушёл в дом и говорил оттуда приглушённо:

– Только уж больно похоже! И чай, и пакетики, и колёса у него пропороты, а я и не знал про колёса-то!..

Он вернулся на террасу, одетый в камуфляжную форму, с какой-то портупеей через плечо.

– Маруська, – сказал Гриша и присел перед ней на корточки, – бедная моя. Ничего не поняла, даже не разглядела ничего! И из-за этого чуть не… погибла.

– Сжёг бы он её, – сказал Константин, – точно сжёг бы в сторожке этой. Конопля денег бешеных стоит, Маруся могла кому-нибудь ляпнуть, вот хоть мне!.. А я бы догадался два и два сложить. Тем более знак я им подал, что знаю про делянки, – «звёздочки» подложил! Ах, сволочи!..

Он поплотней затянул на поясе брюк солдатский ремень, подошёл и погладил Марусю по голове:

– Молодец, что вспомнила про чай-то в пакетиках. Может, оно всё и не так, но проверим, проверим! Видать, время пришло. Молодец, девчонка. И красивая. На тётку свою похожа. Ты мне скажи вот что, – он вдруг улыбнулся. – Тётка-то у тебя замужняя?

Маруся моргнула. Помолчала.

– Ты чего молчишь? Замужняя, что ли?

Гриша вдруг засмеялся, и Маруся оглянулась на него.

– Не-ет, – протянула она. – Тётя не замужем и не выходила никогда. А зачем вы… почему вы спрашиваете?

– Нравится она мне! – объявил Константин и поправил свою портупею. – Я в тот день, когда тебя искали, к вам на двор пришёл, чтобы с ней познакомиться. Меня Григорий позвал, и я подумал: чем чёрт не шутит, поеду да познакомлюсь! Так просто, посреди улицы, подойти неловко. А?!

– Неловко, – согласилась ошарашенная Маруся.

– Ну, я и хотел по-людски. Очень красивая женщина, – вдруг по-гусарски добавил он. – Ну, значит, поедем следующим порядком: ты, Гриш, на мотоцикле, а мы с Марусей на моей машине. Велосипеды на крышу приладим, там у меня рейки специальные лежат с держателями. Если он нашу кавалькаду увидит, не заподозрит ничего – приехали из лесничества, привезли велосипеды.

– Если это он, конечно, – уточнил Гриша.

– Вам тётя нравится? – уточнила Маруся, которую этот вопрос сейчас занимал более всего.

– Очень, – серьёзно ответил Константин. – Пошли, Гриш, велосипеды поднимем.

К вечеру волнения в деревне улеглись.

Саню в зарешеченном фургоне увезли «егорьевские штукари», следом проскакал по деревне полицейский «газик», притормозил у дома Натальи, из машины вылез участковый Илья Семёныч, вошёл в дом и через некоторое время вышел вместе с Оксаной и Натальей. Наталья на всю деревню распространялась, что Оксана ни в чём не виновата, а участковый повторял, что её никто и не обвиняет, только дело всё равно требует протокола, и этот протокол он сейчас и составит по всей форме. Потом, округлив глаза, прибежала к Лидии Витальевне продавщица Зина и застрекотала, мол, знать не знала и ведать не ведала, что Санька такой бандит и прохиндей, она-то его просила в магазине подежурить, а он там наркоту свою проклятую на весах вешал и в пакеты ссыпал, не иначе теперь придётся звать батюшку Евпсихия, чтоб стены святой водой покропил и молебен отслужил!

– Валерик неугомонный, видишь, узнал про наркоту-то! Выследил его. И плату требовал за молчание! Так Санька его прикончил! У него такой чугунный обрезок от лома к мотороллеру приделан! Он Валерику этим обрезком и заехал! И дробовик возле тела оставил, как будто Валерик по вашему фонарю стрельнул! А дробовик не его, не Санькин, кто-то из дружков ему спроворил, чтоб на него и не подумали! Он этим обрезком и Марусю вашу в лесу шарахнул, паразит паразитский! Лид, что ж это делается? Какая молодёжь, одни бандиты!

– Какую вырастили, такая и молодёжь, – сказала Лидия Витальевна. – Оставайся, Зина, ужинать.

Но продавщица ужинать отказалась наотрез – ей страсть как хотелось ещё с кем-нибудь обсудить «кошмарную историю», а Лидия никогда подолгу не сплетничала, и это было всем известно.

Солнце уже почти село, когда явились герои – Гриша и Константин.

– Отпустили? – издалека спросила Лидия. Она спешно накрывала на стол. Агриппина ей помогала, Маруся помогала тоже.

– Потом ещё придётся в Егорьевск съездить, – отозвался Константин. – А на сегодня отделались.

– Слава богу! Ну, зажигайте, зажигайте мангал, мужики! Пока угли подойдут, мы с голоду помрём!

Маруся очень внимательно смотрела за Константином – непонятное дело, но она очень волновалась за тётю и даже ревновала как будто!.. Ей совершенно не нравилось, что явился посторонний человек, им незнакомый, да ещё в дурацкой портупее, да ещё объявивший заранее, будто тётя ему нравится, и теперь что?… Теперь он станет за ней ухаживать, что ли?! За её собственной, любимой тётей Лидой, почти мамой?! Этот человек будет говорить ей разные слова, обнимать её и целоваться с ней, как Маруся целовалась с Гришей, – было в этом нечто оскорбительное и требовавшее неусыпного Марусиного внимания!

– Перестань жечь его взглядом, – тихо сказал Марусе Гриша. – Ты же не маленькая, всё понимаешь!

– А если он… плохой человек?

– Он хороший мужик, – возразил Гриша. – И ты это отлично знаешь! В тебе взыграл энфан террибль, ужасный ребёнок. Возьми себя в руки.

– Лидочка, – зычным голосом спрашивал Константин, – может, ещё одну лавочку поднести? Все поместимся?

– Смотри сам, Кость!

– Ну вот, – прошипела Маруся, – он теперь ещё и Костя!

– Хорошо, что не Евпсихий, как батюшка. А?

Маруся прыснула, и Агриппина, которую страшно интересовало всё происходящее, прыснула тоже.

Лидия выскочила из дома, оглядела шикарный стол – свежий хлеб, огурцы, помидоры в большой миске, баклажаны, разноцветный жизнерадостный перец, белые грузди пластами, буженина толстыми кусками, смородиновый морс в кувшине…

– Пирог в духовке, – проинформировала она. – Груня, притащи, девочка, подстилки, на лавочках расстелем. Они в коридорчике с правой стороны, под дождевиками. Где зонты.

Константин вытряхнул из самовара холодные угли и подошёл, держа его за одну ручку. Он поставил самовар на чурбак и боком сел на лавочку, вытирая о брюки большие руки. Маруся, раскладывая приборы, покосилась на него.

– А я однажды девчонке знакомой зонт подарил, – вдруг сказал Константин каким-то странным, размягчённым голосом. – Сто лет назад это было. Или двести. Мы на остановке стояли, дождь полил проливной!.. И она мне говорит, как же я с автобуса до дома дойду, у меня зонта нет! Я побежал в магазин и купил зонт. Как она радовалась, девчонка эта! Так радовалась. Даже поцеловала меня.

Лида смотрела на него странно.

Маруся замерла с вилкой в руках.

Гриша в отдалении насаживал на шампуры толстые куски розового мяса и ничего не слышал.

– Тётя Лида, – закричала из дома Агриппина. – Картошку ставить?

– А что потом было? – спросила у Константина Лида. Требовательно так спросила!..

– Когда? – не понял тот.

– После того как ты зонт подарил?

– А… Она замуж вышла, по-моему, на третьем курсе. А я сессию завалил с горя и в армию ушёл. Потом доучивался уже с другими, её редко видел.

– А… где ты учился?

– В лесотехническом, – удивился Константин. – А что?

Лидия вздохнула:

– А я в историко-архивном.

– Тётя, – осторожно спросила Маруся, – ты что? Плачешь?

– Да что ты! – воскликнула Лида. – И не думаю даже! Неси, Марусенька, свечи, которые в бокалах. Что-то, мне кажется, света у нас мало!..

Когда наконец сели ужинать, водрузив в центре стола большущую деревянную миску с шашлыком, – Константин уселся рядом с Лидой, – явился участковый Илья Семёныч, а с ним… Марусин отец!

– Папа! – закричала Маруся, выбираясь из-за стола. Гриша придерживал её за талию, чтобы она не упала. – Как хорошо, что ты приехал!

Отец улыбался, что редко с ним случалось, был чем-то очень доволен, мужики немедленно выпили по первой, закусив необыкновенным пирогом с капустой Агриппининого приготовления.

– Ну и дела тут у вас творятся! – сказал Марусин отец и налил по второй.

– Пап, у тебя же печень… – вякнула Маруся.

– Да переживёт моя печень, и не такое переживала! Ну, за всех присутствующих, постоянных и вновь прибывших!..

– Папа, мы тебе должны столько рассказать! Вот Костя, они с Гришей меня спасли, только ты не волнуйся!

– Да я не волнуюсь, я радуюсь, – отвечал отец, что тоже было на него не похоже. – Лид, Лид, а подарок-то наш? Подарила?

– Забыла! – вскрикнула тётя и полезла из-за стола, как давеча Маруся. Константин аккуратно, но крепко придерживал её за талию. – Сейчас, сейчас!..

Она помчалась в дом и вынесла какой-то пакет.

Маруся вытянула шею, чтоб посмотреть, что там, но понять было невозможно, хотя на этот раз во дворе горели все лампы.

Лида сунула пакет своему брату, тот под столом вытащил что-то, отвернулся и стал производить некие манипуляции.

– Ну па-ап! – не выдержала Маруся.

Гриша сообразил первым, и у него стало растерянное доброе лицо.

Сергей Витальевич надувал резинового тигра. Родного брата Васьки, на которого они с Марусей прыгали с берега в Северку, и тигр очень быстро порвался. Так его и не смогли тогда как следует заклеить!..

Сергей Витальевич дул, тигр расправлялся и оформлялся, и это уж точно был Васька, его ни с каким другим надувным тигром нельзя перепутать!

– Васька, – проговорила Маруся, когда отец кинул ей тигра через стол. – Гриша, это же он?!

Гриша кивнул.

– Он к нам вернулся, да?!

– Он от вас никуда и не девался, – пробурчал её отец. – Ну, мужики, чего сидим-то, как поповны в гостях? За любовь давайте!..