Татьяна Устинова

Весь мир в придачу

сборник рассказов

© Устинова Т.В., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Волшебный свет

Я стою в ожиданье,

Когда вы вернетесь домой,

Побродив по окрестным лесам.

Очень долгим он кажется,

Ваш выходной,

По земным моим быстрым часам!

Ю. Левитанский. Ожидание

– Тата? Таточка, это ты?

Она чуть не уронила мобильный. Чашка с кофе, которую она элегантно держала на весу, на блюдце не ставила, накренилась, и кофе выплеснулся на юбку.

– Черт, вот черт возьми!

– Таточка, к чему ты поминаешь черта?

Тата, кое-как приткнув чашку на стол, пятерней стряхивала коричневые пятна с тонкой светлой ткани. С каждым движением получалось все хуже и хуже, пятна расползались и приобретали хвосты, как кометы.

– Тата, ответь мне! Я туда попала или я не туда попала?!

Тата, плечом придерживая трубку, заскулила жалобно:

– Бабушка, почему ты звонишь с какого-то странного телефона?

В трубке помолчали, а потом сказали тоном оскорбленного царственного достоинства:

– Почему со странного? Я телефонирую с совершенно нормального аппарата! По крайней мере, на вид он совершенно обычный!

– Кто?!

– Телефон, – пояснили в трубке. – А что ты имеешь в виду, когда говоришь, что телефон странный?

Тата шумно выдохнула и перестала отряхивать юбку. Теперь по дороге на совещание придется прикрывать пятно ежедневником, словно ей так удобно – носить ежедневник на бедре, как индийская женщина кувшин.

– Бабушка, что это за номер? Ты что, не дома?

– Ну конечно, нет, моя дорогая.

– Господи, куда тебя понесло?

В трубке фыркнули, но и фырканье было царственное.

– Сегодня рождение у Юлии Цезаревны, разве ты забыла?

Тата понятия не имела, когда именно день рождения у Юлии Цезаревны, лучшей бабушкиной подруги.

– Ты, конечно же, поздравишь Юлечку, когда я передам ей трубку, но, Тата, я звоню по совершенно другому поводу! Ты помнишь, что сегодня пятница?

– Смутно, бабушка, – пробормотала Тата. Проклятые пятна на юбке не давали ей покоя, и она все косилась на них, прикидывая, как именно можно минимизировать потери. Может, перевернуть юбку задом наперед?

Нет, выйдет еще хуже. Тогда пятна будут сзади, что уж совсем… неприлично.

– Что значит смутно? Если ты смутно помнишь такие вещи, значит, тебе нужно принимать специальные капли для головы. Они продаются в аптеке. Я принимаю, и, слава богу, у меня с памятью все прекрасно.

– Прекрасно, – эхом повторила Тата.

– Так вот. О чем я говорила?.. Ты меня сбила, и теперь я не могу вспомнить, о чем говорила. Решительно.

– Ты сказала, что сегодня пятница, бабушка.

– Ах да! Вот именно, сегодня пятница. О чем нам это говорит?

– И о чем нам это говорит?

– Это говорит о том, что вчера был четверг, а нынче нужно ставить куличи.

Тата взялась рукой за лоб.

Куличи! Вчера и вправду был Чистый четверг, и как это она позабыла? Ей срочно нужно принимать капли для головы.

– Надеюсь, – продолжала в трубке бабушка, – мы все соберемся у тебя, как обычно. Ты, конечно же, всех обзвонила, Таточка?

– Конечно, конечно, бабушка! – лживым голосом поклялась Тата.

Вот почему для бабушки не имеет значения, что тебе сорок лет, что ты вроде бы успешная женщина, много повидавшая в жизни, кажется даже на грани развода, мать двоих детей, требовательный начальник, исполнительный подчиненный, умница-разумница и просто красавица?!

Когда звонит бабушка, хочется одернуть передник, посмотреть, все ли в порядке с косами, не растрепались ли, вымыть руки, на всякий случай приготовить дневник и быстренько придумать, что бы такое соврать половчее, если бабушка станет спрашивать, ходила ли она вчера на музыку!..

– Тогда все в порядке, – величественно проговорила бабушка. – А я думала, ты забыла и опять все заботы лягут на мои плечи. И я искренне надеюсь наконец-то застать дома твоего мужа. – Это было сказано с нажимом, с намеком, с дальним прицелом и еще черт знает с чем. – Если он не понимает, скажи ему, что это становится неприличным! Не заставляй меня ему звонить.

– Не надо ему звонить, – быстро сказала Тата, – что ты, бабушка!

– Юлечка, иди, дорогая, Таточка хочет тебя поздравить с рождением.

– Таточка не хочет, – пробормотала Тата мимо трубки, чтобы бдительная бабушка не услышала, и тут же возликовала, уже непосредственно в трубку: – Юлия Цезаревна, дорогая Юлия Цезаревна, я вас поздравляю с днем рождения! Живите до ста лет…

– Чего это ты мне так мало отмерила? – немедленно вспылила Юлия Цезаревна. – До ста! Что тут до ста осталось-то? Я и замуж не успею сходить!

Кое-как отделавшись от старух, Тата позвонила матери:

– Мама, сегодня пятница!

– Я знаю, она мне утром звонила. Она сегодня на именинах. Спрашивала, кто будет обзванивать родственников.

– А ты?

– Я сказала, что обзвоню.

Тата пришла в отчаяние:

– А я сказала, что я уже всех обзвонила.

– Врать нехорошо, – подумав, сказала мать. Она что-то смешно жевала, в трубке хрупало, как будто кролик пасся.

– Мама, ты жуешь как кролик! А зачем ей дался мой муж? С этим надо что-то делать, потому что его точно не будет, и я даже не знаю…

Хрупанье прекратилось.

– Как не будет? Опять не будет? На Новый год не было, на Восьмое марта тоже не было и опять нет?! Таточка, ты от меня что-то скрываешь! Говори сейчас же.

– Мама, – сказала Тата твердо. – Я ничего от тебя не скрываю. Просто у него много дел, ты знаешь. Сначала он в Милан улетел, потом в Улан-Удэ, а сейчас, кажется, в Югорске. Или нет, нет, в Ханты-Мансийске.

Мать помолчала.

– Тата, вы что, разошлись? – спросила она дрогнувшим голосом. – Ведь происходит что-то такое… ужасное, я же чувствую! И Тёма на себя не похож, и Тюпа!

Тёма и Тюпа – великовозрастные сыновья Таты – бабушке представлялись младенцами в люльках, которых надлежало укачивать, кормить с ложечки и оберегать от всяческих жизненных невзгод.

– Никто ни с кем не разошелся, – бодрым фальшивым голосом уверила врушка Тата. – Мам, я сейчас пойду отпрашиваться с работы и постараюсь вечером приехать пораньше. И как это я забыла про то, что вчера был Чистый четверг! И главное, почему всегда я? Почему у Шуры никто никогда не собирается? Пусть бы Шура пекла и отпрашивалась с работы!

Шурой звали двоюродную сестру.

– У Шуры? – переспросила мать. – В Марьино?

Это верно.

Собрать в Марьино всех родственников, коих в разные годы насчитывалось до двадцати человек, напечь на всех куличей, наделать пасхальных пирогов, творогов, окороков, да принять, да накормить, да уложить, да ухаживать весело, от души, так, чтоб Пасха на самом деле зажглась веселым, утешительным светом, – где это видано?! Да и не поедет никто в Марьино! Все давно привыкли собираться в Боженке, в огромном, старом и бестолковом доме Татиного мужа. Пожалуй, никто из родственников и не помнил, когда собирались у бабушки на Тверской или в доме Татиных родителей в ближнем пригороде, где вокруг были только научные институты за заборами да свекловичные поля до горизонта!

– Таточка, – говорила тем временем мать, – я сегодня приеду и тебе помогу. Ты можешь с работы не отпрашиваться, моя девочка. Я тесто сделаю, и мы вместе начнем печь.

– Ну да, – неопределенно согласилась Тата.

Все это отлично, но теста для куличей требовалось примерно ведро, и им обеим было совершенно понятно, что мать в одиночку это ведро не одолеет и все ее прекраснодушные предложения – просто так, чтобы дочь оценила ее готовность помочь, и больше ничего.

Конечно, никто не горел желанием отпустить ее с работы, да еще в конце недели, да еще перед Пасхой!

– Всего на полдня, – храбро улыбнулась Тата, когда Павел Петрович вопросительно поднял брови.

– Татьяна, – помолчав, внушительно заговорил Павел Петрович, пропустив мимо ушей упоминание про «полдня», – я, конечно, вас отпущу, но не могу сказать, что вы этой просьбой доставляете мне удовольствие.

– У меня там отгулов накопилось почти на две недели, – тут Тата улыбнулась обворожительной улыбкой, – и все материалы я сдала…

– Рекламная кампания набирает обороты, и мне хотелось бы, чтобы вы отследили ее ход, провели, так сказать, грамотный мониторинг, чтоб мы могли оценить рентабельность и внести коррективы в планы следующего квартала…

Тата слушала, кивала, время от времени записывала в ежедневник, который держала на бедре? – сидеть при этом приходилось изогнувшись, как индийской женщине во время нанесения рисунков хной на подошвы ног!..

Вот далась ей эта индийская женщина!..

Она слушала, кивала, записывала и думала все время об одном и том же – жизнь не удалась.

В последнее время это стало совершенно очевидно.

Муж, которого месяц нет дома.

Тёма и Тюпа – дети – совершенно отбились от рук.

Лялька – собака – пребывала в грусти.

Ей самой на днях стукнет сорок.

Опять весна на белом свете, а кажется, только что была предыдущая весна, и в этой серой череде как будто невыспавшихся, тревожных дней особенно ощущается скоротечность времени.

И так пройдет вся жизнь, и ничего не останется, никаких шансов что-то поправить, изменить, прожить заново!

Почему весной особенно тревожно?..

– …и при этом совершенно необходимо, – продолжал бубнить Павел Петрович где-то очень далеко, за поворотом сознания, – сохранить лидирующие позиции…

Тата знала, что он ее отпустит, но не откажет себе в удовольствии провести краткий лекторий, цель которого сводится к одному – тебе, матушка, в отгулы захотелось, а у нас тут работы невпроворот, ты это прочувствуй, прочувствуй хорошенько!

И как это она забыла про то, что вчера был Чистый четверг, а сегодня, следовательно, уже пятница?! Куличи нужно печь как раз в четверг, но Тата не придерживалась строгих православных традиций. Самое главное, чтоб куличи были и чтоб накануне Пасхи!

Конечно, начальник ее отпустил, и, чувствуя себя отчасти изменницей родине, отчасти предательницей корпоративных интересов, Тата вернулась к себе в кабинет и стала рассеянно собираться, прикидывая, что именно нужно купить по дороге. Получалось что-то очень много, а денег у нее было маловато.

В этот момент позвонил Тёма:

– Ма-ам?

– А-а?

– Здорово! Ты когда приедешь?

– Сынок, я сегодня пораньше. Меня отпустили с работы, я буду куличи печь. У нас в субботу гости.

– Вот е-мое! А какие гости у нас в субботу?

Тата вздохнула и завела:

– Родственники. Бабушка с дедушкой, прабабушка…

– С прадедушкой? – перебил непочтительный Тёма. – Наша прабабушка наконец-то завела себе прадедушку?

– Тём, – сказала Тата педагогическим голосом, – ну что ты говоришь?

– Я шучу, – пояснил сын. – Это такая шутка. Ты что, не въезжаешь?

– Еще тетя Шура, Аня, Сашка, Машка, дядя Володя…

– Е-мое!

– Лера, Сережа…

– Вот е-мое!

– Тём, мне надоело это дурацкое выражение!

– Мне тоже много чего надоело, – сказал сын угрюмо. – Особенно мне надоел этот придурок Тюпка! Мам, зачем он все время лезет в мой компьютер?

– Наверное, хочет поиграть.

– Не, а почему в мой-то?

– А потому, что у него нет своего.

– Своего компьютера у него нет, а свои родители у него есть? – осведомился сын. – Эти родители могут, в конце концов, купить ему отдельный компьютер? Ну просто для смеха, чтобы он не лез в мой?!

– Тём, давай мы с тобой об этом дома поговорим. Мне сейчас нужно ехать и еще в магазин забежать…

– Не, а почему он в мой-то лезет?

– А своего у него нету!..

И тут ее сын заржал – радостным мальчишеским смехом. В этом он был похож на отца. Тот никогда не умел всерьез раздражаться по пустякам, мусолить обиду, дуться, злиться!..

Самая продолжительная ссора с мужем длилась, помнится, пятнадцать минут. Из них минут пять они препирались, потом разошлись по разным углам, а потом он пришел из своего угла и сказал, что так невозможно, что он так не хочет и не умеет, давай скорей мириться!..

– Ма-ам!

– А-а?

– А может, ты, наоборот, сегодня попозже приедешь? У тебя на работе нет заседания или совещания? Или этого, как его, педикюра?

– Нет, – сказала насторожившаяся Тата, – а что такое? Ты опять назвал полный дом дружбанов и не предупредил меня?

– Назвал, – покаялся Тёма. – И не предупредил.

– Артём! Сколько раз я тебя просила!..

– Вообще-то я папе сказал, – сообщил сын делано безразличным тоном. – А он заявил, что будет тебе звонить и все передаст.

– Когда ты ему сказал?! Как?!

– Очень просто, по телефону! Он звонил, спрашивал, какие у меня планы на жизнь, ну, я ему и сообщил, что сегодня все придут – и Димон, и Влад, и Женька!

Тата помолчала, собираясь с мыслями.

– Он тебе звонил… сегодня?

– Ну да. Как только я из школы приехал. Я ему сказал, чтоб он тебе сказал, а он сказал, что скажет…

– А почему ты сам мне не позвонил?

– Ну, ма-ам, – протянул Тёма, – я же знаю, что ты будешь ругаться! А папа никогда не ругается.

В общем, все это шито белыми нитками.

Ее сын, как и все остальные в семье, чувствует неладное и пытается как-то нащупать почву под ногами. Ну, если родители не разговаривают, может, их хитростью заставить?!. Пусть отец скажет матери про дружбанов, что ли!.. Тёма его попросит, отец позвонит матери, и они о чем-нибудь поговорят, и болотная зыбкость, опасная для всякого, кто в нее наступает, станет чуть потверже и не такой страшной?..

Нет, Тёма взрослый и умный и прекрасно знает, что люди, бывает, разводятся, у них в классе половина родителей поразвелись, ну и что? Только к его, Тёминой, семье это не имеет никакого отношения. Не может иметь. У них все по-другому, и родители не такие, как все остальные, а особенные, молодые, красивые, продвинутые! И однажды Тёма видел, как они целовались. Он вышел на крыльцо позвать собаку и вдруг увидел их под падающим снегом – они стояли и целовались, как малолетние, и это продолжалось и продолжалось, и Тёма, улыбаясь тонкой улыбкой умудренного жизнью старца, вернулся в дом, аккуратно прикрыл за собой дверь и даже Тюпку не пустил на улицу, заманил своим драгоценным компьютером, чтобы ребенок не мешал родителям целоваться под снегом!

А потом все кончилось.

Отец все время в командировках.

Мать все время на работе.

Только Тюпка все лезет и лезет играть на компьютере, придурок!..

Пообещав, что будет ехать долго, как можно дольше, чтобы Тёма успел замести следы, Тата вышла на улицу и вдохнула немного весны.

Весна в Замоскворечье пахла талой водой, автомобильным выхлопом и чуть-чуть вербой, уже надувшей трогательные пухлые щечки. Одинокая захудалая вербочка как раз притулилась возле суперсовременного крыльца, выложенного темным мрамором и облагороженного с двух сторон голубыми елями в кадках. Тата спустилась с крыльца и понюхала вер-бочку.

Ордынка шумела машинами, копошилась людьми, сияла огнями магазинчиков и ресторанов, где рано зажгли свет, и во всем этом мире верба все равно пахла весной.

– Уже уходите, Татьяна?

Тата открыла глаза – оказывается, она их закрывала.

Он стоял у нее за спиной и улыбался.

Он пришел к ним на работу совсем недавно, встречались они всего раз пять, и он Тате… нравился.

Он хорошо улыбался, хорошо выглядел, кажется, много знал, и на Восьмое марта, праздник всех трудящихся женщин, неожиданно принес ей мимозы. Не те, что продаются в ларьках или даже в роскошных цветочных магазинах вроде «Садов Семирамиды», а какие-то необыкновенные, невиданные и вовсе не похожие на желтые метелки, а вправду похожие на цветы, пахнущие сладко и остро. Они никуда не помещались, эти необыкновенные мимозы, топорщились, вылезали из всех ваз, и их бархатные листочки деликатно цепляли Тату за ноги, когда она проходила мимо, наконец пристроив их в ведро, выпрошенное у уборщицы Марьи Сергеевны.

Они были похожи на весну, только не московскую, остоженскую, а на южную, победительную и самодовольную, сиявшую сотней желтых пушистых шариков!

И Олег был похож на весну.

– Вы уходите или только пришли, Таня?

Тата неожиданно сообразила, что рассматривает его почти неприлично.

– Я ухожу, Олег, – и она состроила официальную улыбку коллеги и старшего товарища. – Мне сегодня нужно пораньше домой.

Улыбку он не принял.

– А можно мне вас проводить?

Вот этого Тата не ожидала. В предложении «проводить» было нечто старомодное, из школьной жизни.

– Вы можете меня проводить только до машины, Олег. Вот, кстати сказать, и она.

Он посмотрел на ее машину, залитую с одного бока водой из лужи, и пожал плечами:

– Ну, можно ведь до нее дойти каким-то другим путем.

– Каким… другим путем?

– Вот так, – он кивнул головой куда-то в сторону. – Хотите, я вам покажу свой любимый магазин? Он здесь рядом.

– Магазин? – как попугай переспросила Тата.

Ей тут же представились ряды вешалок, а на них пиджаки и брюки. И еще как она заходит, а Олег говорит ей – ну вот, это мой любимый магазин.

Или нет, нет, не так. Длинные прилавки с сосисками, колбасами и сырами в вакуумной упаковке, отдельно молоко и яйца в коробках. И Олег говорит – ну вот, это мой любимый магазин.

Ей, конечно, надо в магазин, и как раз где продаются яйца, мука и масло, но Олег тут совсем ни при чем!..

– Олег, спасибо за предложение, но мне правда нужно ехать.

– Вы меня не поняли, – сказал он и засмеялся. – Вы простите меня, Таня, должно быть, я как-то неправильно выразился. Здесь, на Ордынке, есть чудесное место, где продается всякий хлам. Старинные светильники, абажуры, сталинские торшеры и прочая ерунда. Там работает мой приятель. Я иногда к нему захожу просто поболтать или посмотреть, что именно он нашел на очередной помойке. Давайте зайдем?..

Тату никто не приглашал на свидания, наверное, лет триста, а может, восемьсот. Последнее свидание – как раз восемьсот лет назад – закончилось полным фиаско, да и свиданием в полном, так сказать всеобъемлющем, смысле слова это никак нельзя было назвать.

Позвонил бывший однокурсник и пригласил Тату в театр. Она долго собиралась, наводила красоту – однокурсник, шутка ли!.. Столько лет не виделись, и поразить его воображение своей не только не ухудшившейся, а значительно улучшившейся красотой очень хотелось.

В общем, Тата собиралась, собиралась, поехала, и уже непосредственно в приюте Терпсихоры, или, быть может, Мельпомены, однокурсник объявил, что у него всего час. Так что вскоре ему придется уйти, видимо, даже не дожидаясь конца действия.

И – самое смешное! – он так и сделал. В середине действия он встал, а сидели они в четвертом ряду, повернулся спиной к сцене, на которой страдал главный герой, и, извиняясь перед потревоженными зрителями, стал пробираться к выходу.

А Тата осталась досматривать, красная как рак и глубоко несчастная. Ей казалось, что главный герой со сцены теперь смотрит только на нее, как на главную сообщницу негодяя, и с отвращением смотрит, и она готова была провалиться сквозь пол, прямиком в театральный подвал.

Так Тата и не поняла, для чего однокурсник все это проделал!.. То ли, увидав Тату, он так перепугался ее улучшившейся за годы разлуки красоты, то ли у него и вправду что-то случилось, только на свидания она больше не ходила.

Да, собственно, и не приглашал никто!..

А Олег пригласил? И это свидание или не свидание? Как понять?

Конечно, хорошо, что в сорок лет к делу подключается голова, и можно этой самой головой придумать правильное объяснение чему угодно, и разложить по полочкам эмоции, и разобрать по косточкам чувства, и не дать противоречиям стать совсем противоречивыми, а непониманию совсем непонятным.

Конечно, хорошо, что в сорок у тебя появится то, что в умных книгах называется «жизненный опыт», и этим самым опытом можно и должно воспользоваться, чтобы не попасть впросак.

Конечно, в сорок все не так страшно, как в восемнадцать!

Все гораздо страшнее.

Олег смотрел на нее и улыбался, и она пребывала в полном смятении чувств.

– Я безопасен, Тата, – сказал он наконец, почему-то назвав ее домашним милым именем. Из всех мужчин на свете до сегодняшнего дня ее так называл только муж. – Ей-богу!.. И в посещении антикварного магазина нет ничего предосудительного, клянусь вам!

Тата немедленно почувствовала себя идиоткой.

– Да ничего я не боюсь, – пробормотала она. – Просто у меня дел полно. Впрочем, если это не слишком долго…

– Совсем недолго!

И они пошли по тротуару, достаточно далеко друг от друга, но все же как будто объединенные ее согласием.

– Я рад, что встретил вас.

Она посмотрела вопросительно.

– Возле крылечка, – пояснил он весело.

Ему нравилось ее смущать. В ней странно и притягательно сочетались внешняя взрослость и беззащитная детскость, с ней хотелось играть в слова, в «гляделки», декламировать из романтических поэтов и рассказывать истории о том, как охотятся на львов в пустыне.

Ему казалось, что она во все поверит.

– Какое у вас славное имя – Тата.

– Татой меня зовут только дома, и это никакое не славное имя, а что-то вроде собачьей клички. У нас собаку зовут Ляля. Ее Ляля, а меня Тата! Очень удобно приучать животное откликаться, всего два повторяющихся слога. Это написано в любой книге по собаководству!

– Вас назвали в соответствии с книгой по собаководству?!

– Да нет, конечно, – сказала Тата с досадой. – Меня и вправду так зовут только дома, и я теряюсь, когда меня так называют…

– Посторонние?

Она кивнула:

– Откуда вы узнали, вот загадка!

– Это никакая не загадка. Вы однажды приехали вместе с какой-то дамой, очень красивой, кажется вашей матушкой, и она все время называла вас Татой. А я услышал, вот и все. И мне не хочется, чтобы вы считали меня посторонним.

Тата открыла было рот, чтоб спросить, кем же тогда она должна его считать, уж не своим ли, но решила не спрашивать.

– А мама у меня в самом деле красивая, – быстро сказала она, чтобы что-нибудь сказать. Ей было неловко.

– Говорят, если хочешь узнать, как женщина будет выглядеть в… зрелом возрасте, достаточно посмотреть на ее мать. И все станет ясно.

– Олег, я и сама в достаточно зрелом возрасте! Мне в апреле стукнет сорок. Или это был такой комплимент?

– Комплимент, – покаялся он. У него были веселые карие глаза с золотистыми точками.

Тата быстро посмотрела и отвернулась.

– А что? Вы не любите комплименты?

Она нехотя пожала плечами.

Как можно не любить комплименты или, напротив, их любить? Комплимент и есть комплимент – вроде сказано что-то приятное, и вроде это хорошо, и в то же время никто не обязан сказанному верить.

Хотя в умных книгах – «Наше счастье в наших руках!», «Как приручить мужчину», «Выиграй войну и обрети ЕГО!» – сказано, что комплиментам необходимо радоваться и в них надо верить.

Тата редко радовалась. И уж никогда не верила!..

Ну, вот она точно знает, что сегодня выглядит плохо, не выспалась, да еще чаю на ночь нахлесталась, потому что перед этим наелась винегрету с солеными огурцами и квашеной капустой, и вид у нее теперь, как у китайского подводника – глаза узенькие-узенькие, заплывшие-заплывшие, а щеки, наоборот, желтые-желтые и раздутые-раздутые, – и ботинки надела не те: во-первых, жмут, во-вторых, как-то на редкость неудачно пережимают ногу повыше щиколотки, от чего нога похожа на бледную перетянутую толстую сардельку, а навстречу ей в коридоре попадается Павел Петрович и говорит: «Вы сегодня особенно прекрасно выглядите, Татьяна Алексеевна!»

По мнению авторов умных книг, Тата должна возрадоваться, посмотреть на себя глазами Павла Петровича и не найти в себе ни одного недостатка, но она-то знает, что их тьма! И вряд ли Павел Петрович ослеп, оглох, потерял обоняние, осязание и разум, ибо только в таком состоянии можно все эти недостатки не заметить!

Нет, Тата не любила комплименты и не умела им радоваться!

И муж никогда ей не говорил, сколь она прекрасна.

Он был двадцать лет на ней женат, и двадцать лет его комплименты выглядели следующим образом: она спрашивала, хорошо ли выглядит. Он отвечал: ты очень красивая женщина.

При этом он мог смотреть в окно, в телевизор, в журнал или в Тюпину книжку, если Тюпа требовал, чтобы папа ему читал.

Зачем мне на тебя смотреть, я и так знаю, что ты красивая!..

В переводе на нормальный женский язык это означает – отстань от меня.

И Тата отставала. Приучила себя отставать…

Под ногами было скользко и как-то не слишком надежно, а Тата на каблуках, и теперь перед ней стоял практически неразрешимый вопрос – взять Олега под руку или не брать.

Не взять – можно животом плюхнуться в жидкую, размолотую ногами кашу.

Взять – не будет ли это слишком фамильярно и не подумает ли он чего!

Сорок лет – это прекрасный возраст женственности и осознания себя в этом мире. Тата решительно не могла понять, осознала она себя в своей женственности или пока еще нет.

По всей видимости, нет.

Тут – на мысли о женственности – она и поскользнулась, и Олег ее поддержал. Он поддержал ее совершенно естественно, и Тата сказала себе, что это нормально, не мог же он позволить ей плюхнуться! И руку свою на ее локте оставил тоже совершенно естественно, и Тата сказала себе, что это нормально, а вдруг она опять поскользнется!..

– Вы любите весну?

– А? Весну?

Она понятия не имела, любит весну или не любит. Как не имела понятия, любит ли она человечество в целом. Весной она любит весну, зимой любит зиму. Любит, чтоб на Новый год был снег, морозец, и чтоб в Боженке на участке бенгальские огни втыкали в сугроб, и чтобы за нос щипало. В октябре любит запах дыма, опавших листьев, подмороженных яблок, которые, если надкусить, оставляют во рту холодный винный вкус. Летом любит, чтоб было жарко и чтоб можно было носить сандалии с открытыми пальцами – тогда виден красный лак на ногтях – и длинные льняные сарафаны, и чтоб теплый ветер непременно трепал подол! А весной…

Весной ей всегда тревожно, и ничего с этим нельзя поделать.

И сейчас ей тревожно от его руки, от его золотистых глаз, от того, что он рядом, такой высокий, незнакомо пахнущий, в распахнутой куртке!..

Зачем он спрашивает?.. И так все ясно.

– Я люблю Пасху, – сказала Тата, чтобы не отвечать про весну. – Мы всегда куличи печем. Это семейная традиция. Я как раз сейчас должна метаться по магазинам и покупать муку, изюм и масло. В куличи нужно очень много масла. И это очень долгая история – куличи, а я вместо этого, видите, с вами иду к вашему другу!

– Во-первых, я счастлив, что вы идете со мной к моему другу. А во-вторых, куличи можно и в булочной купить. Зачем вы их сами печете?

– В магазине? – переспросила Тата и засмеялась.

Покупать куличи в булочной казалось ей дикостью.

Бабушка Татьяна Львовна говаривала, что чем покупать кулич в магазине, лучше тогда совсем без него!..

Еще Татьяна Львовна говорила, что весь смысл кулича в том, что пекут его с любовью, с радостью, предвкушая еще большую пасхальную радость, а вовсе не в том, чтоб в какой-то определенный день весны взять да и съесть кусок сдобной булки! Ее можно и просто так в любой день съесть, без всякой Пасхи!

А еще Татьяна Львовна говорила, что даже в войну, в эвакуации, когда ничего невозможно было ни купить, ни достать, как-то ухитрялись, меняли на молоко, муку и масло последние вещички или немудреное прабабушкино золото, полученное в наследство, только куличи все равно пекли. И не было за годы войны ни одной Пасхи без кулича!

А еще Татьяна Львовна утверждала, что для этого тайного и многотрудного дела все женщины семьи должны собраться вместе, все должны поучаствовать и все должны думать о любви. И только в этом случае кулич получится такой, каким ему должно быть, – пышный, легкий, пропеченный, с глянцевыми спинками запекшихся изюминок на высокой золотистой маковке.

И все это она рассказала Олегу, радуясь тому, что он слушает так внимательно, с таким искренним интересом, и ей даже жалко стало, когда он вдруг придержал ее за руку и сказал:

– Мы пришли.

С жестяной крыши над крылечком потоком лилась вода, прямо на голый обмороженный куст, каждая веточка была в ледяном панцире. По трубе скатывались оттаявшие льдины, вылетали на тротуар и рассыпались под ногами, как осколки битого стекла. В окошках, забранных чугунными старинными решетками, горел уютный свет и двигались какие-то тени.

– Заходите, Тата. Там внизу тоже интересно, но мы сначала пойдем повыше.

Оставляя мокрые следы на чугунной ажурной лестнице, почему-то напомнившей Тате пьесу Островского, они поднялись на второй этаж.

Олег открыл дверь. Меланхолически прозвонил колокольчик, и они оказались в тесно заставленной комнатушке с высоким сводчатым потолком.

– Да, да! – прокричали откуда-то. – Я слышу!

На стенах висели светильники в виде купидонов и виноградных гроздьев. С потолка низвергались люстры таких размеров, что нижние тонкие стеклянные лепестки почти касались темного паркетного пола. Какие-то эскизы навалены кучей в углу, а на столе с потертой кожаной крышкой валялись свернутые в трубку рисунки, стоял старинный чернильный прибор – одной крышки не хватало, и из чернильницы торчали карандаши, – и ноутбук примостился рядышком, и допотопный черный телефон на стене.

Тата думала, что он тоже продается, но в этот момент он вдруг позвонил – громким, требовательным, залихватским звоном!

Здесь было удивительно тепло и пахло пылью, сухими цветами и, пожалуй, полиролью.

– Нравится? – тихонько спросил Олег.

Тата покивала. Глаза у нее горели.

Она стала разматывать шарф, и Олег тихонько взял его у нее из рук и положил рядом со своим рюкзаком на кожаный обшарпанный диван, стоявший при входе.

Телефон позвонил-позвонил и перестал.

– Я же сказал, иду! – нетерпеливо повторил тот же голос, и теперь Тата поняла, что он доносится откуда-то сверху. – Я здесь! И звонят, и звонят!.. И идут, и идут!..

Со стремянки, широко расставившей латунные ноги в дальнем конце этой необыкновенной комнаты, у самого окна, спустился лохматый молодой человек в очках. В руках у него был купидон, держащий свечной рожок.

– Ага, – сказал молодой человек с удовольствием, – вот это кто!..

– Привет, – поздоровался Олег. – Тата, познакомьтесь, это Игорь, мой приятель. Мы вместе в институте учились. А это Татьяна, моя… коллега. Мы просто гуляли и решили к тебе зайти. Нам ничего особенно не нужно, так что ты не обращай на нас внимания.

– Как же мне не обращать внимания, когда ты приводишь ко мне таких красивых женщин, – лохматый Игорь поклонился Тате. Свитер болтался и шевелился на нем, как будто снятый с человека примерно раза в два больше. – Да еще без предупреждения!

– Здравствуйте! – весело поздоровалась Тата.

Почему-то этому очкастому, отвесившему ей комплимент, она моментально поверила.

– Значит, вы гуляете? И просто так зашли? Ни за что не поверю! Наверняка не просто гуляете и не просто зашли! Скажите, прекрасная Татьяна, может быть, вам все-таки что-нибудь нужно? Может быть, вы художник и оформляете дом какого-нибудь нувориша, и вам понадобилось нечто особенное? И мой друг вспомнил обо мне, бедном хранителе старины и любителе всякого хлама, и привел вас сюда?

Он трепался как-то так, что Тата моментально простила ему и «прекрасную Татьяну», и подозрение в том, что она «художник».

– Смотрите, какой чудный купидончик! – И он жестом фокусника сунул к самому ее носу бронзовую фигурку. – Обратите внимание, как он лукав и в то же время мудр! Стрела купидона никого не поражает напрасно, не так ли, мой бедный друг? – Это было сказано Олегу. – Нет, что ни говорите, а модерн был лучшим из направлений в искусстве!

– А по-моему, нисколько он не мудр, – заметила развеселившаяся Тата и взяла купидона, оказавшегося на удивление тяжелым, из рук лохматого и очкастого. – Да и вообще это просто бронзовая поделка, и хороша она только тем, что отлили ее в девятисотом году!

– В девятьсот восьмом, – поправил лохматый с удовольствием, сложил на груди костлявые руки и подбодрил: – Продолжайте, продолжайте!

– Точно так же, как этот купидон, хороши кобальтовые чашки Ломоносовского завода из сервиза моей бабушки! Лет через пятьдесят о них будут говорить, что это произведение искусства украсит собой любую коллекцию! Художники-реалисты середины пятидесятых годов двадцатого века нашли свой способ выразить протест диктатуре – посмотрите, как глубок этот синий цвет! А какова золотая окантовка! Ее ширина составляет ровно семнадцать миллиметров, и что это, если не намек на пролетарскую революцию семнадцатого года?

– Браво! – одобрил лохматый и, обратившись к Олегу, добавил: – Не только красива, но и умна!..

И Тате это было приятно.

– Ну хорошо же! – Лохматый взял у нее из рук купидона и сунул на заваленный всякой всячиной подоконник. – Шут с ними, с заводскими образчиками литья! А посмотрите вот на это! Вот про это вы никогда не сможете сказать, что это так же хорошо, как кобальтовые чашки вашей бабушки! Венецианское стекло, семнадцатый век. Подлинник, хотя, конечно, многое пришлось восстановить. – Он за руку подвел Тату к низвергающейся с потолка люстре. – Посмотрите, посмотрите! Тут ведь дело не в том, что цена ей – полмиллиона! А в том, как много она повидала на своем веку! Вы только представьте себе! Она висела в какой-то зале – судя по ее размерам, огромной зале. В каком-то доме – судя по ее богатству, в состоятельном доме! Под ней танцевали, принимали гостей, целовались, ссорились, мирились, на ее подвески капал воск многочисленных свечей! Под ней проходили лакеи, пробегали дети, проносили усопших!.. А теперь она здесь, у меня, и, видит бог, как мне не хочется с ней расставаться!

– Вы ее продаете?

– Я надеялся, что не продам так быстро, – сказал лохматый почти печально. – Но покупатель уже есть, так что…

И он махнул рукой, словно сожалея о том, что получит полмиллиона за свою необыкновенную люстру.

В каморке лохматого они пробыли долго, при этом хозяин то и дело обращался к ним обоим сразу, как бы объединяя их, и на Ордынку Тата с Олегом вышли гораздо более близкими людьми, чем вошли в магазин.

На улице синели зыбкие весенние сумерки, сильно похолодало, под ногами хрупал ледок, и воздух стал колким, утратившим дневные запахи оттаявшего города.

– Господи, – спохватилась Тата, – какой ужас! Сколько времени?

– Без… – он посмотрел на часы, – без двадцати шесть.

– Как шесть?! Я давно должна быть дома! У меня куличи!

– Да-да, я помню, – согласился Олег. – Вы всегда их печете, потому что глупо покупать их в магазине. Так сказала ваша бабушка.

– Вы что, смеетесь?

– Ни в коем случае! Поужинать со мной вы, конечно, не согласитесь? Даже если я пообещаю вам заказать на десерт кулич?

– Мне срочно нужно домой, Олег, – твердо сказала Тата. – Спасибо за экскурсию, но сейчас мне правда нужно ехать!

Как-то так получилось, что они уже добежали до ее машины, а казалось, что до магазина шли довольно долго.

Тата глупо потрясла его руку, открыла дверь, пролезла на водительское место – лезть было очень неудобно, соседняя машина стояла слишком близко, и Тате пришлось извиваться, как индийской женщине во время исполнения танца живота.

Он придержал ее дверь.

– Можно, я вам позвоню?

– Зачем? То есть, конечно, конечно, звоните, я всегда на месте, с девяти до шести.

– Можно я позвоню вам, Тата?

Она перестала метаться, отводить глаза и производить массу совершенно лишних движений. И посмотрела на него из машины – снизу вверх.

В конце концов, что ей терять?!

Ей сорок лет, и она знает о жизни все.

Ее муж пропадает в командировках, и она почти точно знает, что, вернувшись в очередной раз, он объявит, что вернулся в Москву, но не к ней, все кончено, у него теперь своя жизнь, у нее своя, и ей казалось, что она к этому почти готова.

Ее дети почти выросли, чуть-чуть, и она перестанет быть им нужна, у них и сейчас уже свои интересы.

Почему бы нет?..

И она разрешила:

– Позвоните, – и тут же устыдилась, что ломалась так долго и устроила из совершенно пустякового дела какую-то канитель.

Всю дорогу до Боженки она пребывала в задумчивости, вспоминала свое «свидание» в мельчайших подробностях, так же, не выходя из задумчивости, купила в сельском магазинчике все, что нужно для куличей, и, подъехав к воротам, решила, что все-таки позвонит.

Зачем так мучиться? Лучше задать вопрос и получить ответ.

Решительной рукой она достала телефон и нажала одну кнопку.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – сообщил ей телефон. – Попробуйте перезвонить позже».

Телефону не было никакого дела до того, что решиться перезвонить трудно, и еще неизвестно, решится ли она.

Подумав, она набрала совершенно другой номер.

– Здравствуйте, – сказала она, когда ей ответил женский голос, – можно попросить Максима Владимировича?

Женский голос уверил ее, что Максим Владимирович ответить не может, зато Тата может оставить сообщение, и Максим Владимирович, когда сможет…

– Спасибо, – не дослушав, поблагодарила Тата, нажала «отбой» и еще немного посидела, не открывая дверь. Ей не хотелось выходить. Потом пропела: – О, сколько их упало в эту бездну, отверстую вдали, настанет день, когда и я исчезну с поверхности земли…

И полезла вон из машины.

На дорожке с одной стороны подтаяло, а с другой, наоборот, подмерзло, каблук у Таты подвернулся, и она чуть было не упала со всеми пакетами, которые тащила в обеих руках.

Когда она добралась до крыльца, дверь в дом распахнулась так, что со всего размаху ударилась о стену и начала медленно закрываться, а в проеме показалась огромная ушастая башка. Башка покрутилась из стороны в сторону, акулья пасть растянулась в совершенно ангельской улыбке, и на крыльцо выдвинулась Ляля. Твердый, длинный, упругий хвост заработал, попадая по стенам и сотрясая их до самого основания.

– Марш домой! – велела Тата. – Заходи обратно, ты весь дом разнесешь своим хвостом!

Ой мамочки, сказала Ляля, как хорошо, что ты приехала, вот счастье-то! Дай я тебя поцелую!

И она прыгнула на Тату. От прыжка дом покачнулся, как во время землетрясения, и далеко-далеко, может в подполе, а может, на соседней железнодорожной станции, что-то упало и разбилось.

– Ляля, у меня руки заняты! Ляля, прекрати лизаться! Дай мне поставить сумки, и мы с тобой поздороваемся!

Ляле некогда было ждать. Она радовалась, как дитя.

Должно быть, небольшой трицератопс, завидев археоптерикса на верхушке каменноугольного древовидного папоротника, подпрыгивал так же жизнерадостно и живо, и стволы доисторических деревьев так же содрогались до основания.

Пятнистая зелено-коричневая, в цвет камуфляжа американского морского пехотинца голова размером примерно с две человеческие поддевала руку хозяйки, чудовищная пасть расплывалась в счастливой улыбке, лапы, напоминавшие те самые стволы доисторических деревьев, клацали по гладким доскам веранды.

– Ляля, дай мне войти!

Ну, подожди, приговаривала Ляля, глядя умильно и умоляюще, сначала поговори со мной! Где ты была так долго?! Я тебя прямо заждалась! Вот смотри, я сейчас брякнусь на спину, а ты почеши меня немножко, пожалуйста, а? Прямо тут, на крылечке! Пока тебя никто не отвлек! Ты меня будешь чесать, а я тебе расскажу, как я жила весь этот длинный день! Ты же была на работе и наверняка очень соскучилась по своей собаке и думала о ней каждую минуту! Да? Да? Да?

Розовый язык такой длины, что было совершенно непонятно, как он помещается даже внутри такой гигантской пасти, высунулся, Ляля прицелилась хорошенько и…

– Ляля! Нельзя! Ты же знаешь, что я этого не люблю!

– Мам, ты чего орешь?

– Если бы хоть кто-нибудь вышел и помог мне с сумками, я бы не орала!

Тёма перехватил у нее пакеты. Он что-то жевал, был босиком и в одной майке, а на улице острый весенний морозец.

– Тёма, немедленно иди в дом! Ляля, на место!

– Дай сумки-то!

Ляля в это время прилегла на передние лапы, шевельнула задом, приготовляясь, и скакнула на Тату. Но Тата была готова. Одновременно с Лялей она прыгнула в сторону, и могучая, литая, вся состоящая из мышц туша приземлилась на пол. Веранда затрещала и, кажется, заходила ходуном.

Пока Ляля с горестным недоумением оглядывалась и соображала, почему у нее не получилось обнять хозяйку и изо всех сил прижать ее к своей любящей груди, Тате удалось заскочить в дом.

Следом, толкаясь, влетели Тёма с Лялей.

– Тата, почему ты так поздно?! Ты же еще днем сказала, что выезжаешь!

– Меня с работы не отпустили, мама, – соврала Тата, а Ляля забежала сбоку и опять лизнула ее в лицо. Розовый горячий язык прошелся по всей хозяйкиной физиономии, от уха до уха.

Ну и на том спасибо. Обнять не удалось, так хоть вылизать! По крайней мере, теперь будет пахнуть хорошо, а то несет невесть чем – духами, сигаретами, гадость какая!

На пороге огромной кухни, переделанной из трех комнат старого дома, показалась бабушка в лиловом брючном костюме, с накрашенными губами и мундштучком. В мундштучке дымилась пахитоска.

Мать тут же сделала недовольное лицо и помахала рукой, разгоняя бабушкин дым.

– Тата, собака совершенно распустилась! Зачем ты разрешаешь ей лизаться?!

– Я не разрешаю, – буркнула Тата.

– Я прочитала в газете, что собаки – разносчики всех болезней! То есть нет такой болезни, которую не разносили бы собаки! А она у вас валяется, где хочет, да еще лижется! Немедленно ступай умываться! Иначе я не стану с тобой здороваться.

– Мама, когда вы приехали?

– Давно, – сказала мать и дернула плечом.

Из этого следовало, что, как всегда, ее бросили одну, наедине с ведром куличей и кучей детей, как будто она не человек, а прислуга, и никто не обращает на нее внимания, и помощи ни от кого не дождешься.

– Я тебе сейчас помогу, – заспешила Тата. – Ты тесто уже поставила?

Мать ничего не ответила. Значит, не просто обижена, а обижена всерьез.

Сейчас придется умолять, упрашивать, каяться, так или иначе мириться, ибо, не помирившись, нельзя печь куличи!..

– Бабушка, а ты?

– Я?! Разумеется, я не разрешаю вашей собаке на меня прыгать и тем более лизать! Я читаю газеты и знаю…

– Да я не о собаке! Ты когда приехала и кто тебя привез?

– Я приехала полчаса назад, – отчеканила бабушка. – Меня привез Володя. Вот образцовая семья. Никаких собак. Никаких болезней. Дети учатся во французской спецшколе, и еще к ним ходит преподаватель китайского языка. И Володя, между прочим, не пропадает в командировках.

– Мама, – торопливо вмешался Тёма, – у нас сочинение по Чехову. Рассказ называется «Студент». Я нич-чего не понял! Давай ты прочтешь и напишешь! То есть мы вместе напишем, я хотел сказать.

– О господи, – пробормотала Тата.

– Тата, я не могу найти формы! Где формы для куличей?

– Мама, зачем тебе формы, если ты еще не ставила тесто?

– Я хочу их помыть. Заранее. И откуда ты знаешь, что я не ставила тесто?

Тата, на ходу засовывая ноги в шлепанцы, подбородком показала на стол.

– Ничего нет, – сказала она и принялась выгружать из пакетов еду в холодильник. – Ни муки, ни кастрюль, ничего. Если бы ты уже поставила тесто, все вокруг было бы в муке и грязной посуде!

– Подумаешь, какая дедукция!

– Мам, можно я Ляльке на голову шапку надену?

Младший сын Тюпа показался из-за диванной спинки и опять пропал за ней, залег в засаду. Телевизор работал на спортивном канале. Тюпа признавал только мультики и спорт.

– Зачем Ляле шапку?!

– Бабушка Таня, – так ее дети называли прабабушку, чтобы легче было разбираться, где просто бабушка, а где «пра», – сказала, что уши нужно беречь, а то они застынут и будет мутит! А собака ходит без шапки!

– Какой… мутит?!

– Это такая болезнь ухов, – охотно пояснил Тюпа и опять показался из-за дивана. Тата наконец сообразила, почему он не вышел ее встречать.

Там, за диваном, он ел шоколад, что было ему категорически запрещено ввиду сильной аллергии.

Тюпа ел шоколад, прячась за спинку дивана, и рот у него был перемазан, и руки, и даже волосы немного. Тюпа всегда все делал с увлечением – ел, спал, читал, пачкался!..

В этом он был похож на своего отца, который нынче пропадает в командировках.

– Болезнь ушей называется отит, – отчеканила Таня. – Шоколад тебе нельзя! Ты что, этого не знаешь?! Завтра будешь весь чесаться! Мама, кто привез ему шоколад?!

– Я привезла, – объявила бабушка откуда-то из глубины дома. – Ну и что?

– У него аллергия!

– Такой болезни не существует, – твердо сказала бабушка. – Это все выдумки. Существуют только неправильное питание и родительская безалаберность!

Тата, покопавшись в специальном «аптечном» ящике стола, сунула Тюпе таблетку от аллергии и стакан с водой, а недоеденную плитку отобрала.

Тюпа заныл, и Ляля немедленно взгромоздилась к нему на диван – утешать.

– Тата, прогони собаку! Собака и ребенок не могут сидеть на одном диване! У нее глисты, и у него тоже будут глисты!

Тата рассеянно доела надкушенную, теплую, подтаявшую Тюпину плитку.

– У него будут не глисты, а аллергия. Прямо завтра. Бабушка, ему нельзя шоколад. Не привози больше, пожалуйста! Если хочешь его угостить, привези, не знаю, яблок, что ли!..

– Я не люблю яблоки! Я шоколадку люблю!

– Мам, этот рассказ «Студент» всего три страницы! Ты его быстро прочтешь!

– А Сережа? – спросила Тата у матери. – Уехал?

– Они с Лерой поехали в магазин. – Мать пожала плечами. – Они приехали, заглянули в твой холодильник и… в общем, поехали в магазин.

Значит, сестра обнаружила, что у Таты есть нечего, и теперь ликвидирует прорыв. Очень на нее похоже.

– А Сашка с Машкой? – Так звали племянниц.

– Они наверху.

– Что они там делают?!

– Они копаются в твоей косметике, мам, – сказал Тёма совершенно равнодушно.

Тата посмотрела на него. У него было такое лицо – вот-вот расхохочется!

– А что делать, мам? Если выгнать их из твоей косметики, они влезут в мой компьютер!

В это время входная дверь распахнулась, что-то грохнуло, Ляля бабахнула чудовищным лаем, как будто пушка выстрелила, скатилась с дивана и тяжелой рысью понеслась к выходу. Мать уронила в раковину жестяную форму. Тюпа заверещал и запрыгал на одной ноге – кажется, в телевизоре кто-то кому-то забил гол.

Светопреставление и всеобщее смятение.

Ничего не случилось. Просто сестра с мужем приехали из магазина.

Пока Тата целовалась с Лерой, Ляля от души вылизывала их обеих под громкие протесты матери и бабушки. Сверху скатились девчонки – кажется, губы у них были накрашены – и моментально переключили Тюпин спорт на сериал «Очарованные в лесу», а может, «Дора Фрукт, расхитительница садов», и Тюпа задал им жару.

Следом за Лерой в дверях показались двоюродная сестра Шура, ее муж, тот самый Володя, что привез бабушку, и их сын Даниил.

Ляля снова забрехала, так что стены заходили ходуном.

Двоюродную сестру Шуру, а также Даниила с Володей Тата терпеть не могла.

Тата терпеть не могла, а бабушка обожала.

С точки зрения бабушки, только они из всей семьи жили «правильно».

– Гос-споди, – сказала Шура с порога, – гос-споди, что здесь происходит? И какая вонь! Гос-споди, как воняет этой собакой!..

– Мама! – перекрикивая шум, с лестницы заорал Тёма. – Я пока на компьютер пойду! А ты рассказ прочитаешь, да?

– Татьяна Львовна, как вы все это выносите? – Дядя Володя, брезгливо переставляя длинные ноги в каких-то невиданных волосатых брюках, подошел к бабушке и почтительно ей поклонился. Сверкнула его лысина.

– И не говорите, Володя! В моем возрасте уже не под силу весь этот Содом с Гоморрой! Каждый год я говорю себе, что уж в следующем точно не поеду, но Пасха, как же не ехать!..

– Приезжала бы к нам в Марьино, бабушка, – сказала Шура.

Она слегка поцеловала Тату, на Леру не обратила вообще никакого внимания, Сереже кивнула и как была, в теплых ботах, решительно двинулась к телевизору и выключила «Очарованных в лесу», а может, «Дору Фрукт, расхитительницу садов». А пульт от телевизора сунула себе в карман, словно в сейф заперла.

Девчонки заверещали, но Шура была непреклонна и к тому же обнаружила их накрашенные губы.

– Что это такое?! – взревела Шура так, как будто бульдозер завелся. Даже бесстрашная Ляля, не боявшаяся никого и ничего на свете, стала сдавать задом, пока не уперлась Тате в ноги.

Шура взяла обеих малолетних преступниц за подбородки и повертела их головы из стороны в сторону. Девчонки таращили испуганные глаза и покорно вертели.

– Марш умываться! Вы выглядите, как… как женщины легкого поведения!

Девчонки одновременно моргнули.

– Где вы взяли эту гадость?! Кто вам разрешил?!

– Шурочка, успокойся, – фальшивым голосом сказала Тата, – это я им разрешила. Мы просто баловались.

Шура выпустила девчонок, которые проворно, как кошки, стали улепетывать по лестнице на второй этаж.

– Как?! Ты разрешаешь девочкам пользоваться косметикой?! Позволь, но в десять лет это совершенно недопустимо!

– Шура, не переживай! – бодро сказал Сережа, Лерин муж и по совместительству отец преступниц. – Ничего страшного не происходит!

– Как это не происходит?! Ты же отец! Детей нужно держать в узде, спроси у Владимира!

Дядя Володя несколько раз согласно кивнул.

– Даниил и Арсений никогда этого себе не позволяли!

– Если бы Даниил и Арсений красили губы, это была бы действительно катастрофа, – громко сказала Лера, которой было наплевать на Шуру с Володей. – Мам, что ты возишься с этими формами? Отстань от них! Давай быстренько соорудим ужин, всех накормим и разгоним спать.

– А куличи? – с робкой надеждой на избавление спросила мать.

Возиться с тестом ей не хотелось – она вообще терпеть не могла домашние дела, – но сейчас она уже совсем приготовилась исполнять свой долг, и Лерино предложение словно избавляло ее от неминуемого восхождения на костер!

– Куличи мы с Татой поставим без вас!

– Как?! Ночью?!

– А хоть бы и ночью!

Спорить с Лерой никто не осмелился – уж такая она уродилась, что с ней никогда никто не спорил.

Даже в детском саду на утреннике она объявляла воспитателям, что изображать лошадку не станет, зато будет изображать белочку, и заставлять ее никто не решался.

Бабушка, и та относилась к ней с осторожным уважением.

Тата всегда думала, что, если бы у нее была какая-то другая сестра, она, Тата, должно быть, давно бы уж совсем пропала!..

В один момент Лера соорудила ужин, рассадила сначала детей – «мама, я не буду мясо, я хочу йогурт и сыр!» – потом выгнала детей и рассадила взрослых.

– Лерочка, ты же знаешь, что картофель на ночь вреден!

– Не ешь, бабушка.

– И салат недосолен!

– Возьмите соль и посолите, Владимир!

– Лерка, у нас на плите что-то горит!

– А! Выключи, я забыла под сковородкой газ погасить.

Наступил некий тайм-аут. Дети возились на втором этаже, оттуда доносились их вопли и тяжелые прыжки Ляли, как будто там учили бегемота прыгать с тумбы на тумбу. Взрослые чинно ели и беседовали о том, какая холодная нынче Пасха, и весны теперь стали не те, и продукты опять подорожали, а муку для куличей следует брать только французскую, потому что у нашей помол нехорош.

Тата жевала и думала об Олеге и о том, как она сегодня гуляла по Ордынке.

И еще она думала о люстре, которая низвергалась с потолка и доставала почти до пола, как сверкающий хрустальный водопад, и о том, что эта люстра наверняка была свидетельницей удивительных событий.

Еще она прикидывала, рассказать Лере о том, что она была почти что «на свидании», или не рассказывать.

Рассказать очень хотелось.

Но тут выдвинулась бабушка. Она выдвинулась во фланг, развернула знамена, пришпорила скакуна и понеслась.

– Тата, где твой муж? Я же тебя спрашивала, будет ли он на Пасху дома, и ты сказала, что непременно будет!

Глаза Шуры зажглись любопытством, а лысина дяди Володи порозовела от удовольствия. Надвигался скандал или, по крайней мере, теплое семейное разбирательство, а что может быть интересней?..

– Бабушка, я ничего такого не говорила! Он улетел на Север и вряд ли успеет вернуться к воскресенью.

– Как?! На Новый год он тоже не успел вернуться!

– Ты все забыла! На Новый год как раз успел.

– Но прилетел тридцать первого числа, а улетел второго или третьего! Я ничего не забываю, потому что принимаю капли для головы.

– Он занят, бабушка, – быстро сказала Лера. – Ты же знаешь, какие у него дела.

– Я знаю, что у него есть семья и дети, – величественно возразила бабушка и вставила пахитоску в мундштучок.

Тата подскочила и подала ей пепельницу. Мать смотрела несчастными глазами – ей не хотелось, чтоб в семье были проблемы, которые она никогда не умела решать, и жалко было Тату.

– У него семья, дети, а он пропадает непонятно где! – продолжала бабушка. – Мальчики совершенно отбились от рук.

– Никто не отбился.

– И собака делает все, что хочет! Еще, боже избави, ты начнешь на свидания похаживать!

Тата уже начала «похаживать», но знать об этом никому не полагалось.

– Я думаю, – вступила Шура, – что они разводятся. Так всегда бывает. Семья всегда узнает последней.

– Типун тебе на язык, Александра! Если они разведутся, дети умрут с голоду.

– Никто не умрет!

– Тата, не обращай внимания. Налей мне лучше чаю.

– Мама, не переживай.

– Вы и вправду разводитесь?

– Конечно, нет! – воскликнула Тата, но как-то не слишком уверенно, и ей показалось, что все за столом услышали эту неуверенность в ее голосе. – То есть я думаю, что мы не разводимся.

– А что думает на этот счет твой муж?

Тата не знала, что именно он думает.

Если б им удалось поговорить, наверное, она бы знала, но телефон у него все время выключен, а когда он прилетает в Москву, ему недосуг разговаривать с Татой.

Так уж получилось.

– Н-да, – протянул дядя Володя и пробарабанил пальцами по столу какой-то марш. – Разводы катастрофически сказываются на детях. Ка-таст-рофически!

– Катастрофически, – подтвердила Шура, которая никогда в жизни не разводилась.

– Мальчикам особенно нужны дисциплина и послушание. Только дисциплина и только послушание! Если, конечно, мы хотим вырастить мужчин, а не этих современных… хлюпиков. Мой сын Арсений в этом смысле подает самые радужные надежды.

– В смысле дисциплины и послушания? – уточнила Лера. Она чай не пила, таскала из тарелки овощи и салатные листья. Сейчас она жевала петрушку, которая свешивалась у нее изо рта, как у ослика Иа.

Может, именно из-за петрушки всем показалось, что она дразнит розового дядю Володю.

Дядя Володя из розового перелился в красный цвет и отчеканил, глядя поверх Лериной головы:

– Именно в этом смысле, дорогая! Вас с Сергеем это также должно волновать, потому что вы воспитываете девочек, будущих матерей!

– Ну, отцов-то вы уже воспитали, как мы все поняли!

– Арсений – это моя гордость. Даниил гораздо, гораздо более расхлябанный молодой человек. Его захлестнули среда и эта невыносимая компьютерная культура! Он играет в игры!

– Это нормально, – сказал Лерин муж. – Если только он не делает этого сутками.

– Я отвожу ему для занятий на компьютере ровно сорок пять минут, – дядя Володя окинул родственников победительным взглядом – вот какой хороший и внимательный родитель. – За это время он может сыграть несколько прекрасных партий в шахматы на специальном шахматном сайте! А он играет в войну!.. И мне пришлось принять радикальные меры. Я лишил его компьютера.

– Как?!

– Он же взрослый, – жалобно сказала Тата. – Ему же… сколько? Пятнадцать? Или уже шестнадцать? Как можно лишить его компьютера? Он же не Тюпка!

– Гос-споди, ты все называешь своих детей этими собачьими именами?

– Шурочка, позволь мне закончить. Никакого компьютера. Никаких стрелялок. Ничего такого, что развращает молодого человека.

На лестнице произошло какое-то шевеление, и Тата, задрав голову, посмотрела вверх. По балкону второго этажа, куда выходили двери спален, кто-то прошел и остановился на площадке.

Тата подумала, что детям давно пора спать, и тут же забыла об этом.

– Даниил заканчивает десятый класс и поедет доучиваться в Воронеж.

Лера перестала жевать петрушку.

– Зачем?!

– Моя сестра заведует там школой-интернатом. Даниил, как зарекомендовавший себя не с лучшей стороны, будет там учиться дисциплине и самостоятельности.

– Сдали бы вы его в Москве в интернат, – сказал Сергей и поднялся из-за стола. – Чего в Воронеж-то тащить!

– Ты не понимаешь. Там он будет под присмотром, и потом, чем дальше от Москвы, тем меньше соблазнов!

– Компьютер и в Африке компьютер, не то что в Воронеже! Или вы думаете, что компьютеров нет именно в Воронеже, что ли?! – с досадой перебил Сергей.

Казалось, он хочет сказать что-то такое, чего говорить ни в коем случае нельзя, особенно за семейным столом, и сдерживается только из соображений политкорректности.

А может, потому, что Лера из-под стола показывает ему кулак.

– Да, – сказала мать. – Бедолага. Мальчишки в этом возрасте такие… трепетные. Им так нужны мама с папой, а вовсе не интернат.

– Дорогая, – перебила бабушка. – Я уверена, что родителям виднее. Кроме того, Владимир совершенно прав относительно дисциплины. Она необходима.

Тата думала, что, если бы так получилось и ее муж вдруг сию минуту приехал домой, все моментально встало бы на свои места.

Все ее родственники слушались его, как солдаты своего полкового командира. Впрочем, его трудно не слушаться.

– Все понятно, – подытожила Лера. – Мы воспитываем своих детей неправильно. Мы не отправляем их в Воронеж к сестре нашего дорогого Владимира. Тата, я пойду разбирать постели, а ты убираешь со стола. Дорогие родственники, спокойной ночи, у нас еще куличи!

Однако угомонить всех удалось только к полуночи.

Тата месила плотное, пахнущее сдобой и ванилью тесто, думала о муже, люстре и Ордынке, когда Лера, позевывая, спустилась сверху:

– Пойдем покурим?

– Подожди, я так не могу бросить. Иначе оно опадет!

Лера заглянула в ведро, над которым трудилась Тата. Готовить она никогда не умела и не любила, зато очень любила поесть.

– М-м, как пахнет! Как в детстве! Помнишь, в булочной продавали куличи и они назывались «Кекс весенний»? Из идеологических соображений?

Тата засмеялась:

– Помню.

– А помнишь, бабушка нам говорила, чтоб мы в школе ни в коем случае не рассказывали, что у нас дома пекут куличи? Мы же были пионерками!

– И комсомолками! – подхватила Тата.

Тесто, пухлое, самодовольное, словно улыбалось ей, и Тата улыбалась в ответ.

– Что, вы на самом деле разводитесь?

– Лерка!

– Ну что?

– Никто не разводится. Пока.

– Что значит – пока?

Тата перестала месить тесто, которое сразу перестало улыбаться.

– Я не знаю, – сказала Тата задумчиво. – Что-то случилось, наверное. Мы никак не можем поговорить, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Может, он влюбился?

Тата неохотно пожала плечами:

– Мне кажется, если б он влюбился, я бы знала.

– Тогда, может, ты влюбилась?

Чтобы не смотреть на Леру, Тата посмотрела на тесто, которое теперь хмурилось.

Пасхальное тесто не должно хмуриться. Оно должно только улыбаться! Весь смысл куличей в том, что их нужно готовить… с любовью.

Никакого другого смысла нет.

– Я не знаю, – сказала Тата задумчиво. – Правда, пойдем на крыльцо.

– А твое драгоценное тесто?

– В присутствии куличей, – объявила Тата, – нельзя говорить на скользкие темы!

Лерка фыркнула:

– А что, у нас уже скользкие темы? Или ты, как дядя Володя, считаешь скользкой любую тему, отличную от шахмат?

На веранде было сумрачно и сыро, свет из окна прямоугольниками ложился на широкие доски и на оседающие потемневшие сугробы. Неожиданно потеплело, и влажный ветер казался совсем весенним.

Лера плюхнулась в качалку и вытянула ноги.

– Господи, как хорошо-то! Твой муж – великий человек!

– Почему? – рассеянно спросила Тата.

– Потому что с его деньгами он мог бы тут отгрохать виллу с колоннами и портиками! А он оставил дом столетней давности, только улучшил немного.

Тата вдруг рассердилась:

– Разве он мог вместо этого дома забабахать колонны и портики?! Кем бы он был после этого?

– Татка, что с тобой?

– Я не знаю.

– Ты влюбилась?

Сосны вздыхали, и тяжелые капли падали на крышу со смачным весенним звуком.

– Вроде бы нет. Но я так устала! Лера, я тут неожиданно обнаружила, что я замужем почти двадцать лет. Двадцать!

– Ну и что?

– Ты знаешь моего мужа, – с ожесточением сказала Тата. – Он работает день и ночь. Ему совершенно наплевать на то, что со мной происходит. Он меня не видит и не слышит, иногда месяцами!..

– С чего ты взяла, что ему наплевать? С того, что он не подает тебе кофе в постель? Или не гуляет с тобой вокруг Патриарших прудов? Так он никогда не гулял, насколько я знаю! Он даже когда за тобой ухаживал, не гулял и не подавал! И двадцать лет спустя тебя это взволновало?!

– Да нет, – чувствуя себя очень глупо, перебила Тата. – Просто мне хочется чего-то… радостного, необыкновенного, понимаешь? Ну, например, чтобы он взял и приехал вот… завтра! Или подарил мне что-нибудь необычайное! Например, вологодские валенки. Он недавно был в Вологде. Знаешь, какой это потрясающий подарок – вологодские валенки? Я просила его привезти, а он забыл.

– И подарил тебе на Восьмое марта, – подхватила Лера, – очередной бриллиант!

Тата кивнула.

– Ужасное горе, – подытожила Лера. – И кофе в постель ни разу не подал, и валенки не купил. Скотина.

– Ты что? Смеешься?

– Татка, – убежденно сказала Лера, – как бы это тебе объяснить… Есть мужчины, совершенно непригодные для оказания галантных услуг дамам. Ну, то есть непригодные решительно! Твой муж как раз такой. Он никогда не станет усыпать твою постель лепестками белых роз и гулять с тобой под дождем не станет тоже! Он работает день и ночь, такую семью содержит! Может, мама с бабушкой позволяют себе не помнить, а я-то точно знаю, на чьи денежки наша бабушка лежит в лучших клиниках, а наша мама посещает музеи Венеции! И кто дал денег на машину Шуре с Володей. И кто Сережу моего на работу устраивал! Твой муж не может одновременно петь, декламировать тебе из Петрарки и заниматься всеми этими делами!

Они помолчали.

Ветер шумел в верхушках темных деревьев, и Тата, зажмурившись изо всех сил, представляла себе, что вот сейчас откроются ворота, и на участок вползет машина, и он выйдет, немного усталый, небритый, так хорошо и знакомо пахнущий, сядет в качалку и скажет: «Не мог же я в самом деле не приехать на Пасху!»

Что-то стукнуло, проскрипело, и Тата открыла глаза.

– Что это?

– Где?

– Какой-то шум.

Лера прислушалась.

– У тебя галлюцинации.

– Нет у меня галлюцинаций! Там кто-то ходит!

Лера выбралась из качалки, подошла к перилам веранды и приставила руку козырьком ко лбу, на манер капитана на мостике океанского лайнера.

– Никого нет! – объявила она, повернулась, подтянулась на руках и уселась на перила. – И все-таки скажи мне, зачем ты с ним поссорилась? Ведь такого быть не может, чтобы он с тобой поссорился!

Тата пожала плечами. Хорошо, что темно, и только прямоугольники желтого домашнего света лежат на сугробах.

Хорошо, что темно, иначе Лерка бы точно увидела, что она покраснела.

– Я сегодня… на свидание ходила.

– С кем?!

– Так, ни с кем.

– Одна, то есть, ходила?

– Лера! Он из нашего офиса, очень симпатичный. Он пригласил меня в какой-то антикварный магазин, и мы там рассматривали люстру.

Лера помолчала, а потом сказала:

– Прекрасно.

Голос у нее был расстроенный.

Семья сестры казалась ей незыблемой и надежной, самой настоящей, словно сделанной из чего-то очень прочного, ну, хоть из гранита.

И как бы скучно это ни звучало, в этом был смысл и главная сила – они есть, они вместе, они никогда не расстанутся, потому что это невозможно.

И точка.

А тут такие перемены!.. Да еще какие-то люстры и кавалеры из офиса!

Они вернулись в дом, и Тата опять принялась за куличи, а Лера, ничем ей не помогая, все смотрела и смотрела в окно.

Утром и произошло событие, взбудоражившее весь дом.

Из бабушкиной спальни пропал бриллиантовый прабабушкин крест.

Бабушка совершенно точно помнила, что вечером он был с ней – она никогда его не носила ввиду его исключительной тяжести, но никогда и не расставалась. Крест висел на нефритовых четках, которые бабушка почти не выпускала из рук, и все помнили, что за столом четки и крест лежали рядом с бабушкиной тарелкой.

Перерыли все, даже ковры снимали – крест как в воду канул!

Все было забыто – Пасха, куличи, которые, накрытые кружевными салфеточками, бодро и торжественно сияли на буфете. Дети ползали под столами, двигали диваны, залезали под кресла. Им нравилось ползать и залезать, они думали, что это игра такая, а тучи все сгущались и сгущались, и Тата чувствовала, что гром вот-вот грянет.

Он и грянул.

Бабушка объявила, что крест у нее стащили как раз дети! – и нужен обыск.

Этого никто не ожидал.

Тёма со злыми слезами на глазах заорал, что, если его в этом доме считают вором, он немедленно поступит в Суворовское училище, и ноги его здесь не будет, и вообще, где папа?!

Даниил меланхолично пожал плечами и сказал, что его могут обыскивать сколько угодно – он не берет чужих вещей.

Девчонки, перепугавшись за Тёму, на всякий случай заревели тоже, а Тюпа спросил, что такое обыск.

Он ел морковку и смотрел телевизор, включенный на спортивном канале.

У матери был перепуганный и несчастный вид. Лера грызла ногти, а Шура держалась за виски – пребывала в ужасе.

– Бабушка, – сказала Тата твердо. – Мы не станем обыскивать детей. Наверное, мы просто плохо искали. Просто нужно поискать еще.

– Это очень дурной знак, – бабушка раздула ноздри. Голова у нее тряслась, она даже свои пахитоски не курила. – Особенно накануне Пасхи! Куда мог пропасть крест, да еще такой огромный, да еще с бриллиантами?! Если его стащили, ноги моей не будет в этом доме!

Тату вдруг осенила мысль, куда именно крест мог пропасть.

– Бабушка, а ты снотворное на ночь принимала?

– Ну конечно! А что такое?

– Ничего, – задумчиво сказала Тата. – Ничего. Лера, дай детям супу. Я… сейчас.

Она поднялась на второй этаж, обошла галерею, на которую выходили двери всех спален, и заглянула по очереди в каждую.

Потом спустилась вниз – дети сидели за столом, Лера громко и деловито командовала напряженным, звенящим голосом. Тата не пошла через столовую, а кругом, к той двери, которая выходила не на веранду, а в сад.

Этой дверью пользовались в основном летом, и еще ее муж любил выйти покурить именно на эту сторону дома. Но мужа не было, а возле двери стояли ботинки.

Одни-единственные ботинки.

Все было ясно.

– Мне нужно на чердак за пасхальной скатертью, – сказала Тата отрывисто, вернувшись в столовую. – Что бы там ни было, а Пасха на носу! Даня, пойдем, ты поможешь мне дверь открыть.

Меланхоличный Даниил покорно потащился за ней – дисциплина и послушание самое главное, – и совершенно несчастный Тёма проводил их глазами.

На чердаке было холодно и пахло сухими цветами и пылью. Огромный, темного дерева буфет, в котором Тата держала вещи «дальнего пользования» – елочные игрушки, пасхальные и новогодние скатерти, надувного тигра, с которым Тюпа летом любил плавать в бассейне, – стоял в самом дальнем углу.

Тата пошла к буфету, а Даниил остался на пороге.

Его меланхоличность как рукой сняло, он озирался даже, пожалуй, с интересом.

– Как тут у вас… красиво, – сказал он, когда Тата вытащила скатерть.

– Здесь много старых интересных вещей, – согласилась Тата. – Зачем ты взял крест, Даня? Ты же понимал, что бабушка его хватится! Причем очень быстро! Зачем?

Даниил попятился, стал отступать к двери и, пожалуй, сбежал бы, если бы Тата проворно не схватила его за руку.

– Тише, – сказала она и приложила палец к губам, – тише, тише!..

– Я не брал! – Рука у него была совершенно мокрой. – Я ничего не брал, правда!

– Даня, – Тата посмотрела в его перепуганные глаза. – Я знаю.

– Ты не можешь знать! Ты ничего не видела!

– Я не видела, но знаю. Вчера ты выходил на площадку, чтобы взять книжку, да? У нас на втором этаже книжные полки. Ты выходил и услышал, как твой отец говорит про Воронеж.

– Ты меня не видела!

– Не видела, – согласилась Тата. – Но я заходила к тебе в комнату. У тебя на подушке лежит детектив. А детективы у нас стоят только на галерее, куда выходят двери из спален.

– Ну и что? Подумаешь, детектив!

– Даня. Послушай меня. Ты взял книжку, услышал, что говорят взрослые, и решил сбежать, да? Для этого ты решил раздобыть денег. Ты дождался, пока все лягут, зашел к бабушке в комнату и взял у нее с ночного столика крест. Только ты не стал его прятать в доме. Ты знал, что в столовой мы с Лерой, ты нас слышал. Ты подождал, пока мы уйдем курить, спустился и вышел с другой стороны дома, где дверь в сад. Я слышала, как она открывалась.

– Я не брал!

– Возле той двери стоят твои ботинки. Они совершенно мокрые. Ты лазал в них по снегу и позабыл перетащить их к другой двери. Так?

Он тяжело дышал, и глаза у него были полуприкрыты, как у больной птицы.

– Я не поеду в интернат в Воронеж. – Он тяжело сглотнул. – Ни за что, никогда! Пусть он делает со мной все, что хочет! Пусть до смерти забьет, только я не поеду!

– Куда ты дел крест?

– Спрятал.

– Где?

Он посопел еще немного, а потом сказал с отчаянием:

– На яблоне! Там такая развилка и вроде дупло! Ты теперь меня выдашь, да?

Тата подумала немного.

– Нам надо спускаться, – сказала она. – Мы и так торчим тут слишком долго. И еще надо сообразить, как его вернуть, этот крест, чтоб никто не догадался!

– Ты меня не выдашь?!

– Приедет мой муж, и он точно придумает, как тебе помочь. Я обещаю, Даня. Ни в какой интернат в Воронеже ты не поедешь!

Он смотрел на Тату, не отрывая глаз.

– А… что можно придумать?

– Я не знаю. Но он всегда что-нибудь придумывает! Ты сейчас тихонько выйдешь из дому, заберешь крест из дупла и оставишь в кармане своей куртки. Я его оттуда возьму.

– Бабушка сказала, что она будет всех обыскивать!

– Не будет, – уверенно заявила Тата. – Мы успеем раньше.

Как заговорщики, они спустились вниз, где продолжались поиски и разбирательства, и Даня тихонько выскользнул в садовую дверь. Тата проводила его глазами.

Когда он вернулся и незаметно кивнул ей, она подмигнула Лере, которая вопросительно подняла брови, забрала Лялю и ушла с ней в мужнин кабинет.

А потом получилось вот как.

Потом из кабинета выскочила счастливая обласканная Ляля. На могучей шее, перевязанной розовой пасхальной ленточкой, у нее болтался бабушкин крест, вспыхивая четырьмя огромными бриллиантами.

Она подбежала к бабушке, взгромоздила на ее стул передние лапы – бабушка отшатнулась – и нежно лизнула ее в лицо.

– Батюшки-светы, крест! Крест нашелся!

И в эту же секунду со второго этажа скатился Тёма.

Он несся по лестнице и орал во все горло:

– Папа приехал!

– Как я рада, что ты приехал, Макс.

– Как я мог не приехать к тебе на Пасху?!

– Ты не отвечал на мои звонки.

В темноте он повернулся и серьезно посмотрел на нее.

– На самом деле ты не хотела меня слышать. Ты звонила просто так, потому что полагается звонить мужу, когда он в командировке. Я так не могу.

– Я так тоже не могу. – Тата ногтем чертила на его груди узоры, и там, где она чертила, шерстка вставала дыбом.

Ей это очень нравилось.

– Я думала, что ты меня разлюбил.

– Я дал тебе время отдохнуть от себя.

– Ты меня чуть было не упустил.

Он поморщился. Она не видела его лица, но точно знала, что он поморщился.

– Я не могу тебя упустить. Все это глупости, Тата. Я точно знаю, что есть единственная женщина, созданная для меня. И я для тебя единственный мужчина.

Она засмеялась и укусила его за живот.

– Да-а, единственный мужчина! А я, между прочим, на свидание ходила! Романтическое.

Он вдруг напрягся.

– Ты хочешь, чтобы я тебя ревновал?

– Ага.

– Ну тогда рассказывай.

– Если я тебе расскажу, – и Тата опять его укусила, просто так, от счастья, – ты перестанешь меня ревновать.

И тут же все рассказала – про Ордынку, про весну, про люстру. И про мимозы на Восьмое марта, и про приглашение на кофе.

– Да, – выслушав, сказал ее муж. – Плохо мое дело.

– Плохо, – согласилась Тата. Полежала молча и добавила жалобно: – Я так тебя люблю, Макс. Это просто ужас.

– И я тебя люблю так, что просто ужас.

– Ты не уезжай больше так далеко и так надолго.

– Не буду, – пообещал он, и они неожиданно много раз быстро поцеловались. – Не буду.

– Тебе нужно еще придумать, что делать с Данькой. Он такой несчастный, бедолага! Представляешь, крест украл, решил сбежать!

– Да чего там думать, – сказал Макс. Ему не хотелось разговаривать о несчастном Даньке, ему хотелось заниматься с ней любовью в пасхальную волшебную ночь, когда все наконец-то стало хорошо. – Я его пристрою в частную школу здесь, в Москве. Мы будем его забирать на выходные и приезжать на неделе.

– А так можно?

– Можно как угодно, – сказал ее муж. – Было бы желание.

В понедельник Тата допоздна просидела на работе, демонстрируя Павлу Петровичу служебное рвение. Макс сказал, что тоже приедет поздно, и поэтому она не спешила.

Сочинение по рассказу Чехова «Студент» так и осталось ненаписанным, и Тёме вкатили двойку. Тюпа после субботнего шоколада весь покрылся красными пятнами, ныл, скулил и чесался. Бабушка по телефону устроила ей головомойку на предмет собак, крадущих золото и бриллианты.

Таких собак, по мнению бабушки, нужно отправлять на живодерню.

И муж приедет только к ночи!

Чем не жизнь?..

Тем не менее, когда она подъехала к дому, оказалось, что его машина уже стоит, и обрадованная Тата побежала к дому.

Странно, но Ляля не выскочила на веранду, чтобы выразить обычное ликование по поводу ее приезда.

Когда Тата тихонько вошла в дом, оказалось, что все они, Максим, Тёма, Тюпа и Ляля, почему-то стоят посредине гостиной и смотрят куда-то вверх.

Тата подошла и тоже стала смотреть.

Они смотрели на люстру, которая низвергалась с высоты второго этажа, лилась, как хрустальный водопад, и огоньки дрожали внутри нее и брызгали на стены волшебным светом.

А может, и не брызгали, просто у Таты глаза отчего-то налились слезами.

Она взяла мужа за руку, и он оглянулся.

– Макс, – тихонько спросила Тата, – где ты ее взял?!

– Купил.

– Она же уже была продана!

Он пожал плечами.

– Не бывает ничего невозможного, – сказал он. – Особенно на пасхальной неделе!..

И весь мир в придачу

Она любила его, а он, ясное дело, любил родину.

Такое бывает, и даже довольно часто.

Кроме родины, Глеб любил еще свою карьеру – истово и с огоньком занимался ею, оглаживал и похлопывал со всех сторон, как норовистую лошадь. Карьера гарцевала, помахивала гривой, хорошо кушала, нагуливала бока, отливала глянцем и росла не по дням, а по часам, грех жаловаться.

Еще он любил музыку – джаз, разумеется, – и маму, которая издалека руководила своим мальчиком во всех вопросах, включая любовь, карьеру и джаз.

А Груня любила его с самого первого курса – скоро десятилетний юбилей грянет.

Полная бесперспективность подобного рода любви очевидна всем – но всегда почему-то становится очевидной годам к сорока. Ну, уж точно после тридцати.

Груне до тридцати ждать было еще два года – вон сколько. Поэтому она его любила, а он продолжал любить родину – гарцевать на карьере, выпасать ее на тучных пастбищах и слушать джаз и маму.

Еще был Ванечка, его она тоже очень любила.

Ванечка похож на Макса, а с Максом они развелись очень быстро – как только поженились, так сразу и развелись.

Почти. Почти так.

Ужасное имя – Максим. Отвратительное. И как это свекровь угораздило назвать сына таким кошачьим именем! Впрочем, свекрови имя нравилось. Она им гордилась, всегда выговаривала старательно – Мак-сим, и никаких сокращений от этого имени не допускала. Зато Грунино ей не нравилось нисколько. Груне и самой не нравилось, да что же делать, когда родители, филологи, русофилы и знатоки классической и всех прочих литератур, считали, что у девочки должно быть хорошее русское имя!

– Тебе, Агриппина, тоже не следовало бы…

– Чего не следовало бы, Марья Петровна?

– Да вот этой самой Груней именоваться! Это не имя, это какой-то… мичуринский сорт вроде бы!

– Какой… мичуринский сорт?

– Такой! Груня! Что такое за Груня?! Ты же не дерево!..

Груня была вполне согласна, что она не дерево, но ничего изменить было нельзя, да еще мама все время путалась, называла ее Грушенькой Мармеладовой, хотя та была вовсе никакая не Грушенька, а Сонечка – вот вам и знаток русской классической литературы!

Хорошо хоть Ванечка получился Иван Максимович, а не Федор Михайлович или Фрол Федулыч, к примеру. Груня была искренне убеждена, что все ее несчастья происходят от ее позорного имени. Разве может что-то путное выйти у женщины с таким именем?!

Когда они познакомились с Глебом, он, кажется, даже не сразу поверил в то, что она – Груня. Дело было на первом курсе, в аудитории номер триста шесть. А может, триста восемнадцать. Глеб приходил лекцию читать – такая у него была общественная нагрузка. Он считался образцовым студентом, и у него была общественная нагрузка, тоже образцовая, потому что другим, менее образцовым, давали другие нагрузки – например, дежурить при входе в общежитие.

– Как?! – переспросил он, когда она назвалась. – Как тебя зовут?!

– Груня, – повторила обладательница хорошего русского имени убитым голосом, и Глеб покатился со смеху.

С тех пор он только и делал, что над ней смеялся – вот уже почти десять лет.

Смеялся и делал выговоры, когда она особенно надоедала ему со своей любовью, или мешала надлежащим образом холить и лелеять карьеру, или не давала как следует погрузиться в сладостно-наркотический кайф джазовых концертов, – а она только и делала, что мешала, не давала и надоедала!

И по имени он никогда ее не называл. То есть совсем никогда. То есть вообще.

Ни разу за все десять лет он не обратился к ней по имени. Обычных идиотских поименований, которыми вроде бы потчуют друг друга все нежно влюбленные голубки, он тоже не признавал, как раз потому, наверное, что не являлся нежно влюбленным голубком. Как-то очень ловко ему удавалось объезжать ее имя по касательной, прямо как Герману Майеру ворота на трассе гигантского слалома.

Слалом и впрямь получился гигантский – десять лет, шутка ли!

Ужасно, что так все… не сложилось. Она была уверена – Глеб предназначен именно ей. Странно, что он этого не видит, это же так понятно!

Они были похожи друг на друга, так похожи, что иногда казалось – этого не может быть, слишком страшно. Они одинаково думали, потому что их растили по одним и тем же книжкам. Они одинаково не любили модные театральные постановки и млели от Островского. Даже Энтони Троллопа они любили оба, хотя Груня не встречала больше ни одного человека, который знал бы, что был такой хороший английский писатель. И чувство юмора у них было схожим, а что может быть важнее сходного чувства юмора!..

Но он никогда не любил ее, черт возьми!

Он спал с ней, когда уставал от одиночества, и еще потому, что был слишком разборчив и благороден, чтобы тащить к себе в постель случайных девиц. Груня всегда летела к нему по первому зову, радостно и истово надеясь, что вот на этот раз, вот сейчас-то уж точно он зовет ее навсегда, «на всю оставшуюся жизнь», что он наконец-то понял: без нее его «оставшаяся жизнь» скучна, и нелепа, и неизвестно зачем нужна. Они встречались иногда три раза подряд. Иногда пять. Совсем редко – семь. И он снова пропадал надолго, как будто в космос улетал.

Она томилась. Надеялась. Кидалась к телефону. Мрачнела. Сердилась. Грубила. Получала родительскую взбучку. Переживала. Унижалась – в прямом смысле слова унижалась, сутулиться начинала и держать голову долу, как говаривал отец. Звонила, задавала два-три нелепых вопроса и прощалась. Он не перезванивал. Она снова звонила и разговаривала так, как никогда нельзя было с ним разговаривать, чтобы уж гарантированно поссориться и утешаться тем, что он не звонит ей не просто так, а потому, что они «поссорились».

Глеб честно с ней ссорился и не звонил. Не звонил, черт его побери совсем!

Или звонил и говорил устало, что им давно пора расстаться, что все это ему до смерти надоело, что больше так продолжаться не может, что у него своя дорога, а у нее своя, – то же самое, что говорят всем и всегда, когда не могут от них отделаться. Но она-то точно знала, что через две недели он снова позвонит и скажет низким, необыкновенно сексуальным голосом: «Я соскучился», и она помчится к нему, полетит, побежит – куда там русской классической литературе!

Однажды, после его очередного выговора – кажется, очного, «в глаза», – она взяла и вышла замуж.

За Макса, которого свекровь гордо называла Максим.

Макс был лет на двенадцать старше Груни и Глеба и занимался какой-то скучной офисной работой. Груня понятия не имела, какой именно, даже когда была его женой. Когда-то он окончил тот же самый институт, что Груня и Глеб, и встретились они на торжественном поедании бутербродов с копченой колбасой и выпивании водки из маленьких пластмассовых стаканчиков – юбилее факультета. Макс оказался в одиночестве, из его выпуска приехали только несколько «девушек», великовозрастных, крикливых, смачно целующихся, словно ошалевших от внезапной студенческой свободы на один вечер.

– Здрасти, – сказал Макс Груне, вырвавшись от «девушек», – а я вас помню. Я читал у вас пару лекций по оптике. Михал Петрович тогда заболел, и меня назначили, чтобы у меня был опыт преподавательской работы. Перед докторской. Не помните?

Груня решительно его не помнила. К стыду своему, она так же решительно не помнила ни заболевшего Михал Петровича, ни оптики, так сказать, в целом. Но то, что и этот тоже – как Глеб! – читал ей лекции, было до крайности забавно.

– У вас какое-то необыкновенное имя, – продолжал резвиться бывший лектор. – Аполлинария? Амалия?

– Агриппина, – подсказала помрачневшая Груня.

– Точно! – восхитился будущий муж. – Как это я забыл? А чем вы сейчас занимаетесь?

Груня гордо объявила ему, что занимается тем, что работает на телевидении. Макс удивился и присмирел. Потом оказалось, что он решил, будто она работает на телевидении Ариной Шараповой, хотя Груня была всего лишь редактором в небольшой утренней программке.

После колбасы с водкой он подвез ее до дома, потому что Глеб, с которым она пришла, трепался с однокурсниками и старательно изображал, что Груню видит первый раз в жизни. Вообще, ей всегда казалось, что он ее стесняется, как человек, который делает вид, будто собака, писающая на тротуаре при всем честном народе, – не его. Груня ни в чем таком замечена никогда не была, но Глеб все равно стеснялся. Никто не должен был знать, что он – «с ней». Разумеется, все знали, но разубедить его в этом было невозможно, и он унижал ее еще и этим – плечи опускались, спина сутулилась, как будто сама по себе.

Вот такую, ссутуленную и с теплым пластиковым стаканчиком в ладони, за колонной ее обнаружил Макс. Он доставал из кармана телефон, и вместе с трубкой из кармана вылез кошелек, и ключи от машины грохнулись на паркет, завертелись, поехали и оказались у Груни под каблуком. Она наклонилась, чтобы поднять, толкнула попкой костюмный бок, перед носом у нее что-то мелькнуло, плеснулось, и она выпрямилась с ключами в руке. Оказывается, у Макса тоже был теплый пластмассовый стаканчик, и теперь томатный сок аппетитно капал с его итальянского галстука прямо ей на ботинок.

Груня оцепенела.

Макс пятерней отряхнул галстук и посмотрел на нее.

– Это ваши? – пропищала Груня и глупо помахала у него перед носом связкой. Нужно было немедленно вернуть ему ключи и бежать со всех ног в направлении канадской границы – именно это направление предписывала в подобных случаях вся мировая литература.

– Мои, – признался Макс и потряс галстуком, почему-то приобретшим от томатного сока странный зеленоватый оттенок. – Подвезти вас? Или вы на машине?

Груня попятилась и прислонилась попкой к колонне. Колонна была холодная и гладкая.

– Я… нет, я не на машине. А как теперь быть с вашим… с этим… Вы извините меня, пожалуйста, я думала, что… короче, я только увидела, что ключи упали, а вас не заметила… Я хотела…

– Это все ерунда, – бодро сказал Макс и стянул с шеи непередаваемо зеленый галстук. Скатал его, поискал глазами урну, прицелился, метнул и попал. Груня проводила галстук глазами. Тогда она еще не знала, что Макс так решает все проблемы на свете – решительно, навсегда и очень быстро.

– Так подвезти вас? Или вас ждет кавалер на улице?

Глеба он даже не заметил. Или не понял, что это и есть кавалер.

И подвез ее.

Сначала подвез, а потом женился.

Самое главное – он все про нее знал. К счастью, оказалось, что он очень умный.

– Я тебя не люблю, – решительно сказала она, когда Макс сделал ей предложение.

– Это не имеет никакого значения.

– Как?! – Груня, воспитанная на русской классической и прочих хороших литературах, совершенно точно знала, что только любовь и имеет значение.

Макс почесал длинный нос:

– Да так. У нас с тобой будет очень хорошая семья, и наплевать на все остальное.

– Подожди, – попросила она. – А ты?.. Ты меня тоже… не любишь?

Он промолчал и даже вздохнул тяжело.

– Нет, ты мне скажи. Зачем тебе тогда приспичило на мне жениться, если ты меня не любишь?!

И он сказал, морщась:

– Я люблю тебя. Правда. Но… немножко не так, как ты это себе представляешь.

– Как – не так?! – возмутилась Груня. – Что значит, не так?! Тогда расскажи мне как!

– Не расскажу, – тихо сказал он. – Я не умею ничего такого рассказывать. Но ты все-таки выходи за меня.

И она вышла. Поссорилась с Глебом и вышла.

Глеб ужасно удивился. И даже ревновал некоторое время, доставляя Груне искреннюю и чистую женскую радость. Но и замужество ничего не изменило – они продолжали встречаться, то реже, то чаще, но всегда в его холодной нищенской съемной квартирке в спальном районе. К себе она Глеба почему-то никогда не звала.

Потом родился Ванечка, беленький, удивительно похожий на Макса, и без того сложная сложность усложнилась еще в сто раз. Встречаться стало некогда, кроме того, обманывать Макса было как-то не так стыдно, как Ванечку. В конце концов, Макс был взрослый человек и все про нее знал – она сама ему сказала, вот молодец какая! Словно заранее индульгенцию выпросила на свидания с Глебом, но оттого, что как бы это разрешалось, ей все время было неловко, гораздо более неловко, чем если бы не разрешалось!

Кроме того, ее муж ничего не замечал. Он никогда и ничего не замечал, и это раздражало ее ужасно.

Он приезжал с работы, сдирал с шеи очередной итальянский галстук, по дороге в ванную оставлял на креслах и стульях последовательно пиджак, рубашку и брюки, напяливал майку и джинсы, протертые на коленях до дыр, и весь вечер таскал Ванечку на руках, делал ему «козу», громким голосом декламировал глупые стихи, фальшиво пел глупые песни, потряхивал, подбрасывал, пощекотывал и заливался идиотским отцовским смехом, когда Ванечка пускал на него слюни. Поэтому Ванечка сказал «папа» примерно на год раньше, чем «мама», а Груня только и делала, что выслушивала лекции близких и дальних о том, что отец портит ребенка и в конце концов испортит окончательно.

Испортить ребенка окончательно Максу не удалось. Они развелись.

Груня была уверена, что Макс и в этом случае ничего не заметит, и ошиблась. Она была уверена, что, если пообещает ему беспрепятственные свидания с сыном, Макс нисколько не огорчится, даже, пожалуй, обрадуется – больше не придется жить с женой, которая постоянно и упорно ему изменяет, кидается к телефону, уходит с ним – с телефоном то есть – в ванную, а выходит оттуда все с тем же телефоном и красными от слез и «чувств-с» глазами. В конце концов, ни один мужчина, даже такой «равнодушный», как Груня определила для себя Максову сущность, долго терпеть вряд ли сможет.

– Ты сошла с ума, – сказал Макс, когда она объявила ему, что уходит, и ей вдруг показалось, что он умер. Вот так взял и умер у нее на глазах, и то, что он сидит и говорит, и снимает очки и трет глаза, и снова надевает очки, совершенно не означает, что он до сих пор жив.

– Ты не думай, – затараторила Груня, испуганно рассматривая мертвого Макса, – Ванечка останется. То есть он, конечно, не останется с тобой, но ты можешь с ним видеться хоть каждый день, как всегда.

– Ну да, – согласился Макс.

Груня перевела дыхание и бестолково и неаккуратно налила себе воды из бутылки. Она не думала, что объяснение будет таким трудным.

Макс встал из-за стола и пошел куда-то, странно моргая глазами, как сова, потом вернулся и повторил зачем-то:

– Ты сошла с ума.

Больше он не говорил ей ничего такого, и они развелись легко и интеллигентно, как в кино. Макс стал просто «старым другом», «хорошим товарищем», проверенной «боевой подругой», умной, всепрощающей жилеткой, плечом, локтем – частью ее гардероба или анатомии.

Только бабушка однажды сказала:

– Так не бывает.

Груниной бабушке стукнуло восемьдесят восемь, и Груня привезла Ванечку, чтобы та его «потетешкала». Бабушка «тетешкала», «тетешкала» и про Макса выспрашивала. Груня ей и выложила про плечи, жилетки и еще про то, что он идеальный отец, и еще про то, что он «равнодушный», и про то, что она «освободила» его, чтобы он мог спокойно строить свою личную жизнь. И немного про Глеба рассказала и свою неземную, единственную на всю жизнь любовь.

Бабушка посмотрела на Груню внимательно. У нее были короткая седая стрижка, свитер до колен и на каждом пальце по кольцу. Груня ее обожала.

– Матушка, – сказала она внучке, – ты и впрямь так глупа или притворяешься?

– Ты что?..

– С чего ты взяла, что мужчина, которого ты оскорбила, может стать тебе другом?! Что это вообще за дружба с мужчиной?! – И тут бабушка раздула аристократические ноздри и сунула Ванечке костяной веер тысяча девятьсот третьего года выпуска.

Груня пожала плечами.

– Мы развелись, но остались в хороших отношениях, только и всего, – начала она, не слишком уверенная, что говорит все правильно, кроме того, ей вдруг показалось, что это звучит как-то на редкость глупо. – Он Ванечку любит, приезжает, гуляет с ним, деньги… тоже…

– Деньги! – фыркнула непочтительная фрондерка-бабушка. – При чем тут деньги, позволь поинтересоваться?! Да если бы он не хотел тебя больше, он забыл бы о тебе в ту же секунду! И ребенок тоже совсем ни при чем, матушка. Надо же, какие глупости ты говоришь, удивительно даже!

– Да почему глупости-то? – пробормотала сбитая с толку Груня.

– Да потому что мужчин, которые ничего не хотят, а только дружат, придумала ваша советская власть! Чтобы никто не отвлекался от строительства коммунизма! Ты что, строишь коммунизм?

– Я – нет, – призналась Груня.

– Вот именно. И твой муж тоже не строит, я думаю.

– У меня нет мужа, – ожесточенно пробормотала внучка.

– Есть, – энергично возразила бабушка, – только ты об этом не знаешь.

После этого разговора Груня стала внимательнее следить за Максом и ничего такого не выследила. Он не кидал взглядов исподтишка, не вздыхал, не печалился, не метался, не пытался прижать ее к стене и впиться поцелуем в губы – словом, не делал ничего такого, что в соответствии с мировой литературой и мировым кинематографом означало бы, что он ее «хочет» и «ничего не забыл».

Глеб на заднем плане продолжал слушать джаз и вызывать Груню на свидания. Груня уже почти болезненно ненавидела джаз и покорно таскалась на свидания, как будто ее тянули на невидимом аркане. Утром им всегда было неловко, словно они десятиклассники, не умеющие почти ничего и выполняющие специальный тренировочный комплекс – с натугой, изо всех сил и все время контролирующие себя со стороны, чтобы не сопеть, не потеть, не хрюкать, принимать изысканные позы, втягивать живот, говорить умные и красивые слова. Кроме того, в его съемной квартире ей было неуютно, враждебно, и фена не было, и зубную щетку приходилось возить с собой в пакетике. Весь день на работе эта проклятая щетка лезла ей на глаза, ехидно напоминая о том, что сегодня вечером она должна, – именно должна! – удариться в разврат, а Ванечку от мамы опять забирает Макс, черт бы побрал его благородство!

Злилась она почему-то именно на Макса, а не на Глеба.

Господи, что это бабушка выдумала про то, что ему не все равно, что он ее «хочет»! Никто ее не хочет, никому она не нужна, а все потому, что такая дура, да еще Груня!..

Потом ее послали в командировку. Начальник послал. У нее был замечательный начальник, который не только не мешал, но и всячески помогал ей делать карьеру. Такое тоже бывает.

Следовало сделать интервью со знаменитым писателем, всю жизнь прожившим за границей и вернувшимся на историческую родину лишь недавно. Жил он в усадьбе в далеком далеке, приглашение было на два лица, и шеф распорядился, что поедут Груня и оператор, хотя желающих было много – всем хотелось интервьюировать великого писателя!

Груня оставила Ванечку маме, выдала кучу распоряжений, чувствуя себя почти что Евгением Киселевым, и оператор повез ее по худым российским дорогам в худой российской машинке в далекое далеко.

Осень была. Листья сыпались. Шоссе упиралось в низкое кудлатое небо. Приемник пел про то, что никто и никогда «так не называл ее по имени».

По имени ее называл только Макс. Даже мама часто путалась, а Макс никогда.

Писатель им с оператором не понравился. Вот не понравился, и все тут.

Какой-то он был слишком уверенный в том, что он – гений. Кроме того, он имел слишком уж безапелляционное мнение о том, как именно следует жить всем в этой стране, включая Груню и оператора, а они точно знали, что так жить не смогут никогда. У него был назидательный тон, нарочито народные словечки и присказки, обязательные иконы в углу совершенно американского кабинета.

Уже ничего не хотелось – ни блестящего интервью, которое, по замыслу, должно прославить их как знаменитых журналистов, ни ночевки в просторных комнатах, убранных в «русском духе». И все казалось в тягость – постный обед, послеобеденная прогулка с женой писателя, которая, безукоризненно следуя законам жанра, рассказывала им, как велик ее муж и как был гол, нищ, сир и убог, и семейные реликвии, к которым они были допущены, как почетные гости – с поминутными оговорками, что не все, даже почетные, допускаются до этих самых реликвий. К вечеру Груня устала так, что еле-еле выждала время, когда уже было пристойно удалиться в свою комнату в «русском духе».

Она долго стояла под душем, потом причесывалась перед зеркалом – клетчатая теплая пижама, бледное лицо, отросшие до плеч темные волосы. Потом бросила щетку, упала животом на широченную кровать и, словно бы торопясь отделаться от всей ерунды этого дня, от разочарования, от чувства недовольства собой, позвонила Максу.

Он нисколько не удивился – он никогда и ничему не удивлялся, особенно с тех пор, как умер на кухне.

Она быстро рассказала ему все, катаясь по постели и то так, то эдак рассматривая деревянные лакированные потолки. Потолки были сказочной красоты.

Он несколько раз сочувственно хмыкнул, спросил, когда заканчивается визит и во сколько он может приехать к Ванечке.

– У вас дождь? – спросила Груня. – Тут дождь. У меня окно открыто, и так здорово пахнет лесом.

– Ты простынешь, – тут же сказал он. – Холодно на улице.

Груня засмеялась.

– Купи завтра чего-нибудь, когда поедешь к нам. Я ужин приготовлю.

Он помолчал. В предложении ужина было что-то новое, как будто обещание, или возвращение, или это осень виновата и ее плохое настроение?

Он пообещал, что купит «чего-нибудь», и они попрощались. Он – задумчиво, она – неохотно. Макс был свой, а окружающий дом слишком чужой, чтобы она могла чувствовать себя спокойной.

Наутро тоже было пасмурно, и до завтрака Груня вышла на террасу подышать. Ей очень хотелось уехать, но оператор должен был снимать натуру, а она знала, что дело это небыстрое, и до вечера они как пить дать проснимают, и хорошо если удастся уехать сегодня, можно и до завтра застрять, вполне!

Тяжелые капли со стуком падали на деревянные перила. Сырой плотный ветер, пахнувший грибами, лесом и прелыми листьями, дунул в лицо, растрепал волосы. Груня спустилась с крыльца и пошла между деревьями, трогая мокрые шершавые стволы. Рваные низкие тучи летели над далеким шоссе. Какая-то машина свернула с дороги и теперь ехала по проселку, ныряя, как пловец в воду, в дрожащие желтыми и красными листьями кусты на обочине.

Груня все шла и шла и остановилась, только когда оказалась нос к носу со своим бывшим мужем.

– О господи, – сказала она, не придумав ничего лучшего. – Откуда ты взялся?!

– Из Москвы. – Он пожал плечами. – Я решил, что тебя нужно забрать. Поедем?..

Она смотрела на него во все глаза. Он был небрит, и светлая щетина странным образом молодила его, и она вдруг удивилась, что этот человек – в свитере и короткой кожаной куртке, высокий, худой, улыбающийся странной улыбкой, – ее бывший муж. Он не может быть ее бывшим мужем, ведь никогда раньше она его не видела!

Никогда.

– Ты проехал триста километров, потому что вчера у меня было плохое настроение? – спросила Груня у этого незнакомого человека, мимолетно удивившись, что привычно называет его на «ты».

Он опять пожал плечами.

– Ты… можешь уехать?

У нее было три секунды, чтобы принять решение. Три удара глупого сердца, которое всю предыдущую жизнь билось только для Глеба – по крайней мере Груне так казалось.

Раз. Два. Три.

Груня взяла бывшего мужа за отвороты куртки и сказала быстро:

– Как хорошо, что ты приехал! И как это ты… догадался? Я… сейчас. Я только пойду скажу им, что уезжаю, а то они будут меня искать. И сумка. Я возьму сумку.

– Ты не торопись. – Он посмотрел на ее пальцы, державшие его куртку. Она разжала руки. – Я подожду тебя в машине.

Все неожиданно стало прекрасно, и, прощаясь с писателем и его женой и выражая сожаление по поводу краткосрочности ее визита, она сияла такой шикарной улыбкой, что видавший виды писатель неожиданно смутился, заподозрив неладное.

Они долго ехали и молчали. У Груни горели щеки, и она время от времени трогала их горячими растопыренными ладонями.

Зачем он приехал?.. Как это вышло, что он приехал?..

Может, бабушка права, а она, Груня, не права?..

– А почему ты не на работе? – вдруг спросила она.

– А потому, что сегодня суббота.

– Макс, я такая свинья.

Он сбоку посмотрел на нее.

– Я… не понял.

– Макс, я все время ужасно себя веду, а ты мне все прощаешь, – выговорила она, раздражаясь. – Лучше бы не прощал, ей-богу! Ты же не архангел Михаил, черт тебя побери!

– Ну хочешь, я тебя в следующий раз побью, – предложил он. Что его так развеселило – непонятно.

– Я ничего не понимаю! – крикнула она. – А ты мне ничего не объясняешь! Ты только все время изображаешь какое-то непонятное скучное благородство!

– Я не умею разговаривать такие разговоры, – сказал он. – Я люблю тебя. Я уже говорил однажды. С тех пор ничего не изменилось. Я люблю тебя и Ванечку.

– Это не любовь, а черт знает что!..

– Это у тебя не любовь, а черт знает что, – отрезал он. – В Суздале есть «Трактир Тучкова». Может, поедим?

Вот и поговори с ним! Она про любовь, а он про трактир! Но даже это не испортило Груне настроения.

Дождь пошел сильнее, когда они остановились у маленькой гостинички-теремка, и пока бежали от машины под крышу, дождь вымочил волосы и лица, и они отряхивались в сухом и теплом нутре ресторана как две собаки.

Они обедали очень долго, и уезжать им не хотелось, как будто они и впрямь счастливая пара, и им приятен этот неожиданный короткий отдых вдвоем, и они стараются растянуть его подольше. Груня рассказывала ему все сначала – как встречали, чем кормили, что говорили, – и он слушал, удивлялся, переспрашивал, и засмеялся, когда она в лицах представляла диалог писателя и его супруги о том, кто более велик в вопросах философии – сам писатель или же Розанов. Писатель из природной скромности считал несколько более великим Розанова, а супруга наоборот.

Когда перевалили через Розанова и дошли до кофе – огненного кофе в больших глиняных кружках, согревавших душу и руки, – Макс вдруг предложил:

– Давай останемся.

– Что значит – останемся?

– До завтра. Это же гостиница. Позвоним нашим, скажем, что вернемся завтра. Завтра… выходной.

Но разве дело в том, выходной завтра или нет!

Он предлагал ей себя. Или не предлагал? Или она опять все неправильно поняла? И как понять правильно?!

Будь на ее, Грунином, месте бабушка, она моментально все поняла бы!

И случилась у них ночь любви, как пишут в романах. Впрочем, все врут в романах. И не ночь, а день, ночь и еще полдня, кажется.

Господи, помоги нам!..

Они даже почти не разговаривали, хотя, пожалуй, следовало бы. Они просто попали под водопад – трудно разговаривать, попав под водопад.

Вокруг ревело и грохотало, какие-то глыбы ворочались вокруг них, какие-то силы становились на дыбы и что-то все рушилось и падало. Наверное, именно так небо падает на землю.

И никогда, ни одного раза до этой неожиданной остановки в гостиничке города Суздаля оно никуда не падало, всегда прочно держалось на своем месте.

Какой там тренировочный комплекс с контролем дыхания и пульса и втягиванием живота до самого позвоночника – из эстетических соображений!

Груня вдруг поняла, зачем все это нужно – свинцовое небо над дорогой, желтые листья, мужская небритая щека у края свитера, а раньше не понимала!

Неожиданно ей стало ясно, что все время, с того самого момента, когда она толкнула его попкой и томатный сок вылился на галстук, она только и ждала, когда наконец сможет вцепиться в него, попробовать на вкус, оценить со всех сторон, подышать в шею или в сгиб локтя, чтобы он даже не застонал, а завыл от отчаяния и боли – и посмотреть, что из этого выйдет.

Из этого вышло – много чего.

Она ласкалась к нему, как будто он вернулся живым с войны, как будто она не чаяла его больше увидеть, а он самый нужный, единственный на свете человек. И свободу она вдруг обрела, и уверенность, и защищенность, и потом все это исчезло и остался только он, со всей своей мужской недоласканностью, смущением и постепенной потерей рассудка.

Странно, что она раньше не понимала, ведь это так очевидно. Пятый элемент. Любовь. Немножко не то, что виделось в студенческих снах.

Он стонал и рычал рядом, возле самого ее уха, которое было предназначено только для того, чтобы он стонал и рычал в него. Он подставлял себя ей, стараясь, чтобы она не пропустила ничего, попробовала все. Они не говорили, не думали, не играли, не выискивали удобных положений и не изобретали изысканных ласк.

И главное, самое главное – как просто это было! Ветер дует. Вода течет. Огонь горит.

Ах, черт возьми!..

Оказывается, великая литература как раз об этом и ни о чем другом. Кто-то посмеялся над ними, решив прямо сейчас, в эту минуту, в суздальской гостиничке продемонстрировать им двоим – зачем. Во имя чего.

Нет ни конца, ни края, разве вы не понимаете? Эх вы! Только так, и больше никак, и еще немножко так, и еще сильнее, и еще чуть-чуть. Задумано было именно это, а вовсе не то, что вы по глупости и лености своей называете любовью! Кто вам сказал, что ваша суетливая сиюминутная торопливая похоть комнатной температуры, со всех сторон обложенная бытом, как татары Иваном Грозным под Казанью, и есть любовь?! С чего вы это взяли?! Ошиблись, что ли? Вот так, всем скопом, называемым человечеством, взяли и ошиблись? Дураки, только и всего.

Понятно зачем и нестрашно, только когда есть вот это – и еще немножко так, и еще сильнее, и еще чуть-чуть. Можно стирать носки и наволочки, варить борщи, ходить на работу, когда знаешь, что оно – с тобой, все время где-то рядом, в суздальской гостиничке, к примеру. Только в этом случае не имеет значения зубная щетка в пакетике и нищета спального района, и осень, и что все так быстро и так безвозвратно, и жалко, что столько времени потеряно даром, и он в этом виноват – она же не знала!..

Она не знала, а он знал, потому что еще тогда говорил ей, что любит ее немножко не так, как она это себе представляет, так вот, оказывается, – как!

Только так. И больше никак.

Спустя тысячелетия и века, после всех катастроф, ураганов, тайфунов и землетрясений, после гибели цивилизации и ее отчаянного возрождения, после того, как их, обессиленных, выбросило на берег, он решил попробовать пошевелиться, чтобы проверить, слушается ли его тело.

Он пошевелился и не понял, слушается или нет. Ощущения не возвращались, а вернувшиеся были не те, к которым он привык за сорок лет пути и за двадцать с лишним своей мужской жизни.

Его сообщница, его бывшая жена, – его все! – не подавала никаких признаков жизни. Тогда он испугался и потряс ее. Она шевельнулась, по ней как будто прошла приливная волна и опять затихла.

– Ты жива? – глупо спросил он.

– Точно не знаю, – отозвалась она откуда-то издалека и потом стремительно приблизилась. – Почему ты не рассказал мне, Макс?!

– Что?..

– Ну, вот это… все.

Он не понимал или делал вид, что не понимает, а может, так они устроены, что и вправду не могут говорить об этом. Может, именно в этом случае их поражает немота. Все-таки они пришельцы, инопланетяне, чужаки. В той, настоящей, реальности это было совершенно понятно, и кое-какие знания Груня оттуда захватила сюда.

– А почему раньше?.. – начала было она, но Макс перебил:

– Всегда. Только ты не хотела и…

– Нет, не я, а ты! Ты же знал! Ты знал, да?

– Да, – покаялся он. – Наверное, тебе нужно было время.

Груня возмутилась:

– При чем тут время?!

Он улыбнулся, лег на спину и уложил Груню себе под мышку.

– Я всегда знал, что ты… – тут он вздохнул протяжно, – что ты… предназначена для меня. Меня бесило, что ты не понимаешь, а это совершенно очевидно!

– Бесило? – недоверчиво переспросила Груня. Она не могла себе представить, чтобы Макс «бесился». Может, если бы могла, все давно встало бы на свои места.

– Ты – единственный человек для меня, – задумчиво продолжал Макс, – но я не уверен точно, может, это бывает… односторонне? Может, ты для меня, а для тебя кто-то другой? Не я?

– Нет, – уверенно возразила новая Груня. – Так не бывает. То есть односторонне не бывает. Прости меня, пожалуйста, я была свиньей. Простишь?

Муж вдруг захохотал, приподнялся на локте и цапнул ее зубами за шею. Груня охнула. По позвоночнику сверху вниз прошел озноб. Прошел и оставил за собой замершую в ожидании дорожку. Макс провел по дорожке горячей ладонью – снизу вверх.

– Давно тебя надо было послать к писателю, – сказал он ей в ухо, – сразу же.

И водопад грянул снова, материализовавшись из воздуха, сумрачного от дождя и осени за окнами, и загрохотал, и завыл, и стало невозможно разговаривать, да не очень-то и хотелось.

Грохотало и ревело долго, а когда утихло, оказалось, что уже утро, Макс громко и фальшиво поет в душе, а в Груниной сумке звонит телефон.

Кое-как, помогая себе руками, она сползла с кровати, потянула сумку, долго копалась, искала, потом нашла мобильник и некоторое время смотрела, не понимая, что должна с ним сделать. Потом вспомнила.

– Алло.

– Это ты? – нежно спросил из трубки Глеб, не признававший ее литературного имени.

– Я, – призналась Груня, соображая, кто это может быть.

Ах да. Это Глеб. Любовь всей ее жизни.

– Ты где?

– Где я? – удивилась Груня. – Я здесь. А что?

Макс все пел в ванной, она слушала его пение и не слышала Глеба в трубке.

– Груня, – осторожно позвал ее Глеб впервые за все десять лет, – ты меня слышишь?

– Слышу тебя хорошо, – уверила она.

– Что? – закричал Макс из ванной. – Я сейчас выйду, здесь ничего не слышно!

– Он сейчас выйдет, – сообщила Глебу Груня.

– Кто выйдет?! Откуда?!

– Вы ошиблись номером, уважаемый, – твердо сказала Груня, – извините меня, пожалуйста. Я его только что нашла и теперь мне надо хорошенько смотреть за ним, чтобы не потерялся, понимаете?

Глеб растерянно молчал. На заднем плане, с его стороны трубки, булькал ненавистный джаз. Груня засмеялась. Теперь этот самый джаз не имел к ней никакого отношения, зато фальшивое пение из ванной имело самое непосредственное, и – боже мой! – что это было за счастье!

Она даже прощаться с Глебом не стала, просто нажала красную кнопку и все. Повернулась, натолкнувшись глазами на голого Макса, который вывалился из ванной, и удивилась. Вид у него был странный.

– Ты что?

– Кто тебе звонил?

– Никто мне не звонил, – честно ответила Груня, – какой-то придурок номером ошибся.

Потянула за полотенце, которое ее муж держал в руках, подтащила Макса к кровати, толкнула, повалила и проворно устроилась рядом.

Оказывается, ей нужно совсем немного. Оказывается, ей нужен Макс – и весь мир в придачу, только и всего.

Глеб, наверное, все еще продолжал любить родину, но ей стало все равно – она его больше не любила.

Собственно, она никогда его не любила.

Вселенский заговор

– Что это ты так вырядилась?!

Маруся приткнула чашку на блюдце и оглядела себя. Она всегда немного терялась, когда отец принимался разговаривать с ней грозным голосом. Он то и дело принимался, а она то и дело терялась!..

– А что такое? – спросила она осторожно.

– Да ничего! – сказал отец и раздул ноздри. – Это современная мода такая, голышом ходить?!

– Пап, у тебя бок болит, что ли?

Он налил себе чаю, уселся и нацелил на дочь цепкий полковничий взгляд. Маруся знала – когда он смотрит «полковничьим» взглядом, добра не жди. Значит, и бок болит, и ночь не спал, и настроение ужасное, и она во всем виновата!..

Маруся и современная мода.

– Ты же взрослый человек, – продолжал отец. – Ты же не кто-нибудь!.. Ты французскому языку студентов обучаешь! А одеваешься, как… как будто…

Она тихонько и коротко вздохнула.

– Как будто ты в стриптизе работаешь, а не в университете!

– А… тебе что, не нравится? Верх или низ?

– Ничего мне не нравится! Где тут верх, где низ?! Одно голое тело кругом! Марш переодеваться!

– Пап…

– Ты меня услышала?

Ах ты, боже мой. Это его любимое выражение с самого Марусиного детства, не сулившее ничего хорошего! «Моя дочь будет заниматься музыкой, ты меня услышала?» – и Маруся тащилась на сольфеджио и в хор, хотя ни слуха, ни голоса у нее не было. «В этой четверти должны быть пятерки не только по основным предметам, но и по физкультуре! Моя дочь не может быть размазней! Ты меня услышала?» – и Маруся, обливаясь слезами и в кровь обдирая ладони, съезжала по канату и грохалась попой на жесткий пыльный мат и лезла снова. «В этом году мы проводим отпуск с моими сослуживцами. Они идут на байдарках по Чае. Моя дочь должна с пользой проводить каникулы! Ты меня услышала?» – и Маруся, вместо того чтоб валяться в гамаке у тети на участке, тащила на худосочных плечах пудовый рюкзачище и до мяса стирала ноги туристскими ботинками.

– Твое дело такое – слушать отца, – говорила тетя, когда Маруся ей жаловалась на свою трудную судьбу. – Он тебя один вырастил, всю жизнь на тебя положил! Ты его надежда и опора, так что будь добра!..

С тех пор прошло много лет, Маруся давно выросла и перестала жаловаться, и поняла, что ничего и никогда не изменится, но этот вопрос – «Ты меня услышала?» – по-прежнему вызывал в ней тоску и ужас.

– Я переоденусь, – сказала она. – Ты не расстраивайся. Если у тебя бок болит, выпей таблетку, там с левой стороны в ящике, знаешь?.. И я тебе сейчас кашу сварю.

Отец посопел носом над чаем, пожал плечами, покосился на нее – и полез за лекарством. Так и есть!.. Всю ночь промаялся, вот теперь все и не слава богу, и она виновата.

– Куда собралась-то?

– А?.. Вот вода, запей. В планетарий, пап. Гриша сейчас должен зайти.

Сергей Витальевич дернул головой и сделал движение горлом, чтобы таблетка с гарантией проскочила куда следует, и сказал примирительно:

– Планетарий – это хорошо. Это полезно. Вот правильно придумала, Маруся.

На самом деле дурацкий планетарий придумал Гриша, а вовсе не она!.. Гриша сказал, что нужно пойти, там сегодня какая-то лекция. Он ехал мимо на троллейбусе, видел объявление. Пойдем вместе, сказал Гриша, сначала на лекцию, а потом кофе где-нибудь попьем!..

…Собственно, в кофе было все дело. Летним воскресным днем в планетарий Марусю не очень тянуло, а вот кофе… «Попить кофе» – словосочетание совершенно магическое для любой современной девушки. Есть в нем что-то очень правильное и красивое, как из глянцевого журнала. Подругу Дашу кавалер то и дело приглашал «попить кофе», и она каждый раз рассказывала, как это было, выкладывала фотографии кофе, булочки и кавалера в Инстаграм, собирала «лайки» и «комменты», «делилась с друзьями». Ведь это очень, очень важно – обсудить с наибольшим количеством посторонних людей свой кофе, свою булку и своего кавалера!

Даша учила Марусю жизни несколько… свысока, хоть и значилась ее лучшей подругой. Даша, конечно, достигла значительно больших успехов: у нее есть кавалер, вполне постоянный и «надежный», вот-вот сделает предложение – тьфу-тьфу-тьфу!.. Вся кафедра французского в университете с нетерпением ожидает предложения и назначения даты свадьбы. Мария Никитична то и дело заговаривает о том, что платье на свадьбу нужно шить, а не покупать готовое. Марусе до таких успехов далеко-далёко. У нее только Гриша, а какой из него… кавалер? Так, друг детства, сосед по даче, скромный инженеришка из ЦАГИ, двадцать восемь тысяч рублей плюс премии. Даже в смысле кофе не разгуляешься! Хорошо хоть в планетарий ему понадобилось, а то бы еще месяц не пошли, и нечего выложить в Инстаграм!

Совершенно нечего и некого.

Поставив кашу на огонь, Маруся потащилась переодеваться. Ничего не поделаешь – папа сказал, и она его услышала. Что бы такое надеть, а?.. Она стащила джинсы – новые, еще не надеванные, с совершенно целомудренными дырками, – положила их на кровать и даже погладила. Так они ей нравились!.. В таких джинсах не стыдно пойти «на кофе» в самое гламурное и модное место, и вообще куда угодно пойти! Маруся купила их, подкопив денег от учеников, в самом дорогом и центральном московском магазине, а папе ничего не сказала!.. Так и знала, что ничего хорошего не выйдет. И маечку сняла – легонькую, шелковую, на бретельках, – и пристроила ее так, чтоб на кровати получился комплект. И немного полюбовалась – красиво и очень по-летнему.

– Марина! – закричал из кухни отец. – Где ты застряла! Тут сейчас все убежит!

Маруся ахнула, кое-как нацепила халат и помчалась спасать кашу.

– Ты что? Еще не переоделась? Таких неорганизованных тетёх свет не видывал! Я бы уж пять раз собрался! В армии на сборы дается…

Все, что касалось армии, Маруся пропустила мимо ушей. Она мешала кашу и прикидывала, чем заменить джинсы с маечкой. Вариантов немного. Есть сарафан, но он старый и вообще ничего интересного. Юбка есть, но они за учебный год надоели хуже горькой редьки, эти юбки!.. Еще есть платьишко, но его еще осенью нужно было в химчистку сдать, а Маруся позабыла…

В дверь позвонили.

Маруся бросила ложку и ринулась в свою комнату. Это наверняка Гриша, а она в халате!

Торопливо напяливая сарафан – старый и вообще ничего интересного, – Маруся прислушивалась к голосам на кухне. Отец что-то басил внушительно и длинно, а Гриша отвечал потоньше и покороче. Интересно, а кашу она выключила?.. Или сейчас придется отчищать плиту?

– Па-ап! Выключи кашу!

– Маруська, привет!

– Привет! Пап, каша!..

– Что – каша? Я ее уже ем!

Маруся вытащила хвост, попавший под сарафан, посмотрелась в зеркало, вздохнула и пошла на кухню.

– Только не поздно, – предупредил отец, когда она показалась на пороге. – Завтра рабочий день.

– У меня скоро отпуск, пап.

– Какая разница?! Дисциплина есть дисциплина! Отпуск пройдет не заметишь как, а потом что? Потом себя организовать в сто раз труднее.

– Мы недолго, Сергей Витальевич!

– Ну-ну.

На улице было свежо, и Маруся пожалела, что не взяла с собой кофту. Гриша потянул ее за ремень сумки:

– Давай.

Была у него такая манера, очень Марусю раз-дражавшая, – он все время порывался нести ее дамскую сумку. Сто раз говорила: не нужно, я сама!.. Мужчина с дамской сумкой на плече выглядит… как бы это сказать… нелепо и странно, и уж совсем не сексуально!.. Впрочем, и без сумки Гриша выглядел… н-да, так себе, особенно в смысле сексуальности.

В Инстаграм не выложишь. «Лайков» не получишь.

– Да не нужно, Гришка, я сама! Она, видишь, маленькая совсем. У меня в выходные всегда легкая сумка!..

– А как же? Мужчина должен нести сумки! Мне бабушка в детстве весь мозг вынесла сумками этими.

– Это когда они тяжелые. А у меня легкая.

Гриша с сомнением посмотрел на ее розовую сумочку.

– Ты мне лучше скажи, – торопливо предложила Маруся, – что там, в этом планетарии?.. Зачем мы туда идем?

Друг детства неожиданно развеселился:

– Там лекция про инопланетные цивилизации. А я люблю всякую подобную ахинею!

– Какую ахинею ты любишь?

– Ну вот всякое такое – про цивилизации, про народы майя. Про круги на полях тоже хорошо! Никогда не видела в Интернете? Поле, и вдруг ночью на нем появляются загадочные круги!.. И все носятся – комбайнеры, трактористы, пастухи и разные жулики от науки – и проверяют, в какую сторону пригнуты колосья. И из этого делают всякие выводы.

– И что?

– Да ничего, смешно просто.

– А-а, – протянула Маруся.

Гриша поправил на носу очки. Брился он, видимо, наспех или думал во время бритья про инопланетные цивилизации, потому что на щеке у него остался порез, на шее – островки волос, а там, где было побрито, кожа красная, раздраженная. Маруся вздохнула и отвернулась.

…Зато после лекции они пойдут кофе пить!.. И может быть, удастся съесть что-нибудь вкусное. Марусе очень надоело каждый день готовить, почему-то получалось все время одно и то же: котлеты, фаршированный перец, куриная грудка в соусе, и все сначала. И она стала придумывать, что именно закажет в кафе.

Ну, во‐первых, мохито. Так вкусно ей всегда было пить из высокого стакана ледяной, немного острый мятный коктейль!.. Как будто она на море! Море представлялось в мечтах очень отчетливо – огромное, зеленое, почти белое у горизонта, и ветер, и теплый песок, и много неба, и она сама в драных джинсах и маечке, такая красивая и загорелая на полосатом шезлонге, рядом в песке стакан с ледяным мохито и книжка страницами вниз, темные очки задраны на лоб, а она смотрит на море и не слушает, что именно говорит ее безупречный во всех отношениях кавалер. Кавалер в мечтах никак не представлялся, туманное пятно, но понятно, что внутри пятна нечто совершенное.

Во-вторых, она закажет салат «Цезарь». Это тоже очень вкусно, если все приготовлено правильно и сухарики поджарены только что, а не неделю назад. А уж потом…

– Марина?

Маруся с трудом оторвалась от воображаемого меню и оглянулась.

Он подходил к ним, обозначаясь как будто из туманного пятна, что было в ее мечтах. Безупречный во всех отношениях!..

– Привет, Антон.

Гриша вопросительно заглянул ей в лицо, по-птичьи наклонив голову.

– Это Антон, он тоже у нас преподает, только на юридическом отделении. А это Гриша, мой друг.

– Здрасте, здрасте, – выговорил Антон таким тоном, что положение Гриши, так сказать, определилось раз и навсегда, и небрежно протянул в его сторону руку. Тот не сразу, но все же руку поймал и пожал.

– Гуляешь, Маруся?

– Да, – сказала она, словно говорила: нет, что ты, как ты мог подумать, что я гуляю, я иду по делу вот с этим человеком, который не имеет ко мне никакого отношения.

– А я на роликах катался. Во-он там! – И Антон махнул рукой в сторону парка, откуда на проспект доносилась веселая музыка. – С самого утра. Ты не катаешься?

– Нет, – сказала она, словно говорила: конечно, катаюсь, странно, что ты спросил, ведь это мое любимое занятие, я катаюсь с самого детства, и прыгаю, и делаю кульбиты и сальто, посмотри мой Инстаграм!..

– Мы в планетарий идем, – вступил Гриша. – Там лекция.

Маруся зыркнула на него, словно он сказал нечто неприличное. Антон засмеялся.

– В планетарий?! Чудо какое! Я с вами.

Гриша опять заглянул Марусе в лицо, будто в щеку клюнул, и вроде бы пригласил:

– Ну… пожалуйста.

– Я был в планетарии один раз в жизни! В шестом классе. Нет, в пятом! В шестом мы уже в Америку уехали!..

– Там сегодня лекция, – буркнул Гриша, задетый упоминанием Америки. Да и вообще этот тип ему некстати! Он собирался вовсю повеселиться с Марусей в планетарии, а потом, может, он бы ее пригласил в Кинотеатр повторного фильма вместо кафе. Что там в кафе?.. Скучно и народу полно, а в кино сегодня французская мелодрама Робера Вернэ, стоящая штука.

– Там было звездное небо! И оно вращалось! Вот это был класс! Я же нормальные игровые компьютеры только в Америке увидел, а там небо вращалось! А вы кем работаете, Вася?

– Гриша. Григорий.

Антон улыбнулся и пожал плечами – какая, мол, разница!..

– Я инженер. А вы?

Маруся покраснела – как неловко! Ведь она же сказала, что Антон – юрист, в университете лекции читает!.. Впрочем, Антон вопроса и не услышал. Он поправил на широких прямых плечах рюкзак, подмигнул Марусе, как сообщнице, и пошел с ней рядом, оставив Гришу несколько позади.

…Все правильно. При чем тут Гриша? Он тут абсолютно ни при чем!..

Маруся быстро и коротко вздохнула.

– Ну что? Ты вроде бы в приемной комиссии собиралась работать?

– Прием закончился, Антон! Я до первого числа работала, а теперь мы дела оформляем.

– Кого набрали? Опять одних дебилов?

Маруся немного обиделась. Университет был «старой школы», очень гордился своими выпускниками, из которых выходили и лингвисты, и филологи, и военные переводчики, попасть в него нелегко – конкурс огромный, и всегда был огромным, и при советской власти, и в самые трудные времена.

Отец говорил про эти самые времена – смутные; сама Маруся никакой смуты не помнила, конечно. А папа часто горевал, что страна тогда развалилась, и армия развалилась, и ему, кадровому офицеру, пришлось искать себе какую-то другую, вовсе не подходящую работу. Маруся считала: тогда-то у него характер и испортился. А тетя считала: у него просто превосходный характер – был и остался!..

– Ни за что бы не стал в приемной комиссии работать, – продолжал Антон весело, не заметив Марусиной обиды за университет. – Лето и так короткое, а тут месяц из жизни вычеркнуть!..

За работу в приемной комиссии доплачивали очень прилично, вот Маруся и согласилась!.. Но не признаваться же в этом Антону.

– Я уже в отпуск съездил разок, и еще поеду. Ты была в отпуске, Марина?

Она отрицательно покачала головой.

– А я в Италии был. В Риме, а потом в Милане. Ты была в Риме?

Маруся посмотрела на него.

– Съезди, – посоветовал Антон. – Такая красота!.. Свобода, теплынь! А еда какая вкусная! Итальянская еда – самая вкусная в мире. И кофе! На площади Навона. Только днем там не высидишь, жарко. А через две недели в Грецию лечу, на море. Я без моря жить не могу. Без моря и без кофе!..

– Мы пришли, – сзади сказал Гриша. – Ребят, вы слышите?

Маруся и Антон оглянулись. Отставший Гриша рукой показывал куда-то направо, они повернули и пошли направо. Пока Гриша покупал билеты, Антон рассказывал про море в Греции, а Маруся переживала, что на ней нелепый сарафан, а не новые рваные джинсы и маечка на бретельках.

В планетарии было прохладно и на удивление людно. Странное дело, оказывается, есть какие-то особи, которые посещают планетарий – летом, в выходной!.. – и их довольно много! На стенде вывешено красочное объявление о том, что сегодня будет демонстрироваться фильм «Тайны Вселенной», а кругом непонятные штуки, про одну из них Гриша сказал, что это механическая модель Солнечной системы.

– А небо где? Которое вращалось? – спросил Антон.

– Ну что вы, небо дальше, это только первый зал.

– Тогда пошли скорей, тут ничего интересного!

– Как – ничего интересного?! – возмутился Гриша. – Вот модель марсохода. Я только не понимаю, это «Оппортьюнити» или «Кьюриосити»?

– А есть разница? – не удержался Антон.

Гриша поддернул на носу очки и воззрился на него с изумлением:

– Огромная! Гигантская просто!.. Вот смот-рите…

Прозвенели колокольчики, и четкий голос сказал из динамика, что сейчас в кинозале начнется фильм, просьба отключить мобильные телефоны. Из-за стендов и из высоких дверей потянулся народ.

– А нам обязательно нужно смотреть фильм? – спросил Антон. – Или мы просто звездное небо увидим, и хватит на сегодня высшего образования?

– Мы, вообще-то, именно на фильм шли. То есть я думал, что будет лекция, а оказалось – это научно-популярный фильм, – сообщил Гриша мрачно. – Но как хотите…

Вид у него был расстроенный, и Марусе стало его жалко, хотя еще больше было страшно, что Антон соскучится и уйдет и все закончится.

– Конечно, пойдем, – сказала она торопливо. – Да это, наверное, и не слишком долго.

Сверяясь с билетами, они пробрались на свои места, и тут Антон довольно громко спросил, продают ли здесь попкорн, и со всех сторон на них уставились зрители – с осуждением.

– Где ты его взяла? – шепотом спросил Гриша, когда они уселись – Маруся посередине. – Питекантроп какой-то.

Она дернула плечом и покосилась на Антона, который весело возился в кресле, устраиваясь.

– Зачем мы сюда приперлись? – спросил он у Маруси, перестав возиться. – Это же паноптикум какой-то!..

– Тише! – сказали сзади. – Сейчас кино начнется!

Антон засмеялся.

– Расскажу на работе, не поверит никто!.. Хотя!.. – Он вытащил телефон и стал щелкать. – Взорвем Инстаграм! А, Марин?..

Свет в зале медленно погас, и на большом вогнутом экране появились звезды. Сначала их было не слишком много, они дрожали и мерцали, а потом стали как будто приближаться и надвигаться, и показалось, что там, внутри экрана, их миллиарды!..

– Приходилось ли вам, – выговорил отчетливый дикторский голос, – подняв глаза к небу, увидеть не бесконечно холодное спокойствие космоса, а нечто странное? Необъяснимое? Ужасное, но, быть может, ожидаемое?..

Маруся как зачарованная смотрела на звезды, которые все приближались и приближались, и их становилось все больше.

Тут сбоку экрана появились какие-то круги.

– Эта фотография была получена группой уфологов – специалистов по внеземным цивилизациям – несколько дней назад. Неоспоримое доказательство существования высокоразвитой инопланетной расы.

– Какое же это доказательство?! – изумился Гриша довольно громко. Сзади его взяли за плечо:

– Вам неинтересно – не смотрите. А нам не мешайте.

Гриша нетерпеливо кивнул и подался вперед, но досмотреть загадочный фильм им было не суждено. Круги на экране становились все отчетливей, и в них уже можно было рассмотреть какие-то объекты, когда вдруг откуда-то из середины зала раздался даже не крик, а вопль:

– Спасайтесь! Бегите!

Маруся уронила розовую сумочку. Антон проглотил жвачку и закашлялся, а Гриша обернулся и вскочил. Какой-то всклокоченный мужчина позади них голосил, указывая дрожащей рукой на экран:

– Это не просто пришельцы!.. Вселенский заговор!.. Началось!..

– Эти объекты были зафиксированы Тибетской обсерваторией в начале зимы. Расстояние до них составляет примерно семьдесят парсеков, – доносилось с экрана, – то есть примерно три целых одна десятая на десять в тринадцатой степени километров…

– Бегите!.. В горы, к воде!.. Это гибель!!! – И мужик вцепился себе в волосы, словно собираясь их вырвать.

В зале волновались и пошумливали, фильм никто не смотрел.

– С ума, что ли, сошел?.. А где охрана? Есть здесь охрана? Да выведите его кто-нибудь! Психовозку надо вызывать! – уже кто-то коротко хохотнул, и какая-то мамаша за руку потянула испуганного ребенка к выходу.

– Так положено, да? – осведомился Антон. Ему было весело. – Это часть представления?

Маруся все таращилась на кричавшего. Гриша, перелезая через свободные кресла, пробрался к безумцу и твердо взял его под локоть. Маруся втянула голову в плечи, нашарила сумку, поднялась и быстро пошла к выходу. Она очень боялась скандалов, особенно публичных, так, что почти не могла себя контролировать. Ей было лет девять, когда отец за что-то громко накричал на нее на улице. Она потом никогда не могла вспомнить, за что именно, но собственное чувство страха и позора, какого-то окончательного, полного позора, не забывалось даже много лет спустя. Отец орал на нее и топал ногами, прохожие останавливались, глазели и спрашивали у него и друг у друга, в чем дело, старушки сочувствовали, мужчины поддакивали, а Маруся была в самом центре скандала, как будто ее голую пороли на площади, а толпа глазела!..

Она выскочила в светлый просторный и пустой холл перед зрительным залом и перевела дыхание.

Все в порядке. Она спаслась.

Скандал не имеет к ней никакого отношения.

Маруся открыла сумку – руки немного дрожали, – достала бумажный платочек и зачем-то промокнула совершенно сухой лоб.

Высокая дверь отворилась, в темном проеме появился Гриша и еще какой-то тип. Вдвоем они волокли упиравшегося буяна. Маруся скомкала бумажку и шмыгнула за колонну.

– Вы не понимаете, – громко говорил человек, поминутно оглядываясь на зал. Глаза у него были безумные, и рот двигался как будто сам по себе. – Оставьте меня! Вы не понимаете, что делаете!.. Это мои вычисления! Это мой график!.. Я все предсказал, но не предполагал, что они так близко!

– Вы не шумите, – сказал Гриша совершенно спокойно. – Детей перепугали!..

– Каких детей?! Все погибнут, все!.. Человечество обречено!..

– Юрий Федорович, не волнуйтесь, – заговорил второй незнакомец, и Марусю поразило, что кто-то называет сумасшедшего по имени-отчеству! – Мы успеем.

– Поздно, – как-то очень горько сказал буйный Юрий Федорович и словно обмяк. – Так я и знал.

Гриша поправил на носу очки и сбоку посмотрел на этих двоих.

– Юрий Федорович ученый, уфолог, – сказал второй незнакомец с укором, словно Гриша не узнал родного дядю, – автор многих открытий. Именно его радиотелескоп засек появление на небесном своде тех объектов.

– Корабли вторжения, – вставил Юрий Федорович как ни в чем не бывало. Он совершенно пришел в себя и выглядел теперь как обычный человек – никакого безумия.

– А фильм, – продолжал второй, – просто воровство!.. У человека украли открытие!

– Да это теперь неважно, Игнат! – перебил превратившийся в совершенно нормального человека Юрий Федорович. – Мы с товарищем вместе работаем, он в курсе проблемы! Игнат, дай ему наши визитки.

Второй полез во внутренний карман пиджака, извлек два картонных прямоугольника и протянул Грише. Тот покосился с некоторым недоверием, но взял.

– Вот-вот начнется, а я не успел предупредить! Все выводы, которые он делает, – вранье! Он сам не понимает, чем это закончится!

– Кто, кто не понимает? – перебил Гриша с любопытством.

– Воскресенский, – сказал Юрий Федорович с досадой. – Ну, автор этого фильма! Украл и украл, какая разница! Но выводы!..

Высокие двери вновь отворились, и, щурясь, на свет выскочил Антон. Лицо у него было очень веселое.

– Слушайте, ролик у меня получился – зашибись!.. Я все снял с начала до конца и у себя на «стене» выложил!.. Двое уже репостнули, а дальше вообще понесется…

Тут он увидел Юрия Федоровича, его напарника и Гришу и остановился:

– Как?! Еще не конец?!

– В том-то и дело, что конец, юноша, – сказал Юрий Федорович совершенно серьезно. – Я опоздал. У человечества больше нет ни единого шанса. Игнат, мы должны идти.

Антон выхватил из кармана телефон, наставил на оратора и выдохнул с восторгом:

– Ну, дальше, дальше!.. Говорите, что вы замолчали?!

Юрий Федорович заговорил.

Гриша какое-то время слушал внимательно, потом заморгал, заоглядывался по сторонам, увидел Марусю и пошел к ней за колонну.

– Ну что? – спросила она тихо.

Гриша пожал плечами:

– Сумасшедшие какие-то. А этот твой юрист зачем его снимает? Это такой прикол, да?

Маруся кивнула. До них доносились только обрывки фраз: «Смещение… годичный паралакс… Биокинетика – суть наука о… Эф-тэ-эль прыжок… Плюмбум, то есть медь…»

– Плюмбум, – себе под нос сказал Гриша, – это свинец, а не медь. – Помолчал, прислушиваясь, и безнадежно махнул рукой. – Пошли, Маруська. Хотел я повеселить тебя сегодня, и ничего из этого не вышло!..

– Ты меня повеселил, – от души сказала Маруся, но Гриша никакой иронии не заметил.

– За такие вещи можно убить! – возвысил голос уфолог Юрий Федорович, и они оглянулись. – Помяните мое слово, еще до вторжения с ним будет покончено!

– С кем? – уточнил Антон, не отрываясь от телефона. Он все снимал.

– С Воскресенским, с кем же еще?! Ведь это он… предал человечество.

– Понятно, понятно, – подбадривал его Антон, гримасничая. – Продолжайте! В прямом эфире репортаж о грядущей гибели человечества и предстоящем убийстве!.. Мы знаем, что если убийство объявлено, то оно должно произойти! Кто будет убийцей? Вы?

– Мне уже незачем, – величественно отвечал Юрий Федорович. – Я сделал все, что мог, но опоздал. И спросите сами этого Иуду, почему он украл мое открытие и почему решил погубить нашу цивилизацию. Вот на этой фотографии…

– Слушай, чего он делает, этот твой юрист?! Зачем он его снимает?!

Маруся пожала плечами и сказала мрачно, что снимает, должно быть, для того, чтобы выложить у себя в Инстаграме.

– Зачем?! – не унимался Гриша.

– Ну, как зачем, Гриш!.. Затем, что это… весело!

– Что весело?! Речи какого-то ненормального о гибели Вселенной – весело?!

– Да ты не понимаешь! – Она коротко вздохнула. Лучше бы сразу в кафе пошли. Хотя тогда Антона бы не встретили, а некоторая надежда пойти в кафе с Антоном еще сохранялась. – В Интернете полно всяких приколов. Ты что, не в курсе?.. Если прикол всем понравится, можно стать знаменитым… за один день! Все будут смотреть твое видео, каждый у себя репостить, и ты прославишься.

– За счет сумасшедшего прославишься?.. – уточнил Гриша. – То есть как человек, который снял на видео какого-то придурка?.. Зачем она нужна, такая слава?

– Гриш, ты ничего не понимаешь, – возразила Маруся с досадой. – В вашем научном институте, может, так не принято, а во всем мире принято!.. Для этого специально социальные сети изобрели! Ты ничего про это не слышал?..

– Для чего – для этого? Чтоб придурков показывать?..

Антон выключил камеру в телефоне, покровительственно похлопал Юрия Федоровича по плечу, пожал руку его спутнику и быстро пошел в сторону Маруси и Гриши. Захохотал он только за колонной.

– Ну что, ребята?! Звездное небо смотреть, и все, на воздух!.. Хотя развлечение первоклассное! Сейчас выложу у себя, только назвать надо как-то звучно!.. «Вселенная на краю гибели», что ли?.. Или нет, нет, «Смерть близка!» Хэштэг #марсатакует! Сразу в топ!

Гриша поправил очки и сбоку, по-птичьи, посмотрел на Антона.

Ничего особенного не произошло, – Маруся строго спросила себя, произошло или нет, и получилось, что нет, – но почему-то ей было стыдно.

За высокими дверьми кинозала твердый голос продолжал рассказывать – по всей видимости, о гибели Вселенной, слов не разобрать, – и народу в вестибюле почти не было. Они еще постояли немного, Антон копался в телефоне, Гриша переминался с ноги на ногу и вздыхал, а Маруся ждала, когда хоть один из них догадается, что нужно в кафе идти, а не смотреть звездное небо, но они не догадались, и пришлось идти смотреть!..

Они ходили довольно долго и потом еще ждали в большом прохладном зале, когда звезды зажгутся – оказывается, они зажигались по расписанию!.. Когда свет медленно угас, на них надвинулся небесный свод, и созвездия стали медленно вращаться. Маруся позабыла о своей досаде и непонятном чувстве стыда. Небо завораживало ее, Гриша стал длинно и интересно рассказывать про науку под названием небесная механика, про Кеплера, про Полярную звезду и почему все расстояния считаются именно от нее, а не от какого-то другого небесного тела.

Маруся даже огорчилась немного, когда в купольном зале начался рассвет, небо посветлело и звезды мерцали уже не так ярко.

Сеанс окончился.

– Вот и отличненько, – сказал Антон, который больше всех хотел в этот зал, но на небо взглянул всего пару раз, остальное время смотрел исключительно в телефон. – На свободу с чистой совестью!..

Марусе нужно было отлучиться на минуточку по очень личному делу, а как сказать об этом сразу двум молодым людям, она решительно не знала, поэтому промямлила что-то и бросилась в сторону, куда указывала стрелка с изображением девочки в юбочке.

– Марусь, ты куда, нам направо! – вслед ей закричал непонятливый Гриша, но она умчалась.

В коридоре, ведущем к дверям с девочкой и мальчиком, на банкетке сидел давешний ненормальный Юрий Федорович. Совершенно один в пустом коридоре.

Маруся пробежала мимо, не взглянув на него. Когда она вышла, он все еще сидел, как-то странно скособочившись. Она прошла было мимо, но все же оглянулась.

Юрий Федорович медленно, словно против своей воли, оседал набок.

– Что с вами? – издалека спросила Маруся. – Вам плохо?

И, пересиливая себя, осторожно подошла.

Юрий Федорович смотрел прямо перед собой остановившимся взглядом, какого не бывает у живых людей, – словно манекен. И в эту секунду Маруся поняла, что он… умер.

На полу рядом с банкеткой валялась скомканная бумажка, Маруся зачем-то ее подобрала, – это оказалась какая-то фотография, – и сунула в розовую сумку.

Юрий Федорович теперь лежал – неловко, неудобно, боком. Она еще посмотрела на него и побежала по коридору.

На вторник назначили совещание у декана по результатам вступительных экзаменов. Приказы о зачислении уже были подписаны и частично объявлены, поступившие счастливчики и счастливицы, найдя себя в списках, радостно прибегали с оригиналами документов. В приемной комиссии это время так и называлось – «сдача оригиналов».

Маруся, замучившаяся в этой самой комиссии, мечтала только о седьмом числе. Седьмого числа у нее начинался отпуск, и она точно знала, что будет делать!.. Значит, так. Шестого она приедет на работу с сумкой и вечером побежит не домой, а на электричку, и через два часа будет под Егорьевском на даче у тети. Чтобы не терять ни минуты отпуска! Чтобы седьмого проснуться на террасе, на ее любимом ковровом диване, от спинки которого пахнет пылью и сухими цветами, и чтоб в окошко была видна корявая ветка старой яблони с уже розовеющими мелкими яблочками, а за веткой лоскут голубого летнего неба. И услышать не грохот и рев грузовиков на соседней стройке, а как осторожно, чтоб не разбудить ее, тетя брякает рукомойником на улице – моет к завтраку морковку и позднюю вишню. Чтобы солнце отражалось от бока обливного глиняного кувшина, памятного с детства, в котором стоят на столе флоксы, розовые и белые. Чтобы натянуть старые линялые шорты, мятую футболку, сунуть ноги в шлепанцы и выйти, позевывая, на крылечко, облокотиться о перила и смотреть на тетины посадки, яблони, заросли старых, еще дедушкиных вишен и на лес, начинавшийся сразу за хлипким штакетником. Когда распределяли участки, стали тянуть жребий, и дедушке, который проворонил всю жеребьевку, достался самый плохой – у кромки леса. Так Марусе рассказывала тетя. Бабушка была вне себя от горя – и участок плох, и дедушка не оправдал бабушкиных надежд и подтвердил ее худшие опасения, что он совершенно не приспособленный к жизни человек и вообще разиня. Зачем она только в пятьдесят третьем году вышла за него замуж?!

С тех пор минуло много лет, и как-то постепенно стало ясно, что их участок – самый лучший, именно потому, что расположен близко к лесу и озеру и можно открыть калитку, выйти на поляну и собирать землянику!

Только дедушка уже умер, и ему невозможно было сказать, что он молодец, добыл для семьи такой прекрасный участок!..

Кроме того – в этом месте мечтаний Маруся всегда вздыхала, – отец останется в городе, и если приедет, то только в пятницу, и она целую неделю, а то и дней десять, ни в чем не будет виновата: ни в том, что каша подгорела, ни в том, что джинсы у нее с дырками, ни в том, что работы много, а денег мало.

– Как ты думаешь, – спросила рядом Даша и захрустела яблоком, – эти или те, с тридцать первой страницы?

– Что?

– Ну, букеты, что!.. Я тебе показывала! Свадебные букеты!.. Вроде эти как-то элегантней, да?..

Даша собиралась замуж – не то чтобы всерьез, но ожидала предложения от кавалера – и готовилась заранее. Были изучены кипы свадебных журналов, со всех сторон рассмотрены в Интернете платья знаменитостей, со шлейфами и без шлейфов, декольтированные, усыпанные жемчугами и бриллиантами, и строгие, прямые, из благородного атласа – они назывались почему-то «лаконичные». Образцы декорирования шатров и бальных залов, сервировки стола «жениха и невесты», а также «родителей и друзей» были подвергнуты критическому анализу и подробнейшему разбору.

Маруся иногда думала, что Даша вместе с предложением должна получить миллионное наследство, ибо все, что изучалось, с тем чтобы «взять на вооружение», стоило не просто огромных, а прямо-таки бешеных денег!.. Знаменитости в журналах и в Интернете нисколько не скрывали ухлопанных на свадебное действо сумм. Платье в триста тысяч евро считалось удачным приобретением – не слишком дорого и вполне пристойно.

Маруся старательно пыталась понять, что именно в платье может стоить таких денег, никак не понимала и огорчалась, что она такая тупая и неразвитая девушка.

– Марусь, ну чего ты? Какие лучше?

– Да они все красивые.

– Ой, ну вот эти аляпистые очень!

– Аляповатые, – машинально поправила Маруся.

Даша на секунду оторвалась от журнала и взглянула на нее.

– Ты какая-то сама не своя. Все из-за этого покойника в планетарии, да?

Маруся пожала плечами. Они разбирали по папкам и скрепляли личные дела поступивших, и невозможно было представить себе более муторной и скучной работы!.. Маруся все время думала о другом, а Даша то и дело отвлекалась на журналы и яблоки. До совещания у декана хорошо бы скрепить еще десятка два дел, и понятно было, что они не успеют.

– Понимаешь, – сказала Маруся и вложила в папку сочинение, – я никак не могу осознать, что произошло. Ну, мы были в этом зале со звездным небом минут, скажем, двадцать. Кстати, это просто установить, у них там сеансы, они идут все по расписанию! Ну, еще ждали, пока начнется. Почему он не ушел? Он же собирался уйти! Он сказал, что уже поздно и Вселенная вот-вот погибнет, нужно бежать и спасаться.

– Да-а, – протянула Даша. – А вот мне не везет никогда! Никаких со мной не бывает приключений! Что такое?

– Какое же это приключение, – сказала Маруся неискренне, потому что была совершенно уверена, что как раз приключение. – Человек взял и помер! Главное, понимаешь, он был совершенно нормальный! То есть, наоборот, он был ненормальный, конечно, но на вид абсолютно здоровый!.. Ну, то есть больной, конечно, но не в том смысле!..

– А Гриша что говорит?

– При чем тут Гриша!

Маруся знала, что Даше хочется, чтоб Гриша перекочевал из «друзей детства» в «кавалеры», и тогда у Маруси тоже появился бы жених – в двадцать четыре года давно пора! Такой жених, по Дашиным представлениям о жизни, Марусе очень подошел бы – добрый, бестолковый, свой во всех отношениях и, главное, совсем не такой активный и перспективный, как у нее, Даши. Она любила подругу и от всей души желала ей счастья, но такого, которое бы наверняка, с гарантией, не затмило бы ее, Дашиного, ожидаемого счастья.

– Марусь, так бывает. Живет человек, живет, а потом – раз, и все, умер. Тем более, ты говоришь, он волновался сильно, когда что-то там про конец света кричал!.. Вот его удар и хватил.

– Не знаю, – протянула Маруся с сомнением. – Может, и так. Только его напарник куда-то делся, я его потом не видела, когда полиция приехала. Да и не похоже, что удар уфолога хватил. Похоже, что он просто сел на диванчик и умер. Или… или… что его мертвого посадили.

– Да ну тебя, – сердито сказала Даша и опять уставилась в журнал, подвинув папку с личным делом, – какие-то ужасы рассказываешь.

– Девушки, – раздался рядом веселый голос, и обе разом подняли головы. – Наверняка вы хотите кофе, просто мечтаете о нем! И вот он, кофе!

Антон в белых льняных брюках, голубой свободной рубахе, расстегнутой на одну пуговицу ниже, чем положено «в учреждении», в темных очках, с каким-то немыслимым портфелем, болтавшимся на длинном ремне, поставил перед ними картонную штуку с двумя высокими стаканами в ячейках. От стаканов резко и вкусно запахло кофе.

– Привет, – неуверенно сказала Маруся.

– Здрасте, – пробормотала Даша.

Антон сдернул очки и, смеясь глазами, потянулся через стол с личными делами и чмокнул Марусю в щечку. Даша вытаращила глаза.

– А я приехал на совещание! – Он скинул с плеча портфель, уселся на канцелярский стул, предназначенный для поступивших, и вытянул длинные ноги. – Как говорится, правила одинаковы для всех, хотя ничего мне так не хотелось, как манкировать!.. У меня в офисе работы – во, – и загорелой узкой рукой он показал куда-то вверх. – Я же в отпуск собираюсь еще раз свалить! Кто знает, что именно на повестке дня?

Маруся, улыбаясь, вытащила стакан и понюхала. Ах, как вкусно пахнет!.. Нет ничего в мире вкуснее запаха кофе. И еще, пожалуй, земляники. Землянику и кофе можно нюхать всю жизнь.

Даша беспомощно посмотрела на нее, а потом на Антона.

– Так… говорили же… по поводу нового набора, кажется…

– Я читаю лекции на третьем курсе, – пожаловался Антон весело. – Вот какое мне может быть дело до нового набора, а? Лучше б я на роликах катался или еще раз пошел в планетарий! Там классно, всех убивают!..

– Вы вместе были?! В планетарии?! – совсем уж потерялась Даша. – И ты мне ничего не сказала?!

Маруся поняла, что оправдываться теперь ей придется долго и вряд ли Даша до конца ее простит.

– Мой фильм под названием «Спасайтесь! Планета гибнет!» имел шумный успех, – продолжал Антон. – Нет, ну так бывает, а?.. Чувак произносит пламенную речь о нашествии пришельцев и крахе цивилизации! И тут же сам отдает концы в коридоре. Вот ирония судьбы, а?..

– Между прочим, ваша подруга, – произнесла Даша с выражением, – считает его смерть подозрительной! А вы… как считаете, Антон?..

– О да, конечно, – согласился Антон с энтузиазмом, – разумеется, она подозрительна!.. Я думаю, ему сделали инъекцию смертельно опасного яда! А возможно, даже убили на расстоянии. С орбиты. Точечным лазерным воздействием!

– Как? – не поняла Даша.

Маруся аккуратно глотнула кофе.

– А так! Пришельцы следили за ним, поняли, что он может их выдать, и убили. Это очень просто.

– Вы шутите, – сказала Даша. – Вы ведь шутите?..

– Я серьезен, как слон, – возразил юрист, приложив руку к сердцу. – Говорят, слоны очень злопамятны и у них нет никакого чувства юмора.

– И все-таки это странно, – сказала Маруся. – Он совершенно не походил на умирающего! Ты же его снимал, он был очень бодрый! И потом, что он делал все время, пока мы смотрели на звезды? Почему он не ушел? Он же собирался уходить. В залах мы его больше не видели. Он что, сидел все время на этой самой банкетке, уже мертвый, и никто не обратил на него внимания?..

– Ого, – Антон подмигнул Даше, как бы приглашая ее разделить его удивление, – да вы, оказывается, сыщица, мадемуазель?

– Мадемуазель Куку, – пробормотала Даша себе под нос. И добавила громко: – А вы не знали, да? Наша Маруся обожает детективные истории! И все время в них попадает! Вот я ни-когда ни в какие истории не попадаю, а она – то и дело!..

– Приключения манят? – осведомился Антон. – Меня тоже! Я очень люблю разные приключения!

– Вы просто прекрасная пара! – провозгласила Даша и поднялась, очень сердитая. – Мне нужно позвонить Павлику, он сегодня за мной заезжает. Я минут через десять вернусь.

– Какая деликатность, – продолжал развлекаться Антон. – Я нарушил ваш тет-а-тет, да? И она рассердилась?

– Какой тет-а-тет! Вон, дела скрепляем!

– А ты что? Решила затеять частное расследование?

Маруся посмотрела на него.

Неожиданно оказалось, что у него удивительные глаза, ореховые, светлые, с золотистыми точками.

Она вдруг стала красной как рак, приткнула на край стола стаканчик с кофе, завозилась, зашелестела делами, двойной перегнутый листок спланировал на пол, она нагнулась, чтобы поднять, но Антон опередил ее. Под столом они столкнулись руками и почти что носами, Маруся отпрянула, выпрямилась, и Антон протянул ей листок. За несколько секунд под столом они вдруг стали ближе и понятней друг другу, и это было очень радостно и немного опасно.

– Ты в самом деле леди-детектив?

– Ну, нет, конечно! Хотя… иногда я…

– Иногда что?

Маруся вздохнула. Ей стало неловко, как будто она должна была признаться в ужасной глупости.

– Иногда я… нахожу вещи, которые пропали, понимаешь? У нас в прошлом году у Марьи Константиновны пропал жемчуг, очень… дорогой, а я…

– А ты нашла?

Маруся кивнула.

– А однажды я к ученику поехала, мне конверт дали, а там вместо денег…

– Что? – быстро, усмехнувшись, спросил Антон. – Признание в любви?

– Почти что, – согласилась Маруся и не стала рассказывать дальше.

Мало ли, может быть, он станет над ней смеяться, а эти крохотные расследования составляли едва ли не главный ее жизненный интерес.

– И что? Сыщицкое чутье говорит тебе, что наш чокнутый уфолог был злокозненно убит?

Маруся пожала плечами.

– А кто это замуж собирается? – Антон подхватил со стола журнал и одним движением перелистал. – Ты?.. «Выходите замуж летом, это самое красивое время года. Конечно, ночи летом коротки, зато за длинный летний день можно многое успеть!.. Свадьба летом – это белые шатры на изумрудной траве и игривые женские шляпки!» – процитировал он с чувством. – Почему в таких пассажах трава всегда изумрудная?

– А какая? – спросила Маруся.

Он покрутил журналом.

– Ну, не знаю. Малахитовая, например. Тоже камень и тоже зеленый. Зато не так избито.

Маруся вдруг решилась – должно быть, из-за того, что они столкнулись под столом носами и руками. Если бы не столкнулись, она бы ни за что не отважилась, а тут…

– Антон, – сказала она, – а что ты делаешь после совещания?

Он поднял одну бровь, у него так ловко это получалось!..

– Я просто… подумала, может, мы кофе где-нибудь выпьем? И поговорим про… планетарий и про труп…

– А ты еще не напилась кофе? – осведомился он насмешливо и покачал из стороны в сторону ее остывший бумажный стакан. – Нет, Марин, ты извини, у меня сегодня свидание, я не могу. В следующий раз, ладно?

– Ну конечно! – с энтузиазмом воскликнула Маруся, как будто он сказал ей нечто очень приятное. Нет, словно он сам пригласил ее на кофе! – Разумеется.

Антон поднял с пола свой портфель, еще посидел секунду, словно хотел что-то добавить, и поднялся, очень высокий и очень интересный молодой мужчина.

– Увидимся, – сказал он как-то очень интимно и ушел, а Маруся осталась.

Она скрепляла бумаги, глядя исключительно в папки и на свои руки, когда вернулась Даша и спросила, как дела. Маруся сказала, что пре-красно.

– Почему ты мне ничего не рассказала? – заговорила Даша сердито, двигая стулом. – Что у вас свидание было, что ты в этот чертов планетарий с Антоном таскалась?

– У нас не было никакого свидания!

– Ну конечно! Вы случайно встретились на улице!

– Даша, так и было, – Маруся подняла на нее глаза. – Мы случайно встретились на улице.

– Вот я тебе как подруге всегда все рассказываю, а ты мне?.. Или я тебе не подруга, а посторонний человек вроде Марьи Константиновны?!

Маруся продолжала складывать в папку документы.

– И главное, даже в Инстаграм ничего не выложила, ни одной фотографии! Тихушница!

Маруся замерла и посмотрела на Дашу.

– Фотография! – воскликнула она. – Как же я забыла?! Там была бумажка скомканная, я ее подняла и сунула в сумку.

Маруся повернулась, зашарила по спинке стула и втащила на колени сумку, синюю, увесистую, рабочую.

– Нет, я была с другой!.. Как же я забыла!

– Какая фотография, а? Что ты мне голову морочишь?

– Там, где я нашла труп, под банкеткой валялась бумажка скомканная. Я ее подобрала, и оказалось, что это фотография, только она в другой сумке осталась.

Даша потеряла всякий интерес к фотографии, как только поняла, что на ней не Маруся с Антоном. Решив не обижаться, а лучше узнать, как подруге удалось подцепить такого завидного мужчину, Даша принялась расспрашивать Марусю о воскресном походе в планетарий именно в смысле кавалера, но не тут-то было. Маруся сказала, что ей срочно нужно позвонить Грише, и Даша надулась уже всерьез. Вот тебе и подруга!.. Вся дружба врозь получается, как только дело доходит до потенциальных женихов, да?!

– Да ну тебя, – пробормотала Маруся, когда Даша перестала возмущаться. – Какие женихи, что ты го-воришь?..

В телефоне длинно гудело. Гриша трубку не брал – такое с ним часто бывало. На работе он был страшно занят своей наукой и ни на что не обращал внимания. Маруся написала ему эсэмэску, чтобы позвонил. До совещания осталось всего ничего, а неразобранных личных дел – почти до потолка, придется завтра к восьми утра приезжать!

…И до седьмого числа так далеко. И Антон… отказал ей. У него свидание.

Как стыдно. Какой плохой сегодня день.

Погремев ключами, Маруся открыла дверь, плюхнула на полку тяжеленную сумку и громко сказала:

– Па-ап, привет, я приехала!

И прислушалась.

Телевизор громко и сердито что-то вещал: должно быть, отец смотрит «Хронику происшествий». Маруся такого рода передачи терпеть не могла, а папа всегда смотрел их по очереди на всех каналах. Маруся не могла взять в толк зачем. Они все рассказывали и показывали одно и то же, и все какие-то ужасы.

Она сунула ноги в тапки, посмотрелась в зеркало – ничего хорошего оно не показывало: бледная невыразительная девица в синих брюках и белой рубашке, волосы собраны в унылый хвостик. Маруся потрогала хвост и переложила так и сяк, с плеча на плечо. Ей давно хотелось подстричься покороче, но она все не решалась. Да и папа рассердится!.. Даже когда она просто делала в салоне укладку, он высказывался в том смысле, что дочь не узнать, что без укладки она была «нормальным человеком», а теперь стала «как все», и кудри ей совершенно не идут, ибо выглядят «неестественно», и все в таком духе.

– Что так поздно? – спросил Сергей Витальевич, появляясь на пороге комнаты. Телевизор все продолжал разоряться.

– Работы много. Приказы о зачислении вышли, мы обзваниваем всех, чтобы приносили оригиналы документов.

Отец постоял, потом фыркнул и сказал, что эта новая метода зачисления в вузы – глупость и больше ничего, и велел Марусе идти ужинать.

Она поплелась ужинать. Ей хотелось есть, но вчерашние фаршированные перцы надоели страшно!.. Сейчас бы, например, креветок на льду и бокал шардоне. Или цыпленка табака с зеленым салатом и горкой дикого риса. Или…

– Ты чего такая кислая?

– Нет, нет, все в порядке.

– Лидка звонила, – объявил отец, накладывая в тарелку скучный перец, – ждет не дождется, когда ты приедешь.

Лидкой он звал сестру, Марусину тетю.

– Хватит, пап, мне не хочется.

– Как это так, не хочется!.. После работы нужно поужинать. Не наедаться, конечно, до отвала, но поесть необходимо! А утром плотный завтрак.

Маруся знала все его теории и привычно соглашалась, не рассказывать же ему про цыпленка и шардоне!

Она задумчиво подцепила с тарелки кусочек фарша и отправила в рот. Скорей бы отпуск!..

Отец взял с холодильника пульт и включил телевизор, «Хронику происшествий». Маруся тихонько вздохнула и раскопала вилкой еще немного фарша.

– …астрономы зафиксировали приближение к Земле группы неизвестных небесных тел, – сообщил с экрана суровый молодой человек в пиджаке. Маруся замерла, не донеся вилку до рта. – Расстояние до них измеряется в несколько десятков световых лет, по космическим меркам это сравнительно немного. Прокомментировать ситуацию мы попросили академика РАМН Михаила Николаевича Воскресенского.

– Воскресенского?! – вскрикнула Маруся и уронила вилку. Отец посмотрел на нее с изумлением.

На экране появился другой человек в пиджаке, несколько постарше, вид у него был недовольный.

– Сейчас нельзя сказать ничего определенного о характере и происхождении объектов, – неприятно щурясь, заговорил он. – Делать какие-любо выводы рано, слишком мало данных. Наши орбитальные телескопы пока ничего подобного не фиксируют.

– Тем не менее, – подхватил вновь возникший на экране ведущий, – фотографии облетели весь Интернет и за сегодняшний день стали сенсацией. Многие говорят о реальной, – он сделал ударение на этом слове, – угрозе из космоса. Будем ждать дальнейших сообщений.

Маруся вскочила и помчалась за своим телефоном.

– Ты что? С ума сошла?! Остынет все!..

– Сейчас, сейчас, пап!

Гриша долго не отвечал, а когда ответил, ей показалось, что он спал.

– Гриш, – затараторила Маруся, – ты телевизор смотришь?

– Не-а.

– Гриш, там сейчас выступал академик Воскресенский, он сказал о какой-то угрозе из космоса, и еще фотографию показали с объектами, а это та самая, которую я с пола подняла!.. Ну, когда… – она оглянулась на дверь в кухню, – когда мы в планетарий ходили!..

– А-а-а, – зевнул Гриша. – Маруська, я ничего не понял.

– Гриш, очнись! Помнишь, уфолог тогда говорил, что какой-то Воскресенский украл у него открытие? Уфолог открыл угрозу из космоса и вопил, что это армия вторжения!

– Он ненормальный.

– Гриша! – крикнула Маруся не слишком громко и оглянулась на дверь кухни. – Послушай меня! Сейчас академик Воскресенский сказал, что делать выводы рано и все в этом духе! То есть такой академик на самом деле существует! И его по телевизору показывают.

Гриша молчал.

– И еще, – продолжала Маруся, – сказали, что какие-то объекты на самом деле приближаются к Земле! Ты посмотри Интернет! Там фотография объектов, и у меня в сумке точно такая же. Уфолог нам ее показывал! Получается, он не сумасшедший, да? И он действительно что-то открыл?! И человечеству угрожает опасность?

– Подожди, Маруська, – перебил Гриша. – Я сейчас посмотрю этот твой Интернет. Странная какая-то история.

– Вот именно! Давай смотри и звони мне!..

Гриша позвонил минут через двадцать, очень удивленный. Так и есть, сказал он. К Земле приближаются какие-то объекты, академик Воскресенский мямлит нечто невразумительное, вроде нет никаких объектов, а может, и есть. Ждут официальных сообщений.

– Ахинея это все, Марусь.

– Человек умер, а ты говоришь – ахинея.

– Да он сам по себе умер, и все дела!..

– Откуда ты знаешь? – тут же спросила Маруся, и Гриша вынужден был согласиться, что не знает. – Мы должны все выяснить, – продолжала она. – Ты куда визитные карточки дел? Помнишь, тот, второй, тебе давал?

– Никуда не дел. В джинсах, наверное, остались.

– Значит, так, – распорядилась Маруся. – Завтра утром встречаемся у метро. В полвосьмого. Нет, лучше минут в двадцать!.. И все решим.

Гриша моментально согласился – он всегда соглашался встретиться с Марусей.

Приключение разворачивалось и захватывало ее, а всякие приключения, пусть наполовину придуманные, составляли ее главный жизненный интерес! Когда она могла придумать себе приключение, сразу неважным становилось все остальное – скучная жизнь, трудная работа, недовольство отца. Сейчас Марусе просто необходимо было приключение, чтобы не вспоминать, как Антон отказал ей, когда она пригласила его на свидание. Когда она вспоминала об этом, щеки у нее начинали тяжело гореть и хотелось забежать в какое-нибудь темное место, закрыться на замок и не выходить – так становилось стыдно.

Выскочив из троллейбуса, Маруся завертела головой. Толпа вваливалась в раззявленную пасть метро и исчезала, как будто невидимая воронка засасывала людей. Здесь, на Земле, утро было в самом разгаре, и, словно предчувствуя большую жару, по проспекту в ряд шли оранжевые поливальные машины. За ними разворачивалось сверкающее под солнцем мокрое асфальтовое полотно, и пахло свежестью, чистой водой и немного бензином – приятно. И было странно и непонятно, для чего люди ломятся в высоченные и широченные двери и исчезают за ними – как будто навсегда.

– Маруська!

Гриша протолкался к ней поперек людского потока. Маруся взглянула, и он вдруг ей понравился – или это утро прекрасное, а Гриша ни при чем?.. Он был в белой футболке и джинсах, свисающих с худосочной задницы, на плече рюкзак – очень даже ничего!..

– Я рад тебя видеть, – сказал он и немедленно потянул у нее из рук сумку. Марусе пришлось ее отдать.

– Ну? Что?

– Что? – не понял Гриша.

– Ты позвонил тому типу, который был с уфологом? У тебя же есть его телефон на визитке!

– Зачем?!

– Как, Гриша?! Мы должны узнать все про уфолога!.. Какое именно открытие он сделал, что у него украл академик Воскресенский и, главное, когда и зачем!

– Вот именно, – сказал Гриша весело, – зачем нам все это узнавать, Марусечка?..

– Да ну тебя, – рассердилась она, – что такое? Интересно же!..

– Ах, в этом смысле.

– Да, именно в этом, Гришенька!

– Ну, я могу ему позвонить хоть сейчас. – Он перевесил на другое плечо Марусину сумку, полез в задний карман и извлек картонный прямоугольничек. – И что я должен у него спросить?

Она подумала немного.

– Лучше всего договорись с ним о встрече. На сегодня, на вечер. Скажи, что ты корреспондент газеты «СуперСтар» и хочешь расспросить его о событиях в космосе. Мол, узнал о них из новостей и вспомнил, что как раз накануне познакомился со специалистом, то есть с ним, в планетарии!

Гриша фыркнул и покрутил головой:

– Какой он специалист, Марусь? Недоумок какой-то…

– Гриша! Объекты в космосе есть? Есть! Академик Воскресенский есть? Есть!.. И главное – есть труп!..

– А газета такая существует?

– Какая газета? – не поняла Маруся.

Гриша скорчил ей гримасу. Он держал телефон плечом и рылся в рюкзаке. Он то и дело там рылся, все проверял, на месте ли ключи от дома, записная книжка, ручки… Маруся эту его привычку терпеть не могла!..

Когда ответили, Гриша зашел за ларек «Мороженое» и махнул Марусе рукой, чтоб она за ним не ходила и не слушала. Она изучала выставленные в витрине полинявшие бумажки от эскимо и пломбиров – довольно долго, – а потом Гриша вылез из-за ларька и сказал, что обо всем договорился.

– Смотри, – он сунул ей под нос визитку. – Тут написано: Игнат Васильченко, контактер, экстрасенсорика, биокинетика.

– Я вижу, ну и что?

– Марусь, ты хочешь о чем-то расспрашивать человека, который называет себя «контактер»? И надеешься, что он будет осмысленно отвечать? Давай я тебе лучше мороженого куплю.

– Мороженого нету, – вдруг сказали из ларька громко, и высунулось румяное щекастое лицо. – Машина не приходила еще. Лимонаду могу дать, холодный!..

Маруся взяла себе «Тархун», а Гриша «Буратино». Стеклянные бутылочки были увесистые и на самом деле холодные, приятные.

– Давай я тебе открою.

– Ишь, как он за ней ухаживает! – прокомментировали из ларька. – Сама не откроет!.. Смотри не упусти парня-то, слышишь, красавица?..

Маруся исподлобья посмотрела на тетку, пожала плечами и за локоть утащила Гришу в сторонку.

– Что он тебе сказал, этот Игнат?

– Он будет нас ждать сегодня к семи часам по адресу: Петровский переулок, дом девять, строение пять. Там у него штаб-квартира!.. Между прочим, место неплохое – самый центр, центрее не бывает.

– Прекрасно! – возликовала Маруся. – Значит, ты за мной заезжай, и мы вместе пойдем!

Гриша длинно глотнул своего «Буратино», икнул и смутился. Маруся потянула у него с плеча свою сумку.

– Все, я побегу!.. До вечера.

Он проводил ее глазами и грустно сказал себе под нос:

– До вечера.

В Петровском переулке было тихо и немноголюдно – как будто в уездном городе, а не в самом центре Москвы, дышащей асфальтовым жаром, пылающей отраженным солнцем в окнах, ревущей раскаленными добела, как в доменной печи, автомобилями. Здесь было даже как будто немного прохладнее, или так казалось, потому что Маруся с Гришей шли по теневой стороне.

– Смотри, вон дом девять.

– Нам же нужно какое-то там строение!

Строение пять никак не находилось, а спросить было не у кого – все подъезды солидных особняков заперты, казалось, навечно, закрыты чугунные ворота, за которыми виднелись крохотные, ухоженные московские дворики с цветами и липами.

– Наверное, здесь хорошо жить, – сказала Маруся, разглядывая дворик сквозь чугунные завитушки. – Уютно.

– Это точно, – хмыкнул Гриша. – Москва – город контрастов.

– При чем здесь контрасты?!

– Да вроде город один и тот же!.. Где мы с тобой живем, и вот… этот. – Он что-то изучал в телефоне и подбородком показал на ворота. – А какая разница, замечаешь?.. Так, нам нужен следующий дом. За ним, по идее, и есть строение пять, про крайней мере, Яндекс это утверждает.

Каменная арка была перекрыта шлагбаумом. Гриша шлагбаум ловко перепрыгнул, а Маруся подлезла под него, очень неловко. В квадратном дворе дремало несколько машин, не слишком много, под каштанами была оборудована детская площадка с песочницей, там ковырялся карапуз в панаме и стояли лавочки, обыкновенные московские лавочки с изогнутыми спинками. Скамейки привели Марусю в восторг и умиление.

– Гриш, смотри, какая красота!

– Где?.. А, да, красота. Нам, видимо, тот подъезд нужен, вон вывески какие-то.

Организация под звучным названием НТО «Прогрессив-лайф» располагалась на третьем этаже. В подъезде было солнечно и просторно – широкие лестницы, высокие потолки, каждый шаг отдавался от стен и пропадал где-то в вышине.

– Люблю старые дома, – сказала Маруся и незаметно промокнула лоб бумажным платочком. Лестничные марши были крутые, а в подъезде жарко. – И лифты с клетками! Как в кино!..

– Интересно, кто за всю эту старину платит, – пробормотал Гриша. – Сколько здесь может стоить аренда? Миллион? Или два?.. Откуда деньги, хотелось бы мне знать…

– Сейчас все узнаем, – пообещала Маруся.

Мелодичные и какие-то очень солидные переливы домофона раздались за толстыми стенами, когда Маруся нажала кнопку, и через некоторое время в дверном проеме возник Игнат Васильченко.

– Я так и знал, что вы журналисты, – хмуро сказал он, не здороваясь. – У меня на вашего брата нюх.

Маруся дернула за футболку Гришу, явно намеревавшегося возразить.

– Мы хотели поговорить с вами про… Юрия Федоровича и его открытие, – начала она и понизила голос, – в свете последних событий.

– Вот именно, – зловеще сопнув носом, кивнул Игнат. – Эти события вполне могут стать последними для человечества. А его никто не слушал!.. Ну, кроме Воскресенского, конечно! Он-то все сразу понял!..

– Вот-вот, и про академика Воскресенского тоже!

По всей видимости, помещение НТО «Про-грессив-лайф» было когда-то просторной квартирой. Из полутемного коридора несколько двустворчатых дверей вели в комнаты, но Игнат пригласил их на бывшую кухню. Здесь стоял большой, как для переговоров, стол, стены были увешаны плакатами с изображением летающих тарелок и странных угловатых существ с печальными глазами. У некоторых глаз было больше, чем положено, три или четыре, а у других, наоборот, по одному.

– Меня зовут Марина, – заторопилась Маруся, чтобы опередить Гришу, который, судя по выражению лица, собирался выразить свое отношение к плакатам. – И наша газета…

– «СуперСтар»? Вы же вроде про знаменитостей пишете! Сколько мы вам пресс-релизов посылали – никакого ответа, никогда!

– Да, – проблеяла Маруся, – но сейчас мы решили, то есть наше руководство решило, что пора дать большой и серьезный материал о… Вселенной, и вообще…

– О законах природы, – пришел на помощь Гриша. – Это сейчас модно – казаться умнее, чем есть на самом деле.

Игнат посмотрел на него с сомнением.

– А ваша организация только здесь располагается или есть… филиалы? – спросил Гриша.

– Да нет, здесь просто офис! А так мы работаем по всей России. На Алтае – там очень хорошие условия, активное гиперполе и есть опытные контактеры. Потом на Урале, в Екатеринбурге, – там тоже наших много. В Краснодарском крае, на Кавказе…

– Какая у вас могучая организация, – восхитился Гриша. – И что же? Вы многих знаете лично?

– Кого? – не понял Игнат.

– Инопланетян.

Игнат помолчал.

– А вы как все, да? Верите только в двигатель внутреннего сгорания и в капитализм? – спросил контактер.

– В двигатель больше, – ответил Гриша быстро. – В капитализм меньше, ибо не понимаю, как он устроен. А как устроен двигатель – понимаю.

– Тогда зачем вам я? Идите к Воскресенскому, он тоже ни во что не верит!..

– Нет-нет, нам именно с вами нужно поговорить! – встряла Маруся, делая Грише знаки. – Просто не каждый день узнаешь о том, что конец мира близок, вот мы и растерялись немного…

Молниеносным движением она выхватила из сумки записную книжку. Там было записано ее новое расписание на сентябрь, очень неудобное, каждый день по пять пар, да еще с какими-то дурацкими «окнами», и еще много всего, например, что нужно отнести в химчистку пальто. Она открыла чистую страницу и приготовилась записывать.

– Юрий Федорович…

Игнат перебил:

– Юрий Федорович Басалаев был самый обыкновенный гений. Мы все еще будем говорить, что жили в эпоху Басалаева! Он Леонардо наших дней! Его гений был совершенно универсален, он видел насквозь не только людей, но и целые миры. Он открыл закон возвращения.

– Какой закон? – уточнил Гриша. Маруся записывала.

– Космического возвращения! Он все предвидел, все!.. То, что должно произойти с нашим миром в самое ближайшее время, уже происходило когда-то! Гигантский материк Гондвана раскололся на несколько континентов, потом ледниковый период, да что говорить – Тунгусский метеорит, вот вам ближайший пример!.. Мы погибнем, но нам на смену придет другая цивилизация, более могущественная и просвещенная.

– Подождите, после Тунгусского метеорита цивилизация не погибла, насколько мне известно…

– Вот именно! – язвительно сказал Игнат. – Насколько вам известно! А что вам известно?.. Вам известно только то, что в определенный день и год в районе Подкаменной Тунгуски произошло нечто совершенно необъяснимое. Заметьте, до сих пор нет никаких версий – ну хоть сколько-нибудь правдоподобных. Все только какие-то урывки, обрывки!.. А теория возвращения Басалаева все объясняет!

Маруся строчила в блокноте.

– Согласно его теории произошел контакт! Этот контакт истребил все живое на Земле, а нам была предоставлена некая версия событий, в которую мы поверили! Только и всего.

– Нам – это кому? – осторожно уточнил Гриша.

– Человечеству.

– Оно же погибло, – возразил Гриша растерянно. – Согласно теории Басалаева. В момент, когда произошел контакт!..

– Не-ет, – протянул Игнат убежденно, – до Тунгусского метеорита и не было никакого человечества, понимаете?! Была другая цивилизации, она строила египетские пирамиды, создавала лабиринты, возводила гигантские статуи на мексиканских плато. А потом они погибли, и им на смену пришли мы, другие разумные. Специально для нас была придумала история человечества в том виде, в каком мы сейчас ее знаем. Вот вся эта чепуха – про Древний Китай, про царя Хамурапи, про славян, про Киевскую Русь, про татарское иго!.. Ничего этого не было в действительности, понимаете? Потому что двести лет назад никакого человечества не было!

– Ага, – сказал Гриша и посмотрел на Марусю, а она посмотрела на него, и оба уставились на Игната.

– Понятно, – фыркнул тот. – Не верите. Ну, это дело ваше.

– Нет-нет, – заспешила Маруся, – нам просто трудно осознать, но мы стараемся.

– Вы погибнете, – равнодушно сообщил Игнат. – Вместе с вашим так называемым человечеством, и в самое ближайшее время. А там – хотите верьте, хотите нет. По большому счету, какая разница!..

– А отчего умер Юрий Федорович? – спросила Маруся. – Это известно?

Игнат уставился в пол.

– Как я ненавижу вашего брата, – пробормотал он неприязненно, – вашего брата журналиста!.. Вам же ни до чего дела нет, вам бы только остренькое что-нибудь, желтенькое, да? Я вам про вселенские законы, а вам же это ничего не интересно! Ну, умер человек! Нервы у него не выдержали! Воскресенский присвоил его открытие, и Басалаев умер! И что? Ничего вы для своей газетенки из этого не выжмете, ничего!

– О каком открытии идет речь? – ласково спросил Гриша и под столом цапнул Марусю за коленку, чтобы молчала и собеседника не раздражала. – Вот этого я не понимаю.

– Да вы ничего не понимаете! – повысил голос Игнат. – Юрий Федорович открыл скопление неопознанных летающих объектов на близком расстоянии от Земли! Он их увидел в объективе своего радиотелескопа!.. И мне показал, я своими глазами видел! А Воскресенский воспользовался его доверчивостью. Юрий Федорович – доверчивый человек, как все гении!.. Ему и в голову не приходило, что его можно… беспардонно обворовать!

Маруся открыла рот, но Гриша опять схватил ее за коленку, и рот она закрыла.

– Он имел глупость рассказать все Воскресенскому, и вот!.. Теперь академик по всем каналам раздает интервью, а Юрий Федорович… умер.

– То есть они были знакомы? – уточнил Гриша осторожно. – Басалаев и Воскресенский?..

Игнат махнул рукой куда-то в сторону:

– Знакомы! Они враги давно, много лет!.. А раньше дружили, вон я даже фотографию не убрал! Давно хотел и все время забываю…

Гриша с Марусей повернулись и посмотрели. На длинном стеллаже и вправду были наставлены какие-то фотографии. Гриша поднялся и взял одну из них.

– Зачем вы трогаете?!

Игнат подскочил и почти вырвал у Гриши из рук снимок в рамке. Выдвинул ящик, бросил в него фото и быстро задвинул, как будто спрятал. Гриша проводил его глазами.

– Я не очень поняла, – начала Маруся. – Вы меня извините, Игнат, но я правда не понимаю! Академик Воскресенский сказал, что это он открыл скопление объектов вблизи Земли, а не Юрий Федорович?.. Зачем ему это нужно?.. И откуда он узнал?..

– Да он был здесь! – почти закричал Игнат. – Этот ваш академик!.. Он приходил! Дня за два до смерти Юрия Федоровича! Я не знаю, о чем они разговаривали, но Басалаев после его ухода… в общем, он… Он сказал, что Воскресенский его чуть не убил!

– В каком смысле? – осторожно уточнил Гриша.

Игнат схватился за голову.

– В прямом!.. Здесь никого не бывает, народ собирается только после контактов и когда поле спокойно!.. Бумажная работа вся на мне, а Юрий Федорович приходил постоянно, потому что ему здесь лучше думается! Думалось то есть! И этот ваш академик его избил! Он его ногами бил! Басалаева!.. А Юрий Федорович… он святой, понимаете вы или нет?! Он даже защититься не мог! Я пришел, а он весь в крови! Этот урод ему нос разбил!

Маруся в волнении приподнялась со стула, а Гриша – видимо, тоже от волнения – подался назад так, что зацепил стеллаж. Тот дрогнул и сдвинулся, ящики повыезжали.

– А в воскресенье этот проклятый фильм!.. И все стало ясно, все!.. Воскресенский был здесь, узнал об открытии и… убил его! Может, не в прямом смысле, но Юрий Федорович умер из-за него!..

– То есть здесь была драка? – недоверчиво переспросила Маруся. – Академик Воскресенский побил Басалаева?..

– Да! – закричал Игнат. – И присвоил его открытие!.. Юрий Федорович посмотрел фильм и все понял! Он понял, что Воскресенский украл его наблюдения! И тут же умер. От горя.

– А какая теперь разница, чье именно открытие, если человечество вот-вот погибнет? – вдруг совершенно спокойно спросил Гриша.

Игнат перестал раскачиваться на стуле и посмотрел на него.

– Да вам-то никакой, – сказал он язвительно, – а мне важно, чтобы люди знали, кто первый предупредил их об опасности! А первым был Юрий Федорович!..

Некоторое время они с Гришей смотрели друг на друга, как будто оценивали. Потом Гриша поправил на носу очки и попросил пресс-релиз.

– Наверняка он у вас есть, – сказал Гриша. – Вы же говорили, что посылали!.. В журнал… в наш журнал тоже посылали, так ведь?

Игнат вынул из стопки несколько скрепленных листочков.

– И уходите, – он сунул их Грише, почти кинул. – Я не могу больше с вами разговаривать. У меня дел много. Особенно теперь, когда Юрия Федоровича нет.

– Мы вам еще позвоним, – пропищала Маруся, стараясь казаться милой и не слишком таращить на Игната глаза. – Если придется что-нибудь уточнить…

Игнат махнул на нее рукой.

– Да уж, – сказал Гриша, когда они выскочили на улицу. В подъезде он не проронил ни слова. – Пойдем, пять минут посидим.

Они перелезли через низенький крашеный заборчик – Гриша поддерживал Марусю под руку – и уселись на лавочку под старой липой. Маруся обнаружила, что до сих пор держит в руке записную книжку, и сунула ее в сумку.

Они сидели и молчали, а липа лениво шевелила листьями у них над головой. Было жарко и пахло пылью.

Маруся изнывала, ей очень хотелось поговорить, но Гриша смотрел в сторону. Белая футболка топорщилась на его груди, и Маруся подумала – как странно она топорщится.

– Ну так, – сказал Гриша в конце концов и вытащил из-под футболки фотографию в рамке. Маруся вытаращила глаза. – Вечер перестает быть томным.

– Гриш, – пролепетала Маруся, – ты что?..

– Я украл фотографию, – объяснил он спокойно. – А что такое?

– Зачем?!

– Затем, что я ничего не понял! А ты что-нибудь поняла?..

Маруся переводила взгляд с него на фото и обратно.

– Что ты поняла, излагай, – велел он. – Что здесь происходит? С твоей точки зрения?

Выражение «с твоей точки зрения» не сулило ничего хорошего, Маруся это давно знала.

…С твоей точки зрения, это правильный ход? И раз-два-три, шах и мат, ферзь под ударом, король блокирован, партия оказывалась безнадежной.

…Эту музыку написал Луи Армстронг, с твоей точки зрения?.. И готово дело, три дня они слушают только джаз, и Гриша нудно объясняет, чем один стиль отличается от другого и почему Луи решительно не мог написать ничего подобного!..

– Ну, смотри, – начала Маруся, стараясь говорить объективно и убедительно. – Юрий Федорович Басалаев…

– Уфолог, – быстро вставил Гриша.

– Уфолог Басалаев сделал некое открытие. Он увидел…

– В радиотелескоп, – опять встрял Гриша.

– Он увидел в радиотелескоп скопление каких-то неизвестных ранее небесных тел и решил, что они угрожают Земле. Воскресенский узнал об этом и присвоил наблюдения Басалаева, выдал их за свои. Конечно, вряд ли академик его побил, – добавила Маруся, подумав немного, – но зачем-то он сюда приезжал, и, видимо, с Басалаевым они поссорились.

– Кто такой Игнат? – перебил ее Гриша.

– Как кто?! Он… помощник Басалаева или сотрудник, в общем, тоже уфолог.

– И он своими глазами наблюдал скопление небесных тел в объективе радиотелескопа?

– Ну да, – подтвердила Маруся. – А что такое?

– Да ничего, – сказал Гриша и стал рассматривать фотографию. – Просто у радиотелескопов не бывает объективов. И человек, который хоть раз в жизни их видел, не может этого не знать.

Маруся уставилась на Гришу.

– Какая-то странная история, – произнес он наконец. – Ну, очень странная!.. Я даже не знаю, что нам теперь делать.

– А что мы должны делать?

– Я не знаю, – повторил Гриша с силой. Очки его блеснули на солнце. – Ахинею про скопление небесных тел и Апокалипсис мы оставим на потом, хотя… Хотя я думаю, что Апокалипсис тоже имеет какое-то значение, только пока непонятно какое.

– Ты считаешь, что скопления нет?.. – с облегчением спросила Маруся.

Она не хотела верить в скорый конец света и никогда не призналась бы Грише, что все же немного, самую малость – вот чуточку! – верит, и от этого ей боязно, неуютно и холодно в позвоночнике. Вот сейчас, например, она посмотрела на вечернее небо в прорези веток старой липы и подумала: не хочу, чтобы мы погибли, не хочу, чтобы погибла старая липа!..

– Я не знаю, что именно там есть, а чего нет, я не астроном, – возразил Гриша с досадой. Он не любил, когда Маруся говорила глупости. – Да это вопрос пятнадцатый!.. Первые четырнадцать вопросов: что это за организация? Кто такие Басалаев и Игнат… как его фамилия?

– Васильченко, – подсказала Маруся.

– Кто снимает этот офис и зачем? Откуда у них могут быть деньги на радиотелескопы и офисы на Петровке? Или у них нет и не было никаких телескопов, именно поэтому Игнат и не знает, как они выглядят! С какой стороны тут академик Воскресенский? Зачем он расквасил нос уфологу? С чего они оба, Игнат и Басалаев, взяли, что Воскресенский присвоил какое-то там открытие?!

– Гриш, мы же были на фильме в планетарии! Юрий Федорович кричал, что фотографии, которые в фильме показали, украдены у него!.. Что он сам их сделал, лично он и больше никто!

– Тогда, выходит, фильм сделал академик Воскресенский, что ли?! Лично сам и больше никто? – спросил Гриша грубо. – С твоей точки зрения, это возможно?! То есть несколько дней назад академик приехал сюда, поднялся на третий этаж, навалял уфологу, утащил фотографии, смонтировал фильм, пристроил его в планетарий, пригласил Басалаева на просмотр, и тот с горя помер в коридоре возле туалета, так?..

Маруся смотрела на него с изумлением. Гриша раздул ноздри и фыркнул.

Она никогда его таким не видела.

– И фотография эта! – продолжал он. – Сколько лет назад она может быть сделана? Двадцать? Сорок?..

Маруся взяла у него из рук снимок.

На нем стояли двое молодых людей, странно похожих, но в то же время разных. Фотография была старая, выцветшая сверху и снизу, где все краски сливались в неясные желто-зеленые полосы. Один одет в зеленую куртку с буквами на кармане – Маруся поднесла снимок к глазам – «ССО», а второй – в клетчатую рубашку. На первый взгляд трудно определить, кто из них уфолог Басалаев, а кто академик Воскресенский.

– Что такое «ССО»? – спросила Маруся, рассматривая фото.

– Студенческий строительный отряд, – буркнул Гриша. – Я знаю, мне отец рассказывал. Тогда студенты на каникулах ездили по всяким стройкам, деньги зарабатывали.

Маруся подумала и стала осторожно отгибать латунные язычки на рамке.

– Что ты делаешь?

– Я хочу ее вынуть, – сказала она сосредоточенно.

– Зачем?..

– Затем, что она старая! – объяснила Маруся.

– Старая, и что?

– На таких снимках иногда бывают подписи! У тети Лиды полно фотографий с подписями!.. – Она отогнула последний язычок и осторожно вынула коричневую картонку. – Например, «Лидочке от М. в последний день каникул, 1975 год».

Гриша заинтересовался и подсунулся поближе. Теперь Маруся чувствовала, как от него пахнет – чистым телом и чуть-чуть шампунем, что ли. Приятно.

Фотография вывалилась ей на колени, она перевернула ее, и они оба увидели надпись, сделанную фиолетовыми чернилами.

– «Малаховка, Большая Коммунистическая, день рождения учителя». – Гриша взглянул на нее. – Получается, это школьная фотография?..

– Да не-ет, они тут взрослые уже.

– Значит, был какой-то учитель, и они приезжали к нему в Малаховку на день рождения. Тогда получается, что они вместе учились.

– В школе?

Гриша взял снимок и поизучал его, даже по-нюхал.

– Слушай, Марусь, я покопаюсь в Интернете. Биография Воскресенского наверняка есть в Википедии, а про Басалаева, скорее всего, все можно прочитать на их сайте. Адрес сайта есть на визитке. Я покопаюсь, и мы поймем, вместе они учились или нет!..

– Пошли! – Маруся поднялась с лавочки и за рюкзак потянула Гришу. – Поехали к нам, я тебя ужином накормлю, и мы покопаемся вдвоем!

Гриша моментально согласился и ехать, и ужинать. Он всегда соглашался на все, что предлагала Маруся!

– Осторожно, двери закрываются, следующая станция Томилино, – выговорил голос в динамике, электричка качнулась и пошла, набирая скорость. В это время дня народу в ней было немного, и Грише удалось сразу пристроить Марусю к окошку. Пока поезд шел по Москве, сам Гриша стоял, потому что сесть было негде, а за городом стало посвободней. Он плюхнулся напротив Маруси, открыл рюкзак и стал копаться, по очереди вынимая и засовывая обратно какие-то вещи – отвратительная привычка!

– Что ты ищешь?

– Проверяю, где ключи от дома. Вроде я их выкладывал. Или нет…

– Они у тебя всегда во внутреннем кармане.

– А! Точно!

Гриша нащупал в рюкзаке ключи, успокоился и молнию закрыл.

Маруся смотрела в окно.

– Я, когда была маленькой, очень любила по этой дороге ездить осенью, – заговорила она. – Уже когда лето кончилось и с дачи в Москву все переехали!.. А мы иногда ездили даже в октябре. Тут все не так было. Никаких домов огромных, базаров, строительных рынков, ничего. Здесь были тихие дачные станции – Ильинка, Отдых, Кратово. Узенькие платформы, а кругом дачи, сады, яблони. И собаки лаяли. Идешь со станции к дому, холодно, а папа говорит: сейчас дойдем, печку затопим, картошки наварим! И у нас с собой всегда что-то вкусное было – ветчина в банке или паштет, хлеб свежий.

– А я на электричке ни разу не ездил. Мы все время на дедушкиной «Волге», – сказал Гриша. – Помнишь ту «Волгу»?

– Конечно!

– А помнишь, как мы ее завели и я хотел из ворот выехать? Так шикарно! Это я на тебя хотел впечатление произвести. Мне казалось, я все умею, что там выезжать-то!.. И въехал левым бортом в забор! Зеркало разбил, придурок!..

– А главное, нам почему-то даже не попало! – подхватила Маруся. Очень весело было вспоминать! – Они нас из машины вытащили и нотацию прочитали, что нельзя трогать чужие вещи, тем более машину, это опасно! А дома мне от папы так влетело, ужас! Он со мной потом три дня не разговаривал. А твои как будто и не заметили ничего.

– Они такие, – сказал Гриша с удовольствием. – Им самое главное, чтобы ребенок был жив-здоров, в безопасности и сыт! А зеркало дед потом новое привез, и мы его вместе прикручивали.

– Молодой человек, примите ваши баулы, – раздался сверху недовольный голос. – Разложился, как у себя дома!..

Гриша стянул с сиденья рюкзак, и на освободившееся место плюхнулась чья-то обширная задница. Мест в электричке было полно, но заднице, по всей видимости, хотелось сидеть исключительно на месте Гришиного рюкзака.

– Ты в отпуск в субботу, да? – спросил он.

– Ага.

– Я тебя провожу, – решительно заявил Гриша. – Что ты одна потащишься!

– Спасибо, – прочувствованно сказала Маруся.

С тех пор как Гришины родные продали свой домик, который был по соседству с Марусиным, он старался в поселке не бывать, и Маруся его понимала.

Жаль, когда в доме детства живут чужие люди. Жалко, что вместо песочницы, где они копались с Марусей – у Гриши было синее жестяное ведро с ромашкой, а у нее красное с солнышком и по совку на брата, – образовалась клумба. Жалко, что бабушкину беседку, в которой столько было выпито чаю с песочным печеньем, столько сыграно партий в лото, столько крыжовника и вишни перебрано на варенье, снесли, залили все бетоном и ставят там машины.

Очень жаль, и это объясняется взрослыми словами, время идет, все меняется, назад не вернешь.

Не вернешь, конечно. Да и нынешняя, сегодняшняя жизнь вовсе не хуже прежней, но по той, старой, ушедшей, Гриша все равно скучал, и Маруся об этом знала.

– Ты можешь у нас переночевать, чтобы в субботу обратно не тащиться! Я тете Лиде позвоню, она на втором этаже тебе постелет. А в воскресенье утром на речку сходим. Наверное, купаться можно, жара такая стоит!

Речка Северка была быстрой и очень холодной, купались в ней только во время «большой жары», да и то недолго, хотя поселковые ребятишки лезли в воду при любой погоде, и маленькие Гриша с Марусей тоже лезли когда-то – сейчас это даже вообразить невозможно!

– Ну что? Позвонить тете Лиде? Останешься?

Гриша согласно помычал и покивал. Он опять копался в рюкзаке, что-то искал и, по всей видимости, не находил. Маруся вздохнула и посмотрела в окно, за которым вместо дачных станций простирались индустриальные пейзажи. Пейзажи ей совсем не понравились, и она легонько ткнула Гришу локтем в бок.

– М-м-м?..

– Ты мне расскажи, куда мы едем? К кому? Ты же ничего не объяснил!

– Куда же я его сунул?.. – Гриша еще покопался и наконец выхватил тюбик с кремом для рук. Зажал рюкзак коленями и стал мазать руки – у него почему-то всегда были цыпки, и зимой и летом, при любой погоде. Он только и делал, что мазал руки, но ничего не помогало.

– Гриш?

– А, так в Малаховку едем, на улицу Большую Коммунистическую. В доме номер три по этой улице живет профессор Астров Сергей Сергеевич. Вот к нему мы и едем.

– Зачем?

– Может, он нам как-то прояснит ситуацию.

Маруся оскорбилась.

– Что ты загадками-то говоришь?

– Марусь, никаких загадок! Басалаев и Воскресенский учились у этого Астрова. Это было двести лет назад, они институт окончили в девяносто третьем году, еще при царе.

Маруся быстро прикинула, до какого года в России правил царь, и засмеялась над собой.

– Откуда ты знаешь, у кого они учились?

– Маруська, так для этого и нужен Интернет, а вовсе не для того, чтобы про идиотов ролики снимать, как делает этот твой… юридический мужчина.

– Никакой он не мой!

Гриша покосился на нее. Маруся хоть и смотрела в сторону, но точно знала – покосился.

…Хорошо бы Антон на самом деле был… «ее мужчиной»! Наверное, нужно стать совершенно другой, особенной девушкой, чтобы такие, как Антон, приглашали на свидание и в кино, угощали кофе в модных кофейнях, водили на выставки и в парк, где по выходным собираются хипстеры и прочие прекрасные представители буржуазной, ничем не озабоченной молодежи. Сколько себя Маруся помнила, столько была чем-то серьезно озабочена. Должно быть, она и родилась с озабоченным неулыбчивым выражением сморщенного, красного личика!

…Или она не такой родилась?..

– Воскресенский в интервью часто говорит про Астрова!.. Считает его своим учителем. Очень уважает. У нас в универе тоже, между прочим, отличные профессора были!.. Ну вот. А в списках окончивших МФТИ в девяносто третьем году значатся и Воскресенский, и Басалаев. Совершенно точно они вместе учились. Я позвонил на кафедру, наговорил им сто бочек арестантов, мол, мне нужно профессору Астрову монографию показать. Что вы, говорят, Сергей Сергеевич сейчас на даче в Малаховке, лето же!.. И дали точный адрес. Вот и все, никаких чудес, пси-поля и ку-мезонов!..

– Понятно, – пробормотала Маруся. – Я и не знала, что ты такой ловкий.

– Я сообразительный, – поправил Гриша.

– А мы и профессору этому тоже скажем, что мы из журнала «СуперСтар», да?

Гриша хрюкнул – он иногда так смеялся, с хрюканьем.

– Боюсь, его на такие штуки не возьмешь! Там посмотрим, что сказать, Маруська. Втравила ты меня в историю, надо же…

– Ничего я тебя не травила! Если тебе неинтересно, можешь мне не помогать!

– Да мне как раз интересно! – энергично возразил сообразительный Гриша, не сообразив, что она обиделась. – Я как раз в этом смысле!..

Они вышли на станции Малаховка, миновали заплеванный перрон, уставленный туристическими столиками, за которыми гости с юга и личности бомжеватого вида торговали сборниками кроссвордов, брошюрами с правилами дорожного движения и рецептами засолки огурцов, а также почему-то привядшими бурыми апельсинами и разноцветными надувными кругами для купания.

– Гриш, а помнишь, у нас был тигр Васька? Тоже надувной! Желтый такой, полосатый! Мы на нем в Северке плавали!

– Знатный был тигр! Только он потом лопнул. Мы на него прыгали, и он лопнул.

– Ну и что? Твой дед его починил.

– Тигр все равно спускал немного. Мы его то и дело поддували!

– Но все-таки плавали!

Они посмотрели друг на друга. Тигр Васька – это было такое воспоминание, лучше которого и на свете нет!

– Нам куда, на ту сторону или на эту?..

– Дачи, по идее, на той стороне, Марусь. На этой рынок был, а дальше шоссе. Помнишь, какой тут был рынок? Дед однажды тулуп купил, самый настоящий, ямщицкий. Внутри шерсть козлиная. Мне страшно нравилось, как она пахла. А бабушка ужасалась, что воняет козлом, и вешала его на мороз, чтоб выветрился немного.

– Как мы станем искать эту Коммунистическую, Гриш?..

Сначала они попробовали искать при помощи техники и мирового разума. Гриша включил в своем телефоне навигатор, и тот некоторое время путал их и обманывал. Они шли по пыльным поселковым улицам, поворачивали то налево, то направо, утыкались в заборы и, сталкиваясь потными лбами, смотрели в мутный захватанный экранчик.

– Да нет, нужно было там прямо, а следующим направо! Вон Большая Коммунистическая!

– Это не то! Видишь написано «пер.», что значит переулок.

– Большой Коммунистический переулок?

– Ну да. А улица совсем в другой стороне!

За заборами время от времени взлаивали одуревшие от зноя собаки, ветки старых яблонь нависали над серым от лишайника штакетником, где-то в отдалении играла музыка, сосны стояли не шелохнувшись, и пахло пылью, смолой, цветами.

Гриша выключил навигатор, сунул телефон в карман, и они продолжили искать улицу при помощи бабушек и случайных прохожих. Дело сразу пошло веселее, и вскоре они выбрались на широкую улицу, где дома стояли просторно, в плотных кустах гудели пчелы, а в отдалении блеяла коза, привязанная к колышку.

– Гриш, – сказала Маруся и оглянулась по сторонам, – что-то мне… страшно. Тут нет никого…

– Да ладно! Профессор Астров нам ничем не угрожает, это уж точно.

– Гриш, но ведь нехорошо – мы его не знаем и собираемся расспрашивать о бывшем ученике, который какой-то странной смертью умер…

– Взбодрись! – велел Гриша. Пот блестел у него на верхней губе, уж очень было жарко, и в неподвижном воздухе ни ветерка, ни дуновения. – И потом, ты же мадам Пуаро. Сама все затеяла.

Это Маруся и без него знала, но ей хотелось, чтоб он ее успокоил, а Гриша, как обычно, ничего не понял.

…Если бы она была другой, «особенной» девушкой и за ней ухаживал бы Антон, то наверняка все было бы по-другому. Кавалер улавливал бы любые «оттенки ее настроения» – так это называлось в глянцевых журналах в рубрике «Советы психолога» – и знал бы, когда нужно утешить, когда пошутить, а когда защитить от неведомых опасностей. Все было бы по-другому, не так, как с Гришей.

Впрочем, это глупости. Гриша ведь за ней не ухаживает. Он просто старый друг, и они вместе плавали когда-то на надувном тигре по имени Васька в речке под названием Северка.

Никакого звонка на калитке не было, и, потоптавшись некоторое время, Гриша просунул руку в щель, что-то там такое повернул, и, скрипнув, калитка отворилась.

– Добрый день! – громко прокричал Гриша и прислушался. – Можно войти?! Хозяева дома?!

С той стороны забора не доносилось никаких звуков, свидетельствующих о том, что хозяева дома. В зарослях люпинов гудели пчелы, и где-то далеко равномерно стучал молоток.

Гриша постоял, подумал, еще раз воззвал к хозяевам, а потом решительно двинулся на участок.

– Гриш, подожди, – переполошилась Маруся. – Туда нельзя, может, там нет никого!

– Вот именно.

И пропал за кустами сирени. Маруся постояла-постояла, оглянулась по сторонам – коза издали смотрела на нее с явным подозрением – и осторожно зашла в калитку.

Дорожка, выложенная веселой плиткой, петляла между соснами, вдалеке маячил старый серый дом, и по-прежнему не было ни души.

– Хозяева! – снова закричал Гриша за деревьями. – Можно к вам?

Тут на веселой дорожке невесть откуда возникла громадная черная собачища. Она как из воды вынырнула из зарослей жасмина и гортензий, так что ни одна ветка не шелохнулась.

– Ой! – прошептала Маруся и встала как вкопанная.

– Привет, привет, – сказал собачище Гриша. – Зови хозяев, или ты тут одна, что ли?.. Дом стережешь?

Собачища наставила уши и негромко, но отчетливо зарычала. Маруся поняла, что она сейчас бросится на ее друга.

– Да ладно тебе рычать, – примирительно сказал Гриша. Кажется, он нисколько не боялся грозного рыка. – Мы не разбойники, мы по делу.

– Грольш, кто там? – раздалось за кустами, и показалась длинноногая девица в шортиках и крохотной маечке. На шее у нее почему-то висел белый пластмассовый бидончик с продетым через ручку брючным ремнем. Девица приставила ладонь козырьком к глазам – от солнца, – и собака оглянулась на нее.

– Здравствуйте! – громко поздоровался Гриша. – Ваша собака нас не съест?

– Не зна-аю, – протянула девица. – А вы кто?

– Мы к Сергею Сергеевичу!

– А! – Девица подошла к собачище и взяла ее за ошейник. – Все ясно. Кандидатский минимум не сдали?

– Почему не сдал? – удивился Гриша. – Давно сдал.

– А! – опять сказала девица весело. – Я думала, что вы двоечник, а вы, оказывается, отличник!.. Грольш, это свои. Дед! – заорала она неожиданно. – Деда!! К тебе отличники приехали! Проходите, Грольш отличников не ест, только двоечников.

И пошла по дорожке. Собачища по имени Грольш потрусила за ней.

– Марусь, где ты там?

– Я… здесь.

– Деда, ты слышишь?!

– Слышу, – раздалось, словно из преисподней. – Что такое? Что за спешка-нетерпение?..

В стороне от дорожки посреди клумбы с розами и флоксами из-под земли показалась морщинистая загорелая дочерна физиономия, очень недовольная.

– Кто тут? – гаркнула торчащая из клумбы голова.

Маруся отступила, оглянулась, но путь был отрезан – на дорожке позади нее невесть как оказалась собака Грольш. Она стояла и внимательно смотрела на Марусю.

– Сергей Сергеевич, – с энтузиазмом начал Гриша, обращаясь к голове, – я к вам на кафедру звонил, а там сказали, что вы сейчас на даче, вот я и приехал…

– Я сейчас в колодце, вы что, не видите? – раздраженно спросила голова. – Заклинило проклятый насос, мы полдня сидим без воды!..

Гриша скинул на дорожку рюкзак и полез в клумбу. Розы и флоксы закачались.

– А что случилось? – Он стал на колени и свесился вниз, голос зазвучал глухо. – В чем проблема? В электрике?

– Да шут ее знает, – сказала голова и тоже нырнула в колодец.

– Тестер есть? – спрашивал Гриша. – Хорошо бы прозвонить.

– Я прозванивал, – отвечали из преисподней сердито.

– Дайте я посмотрю. А обратный клапан работает? – И Гриша исчез под землей, как и не было его.

– Все ясно! – заявила девица, про которую Маруся совершенно позабыла. – Сейчас в колодце состоится научно-практический семинар!.. Хотите малины?.. С холодным молоком?

И она сунула Марусе под нос бидончик. В нем были ягоды – красные и желтые, одна к одной, и пахло летом, счастьем, дачей!..

– Как вас зовут? Меня Агриппина! Представляете? В честь Вагановой! Ну вот кому какое дело, что Ваганова тоже была Агриппиной? А я – мучайся всю оставшуюся жизнь!

– А я… Маруся. То есть Марина.

– Маруся хорошо, – одобрила девица. – Вы тоже с дедовой кафедры? Отличница?

Из-под земли доносилось: «Фазу, фазу нужно посмотреть!.. Все дело в фазе, точно!.. Включите, я послушаю!.. Да он не идет!.. Раз совсем не идет, значит, сто процентов электрика!» – «Говорю вам, молодой человек, электрика ни при чем! Я знаю этот насос не хуже самого себя!»

– Давайте за мной, – позвала девица Агриппина. – Грольш, иди попей из бочки, а то тебя солнечный удар хватит!

Следом за Агриппиной Маруся поднялась по широким пологим ступеням на просторную террасу. Все окна были открыты, и казалось, что за ними лес, а вовсе никакой не участок в Малаховке!

…Вот это дача так дача, подумала Маруся. Как в кино. Не то что тети-Лидин домик! На палубных досках пола лежали широченные горячие ломти солнца. Мебель темная, деревянная, резная, особенно хорош был буфет с виноградными гроздьями и цветным стеклом. На буфете постелена льняная салфетка с фестончиками и стояли тарелки и чашки с блюдцами, горевшие на солнце, как жар.

– Ну что? Малины? Или нарзану? Еще квас есть, холодный.

– Спасибо, – проблеяла Маруся.

– Спасибо – квас? Спасибо – нарзан? Или спасибо – малина?

– Малина, – вдруг решилась Маруся.

– Отличненько, – резюмировала девица и куда-то ушла. Маруся проводила ее глазами. У девицы были длиннющие, совершенные загорелые ноги, блестящие волосы, собранные в хвост, и абсолютная уверенность в собственной неотразимости, по крайней мере, так показалось Марусе.

…Наверное, именно таких девушек Антон приглашает на кофе и премьеры в кинотеатр «Пять звезд». Наверное, именно они субботним днем катаются на роликах в парке Горького, а вечером отправляются на джазовые концерты. Еще они непременно учатся в театральном или в Институте международных отношений и занимаются серфингом на Бали.

Про них пишут в глянцевых журналах в рубрике «Малышка на миллион».

По пологим ступеням бесшумно вбежала собачища и обрушилась в тень, вывалив громадный красный язык. Маруся на всякий случай спрятала руки за спину, чтобы собачища не подумала про нее плохого.

– Вот малина, а вот молоко, наливайте сами сколько хотите. Представляете, бабушка укатила в Карловы Вары, а нас с дедом бросила! А тут как раз малина пошла, и я ее каждый день собираю! Лучше бы я укатила в Карловы Вары, а бабушка пусть бы собирала! У нас поздняя малина, до сентября.

Маруся аккуратно налила в глиняную миску молока из муравленого горшочка. Это было очень красиво – молоко и ягоды!.. И тяжелая серебряная ложка, в которой скакал круглый солнечный мячик.

– Вы из физтеха, да?

– Нет, я в инязе работаю. Преподаю французский язык.

– Да ладно! – басом сказала девица, названная в честь Агриппины Вагановой. – Преподает она! Сколько тебе лет? Сорок? Или восемьдесят?

– Двадцать четыре. – Маруся попыталась как-то оправдаться, что выглядит недостаточно солидно. – Я учусь в аспирантуре и преподаю.

– Круто, – оценила Агриппина. Она плюхнулась в кресло поперек, забросила на подлокотник совершенные ноги и стала по одной брать из пиалы ягоды и кидать их в розовый ротик. – А к деду тогда зачем?

– Да мы с Гришей хотели у него… собирались его спросить… Мы думали, он знает…

– Дед? – перебила Агриппина. – Дед все знает! Ну, раз ты из иняза, значит, твой приятель из физтеха! Да?

Маруся кивнула – какая разница! – и вдруг ее осенило:

– А вы… ты не знаешь человека по фамилии Басалаев? Он учился когда-то у профессора Астрова.

– Юрца-то? Конечно, знаю! Его все так называют, Юрец! И его знаю, и Маргошку. С самого детства.

– А Маргошка – это кто?

– Жена его, Маргарита. Они наши соседи. Дед дружил с Маргошкиным отцом, они вместе в Институте физических проблем работали. И дачи рядом получили. Только потом Маргошкин отец умер, и мама умерла. Дед с бабушкой считали, что Маргошка у них на руках, у наших то есть осталась, а они недоглядели. И она вышла замуж за Юрца. И всю жизнь промучилась! – Агриппина пожала плечами. – Вот этого я совсем не понимаю, знаешь. Зачем мучиться всю жизнь, если можно не мучиться!

– А почему она мучилась?

– Да потому что Юрец!

– Он… плохой человек?

– А ты его не знаешь, что ли? – удивилась Агриппина. – Я думала, ты знаешь, раз спрашиваешь!..

– Я о нем читала, – быстро нашлась Маруся. – В прессе.

– В какой еще прессе! – фыркнула Агриппина. – В этой, сектантской, что ли?

– Почему… в сектантской?

– Дед считает, что он состоит в секте. В секте почитателей инопланетных цивилизаций! Ну, всякие рыцари Девятых Врат, поклонники бога Хроноса, обожатели Луны в Седьмом Доме! Дед говорит, это непростительное мракобесие. Особенно для образованного человека, а Юрец у нас образованный.

Агриппина по одной скинула на пол ноги, подошла к столу и сосредоточенно насыпала себе еще ягод из бидончика.

– Образованный, – повторила она, кинув в ротик малинку, – а дрянь.

– Как – дрянь?

– Обыкновенно. Просто дрянной мужик, и все. Маргошку до ручки довел. Я думала, так только в викторианских романах бывает! Ну, когда злодей изводит прекрасную Брунгильду, чтоб завладеть ее замком, землей и наследством покойного батюшки. А Юрец – ничего, и в наше время вполне справлялся.

– Его жена умерла?! – спросила Маруся с изумлением.

Все это не лезло ни в какие ворота. Юрий Федорович Басалаев, сумасшедший – или не сумасшедший, кто его знает! – ученый, знаток инопланетных цивилизаций, смешной человек с растрепанной бороденкой и горящим взором, на самом деле злобное чудовище?!

– Да нет, Маргошка жива, слава богу, но бабушка говорит, что он ее непременно уморит. А дед отвечает, что сейчас уже ничего не поделать, раньше нужно было лучше смотреть за ребенком. Это он в том смысле, что бабушка недосмотрела за Маргошкой! У деда всегда и во всем виновата бабушка. Слушай, может, квасу, а?.. Невозможная жара!..

– А Воскресенский? – бухнула Маруся.

– Мишаня? – удивилась девица. – А что он? Мишаня – наш человек.

– Подожди, – сказала Маруся. – Ты про академика Воскресенского говоришь?

Агриппина достала из холодильника глиняный кувшин и поставила на стол. Кувшин сразу покрылся мелкими капельками, как будто седой ледяной сеткой, и она полезла в буфет за стаканами.

– А ты про кого говоришь? В физике только один Воскресенский и есть – академик!.. Дедов любимый ученик. Он прикольный.

Маруся недоверчиво посмотрела на безмятежную собеседницу. Академик Воскресенский прикольный?..

– Они с Басалаевым дружили?

Агриппина залпом допила из стакана квас, икнула и уставилась на Марусю.

– Ты что, с ума сошла? Дружили! Мишаня его терпеть не может! Как увидит, так сразу уходит. Пойду, говорит, от греха, а то ненароком в глаз ему дам. Квасу хочешь? Холодный!

Маруся кивнула, и Агриппина налила ей.

– Мужикам, что ли, отнести? – сама у себя спросила она. – Угорят они там, в колодце. Ты сиди, а я отнесу.

Она ловко составила на поднос стаканы и кувшин и сбежала по ступенькам. Собака Грольш подумала, поднялась и поплелась за ней.

Маруся вздохнула и оглянулась по сторонам.

…Какая жизнь, подумалось ей. Как в викторианском романе, точно!.. Собаки, академики по имени Мишаня, ледяной квас, трельяжные окна, бабушка в Карловы Вары укатила. Разве можно так жить сегодня, сейчас?.. Но вот же люди, и они так именно… живут! Вон книжка забыта в качалке, фарфоровая миска на полу, видимо, из нее пьет собака, коричные яблоки в корзине, шлепанцы на пологих ступенях – один на верхней, а другой на нижней, видимо, сбросили впопыхах.

Гриша как-то сказал, что все они живут в одном городе и в одно время, а такое впечатление, что на разных планетах.

…Может, вторжение, предсказанное непонятным Басалаевым, началось уже давно? И часть мира захвачена враждебным, злобным, скользким инопланетным разумом, который вот-вот подчинит себе остатки человеческой цивилизации? И задача этого враждебного разума – начисто стереть из памяти Вселенной старые липы, дачные участки, людей, занятых любимым делом, доброту, бережное отношение к миру, порядочность, совесть, честь?..

…Может, этот дачный участок в Малаховке и есть передний край обороны и ни при чем скопления небесных тел, увиденные в объектив радиотелескопа? Тем более что, как выяснилось, у радиотелескопов не бывает объективов!..

На дорожке зазвучали голоса, послышались шаги, и Маруся почему-то вскочила. Со стороны клумбы показалась Агриппина, следом за ней Гриша – собственный Марусин Гриша – почему-то без футболки и без очков, с масляным пятном на лбу и переносице!..

– Ты мне просто покажи, где щиток, – говорил Гриша, – а там я разберусь.

Не взглянув на Марусю, он зашел в дом, чем-то там пощелкал и заорал на весь сад:

– Сергей Сергеич, включаю!

– Давай!.. – донеслось через некоторое время как из-под земли, впрочем, из-под земли и донеслось!

Вновь щелкнуло, и где-то в отдалении ровно и приглушенно загудело.

– Ну?! – воскликнул Гриша тоном победителя. – Я же говорил!

И сбежал с крыльца.

– Кажется, сделали, – заметила Агриппина. – Ура!..

Из травы перед террасой приятно зацокало и застрекотало, вверх ударила водяная струя, и пошла раскручиваться поливалка!.. Бриллиантовые брызги повисли в воздухе, и сразу запахло свежестью.

– Может, кофе сварить?

– А? – Маруся завороженно смотрела, как солнце прыгает и кувыркается в каплях.

– Или обедать?

– А?..

– Деда, ну что? Починили?

– Ты же видишь! – Крепкий, жилистый, загорелый, как астраханский рыбак, старикан в одних только вытянутых тренировочных штанах, подпоясанных солдатским ремнем, поднялся по ступеням на террасу, налил себе квасу и, не отрываясь, выпил. Полуголый Гриша тоже подошел и тоже выпил залпом.

– Реле давления, чтоб его, – сказал старикан и налил себе еще.

– Провод отгорел, – поддержал его Гриша и тоже налил. – Зачистили и прикрутили.

– Бабушка правильно говорит, что насос менять давно пора, – влезла Агриппина.

– Бабушке бы только менять! – гаркнул старикан. – А что там менять?! Еще послужит!

– Ничего не нужно менять, – опять поддержал его Гриша.

– Обедать, обедать, – приказал старикан, с наслаждением отдуваясь. – Пятый час! Граня, подавай!

– Сей момент! – отвечала красавица Граня. – Ты бы штаны поприличней надел, деда!

– А что такое? Ах да!.. – Он ни с того ни с сего поклонился Марусе. – Вы меня извините, барышня, я без галстука.

– Да ничего, – пролепетала Маруся.

– А я там в клумбе футболку забыл, – сообщил Гриша.

– Граня, майку чистую ему принеси! Он свою уделал!

– Да, сейчас, дед.

– Там, за беседкой, летний душ, – сказал профессор Астров Грише. – Ты пойди ополоснись. Вода в баке прогрелась, лучше не придумаешь! Полотенца чистые на полке, а шлепанцы можешь вон те надеть. Иди, иди! А я сейчас…

Они говорили, двигались, действовали, как будто не было ничего более естественного и правильного, чем отправлять незнакомого молодого человека в душ, потчевать обедом, выдавать ему из запасов чистую футболку!..

Гриша как ни в чем не бывало отправился в «летний душ», старикан куда-то делся, а Граня внесла тяжеленный поднос, уставленный тарелками и стаканами. Под мышкой у нее был какой-то ком.

Она поставила поднос на стол и запулила в Марусю комом:

– На, отнеси ему. Она совершенно чистая.

Маруся поймала футболку и, оглядываясь на террасу, где Агриппина, напевая, расставляла на столе тарелки и раскладывала приборы, пошла в глубину участка. Сосны здесь стояли просторно, широко, в зарослях бузины возилась и попискивала какая-то птица, и висел между деревьями полосатый гамак.

«Летний душ» оказался далеко, у самого забора. До Маруси доносились шум льющейся воды и Гришино блаженное фырканье.

– Гриш! Гриша!..

Никакого ответа, фырканье и хрюканье.

– Гриш, я тебе футболку принесла!..

Хрюканье и шум воды прекратились, отдер-нулась занавеска со слонами и жирафами, и перед Марусиным взором предстал Гриша, совершенно голый.

Несколько мгновений они молча глядели друг на друга, а потом разом завопили:

– Ты что?! Закрой занавеску!.. Я тебе футболку!.. Вон там положи!.. Я не нарочно!..

Занавеска была судорожно задернута, слоны и жирафы закрыли голого Гришу, Маруся перекинула футболку через перекладину и только тут захохотала.

– Ну, ты даешь, – говорил из-за занавески Гриша. – Я тут моюсь, ты что, не знаешь, что люди моются… без штанов?!

– Без галстука, – поправила Маруся, давясь от смеха.

– Еще смеется надо мной!

– Я не над тобой, я просто так!

– Знаю я как!..

Он выскочил из-за слонов и мгновенно намотал ей на голову мокрое полотенце.

– Так-то лучше.

Маруся сдернула полотенце, собираясь страшно отомстить, но он оказался очень близко и сразу схватил ее за плечи.

Маруся попыталась вырваться, не смогла и уставилась на него – слишком близко. Так близко в последний раз они были, когда купались в речке Северке, а с той поры никогда. Да и надобности никакой не было так… приближаться друг к другу!..

Его ладони оказались прохладными, на незагорелой коже капельки воды, и волосы мокрые. Без очков он делался слеп и теперь смотрел на нее каким-то странным, как будто несфокусированным взглядом. Он был худой, как подросток, ребра, локти, ключицы острые и угловатые, джинсы съехали на бедра.

Маруся быстро и коротко вздохнула.

Гриша продолжал молча смотреть на нее.

– Ты что? – шепотом спросила она, хотя прекрасно понимала – что. – Отпусти меня.

Он не пошевелился.

Маруся взяла его за руки, подержала их ладонями вверх и оттолкнула. Он шагнул назад.

– Что ты делаешь?

– А ты что делаешь?..

Все изменилось, подумала Маруся с внезапным ужасом, что-то теперь будет?..

Не глядя на нее, Гриша нацепил очки, потом стал надевать майку, уронил очки, они клацнули по деревянному настилу. Он нагнулся и поднял их.

Маруся собралась было взять его за плечо и еще пять минут назад обязательно взяла бы, но сию минуту, сейчас, это оказалось совершенно невозможно, нельзя. И оттого, что это было нельзя, Марусе очень захотелось к нему прикоснуться. Никогда раньше ей не хотелось его касаться!..

– Пошли, – бесцветным голосом сказал Гриша, и Маруся поплелась за ним.

– А-а, – закричали с террасы, когда они приблизились, оба тихие и как будто пришибленные. – Наконец-то!.. Щи стынут! Водка греется! За стол, за стол!

На обед подавали щавелевые щи, в огненной гуще которых проглядывала половинка сваренного вкрутую яйца и хороший кусок отварного мяса, к щам полагались ледяная сметана и щедрые ломти свежего черного хлеба, затем жаркое и, разумеется, водка в запотевшем графинчике, про которую профессор Астров сказал, что по такой жаре нехорошо, конечно, да что ж делать, коли надобно выпить за починку проклятого насоса!.. Водку разливали в крохотные замороженные стопочки.

Когда Маруся от водки отказалась, уговаривать и стыдить ее не стали, а налили ей квасу в хрустальный стакан, брызгающий синими отблесками на скатерть.

Старик-профессор, переодевшийся в широкие полотняные брюки и вольную рубаху, шумно ухаживал за гостьей, хвалил Гришу – за помощь, а внучку – за обед.

– С ее талантами, – говорил он, отставляя тарелку, – первоклассным поваром можно стать, наилучшим кулинаром, а она, здрасте-пожалуйста, на журналистику поступила! Еще по одной, под горячее? Ну, как хотите, а я выпью. Вот это, знаете, что за блюдо такое? – пристал он к Марусе, когда Агриппина сняла крышку с жаркого. – Э, милая, такое приготовить – это вам не статейку дать про представление на тиятре! – Он так и сказал «на тиятре». – Это уметь надо.

– Дед, что ты к ним привязался?!

– Это блюдо называется полоток, – продолжал профессор, не обращая на нее внимания. – Половинка птицы – впрочем, можно и целую взять – освобождается от костей, заметьте, от всех! Распластывается, отбивается, маринуется, а затем запекается в горшке в русской печи. Так я говорю, Граня?

– Все так, деда, – отвечала внучка, смеясь глазами, – только я тут ни при чем, дело именно в печи и в горшке. На плите это не приготовишь.

– А у вас что, печь в доме?

– Ну как же, молодой человек! Обязательно и непременно. Нет, отопление у нас тоже действует, и прочие достижения цивилизации наличествуют, но без печи куда же годится?.. И приготовить как следует, и погреться, когда мороз, а у нас хоть неделю в году, а морозы бывают крепкие. Да и потом!.. Зимой самовар как поставить? На улице не наставишься, теплоотдача у него чудовищная, а возле печки – пожалуйста! У нас она старинная, правильная, отдельный дымоход для самоварной трубы присутствует, все как надо. Это вам не журналистика!..

Никто не спрашивал, зачем они приехали, откуда взялись, словно все было ясно и понятно – приехали из Москвы, сообща починили «проклятый насос», пообедали на славу, так прекрасно!..

После обеда профессор пересел в плетеное кресло, Агриппина ловко и привычно подставила ему под ноги деревянную скамеечку и объявила, что чай сразу после обеда – варварство, и вообще, пирог еще «не настоялся».

– В шесть часов будем пить, – заключила она.

– Нам, наверное, ехать пора, – пробормотала Маруся.

– Как ехать? Куда ехать? Зачем ехать? – сделал страшные глаза профессор. – Как хотите, а без чаю вас не выпустим.

Гриша подсел к нему как ни в чем не бывало, и старик стал расспрашивать его о диссертации, которую тот защитил года два назад, как будто так и нужно, как будто Гриша тоже один из его любимых учеников.

Агриппина убирала со стола, и растерянная Маруся взялась ей помогать. Впрочем, особенно никакой помощи не требовалось – у профессорской внучки все горело в руках, и везде был идеальный порядок. На кухне – довольно тесной и темной, такие всегда бывают в старых домах, – никакого разгрома, никаких следов приготовления обеда из нескольких блюд, все прибрано, чисто, пахнет пирогом и кофе.

– А ты как думаешь? – весело заметила Агриппина, когда Маруся стала оглядываться по сторонам. – У наших не забалуешь!.. Дед, знаешь, строгий! Ты думаешь, он свойский – про жаркое рассуждает, водочку опрокидывает. Не-ет, он кремень, скала!.. А с бабушкой вообще лучше не связываться. Вон, укатила в Карловы Вары, а я тут – бейся по хозяйству!..

– Непохоже, что ты бьешься, – сказала Маруся с улыбкой.

Агриппина распахнула дверцу посудомоечной машины и стала по одной составлять в нее тарелки.

– Они считают, что человек должен все уметь сам. Бабушка это называет – ручками работать. Еще она говорит, что женщина должна и глину месить, и шелка носить, иначе она не женщина, а трутень. Я у нас на курсе как-то сказала, что умею печку топить, так на меня потом смотрели все как на прокаженную, представляешь?..

– Представляю, – откликнулась Маруся. Она ополаскивала под краном большую расписную супницу.

– Сейчас самое первое дело, – продолжала Агриппина, – ничего не уметь. Это очень модно. Вот если ты ничего не умеешь, значит, ты правильный человек!.. Считается, что за тебя все должна уметь прислуга, что ли!.. Не знаю, – она пожала совершенными плечами, – бабушка всю жизнь с домработницами прожила, а все умеет. Даже шапки шить! Она мне прошлой зимой просто чудную шапочку сварганила!.. Купила норку, голубую, красивую, и за один вечер изобразила шапку, знаешь, такую кругленькую, как в пятидесятых у Одри Хепберн. Ты в курсе, кто такая Одри Хепберн?

– Конечно, в курсе, – возмутилась Маруся, которую Гриша то и дело таскал в Кинотеатр повторного фильма в высотку на Котельнической.

– Вот и молодец, – похвалила Агриппина, оглядываясь, что бы еще сунуть в посудомоечную машину.

…Если бы я была такой, как она, расстраивалась Маруся, деловой, хваткой, хозяйственной и при этом прелестной, папа был бы всегда доволен. Он же вечно недоволен, я его раздражаю. Еще бы!.. Я медлительная, неловкая, фаршированный перец у меня то и дело пригорает. И еще я копуша, собираюсь долго и часто опаздываю, в облаках витаю. Как же мне стать совершенством во всех отношениях, как эта самая профессорская внучка?..

Никак. Никак не стать.

Когда они с совершенством вернулись на террасу, профессор Астров рассказывал Грише о Басалаеве, и Маруся навострила уши. Гришка молодец, она-то уж было решила, что он давно позабыл, зачем они приехали на улицу Большую Коммунистическую, разве только затем, чтобы насос чинить!

Профессор был сдержаннее внучки, о том, что Басалаев «дрянь-человек», не упоминал, но все равно выходило: Юрий Федорович – личность странная и неприятная. Зато академик Воскресенский – редкий умница и настоящий ученый.

– Альпинист, – словно стремясь добавить к нарисованной картине ярких красок, хвастливо говорил профессор про Воскресенского. – Лыжник неплохой!.. Это мы с Коганом его приохотили, доложу вам без ложной скромности. Мы в молодости отчаянные альпинисты были, и Мишку стали с собой брать, как только он в аспирантуру поступил. С тех пор и ходит в горы. Из всех нас, конечно, с Коганом никто не сравнится, но Миша мог бы и посоревноваться.

– Это тот самый Коган? – спрашивал Гриша. – Автор «Теории ламинарно-турбулентного перехода»?

– Ну, какой же еще, Григорий? Он и есть!..

Марусе очень хотелось расспросить старика про «викторианский роман» и страдалицу Марго, которую уфолог Басалаев почти уморил, но она не знала, как подступиться.

– А они с Басалаевым дружили? Я не пойму что-то.

Старик сморщился, как будто вместо водки хватил уксусу.

– Ну, в институте дружили, а потом раздру-жились.

– Почему? Во взглядах на науку не сошлись?

– Во взглядах на девушку сошлись, – буркнул Астров. И продребезжал козлиным тенором: – «А если случится, что он влюблен, а я у него на пути, уйду с дороги, таков закон, третий должен уйти».

– Дед, не пой, от твоего пения цветы вянут и собака воет.

– Ничего не понял, – признался Гриша и взглянул на Марусю.

– Юрец и Мишаня оба были влюблены в Маргариту, – снова встряла Агриппина. – Она Мишаню отвергла и вышла замуж за Юрца, а теперь кусает локти.

– Все знает, – прокомментировал внучкино выступление профессор. – Но любовный треугольник действительно возник, такой, понимаете ли, классический, и Миша должен был уступить. Он уступил, конечно, но… с Юрой они остались на ножах, мягко говоря.

Маруся заволновалась. «Викторианский роман» оказался отчасти «рыцарским» – за руку прекрасной дамы бились двое, уфолог и академик!..

– В каком смысле – на ножах? – осторожно уточнил Гриша.

Профессор махнул рукой.

– Не люблю эдаких разговоров, знаете ли, – сказал он. – Душещипательные темы мне не даются!.. Ну, Маргарита вышла за Юру. Миша пытался смириться, честно пытался, даже в Новосибирск на время уехал, в Академгородок, от греха, так сказать, подальше, но все равно ведь вернулся! Вернулся, а у Маргариты с Юрой не заладилось как-то, и Миша очень переживал, очень! Да и до сих пор переживает. Впрочем, я человек посторонний, мне со стороны трудно судить.

– Дед, что там трудного?! – Агриппина помахала растопыренной пятерней у себя перед носом. – Маргошка вот такая. Легкомысленная. Ну, была легкомысленной, так бабушка считает, а Юрец – красавец и жуир. Ну, был, был красавец и жуир!.. Песни на гитаре играл, стихи складывал, звездное небо рассматривал. А Мишаня ску-учный, как пень.

– Граня, что такое?!

– Да это чистая правда!.. Бабушка говорит, он всегда таким был. Песен никаких не знает, стихов тоже не сочиняет. Только все формулы пишет, а как напишет, сразу в горы лезет и там штурмует перевалы!.. Это он с возрастом… поживей стал, бабушка говорит, а раньше слова из него было не вытянуть. Вот Маргошка и ошиблась.

– Да вы-то откуда знаете с бабушкой твоей, ошиблась она или не ошиблась?! – взревел дед.

Агриппина подошла и чмокнула его в лысину.

– Дед, не выпучивай на меня глаза. Только ты сам знаешь, что это правда. Юрец за это лето на дачу к Маргошке ни разу не приехал, она так и сидит одна, а Мишаня про него вообще слышать не может! Говорит, что его еще в институте нужно было в горы отвести и с Эльбруса сбросить. Или с Эвереста, что ли.

– Они где-то по соседству живут, да? – тихонько спросила Маруся.

– В третьем доме, вон в конце улицы, – и Агриппина показала, в какой стороне. – У них участок даже больше нашего, представляете?.. А Юрец, скотина, собирается все у Маргошки отнять…

– Граня, – перебил ее дед как-то так, что внучка моментально умолкла.

…Значит, соображала Маруся, у академика Воскресенского был совершенно определенный мотив. Не какие-то там скопления небесных тел! Он любил эту самую Маргошку, она вышла замуж за другого, а Воскресенский все эти годы надеялся избавиться от соперника. И… вот избавился в планетарии, так получается? Именно так! Да еще стянул какое-то научное открытие! Впрочем, это тоже логично: если собираешься убить человека, чтобы присвоить его супругу, почему заодно не присвоить открытие? Какая разница, все равно убивать!

Маруся ужаснулась своим мыслям, схватила со стола стакан и жадно глотнула квасу. Собака Грольш подняла башку и уставилась на нее с подозрением, как будто поняла, о чем она подумала.

– …Юра очень быстро бросил науку, – продолжал между тем профессор Астров. – Они выпустились, если мне память не изменяет…

– В девяносто третьем, – подсказал Гриша.

– Именно так, именно так. Самый, так сказать, разгар событий!.. Не то что науки, страны не стало!.. Голодно, холодно, темно. Какая наука!.. Миша тогда почернел весь от горя! Впрочем, он молодой был, здоровый, упрямый, а сколько людей умерло!.. У нас в проходной каждую неделю некрологи висели, а в актовом зале на сцене гроб стоял! Потом, знаете, траур и снимать перестали, зачем его снимать, когда следующий покойник на подходе. – Он замолчал и молчал довольно долго. – Вот тогда Юра из науки и ушел. И осуждать его никто не имеет права! Никто – ни я, ни Миша.

– А он… осуждал? Миша? – осторожно спросила Маруся.

– Да как сказать… Понимаете, молодые люди, тогда многие из науки ушли, не один Юра!.. Кто за границу канул, кто в бизнес, кто в запой, а потом – добро пожаловать в актовый зал, там уж все приготовлено. Миша не смирился. В институт, бывало, в валенках приходил, не топили же ни шута! Над ним многие тогда смеялись – чего сидит-высиживает, лучшие годы тратит, на что?! Никому не нужны его теории, а бумагу, на которой он формулы пишет, лучше вон в туалет направить, там бумаги нету!.. А он знай себе работает. Год прошел, другой – он все сидит и пишет. И мы вокруг него, старичье сплошное. Пять лет прошло, десять – все пишет! А потом… ну, потом вдруг всполохнулись наши-то! Где самая передовая в мире наука, закричали, у нас же она самая передовая была, мы точно помним! А где она? Нету ее! Остались единицы, вроде Миши Воскресенского. Тут его подхватили, поставили институтом руководить, гранты выделили, финансирование какое-никакое наладили, молодым вспомоществование посулили. Но чтоб науку вернуть, этого всего мало, мало! Нужно научные школы возрождать, институты открывать, учить, учить, а некому учить, все перемерли! Вот Миша и старается изо всех сил, не сдается. А осуждать… осуждал Юру, скрывать не стану. Но не за то осуждал, что тот науку бросил, – ее, бедную, все тогда бросили, – а за то, что в лженауку ударился. Вот это самое грустное, молодые люди…

Гриша покивал понимающе. Профессор Астров посмотрел на него и продолжал назидательно, как на лекции:

– Когда невежественный человек всякую ахинею порет – инфернальное поле, чудодейственные чакры, астральный телекинез, инопланетные знаки, – ему простительно. Он от невежества махрового проповедует, что с него возьмешь! А образованному – нет, нельзя. Это уж такое вранье голимое получается, такой обман недостойный!.. А Юра ничем… не брезговал. Бывало, приедет, важный такой, серьезный, прямо «Победоносцев над Россией», сядет тут и рассказывает, как он в транс входит и как ему эдакое что-то мерещится, третий глаз чего-то видит, а третье ухо слышит! И все у него предсказания, знаки, расположения звезд, что ты будешь делать! Миша к нему пристал однажды, что ты, мол, городишь, мы же с тобой в институте проходили: поле бывает магнитное и электрическое, а инфернального поля никакого быть не может, разве только у литераторов. Ну, Юра его на смех поднял, сказал, что ему что-то там такое открылось, чего Мише и во сне не приснится. Мол, ограниченные умы к тонким материям невосприимчивы, а кругом сплошные чудеса, инопланетяне, энергетические потоки и целительница Джуна. В общем, разругались они в пух и прах, насилу их разняли. Юра с той поры и не приходил, по-моему.

Профессор поднялся из кресла и немного походил по террасе. Молодежь смотрела на него, ожидая продолжения, но его не последовало.

– А вы не верите, что чудеса… бывают? – решившись, тихонько спросила Маруся. – Их что, совсем не может быть?.. Никаких-никаких?..

Гриша полыхнул на нее взором, но старик – странное дело! – не рассердился.

– Чудеса, – повторил он задумчиво. – Куда же без чудес… Я, милая девочка, лешего своими глазами видел! Что вы улыбаетесь! В Тверской губернии, в самых лосиных да кабаньих местах. Пошаливает он там, леший-то. Я верю в веру. Вера горы двигает и города берет. Коли человек верит, что болезнь пройдет, так она и пройдет. Верит, что в счастии можно жизнь прожить, так и живет в счастье! Только ни при чем тут третий глаз и чакры, ни при чем решительно!

Ни при чем, подумала Маруся, а убили Юрия Федоровича!.. И еще какая-то история темная с Маргаритой, на которой покойный был женат, и академик Воскресенский тоже на нее претендовал! Кажется, Агриппина сказала, что Юрий Федорович пытался «все у нее отнять», или она не так сказала?.. И что именно уфолог Басалаев у нее отнимал?.. И отнял ли?..

В вечерней полупустой электричке – они очень долго пили чай, потом вместе с хозяевами и собакой Грольшем сходили прогуляться на озеро, старик сказал, что «за ради моциона», а потом еще ели холодную простоквашу с печеньем «Юбилейным» – Марусю моментально потянуло в сон.

…День какой чудесный!.. Столько в нем было воздуха, запахов, звуков, такие хорошие, особенные в нем были люди. Маруся думала с блаженством: чудесно, что Гриша весь день был рядом, и с ним теперь можно сколько угодно вспоминать, уточнять всякие мелочи, снова и снова возвращаться мысленно на участок на улице Большая Коммунистическая, где она провела самый лучший день в жизни!.. Ну, может, один из лучших.

…Что-то такое было в этом летнем душе, какая-то неловкость, но как раз об этом Марусе не хотелось ни вспоминать, ни думать.

– Гри-иш, – протянула она, сладко зевая и думая о том, как прекрасно жить на даче, – что, академик Воскресенский на самом деле убил Басалаева из ревности?

– Нам нужно в планетарий, – сухо сказал Гриша.

Он вообще был странный, угловатый и холодный, как сухой лед, но об этом Марусе тоже не хотелось думать. Как-нибудь потом.

– Зачем?

– Нужно, – повторил Гриша и слегка подвинулся, чтобы даже локтем не касаться Марусиного бока. – Я завтра схожу.

– Я с тобой, – моментально вызвалась она.

Гриша взглянул на нее как будто с усилием, хотел что-то сказать и не сказал. Что с ним такое?..

На работе пришлось отпрашиваться, и вышло не очень удобно. Отпускать Марусю не собирались, хотя она отпрашивалась очень редко, пару раз в год, но и эти два раза считались непростительной распущенностью.

– Если вам невмоготу работать на кафедре, – желчно сказала Марья Константиновна, – займитесь частными уроками. Там вы вольны будете назначать и отменять занятия на ваше усмотрение. А здесь государственное учреждение, милая!..

«Милая», не поднимая глаз, тихо и твердо повторила, что ей «очень надо», и Марья ее отпустила. В следующий раз ни за что не пустит!..

С Гришей они договорились встретиться возле планетария, и всю дорогу Маруся придумывала разную небывальщину: вот она вдруг становится самым лучшим преподавателем французского, и министр образования вручает ей медаль и премию в миллион рублей. Или нет, нет. Она увольняется с кафедры, поступает в самое престижное юридическое учреждение – неважно какое, – делает там карьеру, а потом ее приглашают в институт с лекцией о том, как сделать карьеру. И в зале они все, не только Марья Константиновна, но и Антон, дамы с ее кафедры и с других, а она, нарядная, веселая, далекая от них, как Полярная звезда, свободная, как яхта в изумрудных волнах южных морей, и все смотрят на нее открыв рты, а возле институтских дверей ее поджидает лимузин с шофером. Или еще так: она увольняется с кафедры и становится пресс-секретарем президента, и ее день и ночь показывают по телевизору, и во всей официальной хронике она всегда маячит за плечом у «первого лица», и у нее собственный кабинет в Кремле, и даже папа поражен такими ее жизненными достижениями и больше не называет ее кулемой.

Маруся и дальше придумывала бы, но троллейбус остановился, и она выскочила на улицу. Было так жарко, что воздух над асфальтом змеился и распадался на узкие струйки. Маруся почувствовала, как моментально взмокло между лопатками. Это уж совсем некстати – старенький сарафанчик наливался темным цветом там, где соприкасался с влажной кожей, и это было очень некрасиво, стыдно.

Вытирая салфеткой лоб, она влетела в прохладный и пустой вестибюль планетария и первым делом посмотрелась в зеркало. Ничего хорошего – красные щеки, волосы на висках подмокли, шея тоже блестит от пота. Маруся торопливо выхватила из пакетика еще одну салфетку и стала промокать шею. Хорошо, что Гриша не видит!

А где он, собственно говоря?..

Маруся выкинула в урну салфеточный ком, облизнула соленые распухшие от жары губы и огляделась.

В этот час в вестибюле не было ни души, только в кассе скучала за детективом дама неопределенного возраста. На Марусю она лишь мимолетно взглянула и опять уткнулась в растрепанную книжку. Маруся немного постояла посреди вестибюля, сделав независимое лицо.

Должно быть, нужно позвонить Грише и спросить, где он. Или выяснить у кассирши, как пройти в дирекцию. Или хотя бы сесть на лавочку – что без толку-то стоять!.. Но почему-то она стояла, не решаясь сделать что-то не то и попасть в неловкое положение. Маруся с детства боялась неловких положений, с тех самых пор, как папа накричал на нее на улице.

Неожиданно распахнулись обе створки тяжелой внутренней двери, и показались невысокий озабоченный человек с растрепанной папкой в руках, а следом за ним Гриша в скособоченных очках.

– Да это несложно, – говорил невысокий, – ничего особенного. У нас тут аншлагов как-то и не бывает. Пусть ваше руководство напишет нам рекомендацию, а вы присылайте доклад, и мы рассмотрим его, рассмотрим!.. Лучше всего, когда учебный год начнется. Лидия Петровна, – крикнул он, и кассирша, успевшая с глаз долой смахнуть детектив, поднялась в своей стеклянной будочке, – вот молодой человек ко мне в следующий раз придет, так вы пропустите его без билета, он по договоренности!..

– Пропущу, Николай Карлович.

– А сейчас давайте за мной, я вам координаты запишу.

– Гриша, – позвала растерявшаяся Маруся. – Привет.

– Привет, – как ни в чем не бывало отозвался друг детства. – Давай за нами.

Маруся ринулась «за ними», по широкой лестнице они взметнулись на второй этаж и оказались в тесном кабинете, заставленном разнообразными луноходами, телескопами, самолетами и глобусами неведомых планет. Вокруг глобусов на медных проволочках подрагивали спутники.

– Это Марс, это Сатурн, – сказал невысокий, кивнув на глобусы. – Хотите холодной воды?

– Очень, – вырвалось у Маруси.

Он достал из холодильника нарзан и разлил в три стакана. Все залпом выпили.

– Жарища, – сказал невысокий. – Все мои дамочки по домам попрятались, изнемогают. Бухгалтерия в полном составе слегла. Секретаря нету! – Он налил себе еще и спросил у Гриши: – Значит, лекция о небесной механике и, собственно, о Кеплере. Ученое звание есть у вас?..

– Кандидат физико-математических наук.

– Подходит, подходит. Где-то у меня тут визитки были… – Он безнадежно порылся на заваленном бумагами столе. – Нет, давайте я лучше так запишу. Вы позвоните, мы договоримся, доклад пришлете, я посмотрю. А слайды у вас свои?

– Конечно, – не задумываясь, ответил Гриша. Маруся смотрела на него во все глаза. – Я тут у вас часто бываю. С детства планетарий люблю, а после ремонта вообще замечательно стало.

– Знали бы вы, как он мне дался, ремонт этот!..

– Могу себе представить, – живо отозвался Гриша.

Директор махнул рукой:

– Да не можете вы представить! Мы же учреждение культуры, коммерции никакой. Бывает раз в году, когда зал арендуют сторонние организации, чтоб у нас тут фильм показать или доклад сделать, вот и весь доход. И сто раз подумаешь, прежде чем согласишься! Иногда такое покажут, хоть святых выноси! А у нас тут публика приличная, дети с родителями, учителя. Они потом жалуются, письма пишут, а что мы можем-то! Совсем без копейки сидеть, лапу сосать?

– Да, – согласился Гриша и посмотрел на Марусю, – мы как раз были, когда… когда про инопланетные цивилизации фильм показывали. Про нашествие из космоса.

Директор покивал горестно:

– Вот-вот. Такой скандалище!.. И человек этот у нас скончался. Позвольте, – вдруг сказал он громко, – я вас только сейчас узнал! Вон девушку! Это же вы его… как бы это… обнаружили?! Нас вместе опрашивали!

– Я, – призналась Марина и решилась: – А отчего он скончался, вы не знаете?

– «Скорая» сказала, от сердечного приступа. Жара жуткая стоит! Да и перенервничал, видимо. Он же так наскандалил, покойник-то! У нас бывают сумасшедшие, но тихие, буйных нет.

– Я потому и хотел договориться про лекцию, – вступил Гриша очень убедительно, – что фильм этот мне показался уж слишком… фантастическим, понимаете? Мне кажется, Кеплер как-то более уместен, особенно в планетарии, если рассказать не скучно.

– Да в том-то и дело, что – скучно! – Директор распахнул папку, взял ее обеими руками и потряс перед Гришей. – Все любят сенсации! Всем подавай жареное, соленое, острое!.. А где я это возьму?! У меня все больше чертежи да расчеты, вторая космическая, третья космическая!..

– Скорости, – пояснил Гриша Марусе.

– Вот именно! И приходится соглашаться, когда предлагают почти Голливуд: Землю вот-вот захватят пришельцы! Вы обратили внимание, зал-то полный был!.. Всем интересно про пришельцев! А про Кеплера – никому.

– Мы постараемся, чтобы тоже интересно было.

– Ну, Бог в помощь.

– Николай Карлович, – начал Гриша, – а у вас есть копия этого фильма? Про инопланетян? Я бы посмотрел, как он сделан, он мне показался очень профессиональным. Чтоб так же сделать про Кеплера или про Ломоносова.

– Вы не сделаете, – буркнул директор и опять стал копаться на столе, – уж поверьте. Я так насобачился, все понимаю! Этот фильм дорогой, не за три копейки снят и не на коленке смонтирован! У нас планетарии и библиотеки нынче все бедные, а уфологические организации и астрологические школы все богатые… И фильм этот про нашествие…

– Вот-вот, откуда он взялся?

– Сам академик Воскресенский хлопотал, – сказал директор с некоторой гордостью, – звонили из его приемной, соединяли! А потом человек от него приехал, привез фильм. И аренду зала они заранее оплатили, никаких там тридцати банковских дней после подписания договора! А где тридцать дней, там и три месяца, мы эти штуки знаем. И они на сборы от продажи билетов не претендовали! Все в нашу кассу пошло.

Он вытащил из-под бумаг пластмассовую штуку и протянул Грише:

– Вот на флешке фильм, молодой человек. Хотите изучить, изучайте! У меня в компьютере копия есть.

– Спасибо. А можно, – вдруг спросил Гриша, и лицо у него посветлело, – мы зайдем в зал, где звездное небо?.. Или сейчас нельзя?

– Можно, – разрешил директор и улыбнулся. – Конечно, можно.

– Гриш, – сказала Маруся, когда из прохлады звездного неба они вышли на улицу, залитую до краев жарой и солнцем, – все сходится на Воскресенском. Опять!..

Гриша молчал, и его молчание Марусю задело. Если ему нравится корчить из себя ученого мужа, пусть корчит, только она ни при чем! Она знает его с рождения, и он вовсе не так умен, как хочет казаться.

– Гриша! Ты меня слышишь?

– Давай в кафе посидим, – вдруг предложил он. – Или тебе на работу надо возвращаться?..

Маруся выразила немедленную готовность идти в кафе и уверила Гришу, что на работу ей не нужно, зачем?! Ей еще когда хотелось «выпить кофе» в каком-нибудь прекрасном и непременно «уютном» месте и съесть салат «Цезарь», или цыпленка с горкой дикого риса, или еще чего-нибудь эдакого, очень красивого, что можно сфотографировать и выложить в Инстаграм, чтоб все на свете увидели, как Маруся шикарно проводит время!..

И они стали искать кафе. Марусе мечталось, чтоб кругом были цветы и непременно белые полотняные диваны, а таких не попадалось. Гриша покорно тащился за ней от заведения к заведению и только время от времени осведомлялся, что именно они ищут. Маруся отвечала, что здесь ей не нравится и на той стороне тоже не нравится, нужно непременно дойти до угла.

Так они таскались довольно долго, совсем изнемогли от жары, и в конце концов Гриша чуть не силой втолкнул Марусю в стеклянные двери, за которыми цвели диковинные растения и стояли деревянные столы. Заведение называлось «Хлеб и вино» и, по всей видимости, было из модных, потому что все столики оказались заняты – это в середине дня!..

– Но, если вы подождете минут пятнадцать за стойкой, – объявила прекрасная девушка-распорядитель, – мы вас посадим.

Гриша с Марусей переглянулись – возвращаться в уличное пекло у них не было сил, словно они оба весь день ворочали мешки.

– Значит, так, – сказал Гриша, когда они взгромоздились на высокие табуреты и бармен подал им меню. Маруся одернула проклятый сарафан. – Смотри. Уфолог Басалаев совершает некое сенсационное открытие, так?

Маруся кивнула и покосилась на бармена. Она была уверена, что бармен презирает ее вместе с дурацким сарафаном. Уже целую минуту презирает!..

– Академик Воскресенский, его давний приятель-неприятель, узнает об открытии, является к Басалаеву на Петровку, дает ему в пятак, отнимает открытие, быстро делает фильм, быстро показывает его в планетарии, и Басалаев быстро умирает от горя.

– Выходит какая-то чушь, – сказала Маруся, позабыв о бармене.

– Ну конечно!..

– Но, с другой стороны, – подумав, начала Маруся, – может, и не чушь! Воскресенский же был влюблен в жену этого Юрца!

– И что из этого?

– А то, что он всю жизнь мечтал от Басалаева избавиться! Ну что ты морщишься?! Так сказал профессор Астров.

– Ничего такого он не говорил! – возразил Гриша с досадой. – Он говорил, что Воскресенский старался с Басалаевым не видеться и не разговаривать! И это похоже на правду. Что ты будешь?

– Капучино, – сказала Маруся, моргнув. – И еще… мохито.

– Два мохито и капучино, – велел Гриша бармену. Он совершенно не обращал внимания на то, что бармен презирает его и Марусю с ее дурацким сарафаном. – Во всей этой истории очень много странного и непонятного. Самое непонятное – откуда деньги. И что это за деньги? То есть какие это деньги?

Маруся посмотрела на Гришу, сняла у него с носа очки, достала салфетку и стала протирать захватанные стекла.

– Откуда деньги, что за деньги, какие деньги, – повторила она. – Гриш, о чем ты говоришь?! Деньги, деньги!..

– Да. – Он стал загибать длинные пальцы. У него были очень красивые пальцы. – Офис на Петровке – это деньги несметные. Снять фильм и смонтировать его – опять деньги. Арендовать для показа зал – снова деньги.

– Но это… разные деньги, – сказала Маруся и вернула ему очки. – Офис на Петровке оплачивает уфологическая организация, а у нее, может, какие-нибудь спонсоры богатые! Фильм и зал оплачивал Воскресенский, а про его деньги мы вообще ничего не знаем.

– Не знаем, – согласился Гриша и задумчиво отхлебнул из выставленного перед ним высокого запотевшего стакана. – А супруга этого Басалаева, как ее?..

– Маргошка, – подсказала Маруся. – То есть Маргарита.

– …У которой он собирался все отнять или уже отнял. Все – это что? Опять деньги? И как Басалаев попал на фильм? Или его специально пригласил садист Воскресенский с целью уморить?

– Вот ты смеешься, – сказала Маруся, – а может, все так и было! Он же на самом деле умер!

– Вот именно. Он страшно разволновался и умер. И мы даже не знаем от чего. Сердце не выдержало. Или, может, от чего другого!..

Гриша подтянул с пола рюкзак и стал в нем копаться – Маруся терпеть не могла эту его привычку! Она даже на бармена опять посмотрела, уверенная, что теперь-то он станет презирать их в десять раз интенсивней. Но бармен не презирал, а смотрел вовсе в другую сторону, занятый своими делами.

Гриша выудил из рюкзака потертую записную книжку, отлистал на чистую страницу, поставил цифру 1 и коряво вывел: «Воскресенский», потом отчеркнул, поставил цифру 2 и написал: «Маргарита». И вопросительно посмотрел на Марусю.

– Деньги, – подсказала она. – Тебя интересовало, откуда деньги!

Гриша написал: «Откуда деньги».

– Хорошо бы свидетелей разыскать, – Маруся притянула к себе книжицу и написала каллиграфическим почерком: «Свидетели».

– Это какие же?

– Может, в планетарии кто-то видел, как умер Юрий Федорович. Ну, случайно!.. Может, мимо проходил или из дверей подглядывал. Там с одной стороны туалеты, а с другой – дверь, и написано: «Только для персонала». Ты не обратил внимания?

Гриша покачал головой: не обратил.

– Про свидетелей не очень понятно, – задумчиво проговорил он, – а вот узнать, как Басалаев попал в планетарий, хорошо бы. Спросить об этом мы можем только Игната… как его?

– Васильченко, – подсказала Маруся.

– …А он вряд ли с нами будет откровенничать. – Из ее чашки Гриша отхлебнул капучино. На верхней губе у него остались молочные усы. – Он отчего-то нас невзлюбил.

– Это он вас невзлюбил, – поправила Маруся. – Вы недостаточно восторгов выразили по поводу теорий великого Юрия Федоровича.

– Если Игнат его привел, тогда выходит, он знал, что фильм Воскресенского по мотивам открытий Басалаева будут показывать именно в этот день? Или это случайное совпадение?..

Гриша еще отхлебнул и задумался, уставившись в записную книжку.

А Маруся посмотрела по сторонам. Хоть она и чувствовала себя «леди-детектив», как выразился Антон, в данный момент ей больше хотелось прохладной ресторанной праздности, чем углубленных раздумий! Вон за столиком щебечут две красотки, похожие на профессорскую внучку Агриппину, тоже совершенства во всех отношениях. А чуть подальше парочка, и у них, видимо, первое свидание. Девушка рдеет и кокетничает, а молодой человек не отводит от нее восторженного взора, и на столе у них маленький букетик свежих мелких розочек.

Марусе очень захотелось оказаться на месте этой девушки, и чтобы перед ней на столе тоже стоял букетик розочек, и молодой человек не отводил бы от нее глаз!

Тут Гриша локтем толкнул ее в бок, довольно ощутимо.

– Куда ты смотришь?

– Никуда.

– И все-таки нужно искать деньги, Маруська!.. Чем больше я думаю, тем меньше понимаю. На первый взгляд дело яйца выеденного не стоит, а на самом деле…

– Гриш, – сказала Маруся тонким голоском, – купи мне розочек.

– Чего тебе купить?!

– Ничего.

– Нет, я не понял просто.

– Вот именно, – буркнула Маруся. Вздохнула, навсегда прощаясь с мечтами о розочках и горящих взорах, и допила остывший кофе.

…Что-то такое ей показалось в Малаховке, на улице Большая Коммунистическая, возле летнего душа со слонами на занавеске. Что-то тогда изменилось, или ей почудилось…

Все это ерунда. Ничего не изменилось. Никаких розочек нет и не предвидится. Только слоны с их слоновьей неуклюжестью и отсутствием понимания!

В это время девушка-распорядитель пригласила их за столик, и, слезая с высокой барной табуретки, Гриша заключил:

– Значит, так. Ты придумываешь, как подъ-ехать к этой Маргошке, то есть Маргарите. А я смотрю фильм с пристрастием. Может, что-то станет понятно.

– Что именно ты собираешься увидеть в этом фильме, Гриш? – спросила Маруся, усаживаясь у окошка.

Он опять полез в рюкзак и стал там копаться – что за привычка!..

– Я пока не знаю, но мне кажется, самое главное – титры.

Маруся вытаращила глаза. Он передразнил ее.

– А что, если Басалаева на самом деле убил Воскресенский? Ведь так бывает!.. С академиком нам точно не справиться.

– Там посмотрим, – задумчиво протянул Гриша. – Хотя…

– Что?

– Если убил Воскресенский, и мы это точно установим, нам с тобой придется завербоваться на Север в геологическую партию и провести там лет пять-шесть.

Маруся посмотрела на него, пытаясь определить, шутит он или не шутит, но так и не определила.

…Вечером после просмотра «Криминальных новостей» и проверки тетрадей – у Маруси было полно учеников, родители коих пребывали в уверенности: «занятия языком должны идти непрерывно», – обнаружилось, что отец позабыл вытащить вещи из стиральной машины. Ничего страшного, но и хорошего мало – вещи целый день пролежали внутри барабана огромным мокрым комом, теперь их не отгладишь. Отец, когда чувствовал себя виноватым, непременно начинал кричать на Марусю и на этот раз тоже накричал – за то, что должен заниматься «бабскими делами», а ему совершенно не до того.

– Да ладно тебе, пап, – успокаивающе сказала Маруся, развешивая сморщенные залежавшиеся тряпки. – Ничего, я отглажу.

– Вот и занималась бы домом как следует, а то шастает неизвестно где с утра до ночи!..

Все это было настолько несправедливо и обидно, что Маруся не сдержалась и спросила, принимал ли он таблетки. Вопрос про таблетки всегда окончательно выводил отца из себя – он считал, будто лекарства принимают только инвалиды и старики, а ему никаких лекарств не требуется, и тут уж они поругались как следует, так что Сергей Витальевич ушел в свою комнату и хлопнул дверью.

А Маруся под плохое настроение решила «переехать в другую сумку». У нее было три сумки – летняя, зимняя и «для учеников». Несмотря на то что лето было в разгаре, она по-прежнему ходила с «зимней», все не хватало времени переложить барахлишко в «летнюю». Да в нее и не влезало ничего, она была маленькая, легкомысленная.

Начав «переезд», Маруся первым делом обнаружила в карманчике совершенно незнакомую флешку, покрутила ее туда-сюда, пытаясь вспомнить, откуда она взялась и что на ней может быть, так и не вспомнила и сунула ее в гнездо ноутбука.

Названия файлов ей ничего не сказали, и она открыла самый большой.

На экране закрутились какие-то спирали, зазвучала музыка, как будто когда-то слышанная, Маруся коленями стала на табуретку, пристроила подбородок на ладони и уставилась в экран.

– Приходилось ли вам, – выговорил отчетливый дикторский голос из динамика, – подняв глаза к небу, увидеть не бесконечно-холодное спокойствие космоса, а нечто странное? Необъяснимое? Ужасное, но, быть может, ожидаемое?..

Маруся выпрямилась.

– …Фотография была получена группой уфологов несколько дней назад. Неоспоримое доказательство существования высокоразвитой инопланетной расы.

Так это же тот самый фильм!.. Должно быть, Гриша ошибочно сунул флешку директора планетария ей в сумку! Вечно он таскает ее сумку!..

Не отрываясь от экрана, она налила себе остывшего чаю и пристроилась смотреть.

Фильм был довольно длинный – все же они много пропустили! – и очень красивый. И убедительный, вот в чем дело! С каждой минутой Маруся все тверже верила, что нашествие началось и цивилизации вот-вот наступит конец. Возможно, прямо сейчас!

На звуки зловещей и странно притягательной музыки из комнаты вышел отец.

– Это что такое показывают?

Маруся от него отмахнулась. Он подтащил стул, уселся рядом и тоже стал смотреть. Через некоторое время засопел носом, и Маруся налила ему холодного чаю.

Так они досмотрели до конца.

– Где ты это взяла? – спросил отец, когда на экране все замерло.

– В планетарии, – буркнула Маруся. – Помнишь, мы с Гришей туда ходили? Но до конца не досмотрели. И вот…

– Выходит, человечество обречено? – уточнил Сергей Витальевич.

Маруся вздохнула.

– Выходит, на нас надвигается отряд при-шельцев?

Маруся опять вздохнула и подумала про старую липу во дворе, про собаку Грольша, про бидон с малиной, про запах травы и смолы.

– Ты, дочка, – вдруг сказал отец, – не всякому слову верь. Даже если сказано оно уверенно, да еще картинки к нему прилагаются! Мало ли кто чего скажет, всему верить, что ли?.. Это же научная фантастика, как я понимаю!

– Да в том-то и дело, что никакая не фантастика, а целое исследование, пап! И его… умные люди проводили.

– Ну-ка, давай посмотрим, что за люди, – предложил он. – Как это делается в компьютерах ваших, я не знаю!

– Что делается?

– Ну, отмотай обратно, где титры. Там наверняка указаны создатели фильма, или как они называются…

Маруся уставилась на отца. Господи помилуй! Гриша ведь тоже собирался изучать титры, а она тогда ничего не поняла!

Маруся пощелкала «мышью», вернула титры, которые летели с поразительной быстротой, и они с отцом уставились в экран. Маруся то и дело останавливала картинку. Буквы застревали самым причудливым образом.

– Во, во, во, стой! – закричал Сергей Витальевич и стал тыкать в экран толстым пальцем. – Вот, сказано: «Произведено AGP-продакшн»! Должно быть, иностранцы какие-то.

– Да какие иностранцы, пап! Сейчас все студии называются на иностранный манер! А ты что думал? «Русский сарафан», что ли?

– Так вот у них и надо спросить, что за фильм. Документальный или, может, художественный, и вся недолга! Сначала спроси, а потом отчаивайся! Слышишь, дочка?..

Маруся кивнула.

…Ну конечно! Конечно, нужно спросить! И все станет ясно. Может, не то, что имел в виду отец, но многое…

Под вечер Гриша уже точно знал: случилось нечто страшное.

Настолько страшное, что у него немного тряслись руки, когда он набирал номер Марусиного отца.

– Сергей Витальевич, – сказал он сухо, когда ему ответили. – Вы не знаете, где Маруся? Что-то я весь день…

– Сам бы хотел знать, где эта твоя Маруся, – загремело в трубке. – Утром усвистала, и нету ее!.. И телефон не берет!

Гриша коротко и быстро вздохнул.

– Тетеха, – продолжали бушевать в телефоне, – то сидит дома, не выгонишь ее, то пропала!.. Я уж все белье перегладил и перцы поставил тушить, а ее все нет и нет!.. И телефон этот! Зачем он нужен, если она его все равно не берет?!

– А… куда она собиралась поехать, вы не знаете?

– Да никуда не собиралась! Я думал, ты с ней гуляешь, а ты…

– Да, – согласился Гриша ледяным тоном. Ему было страшно. – Я не знаю, где она. И все же, что Маруся собиралась делать?

– Да чего она каждый день делает?! Ничего не делает! Ну, звонить собиралась на студию эту, но это разве дело, это так, фанаберии какие-то и ерундистика сплошная, бабские страхи!

– Подождите, на какую студию звонить?!

– Да такую! Какое-то кино мы с ней вчера вечером глядели в этом ее компьютере про инопланетное нашествие. И она… короче, чего-то она заволновалась, словно перепугалась. Я ей говорю – все вы, бабы, дуры. Ну, какое такое нашествие!.. Ты погляди, говорю, чего там сказано, кто его снимал, кино это, да и спроси, может, это фантастика научная! Сейчас ведь какой только ахинеи не показывают! Раньше-то хоть Гостелерадио было, цензура, можно жалобу написать, а сейчас? Кому писать-то!..

– Подождите! – крикнул Гриша. – При чем тут цензура? Она собиралась туда поехать?! Одна?!

– Куда поехать? – рявкнул Марусин отец, и Гриша вдруг понял, что он рявкает именно от страха, ему тоже страшно за дочь, которая пропала. – Там телефон был указан и вроде адрес. Я ей и говорю: ты сначала узнай, что это за кино такое, а уж потом пугайся!.. А она, видишь, с утра телефон не берет!..

– Так, – сказал Гриша. – Я понял.

На самом деле он ничего не понял! Он целый день ей звонит, а она целый день не отвечает!..

Он позвонил раз, Маруся не взяла трубку, и он быстро позабыл, что она не взяла.

После обеда позвонил еще, и она опять не взяла. Он немного удивился, но у него было много работы, и он опять отвлекся. Потом вспомнил и опять позвонил. А потом еще раз.

А потом он уже не мог остановиться.

Гриша знал, что нужно перестать звонить, и не мог. Нажимая кнопку, он надеялся, что вот на этот раз точно услышит ее немного растянутое на французский манер «Алло», но слышал только, что «аппарат абонента выключен»!

Так никогда не было – чтобы он звонил, а Маруся не отвечала. Так не было и не могло быть, и он очень испугался.

– Вы вместе смотрели фильм? – спросил Гриша у ее отца. – Я сейчас подъеду и погляжу в компьютере телефон, по которому она собиралась звонить.

– Так мы смотрели фильм с какой-то штуки! Шут ее знает! Она сказала, что это твоя.

– С флешки. Но это неважно. Я… знаю, как посмотреть.

И он помчался домой к Марусе. По проспекту он бежал изо всех сил – ему казалось очень важным как можно быстрее найти телефон и адрес студии, как будто конец мира приближался неумолимо, и нашествие вот-вот должно было начаться, и нужно спасти Марусю.

Сергей Витальевич открыл дверь, как только лифт остановился, – как будто дежурил. А может, и дежурил!

– Вот что за девка, а? – заговорил он с ходу. – Вот как с ней быть? То сидит дома, калачом не выманишь, то вдруг на тебе, пропала! Никакой дисциплины, одна расхлябанность!

– Где ее ноутбук?

– Да вон, провались он к чертовой матери!..

Тут Гриша вдруг сообразил, что фильм вполне можно было поискать в Сети – наверняка он там есть – или позвонить директору планетария, чтобы тот скинул нужный файл, и вовсе не стоило нестись через полгорода к Марусиному ноутбуку!.. Но от страха за нее он плохо соображал.

В знакомой кухне сильно пахло фаршированным перцем и было очень жарко. Гриша кинул на пол рюкзак и открыл компьютер.

Сергей Витальевич сопел у него за спиной и подсовывался все ближе, и Гриша дергал плечом и двигал стулом.

Разумеется, Маруся сохранила файл – и адрес, и телефон конторы под названием «AGP-продакшн» Гриша нашел очень быстро. И сразу стал звонить.

Телефон уныло гудел, трубку никто не брал.

– Я поеду, Сергей Витальевич, – сказал Гриша. Скриншот с адресом и телефоном он отправил себе на почту. – Как только узнаю, где она, сразу вам позвоню.

– Я с тобой, – мрачно заявил тот.

Этого Гриша не ожидал. Ему некогда было объясняться, и он замотал головой, замычал что-то, махнул рукой и выскочил за дверь.

– Стой, я сказал, с тобой поеду!

– Я позвоню! – с лестницы крикнул Гриша.

Контора располагалась неблизко, и он всю дорогу туда звонил, совершенно безрезультатно, и еще Марусе звонил, и ее отцу тоже позвонил – чтобы тот слишком уж не волновался.

Троллейбус остановился возле автомойки, Гриша выскочил, глядя в навигатор, и побежал. Вокруг были какие-то гаражи, сараи, старые здания красного кирпича. В мастерских, стоявших с распахнутыми воротами, голые до пояса иностранные рабочие перекликались гортанными голосами и поливали из шлангов асфальт – от жары.

Навигатор привел Гришу к двухэтажному кирпичному зданию с оббитым крыльцом и заржавленным козырьком над ним. Должно быть, в стародавние времена здесь помещался какой-нибудь фабричный управляющий. Домофон, прикрученный к красным доисторическим кирпичам, однако, был вызывающе новый.

Гриша взбежал на ступеньки, нажал на кнопку, и тут прямо за ним затормозила машина. Он непроизвольно оглянулся.

Из пыльного джипа выпрыгнул здоровенный парень в камуфляжных штанах и черной футболке. Темные очки, наоборот зацепленные за уши, прыгали на загорелой бычьей шее.

– Давай! – заорал он на кого-то, кто остался в машине. – Вылазь! Чего ты копаешься!..

Открылась дверь, и Гриша понял, что бандит орал на его Марусю.

Именно она сидела в машине.

С самого утра Маруся отправилась «на дело». Найти студию оказалось не так-то просто, но она все же нашла, хотя пришлось несколько раз спрашивать каких-то подозрительных типов, где находится улица такая-то.

У двери с табличкой «AGP-продакшн» она помедлила и на всякий случай достала из сумки флешку с фильмом. Ну, чтобы сразу объяснить, зачем она пришла, если понадобится.

Да и неизвестно, пустят ли ее!..

Маруся потянула за ручку, дверь открылась, обнаружилась большая комната, в которой царил ужасающий беспорядок, такой, что Маруся некоторое время помедлила, не решаясь войти, а потом все же шагнула вперед и громким тонким голосом сказала:

– Здравствуйте!.. Можно войти?

Никто не отозвался.

Стены были сплошь заставлены железными шкафами с каким-то оборудованием. Там что-то мигало и гудело, как будто заряжались аккумуляторы. Прямо перед входом стоял огромный стеллаж, забитый старинными пластмассовыми кассетами и дисками, к стеллажу был прислонен штатив. Маруся осторожно заглянула за стеллаж. Стены там были заклеены объявлениями непонятного содержания. Наклоняя голову туда-сюда – объявления висели криво, – Маруся прочитала: «На сервер слил, проверку запилил, на карте убил»; «Мастер монтажей, на ночь выключай кондей!»; «Нормированный рабочий день? Не, не слышал!»; «Лучше сразу Алене!».

Маруся флешкой почесала голову там, где волосы были стянуты в хвост.

Из-за ширмы громко и фальшиво пели:

– Ю май харт, ю май сол!

Внезапно распахнулась еще одна дверь в самом углу помещения, и вышел человек.

– …Вот сама с ним и разбирайся. Камеру не дам, – говорил он в телефон, – все, покедос.

– Здравствуйте, – сказала Маруся.

– И ты бывай здорова, – ответил человек мрачно.

В гигантские сумки, вытащенные из-за стеллажа, он стал очень ловко складывать аппаратуру и световые приборы. Из какого-то ящика ему под ноги вывалился огромный клубок кабелей, ножки от штатива и еще какая-то ерунда.

– Да где же!.. – со злостью выговорил человек.

– Меня зовут Марина, – начала Маруся. – Я хотела спросить про фильм… Я в планетарии видела кино, и там в титрах написано, что его сделала студия «AGP-продакшн»…

– Неплохецкий фильмец, да? – спросил незнакомец. И закричал ни с того ни с сего: – Ильяс! Ильяс!

Из-за ширмы в кресле на колесиках выехал еще один мужик, помладше и в очках.

– Чего тебе?

– Где зум?

Ильяс, ни слова не говоря, уехал обратно за ширму, и через секунду оттуда верхом вылетела какая-то пластмассовая коробка.

Второй ловко ее поймал.

– Ты че, дебил, зумом кидаться?! Он таких бабок стоит! Все, я ушел.

– Бывай, – сказали из-за ширмы.

Тут первый вдруг увидел Марусю с ее флешкой и страшно удивился:

– А ты чего здесь делаешь? Шпионишь?! Пошли, ну!..

И довольно ощутимо толкнул Марусю в плечо. Она покачнулась.

– Так, эта тяжелая, эта тоже… Неси штатив, он легкий! Ну, давай, давай, кому говорю! Бери штатив, и пошли!

Маруся, как под гипнозом, обеими руками взяла треногу, оказавшуюся никакой не легкой, и прижала ее к себе.

– Шевели булками, опаздываем!

– Я хотела про фильм спросить, – пробормотала Маруся.

– В машине спросишь! Давай, давай, не стой под стрелой, голову оторвет!..

Маруся поняла, что влипла.

Сейчас самое время кинуть этот самый штатив так, чтобы неизвестный о него споткнулся, а еще лучше упал бы, и броситься бежать. Есть шанс спастись.

Но Марусе не хотелось… спасаться. Ей хотелось, чтобы получилось приключение – настоящее приключение от начала и до конца. Должно быть, это неразумно и опасно, и отец после такого три года не выпустит ее из дому даже с Гришей, но… приключения очень хотелось.

Да и парень, тащивший пудовые сумищи, казался ей симпатичным. И тот, в очках, за ширмой, тоже ничего. Немного похож на Гришу…

Покидав баулы в старый запыленный внедорожник, парень забрал у Маруси штатив, пристроил его на заднее сиденье и велел:

– Полезай. Ты ведь Саша, да?

Маруся забралась на переднее сиденье, он плюхнулся с другой стороны, и машина тронулась.

– Я не Саша, – сказала Маруся.

– Тогда, выходит, Маша. Они обещали прислать Сашу или Машу.

– Я Марина.

– Ну и чего?

Маруся вдруг развеселилась:

– Ничего. Просто я не Саша и не Маша. Я Марина!

– Ну какая разница, – заключил парень. – А я Грек, ты знаешь. Ты же знаешь?

Маруся отрицательно помотала головой.

– Андрей Греков, режиссер. Этот фильмец про инопланетян мы с Ильясом на пару сляпали. Только не зови меня Андрюхой, ладно?

Маруся сказала, что Андрюхой не станет его звать.

– Правда, клевый фильмец вышел?

– Очень страшный, – призналась Маруся.

– Мам, так на это и весь расчет! – вскричал Андрей Греков по прозвищу Грек. – Пугануть честных обывателей скорым концом света! Эх, родись я в Голливуде, я бы их еще не так пуганул-то!

– Кого? – зачем-то спросила Маруся.

– Обывателей, мам, – охотно пояснил Грек. – А ты хороший корреспондент или так себе, девочка-припевочка-юбочка-с-косой?

Маруся пожала плечами. Она ведь и вовсе никакой не корреспондент! Но, если сказать ему об этом, он моментально высадит ее из машины, и все приключение закончится. Да и не удастся ничего узнать!..

Тут она вдруг сообразила, что не помнит точно, что именно хотела узнавать.

– Чего-то ты тихая какая-то. А они обещали боевую прислать. Слышь, мам, ты боевая?

– Так себе, – призналась Маруся.

– Вот я знал, – расстроился Грек. – Так и знал, что надуют, паразиты! Хотя… с другой стороны… хорошие корреспонденты всем нужны, хорошие все заняты. Вот и присылают кого не жалко.

– А вдруг я суперкорреспондент? – оскорбилась Маруся.

– Не похожа, – сказал Грек и посигналил кому-то. – Которые супер, они все разбитные! А ты… смирная. Монашеского звания не имеешь, мам?

– Почему ты все время называешь меня «мама»?

Он удивился:

– Не знаю. У нас так все друг к другу обращаются – мам, пап. Смешно. Или чего? Не смешно?

– Расскажи мне про фильм, – попросила Маруся. – Откуда он взялся?

– Фильм откуда взялся?! Так говорю же, мы его с Ильясом забубенили. Приезжал к нам кадр, дней… десять назад. Или недели две. Надо у Ильяса спросить, я такие вещи плохо запоминаю. Отвалил бабла вагон и маленькую тележку – сразу, заметь!.. Никаких там тридцать процентов до, остальное после. Сразу и отвалил! Клевый чувак, все бы заказчики так отваливали! Заказал кино собрать про НЛО вокруг какой-то фотки. Фотку тоже при-тырил.

– Подожди, что значит – вокруг?

– Мам, ну, ты чего, первый день замужем, что ли?! Ну, как такое кино собирают? Вот тебе… не знаю… медвежонок Миша. Производится на такой-то фабрике. Надо пострашнее чего-нибудь подпустить! Ну, мы показываем медвежонка раз двадцать за фильм или, может, сорок. А вокруг всякую дребедень ставим из архивов – фабрику игрушек, краска льется, испарения испаряются, синтетика атмосферу отравляет, засорение водоемов, загрязнение атмосферы, Гольфстрим вот-вот остановится! Получается, что детские игрушки не просто вредны, а опасны для жизни. Все. Привет.

– Подожди, то есть это вранье все?!

– Не, мам, это суровая правда жизни, называется работа под заказ. А игрушки как были, так и остались, может, полезные, а может, вредные, мы не знаем. Нам главное – заказ выполнить.

– А… текст? – спросила Маруся и взялась за голову, чтобы лучше думалось. – Приходилось ли вам, подняв глаза к небу, увидеть не бесконечно холодное спокойствие космоса, а нечто странное? Необъяснимое? Ужасное, но, быть может, ожидаемое?..

– О, наизусть запомнила! Молодец! Текст заказчик дал, конечно! Мы только видео собрали, говорю же!..

– А как он выглядел, заказчик этот?

– Да зачем тебе, мам?! Бабла хочешь срубить?

– Затем, что из-за этого вашего вранья человек умер, – сказала Маруся. – Он фильм посмотрел и умер.

Грек сбоку покосился на нее:

– Со страху, что ли?..

– Я пока не знаю.

– Дела, – помолчав, сказал гениальный режиссер. – Делишки.

Маруся смотрела в окно.

– То есть ты ни фига не корреспондент, да? Пропала съемочка моя, правильно я понимаю?

– Нет, не корреспондент. Но я тебе помогу, если ты мне тоже поможешь.

– Да о чем спич, мам? Помогу, ясный хобот. Только чем помочь-то?

– Во-первых, ты мне все расскажешь про фильм и про человека, который его заказал.

– Раз плюнуть.

– Во-вторых, покажешь, что делают корреспонденты, и я все сделаю.

– Вот ты молодец, мам! – возликовал Грек. – Вот это я понимаю! Значит, тогда сначала отснимем, а то там все разбегутся, а потом я тебе подробно все растолкую. Как по-писаному. Даже покажу кой-чего. У нас там запись одна есть, если Ильяс не потер, конечно. А тот человек точно из-за фильма помер или, может, сам по себе взял, да и… того?

– Я не знаю, – сказала Маруся. – Я пытаюсь разобраться.

– А ты чего, полицейский инспектор?

– Я преподаю французский язык.

– Иди ты! – удивился Грек. – Слушай, переведи: «Эта девушка прекрасна и умна»!

– Если будешь приставать, я с тобой никуда не поеду.

– Боже сохрани, – перепугался Грек, – разве я пристаю?! Лучше тогда переведи: «Девушка, который год вы замужем за этим недоумком? Куда смотрели ваши маман и папа́?»

Маруся выпрямила спину и посмотрела на него, Грек быстро повторил:

– Не буду, не буду…

Гриша сбежал с крыльца, перехватывая рюкзак так, чтобы удобнее было ударить.

– Марина?

Она уже выбралась на тротуар и теперь тащила из джипа какую-то сложенную треногу.

И оглянулась.

И просияла.

– Гриш, привет! Откуда ты здесь взялся?!

– У тебя не отвечает телефон, – очень медленно произнес Гриша.

Бандит выглянул из-за капота и спросил у Маруси с интересом:

– Это че за гоблин?

– Это не гоблин!

– Где ты была?! Что у тебя с телефоном?!

– Я не знаю, я не смотрела на него. Гриш, это страшно любопытно, я сейчас тебе расскажу!

– Мы немедленно едем домой! Прямо сейчас!..

– Гриш, ты что? С ума сошел?

– Слышь, гоблин, ты во‐он ту сумку возьми, она полегче. А я эту, – безмятежно сказал Грек.

– Марина, что происходит?! – возмутился Гриша.

– Мам, дверь мне придержи!

На глазах у изумленного Гриши Маруся обежала машину и придержала бандиту дверь! Тот волок две гигантские сумки и еще какой-то колпак на длинной палке под мышкой. Очки, надетые задом наперед, прыгали на потной шее.

– Так, держи, – и бандит сунул Грише сумку. – А я машину закрою. Ой, умру, как пить охота.

– Гришенька, я тебе все расскажу!

– Гришенька, я все расскажу! – передразнил бандит козлиным голосом, зубами подцепил желтую ленту, болтавшуюся у него на груди, и, непостижимым образом вывернув голову, приложил к домофону блестящую железку.

– Офли, офли, – сказал он невнятно из-за штуковины, которая была у него во рту. – Фто фы фал?

– Пошли, пошли, – перевела Маруся быстро. – Что ты встал?..

И они все ввалились в прохладное помещение, заставленное аппаратурой и всевозможными железками.

– Какого черта у тебя не работает телефон, Марина?!

– Я не знаю! Я его даже не доставала ни разу!

– А что, нельзя позвонить?!

– Гриш, мне некогда было звонить, я работала корреспондентом на съемке.

Гриша плюхнул на пол баул. Там что-то грох-нуло.

– Тише ты! – сказал бандит. – Там аппаратуры на великие тыщи. Ильяс! Ильяс! Мы приехали!

– Крутя-як! – оценили из-за ширмы.

– У нас вода есть?

– В холодосе вода.

– Где ты была? – спросил Гриша у Маруси очень тихо и очень грозно.

– На съемке, говорю же, – зачастила она. – У ребят корреспондента не было, они ждали какую-то Машу…

– Сашу ждали, мам! – поправил бандит. – Ты воду будешь или «Доктор Пеппер»?

– Воду. Ну вот, сначала мы не разобрались, а потом втянулись, и я поехала на съемку. Грек мне обещал все рассказать про фильм и про заказчика.

– Мама, и расскажу! А ты чего будешь, парень? Тоже воду? Меня зовут Андрей Греков, я режиссер и всякое такое.

– Тебе что, никогда не говорили, что с незнакомыми людьми нельзя садиться в машину и никуда ехать с ними тоже нельзя?! – так же тихо продолжал Гриша.

– Слушай, ты уже угомонись, а?.. Ну, мы мирные люди, примуса починяем, у нас на лицах написано, что мы оба есть отроки Варфоломеи! А, Ильяс?

– А?!

– Я сюда вам звонил раз двадцать, – сообщил Гриша.

– А у нас телефон уже недели две как не фурычит, – весело сказал выехавший из-за ширмы Ильяс. – Я тебе говорил, Грек, починить надо.

– Валяй, чини.

Ильяс ловко поймал жестяную банку, которую в него кинул Грек, уехал за ширму, и оттуда раздалось удовлетворенное бульканье.

– Со звуком лажа, – сказали из-за ширмы через некоторое время, и опять забулькало. – Не знаю, вытащу или нет.

– Я тебе дам, не вытащу!..

– Гриша, – прошептала Маруся, – ну, ты меня прости. Я как-то не сообразила, что ты будешь волноваться.

– Тебе просто на меня наплевать, – отрезал он. – Отцу позвони.

– Ну, ты прям Отелло, мавр венецианский, – сказал Грек Грише. – Не позвонила, подумаешь! Мне моя вообще через день звонит! Или через два! Так чего вас интересует в этом фильме-то, ребяты?

Гриша оглянулся на Марусю, которая за шкафом что-то виновато говорила в телефон. И тут ему стало стыдно и жалко ее, так жалко! Ну что он, честное слово, напал-то?! Ей и от папаши достанется, да еще небось от тетки, которой папаша нажалуется!..

У них же расследование.

Самое настоящее расследование, и он, Гриша, так радовался, что они играют в это самое расследование вместе – как в детстве, когда им позволено было сколько угодно играть друг с другом, и это было весело и совершенно не опасно ни в каком отношении. Они как будто вновь выезжают из ворот на дедовой «Волге», и им вновь по двенадцать лет, а он вдруг так… всерьез рассердился. Он никогда не сердился на нее всерьез. Разве на Марусю можно сердиться?

…Или просто приревновал? Сначала испугался, а потом сильно и остро приревновал в этому, в камуфляжных брюках и очках задом наперед?..

Тут у него покраснели уши, он схватил недопитую бутылку воды и вылил ее в себя.

– Григорий, – представился он и сунул режиссеру потную руку. – Кто вам заказал фильм про инопланетян, как давно это было и сколько денег заплатили?

– От это другой разговор, пап! – как будто даже обрадовался Грек. – Смотри, фильм заказали… Щас гляну!..

Он поводил «мышью» по столу, монитор моментально ожил и засветился, Грек что-то быстро пролистал, какие-то файлы открывались и закрывались, Гриша моргнул.

Маруся подошла и положила руку ему на плечо. Он покосился на ее пальцы и осторожно и незаметно их пожал.

Это было полное примирение.

– Во! Стало быть, это какое у нас число?.. Ну вот, две недели назад, тютель в тютель. Приехал перец, заказал киношку склеить, фотку звездного неба скинул, в хорошем качестве, между прочим. Там нужно было какие-то объекты выделить и дорисовать компьютером. Ну, мы выделили и дорисовали. Деньги сразу заплатил.

– Наличными?

– Да ну, я ж не разбойник Румцайц! Помнишь, мультик был про разбойника Румцайца?

Гриша улыбнулся – он помнил такой мультик.

– Переводом перевел! Ну, мы и склеили, как нас просили.

– А текст заказчик им тоже сразу передал, – встряла Маруся.

– И текст передал, – согласился Грек, щелкая «мышью». – А озвучивали мы сами, у нас Серега читает хорошо, проникновенно. Мы все в срок сделали, перегнали, и он забрал. Вот и все дела.

– Как звали заказчика?

– Ща скажу.

Он еще пощелкал немного.

– Басалаев Юрий Федорович, – сообщил он наконец. – Вот он, какой красавец. Это скан паспорта его! Уфологическая организация «Прогрессив-лайф», что в переводе означает «прогрессивная жизнь». А Маруся говорит, кто-то помер после этого фильмеца. Кто помер-то, пап?

– Вот он и помер, – и Гриша хмуро кивнул на монитор. – Басалаев из уфологической организации «Прогрессив-лайф», что в переводе означает…

– А чего он помер?

– Мы не знаем.

– Ну, не из-за нас же! И не из-за фильма!

Гриша помолчал. Потом оглянулся на Марусю и сказал:

– Тупик.

– To pick в переводе означает «подбирать», – добавил Грек задумчиво. – А девчонка твоя – огонь. Сразу въехала, чего надо, вопросы задавала корректно, четко, прям как большая. Отработала, в общем, день.

– Спасибо, – машинально сказала Маруся.

– Спасибо, – повторил и Гриша.

– Может, вас куда подвезти, оттопыренные? Из нашей промзоны хрен выберешься, а под вечер вообще дело дохлое.

Грек подвез их почти до Кутузовского проспекта, а дальше они решили идти пешком, хотя путь был неблизкий.

В киоске Гриша купил им по мороженому, они шли в толпе и ели мороженое.

– Я очень за тебя переволновался.

– Я так и поняла. Папа еще больше волновался! Так буйствовал!.. Он меня теперь даже к тете Лиде не отпустит, это точно.

– Да брось ты, Марусь. Отпустит. Ну, я навру, что зря его взбаламутил. Что ты мне сказала, куда поехала, а я забыл.

– Я думала, ты меня стукнешь. Когда я Греку дверь открыла.

Он сбоку посмотрел на нее.

– Я хотел, – вдруг признался он. – Честное слово!.. То есть я бы, конечно, тебя не стукнул…

– Ну, конечно, нет, – перебила Маруся. Она старалась его утешить! – Просто ты…

– Да. Я испугался.

– Ты за меня не бойся.

– Как я могу за тебя не бояться?!

…Опять получалась какая-то острая секундная неловкость, как тогда, перед летним душем со слонами и жирафами. Как будто неискренность, нечестность, а чтобы получилось честно, нужно на что-то решиться. На что?.. И как именно решиться?..

– Давай завтра опять съездим в Малаховку, только на этот раз к жене Басалаева, – заговорил Гриша, еще углубляя эту неискренность. Жена Басалаева его совершенно не интересовала. – Все же нужно понять, откуда у него такие деньги! И на офис на Петровке, и на фильм. Насколько я понял, эти киношники хоть и прикидываются дебилами, на самом деле ребята профессиональные и востребованные.

– Не очень-то они и прикидываются.

– Может, Басалаев продал дом вместе с женой?.. И таким образом обогатился?..

Маруся грустно на него посмотрела: ей было неловко от неискренности и нечестности. Ведь они с самого детства не врали друг другу. Почему врут сейчас? И в чем врут?..

– Меня выгонят с работы, если я опять буду отпрашиваться. Поедем лучше послезавтра, у меня только ученики, но я всех отменю. Таким образом я разорюсь, но что теперь поделаешь?..

Решетка забора казалась бесконечной. Она была очень солидной, не то что на участке у профессора Астрова. И липы высажены по обе стороны тропинки, как в аллее.

– Гришка, если б ты был пошляк, – сказала Маруся, – ты бы сейчас непременно высказался про аллею Керн и про «Я помню чудное мгновенье».

– Мгновение – это прекрасно, но вот знаешь, за что я на него злюсь всю жизнь?

– На кого? – не поняла Маруся.

– Да на Пушкина!

– За что?!

– За то, что он «Фауста» до конца не перевел, бросил! «Корабль испанский трехмачтовый, пристать в Голландию готовый: на нем мерзацев сотни три, две обезьяны, бочки злата, да груз богатый шоколата. Да модная болезнь: она недавно вам подарена». А он бросил. Как он мог?!

– Я не знаю, – сказала Маруся.

– То-то и оно.

Возле калитки стояла пыльная машина, похожая на автомобиль режиссера Грекова, но побольше и поновее, а калитка была затейливая, в чугунных розах и завитушках. И никакого звонка.

Гриша потянул калитку и зашел на участок. Маруся за ним.

– Маргарита Николаевна! – крикнул Гриша и прислушался. – Можно к вам?!

– Интересно, это она на такой машине ездит? – тихонько спросила Маруся. – Сама?..

– Сейчас узнаем. Маргарита Николаевна!..

На высоком крылечке ухоженного дома неслышно появилась женщина в сарафане и босиком. Она немного постояла, молча разглядывая их, а потом спросила резко:

– Вы кто? Что вам нужно?

– Здравствуйте, – сказал Гриша, останавливаясь. – Нам бы с вами поговорить.

– Мне не о чем с вами говорить. Я вас не знаю. Если вы журналисты и по поводу моего мужа – уходите. Юру вчера похоронили.

– Зато нас знает профессор Астров, – ни с того ни с сего заявил Гриша. – И мы не журналисты! Вы можете уточнить у него, кто мы такие.

Маргарита еще постояла, а потом подобрала подол сарафана и сбежала с крыльца. Она была молода, гораздо моложе, чем Маруся представляла себе супругу бородатого Басалаева.

– Вы ученик профессора Астрова?

– Не совсем. Но я помогал ему чинить насос.

Она улыбнулась:

– Тогда, выходит, вы слесарь?

Гриша улыбнулся в ответ и помотал головой: нет, не слесарь.

– Пойдемте вон там посидим, под яблонями. В доме душно.

Гриша посмотрел в ту сторону. Там был небольшой яблоневый садик, отделенный от лужайки цветами, которые стояли и висели в причудливых кованых подставках. Как видно, эта самая супруга занималась цветоводством. Посреди всей этой немного английской красоты и впрямь под яблонями был вкопан большой дощатый стол. Вокруг вольно располагались плетеные кресла, и в некотором отдалении висел полосатый гамак, натянутый между двумя соснами, а за ним теснились вишни. Похоже, там начинался вишневый сад, классический.

Райское место, одним словом!..

– У меня есть небольшой самовар, – говорила между тем Маргарита. – Если вы умеете ставить самовар, у нас будет самый настоящий чай. Если не умеете, я вскипячу чайник.

– Я умею ставить самовар, – сказал Гриша и зачем-то покачал раскидистый цветок на длинном веревочном подвесе. – Хорошо тут у вас.

– Мне тоже нравится.

Маруся помалкивала.

Она всегда немного терялась в присутствии красивых и взрослых женщин.

Самовар был и вправду небольшой, всего стаканов на пять, – Маргарита заметила, что такие в старину назывались «эгоистами», потому что пить из него предполагалось в одиночестве, – и стоял на пеньке, сияя на солнце самодовольным боком. Рядом в траве помещалась корзина с сосновыми шишками – на растопку.

– Вода в канистре, канистра на крыльце, – проинформировала Маргарита и спросила Марусю, как ее зовут.

Маруся сказала как.

Эта женщина в сарафане до земли, очень коротко стриженная, какая-то решительная, что ли, казалась ей инопланетянкой. На загорелых пальцах без всякого маникюра – всего одно кольцо, широкое, состоящее из разноцветных полос, тоже инопланетное, словно передатчик, сияло, как начищенный бок самовара.

Маруся в ее присутствии робела и конфузилась.

Гриша притащил самовар и стал поджигать тоненькие лучинки, вытянутые из той же корзины.

Маргарита Николаевна вынесла из дома поднос, уставленный стаканами в советских подстаканниках и какими-то сладостями в хрустальных плошках. Плошки тоже брызгались во все стороны разноцветными солнечными каплями. Установив поднос на стол, она уселась в плетеное кресло, закинула ногу на ногу, запахнула полу сарафана и закурила – очень красиво.

– Итак? – спросила она, затянувшись.

Маруся окончательно струхнула.

Гриша подул самовару в дно, морщась и отворачиваясь от дыма, распрямился и стал по одной кидать в самоварное горло шишки.

– Итак, первым делом я хочу вас спросить, Маргарита Николаевна. Вы альпинист?

Вот тут она удивилась. Так удивилась, что ткнула сигаретой мимо пепельницы.

– В каком… смысле? – спросила насторо-женно.

– В самом прямом. Ходите в горы? Штурмуете восьмитысячники?

Она почему-то быстро взглянула в сторону дома, потушила наконец сигарету и уставилась на Гришу.

– Позвольте, что вы имеете… Никакой я не альпинист, с чего вы взяли!

– Тогда, может, ваш супруг увлекался, Басалаев Юрий Федорович?

Теперь они обе, и Маргарита, и Маруся, смотрели на безмятежного Гришу во все глаза.

– Что за глупости?! Послушайте, как вас там, при всем уважении к профессору Астрову…

– Григорий, можно Гриша, – перебил ее Марусин друг детства. – Гриша даже лучше!

Он еще кинул в самовар пару разлапистых шишек, понюхал свою ладонь и отошел к гамаку.

– Вот это, – громко сказал он оттуда, – двойной булинь с контролькой. Ваш гамак растянут вполне профессионально, ураган не снесет. Цветочки вон… в ведрах – серьезная обвязка, австрийский проводник. Кто обвязывал?.. Какой-то скалолаз?

Маргарита смотрела на него оценивающе и как будто немного тревожно:

– Я не понимаю, о чем речь…

– Зато я понимаю, Марго, – раздался чей-то голос.

Маруся подпрыгнула в плетеном кресле и оглянулась.

От крыльца подходил высокий мужик в кое-как застегнутой клетчатой рубахе и полотняных штанах. Вид у него был не очень дружелюбный.

– Скалолаз – это я. Узлы вязал тоже я. Вам что нужно-то?..

– Поговорить, Михаил Николаевич, – почти весело сказал Гриша. – Просто поговорить. Моя фамилия Яхонтов. Зовут Григорий.

– А моя фамилия Воскресенский. И по всем деловым вопросам я разговариваю на работе. Приезжайте на Ленинский в понедельник, там и поговорим.

Маруся тихо и быстро вздохнула.

Так это он и есть?.. Злой гений Басалаева?.. Академик, укравший важнейшее научное открытие? Отвергнутый любовник, которому Маргарита предпочла другого?..

Воскресенский был совершенно не похож на академика, какими Маруся их себе представляла. На первый взгляд он был похож на дачника, которого малознакомые люди оторвали от работы и теперь заставляют идти на собрание дачного кооператива и подписывать там петицию о необходимости газоснабжения поселка, то есть заниматься чем-то абсолютно бессмысленным.

– Давайте все же здесь попробуем поговорить, – предложил Гриша и прищурил глаза за очками – разозлился. Маруся знала эту его привычку – щуриться от злости! – Все же человек погиб…

– Умер, а не погиб, – перебил Воскресенский. – Вам-то что за дело до этого человека?

– Он погиб почти у меня на глазах, – сказал Гриша и поправился, оглянувшись на Марусю, – у нас то есть. Его обнаружила… вон, Марина.

Воскресенский вздохнул, взял за плечо Маргариту, которая опять закурила, отпустил и сел в кресло. Самовар-«эгоист» бодро дымил у него за плечом, и вокруг было лето, теплынь, дальний стрекот газонокосилки, такой прекрасный и спокойный мир!

– А вы… Григорий… тоже скалолаз, если узлы замечаете?..

– Я тоже физик.

– Даже так, – произнес Воскресенский с иронией.

– Про узлы я узнал от профессора Астрова. Он сказал, что вы ходите в горы.

– Реже, чем хотелось бы.

– Он сказал, что вы… дружите с женой Басалаева. – При слове «дружите» академик фыркнул, а Маргарита улыбнулась, сверкнуло ее кольцо-передатчик. – Когда я увидел все эти обвязки, решил, что, может, как раз вы их и делали.

– Как раз я и делал. И что с того?

– Отчего умер Юрий Федорович? – спросил Гриша и посмотрел сначала на Маргариту, а потом на Воскресенского.

– От инсульта, – сказала Маргарита негромко. – У него всегда было высокое давление. Но он никогда не принимал никаких лекарств. И вот… случилось то, что случилось.

– Почему он думал, что вы украли его открытие?

– Я не знаю, почему сумасшедшие думают то или другое, – отрезал Воскресенский.

– Он не был сумасшедшим…

– Был, – перебил его академик. – Я не знаю, был ли он ненормален в медицинском смысле, но в человеческом – совершенно точно не в себе. И открытия никакого не было! Ну, если вы физик, должны понимать! Черт возьми, какое может быть открытие! Просто скопление небесных тел, впрочем, в небесной механике я не очень разбираюсь, но там и разбираться нечего! И какое ваше дело, Григорий?! Вы что? Частный детектив?!

– Послушайте, – начал Гриша, стараясь быть убедительным, – история такая. Я прихожу с девушкой в планетарий. Мы любим иногда по выходным ходить туда. Там нам показывают фильм. В фильме предсказывается гибель цивилизации и скорый конец света. В зале присутствует Басалаев. Начинается скандал. Он обвиняет академика Воскресенского в том, что тот украл его открытие. Ну, то есть вы украли!.. Я пытаюсь как-то остановить скандал, мне это удается, но не сразу. Басалаев все это время твердит, что вы во всем виноваты. Вы воспользовались доверчивостью Юрия, вы смонтировали фильм, вы его показали, и вся слава теперь ваша. Басалаев при этом почти плачет, сует всем какую-то фотографию, кричит и негодует. Проделав все это, он умирает в коридоре второго этажа возле туалета. – Тут Гриша передохнул немного. Воскресенский и Маргарита слушали его внимательно и серьезно. – Мы начинаем разбираться во всей этой путанице, и выясняется, что вы некогда собирались жениться вот на… Маргарите Николаевне, но Басалаев вас опередил. Что вы оба учились у профессора Астрова, но вы остались в науке, а Басалаев занялся поиском инопланетных цивилизаций, и вроде бы даже небезуспешно.

Воскресенский фыркнул и покрутил головой. У него было загорелое лицо и очень короткие светлые волосы. От этих светлых волос он выглядел моложе, чем был на самом деле. И вообще Марусе покойный Юрий Федорович казался очень пожилым человеком, а эти двое скорее молодые и гораздо ближе по возрасту к ним с Гришей.

Пожалуй, понятно, почему профессорская внучка Агриппина всю дорогу называла академика Мишаней и говорила: он «наш человек».

Непонятно, что именно в академике могло быть «нашим», но так казалось.

– Самое интересное начинается, когда мы находим офис Юрия Федоровича. Между прочим, в Петровском переулке, а не где-нибудь на Газгольдерной! Там нам сообщают, что академик Воскресенский на днях заезжал и зачем-то поколотил покойного Басалаева.

– Мишка! – вдруг воскликнула Маргарита. – Ты что, с ума сошел?.. Зачем?!

Академик пожал плечами, и вид у него стал, пожалуй, немного виноватый.

– Затем профессор Астров рассказывает нам о том, что Юрий Федорович был злодеем. Что он тиранил Маргариту Николаевну и затиранил почти до смерти.

– А вы хотели ее спасти, – тихонько вставила Маруся.

– Потом мы находим студию, где был сделан тот самый фильм, что показали в планетарии и с которого все началось. И тут нас ожидало большое потрясение! Оказалось, что фильм заказал сам Юрий Федорович. То есть он с самого начала знал, что вы у него не крали никакого открытия, не присваивали его и не объявляли на весь мир, что оно ваше!

– Занятно, – сказал Воскресенский. – Вот это действительно занятно.

– Тогда получается, что он не мог умереть от горя и… неожиданного потрясения. Не было никакого горя, и неожиданности тоже. Тогда получается, что в планетарии зачем-то было разыграно целое представление. И я совершенно не понимаю – зачем. А вы?.. Понимаете?..

– Маргошка, ты понимаешь? – спросил Воскресенский и взял Маргариту за руку. – У вас самовар кипит, молодой человек.

Гриша спохватился и, поискав по сторонам, старательно заткнул самоварное горло заглушкой, а потом, отворачиваясь от пара, аккуратно поставил его на стол. Рядом с Маргаритой Николаевной было специальное место для самовара – толстый литой поднос со следами угля и сажи.

Маргарита стала заваривать чай. Все молчали.

– Дети, дети, – сказала наконец Маргоша. – Миш, давай мне стаканы. Вам-то зачем все это… ворошить?

– Им любопытно, – улыбнулся Воскресенский. – Разве ты не видишь? Большинство людей ленивы и нелюбопытны, а эти, как видно, любопытны и не ленивы.

– И Астровы! – продолжала Маргарита. – Все им кажется, что меня нужно спасать. А я уже давно спаслась сама.

– А вот Агриппина и ее бабушка думают, что нет, не спаслись, – опять вставила Маруся тихо.

– Мой муж был человеком… не очень порядочным, только и всего, – продолжала Маргарита. – В молодости я этого не понимала. Тогда все было… по-другому. Я осталась одна, а он единственный оказался рядом.

Воскресенский сопнул носом, хотел что-то сказать и не сказал.

– Я вышла за него, и мне – по воспитанию моему и убеждениям! – казалось, что замуж выходят один раз на всю жизнь. Чтобы в горе и радости, в болезнях и здравии… ну, и так далее. Это сейчас принято то и дело выходить замуж за любого, кто неожиданно тебе понравился и согласен жениться, а тогда!..

Гриша быстро и внимательно посмотрел на Марусю, а она на него. Пожалуй, мы тоже из тех, кто думает, что «в горе и радости, в болезнях и здравии». Пожалуй, мы тоже несовременны – в этом смысле.

…При чем здесь «мы»?! Мы здесь ни при чем! Мы же не собираемся «в болезни и здравии»! Мы же просто друзья! Мы играли в одной песочнице и однажды разбили зеркало на старой дедовой «Волге»!

– С Мишей мы тогда просто дружили, – продолжала Маргарита. – Ну, у нас была крепкая, настоящая дружба. – И вдруг засмеялась. – Мне тогда и в голову не приходило, что, когда мальчик дружит с девочкой, это значит: кто-то чего-то не понял. Или она, или он.

Маруся покраснела как рак, и ей стало стыдно, невыносимо просто. Гриша схватил со стола стакан с чаем, хлебнул, обжегся, задышал открытым ртом.

Ни Воскресенский, ни Маргарита – спасибо им! – ничего не заметили.

– А Юра был очень заметный. Красиво говорил, идеи у него были какие-то необыкновенные. Мне с ним было не скучно, и казалось… – Тут она махнула рукой. – Но ему всегда нужны были деньги. Ему никогда их не хватало. А зарабатывали мы всего ничего. А я жена и должна поддерживать мужа! Как же иначе?..

– Марго, я не желаю все это выслушивать, – заявил Воскресенский мрачно. – Что ты в воспоминания ударилась, зачем?

– Так они же спрашивают, – возразила Маргарита. – И ты сказал, что это хорошо.

– Я не так говорил. Я сказал, что они любопытные. Короче, Юрец тогда, сто лет назад, все Маргошкины материальные ценности потихоньку прикарманил. Да и наплевать сто раз, все это дело наживное, но…

– Но от маминых украшений ничего не осталось, – перебила его Маргарита, – и папину библиотеку продали… Вот когда продали библиотеку, я перепугалась. Я не хотела ее продавать, а Юра все же это сделал. Ему были нужны деньги для организации экспедиции в район Подкаменной Тунгуски. Он искал там следы космического корабля пришельцев!

– Кто их только там не искал, – пробормотал Гриша.

– Я не знаю, на что он надеялся. Но ему хотелось славы, причем какой-то неслыханной, мировой. Ну, чтоб как Шлиман! Шлиман нашел Трою, и весь мир об этом помнит и никогда не забудет.

– И я решила, что нам нужно разойтись, – продолжала Маргарита. – Но это оказалось непросто. Все, что осталось и что было моим с рождения, давно стало нашим общим. Квартира, дом этот. И для того чтобы развестись, надо было все продать и поделить пополам. По закону. Когда-то я вписала его во все свидетельства о собственности. Я так понимала жизнь. Вместе так вместе.

– Значит, офис на Петровке снимали за ваши деньги? – спросил Гриша.

– Ну что вы! Никаких моих денег не хватит на Петровку!

– Но у него имелись деньги! – сердясь на что-то, громко сказал Гриша. – Большие! Хорошо, искать Тунгусский метеорит он поехал на ваши, но с тех пор прошло много лет, а деньги у него все же были!.. Хотя бы на фильм! На аренду зала в планетарии!.. Откуда?!

– Я не знаю, – Маргарита вновь закурила. – Мы с Мишей хотели только одного – чтобы дом остался! Хотя бы дом, черт с ней, с квартирой! Я предлагала Юре: давай поделим, квартиру тебе, а дачу мне, но он не соглашался. Пополам, и точка. А это означало только одно – дом я потеряю. Но это не просто ужасно. Для меня это невозможно, понимаете?! Я здесь выросла, отсюда родителей на кладбище уносили!

– А заплатить ему отступные мне было нечем, – мрачно сказал Воскресенский. – Я не миллионер. Я физик. Я просил его не выкобениваться и сделать так, как предлагает Маргоша. Но он, конечно, не соглашался. Ни в какую!.. В конце концов я… ну, дал ему по роже. Ясное дело, это не помогло, но хоть душу отвел.

– То есть Юрий Федорович умер очень вовремя, – заключил Гриша. – Иначе Маргарите Николаевне не поздоровилось бы. Развестись она не могла, пришлось бы все продать. Не развестись, как я понимаю, она тоже не могла. И тут все решилось само собой.

– Да, – согласилась Маргарита.

И все некоторое время молчали.

– А откуда у Басалаева деньги, я могу вам сказать. – Воскресенский засмеялся, и Гриша посмотрел на него с изумлением. – Я нашел ему спонсора. Да еще какого!..

Гриша поставил стакан на стол. Звякнул подстаканник.

– За… зачем?!

– Я предложил ему соглашение: я нахожу спонсора, а он оставляет Маргошку в покое. Никто не продает никаких дач и квартир, все мирно расстаются. Он при деньгах, а Маргошка в собственном доме. И он согласился!

– И дальше что?..

– Юрец стал получать от Кузнецова круглые суммы, вот офис на Петровке снял, а потом стал требовать у нее раздела имущества. Как будто не было никакого соглашения!

– Он всегда так делал, – поддержала Маргарита. – Он был не очень порядочным человеком.

– Это мы уже поняли! – сказал Гриша с досадой. – Это ясно. Только больше ничего не ясно! И кто спонсор?!

– У меня есть приятель от бизнеса, большой любитель всей этой чепухи – инопланетян, мексиканских плато, гигантских статуй и кругов на полях. Кузнецов его фамилия. Обожает все загадочное. В науку не верит, лечится только у шаманов. Зубную боль заговаривает у знахарок. Я свел его с Басалаевым, и они, можно сказать, нашли друг друга. Кузнецов давал деньги, а Басалаев снабжал его загадочным. Полная гармония.

– Значит, деньги в этой истории все же были, – заключил Гриша.

– Я готов был его убить, – признался академик. – Да он сам помер.

Гриша поднялся из-за стола и стал ходить между яблонями.

Маруся сосредоточенно думала.

…Ничего не сходится, ничего!.. Фильм заказал и оплатил сам Басалаев. На деньги, которые для него нашел Воскресенский. Зачем Юрцу это было нужно? Зачем он кричал в планетарии, что у него украли открытие?.. Чтобы испортить репутацию Воскресенского, обвинить его в плагиате – да ну, ерунда, стали бы проверять, и быстро выяснилось бы, что Воскресенский ничего не крал. Тогда получается… Нет, ничего не получается. Смерть мужа выгодна только Маргарите, но фильм заказал сам Басалаев!..

– Тупик, – сказал рядом Гриша. И добавил: – To pick – в переводе означает «подбирать»…

– Я подобрала фотографию, – вдруг быстро добавила Маруся и полезла в свою сумку. – У Басалаева была фотография! Вернее, рядом с ним! На полу валялась какая-то бумажка, и я ее подняла. Вот она!..

Воскресенский уставился на помятый листок, Гриша тоже подошел, оперся о стол и стал смотреть.

– Хотите еще чаю? – спросила Маргарита.

Маруся прижала кулачки к щекам – она всегда так делала, когда думала изо всех сил.

– Что-то должно быть связано с этой фотографией, – заговорила она. – Почему он держал ее в руке? Кому он хотел ее показать? Зачем? С ним тогда был только этот его помощник, Игнат Васильченко. Игнат его успокаивал, а Юрий Федорович переживал! Антон его снимал на телефон, а Басалаев говорил о том, что гибель цивилизации близка и он раскрыл вселенский заговор… Конец света вот-вот настанет.

Воскресенский пожал плечами:

– Обыкновенная фотография. Сделана радиотелескопом. Я даже не знаю, в каком районе звездного неба, это нужно у специалистов спросить.

– А Игнат тогда сказал, что Юрий Федорович увидел армию пришельцев в объектив радиотелескопа.

– Какой объектив, – поморщился Воскресенский, – у радиотелескопов не бывает объективов!..

– Гриша, деньги, – сказала Маруся и потрясла друга детства за плечо. – Ты просто гений, Гришка! Деньги были не только у Маргоши, то есть, простите, у вас, Маргарита Николаевна! Деньги были и у Юрия Федоровича тоже!.. От этого самого Кузнецова, любителя тайн и загадок!..

– И… что? – не понял Гриша.

– Мне нужно кое-что проверить, – сказала Маруся. – Это очень важно!.. Кажется, я обо всем догадалась.

– Дети, – повторила Маргарита. – Такие славные дети. Любители тайн и загадок…

…В контору «AGP-продакшн» они с Гришей примчались под вечер. Воскресенский предлагал их подвезти, но они отказались, и не напрасно – пробки стояли мертвые, на электричке получилось быстрее.

Всю дорогу Маруся молчала и на Гришины вопросы не отвечала. В конце концов он надулся и тоже замолчал.

Режиссер Греков встретил их так, как будто внезапно обрел лучших друзей, с которыми тысячу лет не виделся.

– Хорошо, что ты нарисовалась, мам, – начал он, как только они ввалились, и сунул Грише руку. Гриша ее пожал. – Смотри, какая мрачная картина вырисовывается. У меня в субботу съемка в цирке на Цветном, а корреспондента обратно нету! Съезди, мам, будь другом, а я тебе заплачу по высшему разряду! Отпустишь ее со мной, а, пап? Я не опасный, меня вот-вот в загс отволокут!

– Грек, помнишь, когда мы с тобой в тот раз ездили, ты говорил, что у тебя какая-то запись есть? Если ее Ильяс не потер! Помнишь?

Грек пожал плечами:

– Да у нас этих записей, мам, просто как грязи! Тебе какую надо-то?

– Я не знаю какую! Мы говорили про фильм про инопланетян! Помнишь?

– Смутно, мам.

– Ты нам фотографию заказчика показывал! Паспорт его!

– А-а, это помню.

– И про запись говорил! Что она у вас есть!

– Точно есть, Грек, – сказал из-за ширмы невидимый Ильяс. – Мы камеру тестили, записали его. Дуй сюда, я тебе покажу.

– Что ты хочешь смотреть? – спросил Гриша у Маруси. – Ты можешь объяснить?..

– Нет, пока не могу, но я чувствую, что права, понимаешь?

Все вместе они втиснулись за ширму, и Ильяс в сдвинутых на шею наушниках стал щелкать «мышью».

Мелькали какие-то стоп-кадры, смазанные картинки, возникал и пропадал звук, и у Маруси от нетерпения и мелькания закружилась голова.

– Во!.. Глядите. Грек с ним разговаривает, а камера пишет!.. Ракурс неудобный, но мы ж не кино снимали, мы тест делали!

Маруся и Гриша уставились на монитор.

Грек тоже смотрел какое-то время, потом вздохнул и почесал за ухом флешкой, которую держал в руках.

– И чего тут такого?

Гриша посмотрел на него.

– Да ничего такого, только это совсем не тот человек. Ты нам фотографию показывал одного, а это другой!

– Иди ты!

Гриша покивал.

Грек оттолкнул от стола Ильяса, свернул картинку в небольшой квадрат и тоже защелкал «мышью». На мониторе возникла фотография.

– Точно, – упавшим голосом сказал Грек. – От те на!.. А я его и не сличал по физиономии-то!.. Паспорт и паспорт!.. Выходит, это поддельный паспорт, что ли? И договор, выходит, поддельный?! И теперь меня за жабры возьмут?

– Паспорт, скорее всего, абсолютно подлинный, – успокоил его Гриша. – И вряд ли тебя возьмут… за это самое. Но ты бы документы смотрел все же, – и добавил, – пап. Ты же не разбойник Румцайц!..

– Побежали, Гриш, – сказала Маруся, щеки у нее горели. – Может, мы его еще застанем.

– Нет, – возразил друг детства. – Все это нужно делать не так.

Для начала Игнат Васильченко сказал, что не намерен больше разговаривать с журналистами. На это Гриша ответил: у него в рюкзаке компромат такой взрывной силы, что Игнату и во сне не приснится. Домофон щелкнул, открывая дверь, и вновь они поднимались по широкой прохладной лестнице, и Маруся трусила так, что зубы стучали, а Гриша был совершенно спокоен. Академик Воскресенский, которого они попросили «о содействии», посматривал на часы.

Увидев на пороге такую компанию, Игнат Васильченко все понял.

Он понял и даже рванулся куда-то, побежал, Гриша за ним. Когда Маруся с Воскресенским разыскали их среди многочисленных пустых комнат, Гриша тащил Игната с окна.

– Куда тут прыгать, – приговаривал Гриша. – Этаж-то какой? Или ты решил самоубиться, дебил?..

Игнат тяжело дышал и отворачивался.

– Посадите его, – велел Воскресенский. – Вон хоть на тот стул.

Маруся выглядывала из-за его плеча. Ей было интересно и все еще немного страшно.

– Фильм заказал ты, – начал Гриша, приткнув Игната на стул. – И Басалаева на него потащил. Больше некому, никто не знал, что его будут показывать! А ты знал, потому что сам все и провернул!.. Юрий Федорович ничего подобного не ожидал. Академик Воскресенский накануне был здесь, ссорился с ним, даже в глаз дал. Ты ловко ему вкрутил, что Воскресенский утащил… что он утащил? Диск? Флешку? Где именно было зафиксировано его гениальное открытие?

Игнат молчал, тяжело дышал, руки у него дрожали.

– В общем, что-то Воскресенский утащил. Сделал фильм и таким образом присвоил его открытие. Басалаев, конечно, был человеком странным и неприятным, но он не был дураком, уж точно! И он знал, что никакого открытия нету! Он его выдумал. Для спонсора, который давал ему деньги. Видимо, под это дело – нашествие инопланетян – он надеялся получить какие-нибудь очень значительные суммы!.. И фотографии из космоса были предназначены именно для спонсора, а не для широкой общественности. И тем более не для фильма! Басалаев быстро понял: Воскресенский, несмотря на то что он не астрофизик, сообразил бы, что ничего особенного на этих фотографиях нет, просто какой-то участок звездного неба. Поначалу он был поражен тем, что Воскресенский вроде бы решил присвоить спонсорские деньги и даже фильм сделал! Он стал кричать, скандалить, мы видели, он чуть не плакал. Ну, конечно, денежки из-под носа уплывают! А потом сообразил, что это невозможно. Он никому не рассказывал про вселенский заговор, кроме тебя, Воскресенскому уж точно нет! И тот по обыкновенной фотографии звезд никак не мог сделать вывод об армии инопланетян! Он позвал тебя на второй этаж, усадил на кушетку и стал показывать эту самую фотографию, – Гриша вынул из рюкзака листок. – И объяснять, что на ней ничего нет! Ничегошеньки, это любой специалист определит. Но ведь ты-то поверил, что там нечто необыкновенное. Ты не специалист. Ты уверен, у радиотелескопов бывают объективы! Ты кто по образованию?

– Менеджер, – выговорил Игнат сквозь зубы. – Специалист по торговым сетям.

– Ну вот! Откуда ж тебе знать про объективы, если ты по торговой части!

Маруся вздохнула.

– Зачем ты его убил – понятно. Деньгами спонсора распоряжался он, а тебе хотелось самому ими распоряжаться! Деньги-то не маленькие! А Басалаев тебя к ним не подпускал. Как ты его убил?..

– Он сам умер.

– Как, Игнат?..

Маруся опять вздохнула.

– Послушайте, – обратился к Игнату Воскресенский. – Мне некогда с вами рассусоливать. В любом случае я сдам вас властям, а они пусть делают с вами что хотят.

– Никто ничего не докажет!

– Вы давали ему таблетку, – сказала Маруся тихо. – Маргарита Николаевна вспоминала, что у Басалаева всю жизнь высокое давление, но он никогда не лечился. Что вы ему дали? Ударную дозу рицина?

– Что такое рицин? – спросил Гриша.

– Препарат, повышающий давление, – ответила Маруся. – Тетя Лида его принимает, у нее давление нулевое, как она выражается. Да, Игнат? Он и так волновался сильно, а тут еще рицин или какой-то похожий препарат. Вот он и умер прямо у вас на глазах. И вы стали полноправным руководителем уфологической организации, и спонсорские денежки автоматически стали вашими.

– Вы ничего не докажете!..

– Ну, это мы посмотрим, – сказал Воскресенский. – Подумаем. Прежде всего нужно подумать, правда? И что-нибудь придумается. Препарат наверняка рецептурный, вы его где-то доставали, какие-нибудь следы остались. Подумаем.

– У него вдруг появились деньги, – трясясь от злости, выговорил Игнат. – На все! На офис этот, на машину! На Алтай он собрался звезды изучать, в экспедицию! А я не мог к ним подобраться! Он меня к этому своему толстосуму даже не брал никогда, сам ездил! А мне деньги нужнее, я молодой еще! Он бы так ни за что не отдал! И делиться бы не стал! А это нечестно, нечестно!..

– Нечестно, – повторил Воскресенский. – Честь – дело тонкое, молодой человек. Все, поехали, у меня институт брошен на произвол судьбы практически. Я тебя сейчас знакомому полковнику сдам, а он подскажет, что дальше делать. Поехали, поехали!.. Я с Басалаевым рядом жизнь прожил и терпеть его не мог, но такой смерти – из-за недоумка последнего – он явно не заслужил.

Джип, в который затолкали Игната, заревел в тихом переулке, рванул с места и, полыхнув тормозными огнями, перевалился за поворот.

Маруся с Гришей постояли, глядя ему вслед, а потом не спеша пошли в сторону Петровки.

– Ты молодец, Маруська, – заметил Гриша. – Ловко все раскрутила.

– Я бы одна ничего не раскрутила.

Он покивал. Они шли и молчали, думая каждый о своем.

– Я на работе отпуск взял, – сообщил Гриша ни с того ни с сего. – Сто лет в отпуске не был. У меня там три месяца накопилось.

– Ты на три месяца взял?! – поразилась она.

– Нет, на неделю всего.

Теперь покивала Маруся.

– Я рада, что Воскресенский теперь женится на Маргарите, – сказала она наконец. – Это правильно и справедливо.

– Да какая разница, женится он на ней или не женится!

– Очень большая!

– Да никакой нету!

– Ну и ладно!

– Вот именно!

Маруся пошла быстрее, он немного отстал.

– Марусь!

Она не оглядывалась.

– Марусь, остановись!

Она пошла еще быстрее. Гриша догнал ее и взял за руку.

– Слушай, можно я с тобой к тете Лиде поеду? – Она вытаращила глаза. – Ну что? Будем на Северку ходить, в лес тоже. На велосипедах станем кататься! Там же есть свободная комната!

– Е-есть, – протянула Маруся и зарделась, как будто он сделал ей предложение. – А в песочнице будем играть?

– Конечно. Ты хочешь? Тогда обязательно! И… вот еще. – Он поставил рюкзак на асфальт, взвизгнул молнией и стал оттуда что-то тащить. Маруся терпеть не могла его привычку то и дело копаться в рюкзаке!

Гриша вытащил оттуда круглый букетик белых розочек, перевязанный лиловой лентой. Букетик был слегка помят.

– Это тебе, – и он сунул ей букет. Лицо у него стало красным. – Ужасная пошлость, да?

Маруся взяла букет и немного расправила.

– Ужасная красота, – поправила она, потянулась и поцеловала его. – Спасибо! Мне очень нравится.

Тогда он тоже ее поцеловал.

И они долго стояли посреди пустынного переулка и целовались.

Мимо проехала машина и посигналила, но они не обратили на нее никакого внимания. Начиналось что-то новое, поразительное, немного опасное, и это было вовсе не нашествие инопланетян!.

У меня зазвонил телефон

Он принимал душ, когда дверь тихонько хлопнула и сквозняком дернуло по занавеске.

Дети пришли, решил он, намыливая волосы.

Что-то рановато, обычно их с горы не вытащишь. Предполагалось, что они скатятся еще пару раз, а потом все вместе двинут на ужин.

Они прилетели вчера, большой компанией, и пока как следует не освоились в свободе и безделье. Крохотный пряничный немецкий городок, засыпанный чистым снежком, уставленный елочками, увешанный разноцветными лампочками и рождественскими веночками, был почти пуст – Рождество миновало, а Новый год еще не грянул. В это время принято сидеть дома. Попивать глинтвейн – здесь говорят «глювайн», – любоваться на елочку и правой рукой прижимать к себе супругу, а левой по очереди гладить по головам малюток. Проделывать все это следует дома, а вовсе не на горнолыжном склоне!..

До нынешнего года он все это и проделывал – ну не совсем уж так до приторности сладко и открыточно, но что-то в этом духе проделывал!.. Елочку выбирали и наряжали «всей семьей», метались по магазинам, выбирая прекрасные глупые подарки, покупали еду – новогодней еды должно быть столько, чтобы хватило до самого Рождества человек примерно на пятьдесят.

И никогда он не соглашался никуда ехать или лететь, хотя каждый год его звали то в горы, то на пляжи. Нет, ну куда лететь на Новый год!.. А запеченная буженина в фольге?! А подарки под елкой? А «Ирония судьбы» пять раз за день по разным каналам? А нелепые норвежские варежки, которые надеваются раз в год, первого января, на горку?! А худосочные детские задницы, торчащие над разложенной на полу «Монополией»?! А поцелуи, пахнущие шампанским, клубникой и кофе, ранним серым новогодним утром, под теплым и легким одеялом?! И в голове шумит, и впереди выходные, и все так хорошо, что даже странно, что так хорошо!..

В этом году все не так.

Отель вместо дома. Чемоданы вместо подарков под елкой. Оставленная на полпути работа. Кажется, он даже строчку в ежедневнике не дописал, бросил как было – не хотелось ему дописывать. Ничего ему не хотелось – ни отдыхать, ни работать.

И еще собаку пришлось отвезти маме, и он сочувствовал обеим – и маме, и собаке.

Кроме того, он ждал звонка из Москвы, и этот звонок был так важен, что мысль о нем все время всплывала в сознании, даже вчера вечером, когда он пил в ресторане вино и разнимал детей, которым как раз в этот момент пришло в голову выяснить, кто умнее. Этот вопрос они выясняли, стуча друг друга по голове толстой книгой и оценивая звук, который раздавался.

Мишка, самый старший, объявил остальным, что чем звук звонче, тем, стало быть, человек глупее. Младшие поверили и старались стучать друг друга тихонечко, вполсилы, но все равно к концу процедуры пришлось их разнимать.

Он старательно домыл голову – жена всегда говорила, что, если волосы в порядке, на все остальное наплевать! – и, обмотавшись полотенцем, вышел из душа.

Странное дело. В номере не было никаких детей, ни его собственных, ни пришлых. Его общительные дети любили притащить в гости каких-нибудь новых знакомых со склона или из бара, где они шикарно попивали горячий шоколад или капучино. Старшие пили со взрослым достоинством, а маленький всегда фыркал и хрюкал от удовольствия, как слоненок, вытягивал губы трубочкой, слизывал пенку, утирался рукавом, и у него становились блестящие и круглые мышиные глаза.

Жена хохотала и вытирала ему мордаху салфеткой – по кругу, как кот Базилио вытирал бедолагу и недотепу Буратино!..

Детей – бедолаг и недотеп – в номере не было, зато обнаружилось, что пропал его мобильный телефон, а это уже было серьезно.

Мало того, что телефон последней модели был из дорогих, мало того, что там помещались все контакты, и дорогие сердцу эсэмэсочки, и его расписание на несколько недель вперед, и дни рождения, но он еще ждал звонка – так, что ни о чем другом думать не мог!..

Он поискал на тумбочках – в своей комнате и в детской тоже. Зарядники на месте, детские трубки тоже на месте, а его телефон как в воду канул!

Он поискал в чемоданах, мало ли, может, засунули по недоразумению или смахнули, когда одевались на склон. Нигде и ничего.

Снова дернуло сквозняком, бабахнула входная дверь – вернулись дети.

– …сколько раз можно повторять, Тимон, когда падаешь, надо снег из перчаток вытряхивать! Понял?! Не ребенок, а наказание какое-то!

Что-то рассерженно загрохотало, взвизгнула «молния», и Мишка, старший, продолжил разборку:

– У тебя теперь полные перчатки воды! Ты что? Тупой?!

– Он не тупой, он просто последний в цепочке питания! – Это Саша вступила.

Тимон благоразумно помалкивал, было слышно только сосредоточенное сопение.

Он вышел и посмотрел на них. Они возились в просторном холле, неуклюжие от комбинезонов и лыжных штанов, краснощекие, длинноволосые, пахнущие морозцем и его собственными детьми.

Он так жалел их!.. Лежа по ночам без сна, с тошнотворным страхом, он все время думал одно и то же – что с вами будет, мои хорошие? Что же мне сделать, чтобы у вас, хотя бы у вас, все обошлось?..

Он никогда и не подозревал, что способен на такой страх.

– Пап, привет! Ты зря ушел! Все ушли, мы так классно катались! Даже Тима со «стиральной доски» съехал!

– Он не хотел, пап! Но его Мишка заставил!

– Тим у нас герой! Да, Тим? Только полные варежки снега набрал!

– Я упал, – сообщил Тим, подумав. – Я не специально, папа, полные варежки снега набрал.

Отец вздохнул и спросил серьезно, не знают ли они, где его мобильный телефон.

– Ты что, папа? – Саша распахнула голубые, огромные, таинственные, в длинных пшеничных ресницах глаза. Ну что делать, если у его дочери именно такие глаза! – Мы никогда его не берем! И не играем с ним, ты же не разрешаешь! И Тиме я не позволяю…

Тимон сосредоточенно пристраивал на батарею свои мокрые перчатки, которые никак не пристраивались. Уложив одну, он брался за вторую, а первая в это время шлепалась на ковер с мокрым лягушачьим звуком, и все повторялось сначала.

Мишка подошел, отобрал у него перчатки и разложил на батарее. Тим возликовал, а Мишка поверх его спутанных светлых влажных волос внимательно посмотрел на отца – у того было напряженное, сердитое лицо.

Некоторое время телефон искали все вместе, но не нашли.

– Пап, а ты на склон его не таскал?

– Миш, как я могу таскать его на склон?! На веревочке, что ли, за собой возить?! Он же здоровый, ни в один карман не лезет!

– И то правда.

– Пап, ты не волнуйся только, – сказала Саша совершенно как взрослая. – Найдется твой телефон.

– Вы не понимаете!.. – перебил он угрюмо.

Ему должны звонить, а мобильника нет! Кроме того, такого быть не может, чтобы из закрытого номера в дорогом отеле вдруг пропал телефон! А что еще может пропасть? Кошелек? Бумажник? Кредитные карты?

– Миша, ты точно не брал?

– Пап, ты что, с ума сошел?! Я вообще не притрагиваюсь ни к твоему телефону, ни к компьютеру, ни к машине! Если мне надо, я у тебя прошу, и точка!

– Да, но телефона-то нет!

– Мальчики, не ссорьтесь, – сказала Саша, совершенно как ее мать. – Давайте искать.

Искали долго – и в его спальне, и в комнате детей, и в ванной, и в сумках, и в карманах, где этот распроклятый телефон уж точно никак не мог оказаться! Даже Тим вынул палец из носа, которым он там сосредоточенно и заинтересованно ковырял, бодро залез под кровать и завывал оттуда страшным голосом.

Все насмерть перессорились, но телефон как в воду канул.

Только болтался осиротевший хвост зарядника, а рядом лежала карточка-ключ, которой открывался магнитный замок.

Он посмотрел на карточку, подумал, потом быстро залез в карман джинсов и извлек вторую, точно такую же.

Ну да, все правильно. Их и должно быть две, только одну он сегодня утром отдал Олегу. Они пили пиво на террасе отеля – эдакие состоятельные, взрослые, но все еще молодые хлыщи в норвежских свитерах и белых унтах, на загорелых лицах непременные темные очки!.. Они пили пиво, страшно гордились собой, поглядывали по-петушиному, хотя петушиться было не перед кем.

Олег расслабленно пил пиво, а потом вдруг вспомнил, что должен немедленно что-то купить такое, без чего никак невозможно кататься, то ли очки, то ли перчатки, и засобирался в город, чтобы потом успеть вместе со всеми к подъемнику. Свою карточку-ключ и одновременно пропуск на территорию отеля он позабыл в номере, а без карточки вернуться было никак невозможно. Охранники проявляли бдительность, и приходилось затевать целую канитель – звонить на ресепшен, предъявлять паспорт!.. Вот он и отдал Олегу карточку, чтобы тот не метался туда-сюда, а просто пошел бы и купил то, что ему нужно.

Выходит, пока он в душе мылил свои драгоценные волосы – жена сказала, что они должны быть в порядке! – Олег зашел в его номер, оставил карточку, а телефон утащил?!

– Подождите, ребята, – сказал он растерянно и потер лоб, – подождите меня здесь!

И выскочил за дверь. Дети – все трое – проводили его встревоженными взглядами.

Он решительно не помнил, в каком номере живет приятель, скатился с лестницы и в холле увидел Павлика, сына Олега, который, забравшись с ногами в кресло, играл на его мобильнике в какую-то игру.

Он вдохнул, выдохнул, подошел и вынул у Павлика из рук телефон, который сотрясался и визжал. На экране ехали какие-то машины и падали камни.

– Чужое брать нехорошо, – сказал он Павлику сердито. – Разве можно?

– Я хоцу доигать, – сообщил мальчик и потянулся за телефоном, в котором все продолжало ехать и падать, но уже без Павликова участия.

– Зачем ты взял мой телефон?!

Павлик удивился. Вопрос, по его мнению, был глупым.

– Стобы поигать! Зацем зе есе?

– Тебя папа послал карточку мне отдать, а ты телефон утащил! Ты же взрослый мальчик!

Взрослый мальчик кивнул, соглашаясь.

– Папа сказал, сто надо быть само… сама… стоятельным! Стоятельным, вот каким!..

– Иди к папе и передай ему от меня привет, – сказал он сердито, – мы все из-за тебя перессорились!

Телефон взвыл, хрюкнул, все машины разлетелись в разные стороны. Павлик вытягивал шею, чтобы посмотреть.

Тут, словно раздумав играть дальше, мобильник перестал завывать и сотрясаться и зазвонил нормальным, привычным, цивилизованным звонком.

Он глянул на экранчик, вдохнул, выдохнул и нажал кнопку:

– Да.

– Привет.

– Привет.

Если она сейчас спросит: «Ну как вы там?», значит, конец всему, глупо загадал он. Больше ничего и никогда не будет. В конце концов, сколько можно мучиться?!

И в отпуск они первый раз в жизни решили не ехать вместе. И Новый год первый раз в жизни они будут встречать… не дома. И мысли, трусливые и дурацкие, о том, что, если просто тихо сидеть, не высовываться, не паниковать, может быть, все и обойдется, – тоже в первый раз в жизни.

Она сказала – нам нужно отдохнуть друг от друга, и он согласился. Куда же деваться, надо соглашаться, даже если весь мир, огромный и прекрасный, вот-вот рухнет тебе на голову и разлетится в разные стороны, как в игре, ради которой самостоятельный Павлик утянул его телефон!..

Мишка обо всем догадывался, тревожно спал и смотрел вопросительно, но не задавал никаких вопросов – боялся. И Саша, кажется, догадывалась тоже. Только Тим был по-прежнему бодр и весел, единственный из всех.

Если она сейчас спросит: «Ну как вы там?» – и засмеется незнакомым русалочьим смехом – они все так смеются, когда лгут! – или попросит позвать к телефону Мишу или Сашу, значит, больше никогда и ничего, это точно.

Когда они уезжали из дома и глупо стояли у дверей, не зная, как и для чего надо прощаться, она обещала позвонить.

«Я тебе позвоню, – сказала она и отвела глаза. – Ты телефон не выключай!»

Он его и не выключал. Он его почти потерял.

– Дим, – сказала в трубке жена, – я купила билет. Я завтра к вам прилечу. Можно?..

Он даже не сразу сообразил, о чем она спрашивает.

– Дим, ты меня слышишь?

– Да.

– Это какая-то глупость. Что вы уехали без меня.

– Ты сказала, что тебе нужно от нас отдохнуть.

– Ну, я уже отдохнула.

– Быстро.

– Что? Я плохо слышу! У тебя там какой-то шум!

– Прилетай скорей! – закричал он, и Павлик из кресла посмотрел на него с изумлением. – Мы тебя ждем! Мы закажем ужин с вином! Хочешь ужин с вином?

– Я хочу тебя! – крикнула она в ответ. – И отпуск! И чтобы все стало как всегда, Дима! У нас же все хорошо!

– У нас все хорошо, – согласился он и вытер мокрый лоб. – Самое главное, что ты позвонила.

– Я загадала, – призналась она. – Если ты не возьмешь трубку или выключишь телефон, значит, все пропало и ты меня совсем не ждешь.

– Я жду.

– Я знаю. До завтра.

Какое прекрасное, замечательное, упоительное слово – завтра! Так просто, так понятно и еще так долго!..

Он нажал кнопку отбоя и посмотрел на Павлика, который все вытягивал шею.

– Ты чуть было мне всю жизнь не испортил, приятель, – сказал он и поцеловал Павлика в золотистую макушку. – Брать чужие телефоны нехорошо. Иногда опасно для жизни, понимаешь?

– Там иглушка холошая такая!..

– Хочешь, я тебе его подарю? – Он подкинул телефон, поймал и сунул в Павликовы ладошки, подставленные ковшиком. – Играй на здоровье!..

Вот так история

Очень долго она промаялась в аэропорту, не понимая, что произошло и почему ее никто не встречает. Сто раз могла уехать на такси, но не уезжала, все стояла и названивала – зачем, если все равно никто не отвечает?..

Все было оговорено заранее – рейс, место, человек с табличкой.

«Не забудьте, на табличке будет написано название отеля и ваше имя. Вас доставят прямо на место. Ни о чем не волнуйтесь!..»

Она ничего не забыла, но ее никто не встречал!.. И телефоны не отвечали, как будто конец света наступил, и мобильной связи больше не существует. И вообще никакой связи не существует!..

– Фройляйн?

Она оглянулась. Какой-то аэропортовский служащий смотрел на нее участливо. Видимо, заметил, что она давно стоит, уставившись в стену и не отнимая от уха телефон.

Она взглянула и отвернулась.

Я все понимаю, но сейчас мне не до тебя. Ну, правда, не до тебя. Я не знаю, что мне делать. Здесь, во Франкфурте, меня должны ждать, встречать, книжная выставка сегодня открылась, и у меня завтра выступление на стенде, а я никак не могу уехать. Кажется, весь мир уже уехал и улетел по своим делам, а я все стою со своим мобильным телефоном, судорожно прижатым к уху, все звоню и звоню, и никто мне не отвечает!

Она заправила за ухо волосы, которые мешали и лезли в глаза. Всем хорошо известно, что у каждой женщины есть свой собственный пунктик помешательства, и у нее это были волосы – она ухаживала за ними изо всех сил. То ей казалось, что они утратили «блеск и жизненную силу», и тогда она покупала специальные средства для «блеска и жизненной силы», то вдруг мерещилось, что они как-то несанкционированно выпадают, и она кидалась принимать витамины. Витамины везли специально из Германии. Почему-то она всегда считала, что в Германии самые лучшие средства для ухода за волосами!..

Ее волосы безропотно все сносили и на самом деле были хороши – недаром давешний служащий принял ее за «фройляйн», хотя какая такая «фройляйн» в сорок-то лет?!

Телефон по-прежнему гудел унылыми гудками. Трубку никто не брал.

Должно быть, что-то случилось. Что-то непоправимое и ужасное, и ее никто не ждет в этом чужом и огромном городе.

Может, книжную выставку отменили? Впрочем, что за ерунда?! Франкфуртскую выставку не в силах отменить никто, должно быть, даже сам папа римский.

Вот интересно, папа римский пробовал когда-нибудь отменить книжную ярмарку во Франкфурте?!

Какая чепуха. Ужасная чепуха. Мне в голову лезут всякие глупости, потому что я не знаю, почему осталась совершенно одна в аэропорту и ни один телефон не отвечает, а меня должны ждать, по меньшей мере, десяток человек – издатель, редактор, переводчик, литературный агент, люди из международного отдела, журналисты, которые будут представлять в Германии мою новую книжку!

Волосы все лезли в глаза, и она заправляла их за ухо растерянным, беспомощным жестом. Человек, который все время наблюдал за ней из бара, понял, что паника почти накрыла ее с головой, и неторопливо поднялся из-за стола.

Теперь – он знал это совершенно точно – с ней можно будет сделать все, что угодно. Он знал, как она боится толпы, как ненавидит самолеты, аэропорты и неопределенность. Он знал, что она совсем не говорит по-немецки и ее беспокоит предстоящее выступление, которое должен переводить профессиональный переводчик.

Он знал о ней все – ну, или почти все! – и это знание давало ему определенную власть над ней. Сейчас, глядя на нее, растерянную и одинокую, обтекаемую равнодушной толпой, неловко приткнувшуюся к стене – прямо за ее плечом рекламный красавец с горными лыжами на плече предлагал всем угощаться некой минеральной водой, – он чувствовал эту власть особенно остро.

Ему не было ее жаль. Он точно знал, что будет дальше, и нисколько этого не боялся.

Она в последний раз набрала номер и последний раз прослушала серию унылых гудков. А потом вздохнула и огляделась.

Значит, придется все брать в свои руки и как-то выбираться самостоятельно. В конце концов, она не в Мозамбике, а в самом крупном и людном аэропорту старушки Европы, с ней здесь ничего не может случиться! По крайней мере, не должно.

Она так хотела, так мечтала, чтобы ее книжку представляли именно на этой, самой знаменитой европейской выставке, ей так нравилось думать, что вот и она стала настоящей писательницей, и все не зря, все сбылось, а тут вдруг… такая история!

Ведь они же все знают, что она ненавидит самолеты, аэропорты и толпу! Они обещали ее встречать, и поддерживать, и помогать во всем. И вот никого нет. А если ее убьет какой-нибудь поклонник или, наоборот, ненавистник?! Она же пишет детективы, а всем известно, что истории с убийствами особенно возбуждают сумасшедших!

Она еще повздыхала, с тоской посмотрела на рекламного красавца, его лыжи и воду и осторожно вступила в людской поток, который шумно и широко тек рядом, то разливаясь на ручейки, то закручиваясь в водовороты.

Ничего, ничего. Ей бы только до такси добраться, а там…

А что там?!

Чужой город, завтрашнее выступление, толпа, которой она так боится!..

Он шел в двух шагах позади нее и как будто слушал ее мысли.

Он даст ей еще немного помучиться, а потом…

И тут она оглянулась и остановилась как вкопанная.

Он не ожидал этого, ну никак не ожидал!

Теперь они стояли в самой середине людской воронки, которая клокотала и ревела вокруг них.

– Привет.

Она кивнула, рассматривая его. Взгляд был не очень приветливый. Прямо скажем, так себе был взгляд. Если бы из глаз у нее сию минуту посыпались искры или вдруг стали бить молнии, он бы нисколько не удивился.

– Как это я не догадалась, – задумчиво выговорила она и заправила за ухо блестящую прядь. – А должна была бы… Ты что, звонил в мое издательство? Чтобы меня никто не встречал и трубки никто не брал?

– Звонил, – покаялся он.

– Молодец, – похвалила она. Похвала тоже звучала так себе.

Он понял, что должен оправдываться, иначе дело кончится плохо. Как в ее детективном романе!.. Убийство произойдет непосредственно здесь, в зале прилета аэропорта города Франкфурта.

– Я так хотел полететь с тобой!.. А ты мне что сказала!

– Что я тебе сказала?

– Ты сказала, что я тебе буду только мешать!.. – Он подошел к ней поближе и забрал у нее из рук сумку. – А у тебя выступление, да еще на выставке, да еще в Германии!.. Я сразу решил, что встречать тебя здесь буду только я, а не какие-то там агенты и издатели.

– И ты сделал все для того, чтобы я нервничала и бесилась, да?

Он кивнул очень серьезно.

Людской водоворот крутился и кипел вокруг них.

Она подошла поближе.

– Ты ужасный человек.

Он опять кивнул.

– Хочешь, я сейчас же улечу в Москву? Провожу тебя в отель и улечу. – Он помолчал и добавил: – Ну, если я так уж мешаю тебе жить!

Тут она вдруг его поцеловала, взяла за руку, и они пошли, сразу став частью течения, которое неслось вокруг них.

– Ты мне мешаешь жить уже пятнадцать лет, – сказала она и смешно сморщила нос. – Не знаю, что бы со мной было, если бы ты был не такой сумасшедший и тебе тогда, давно, не пришло бы в голову на мне жениться. По крайней мере, писательницей я бы точно не стала!.. И моя жизнь не была бы похожа на детектив. А это иногда так… забавно!