Все предвещало, что у Кролика опять будет очень занятой день. Едва успев открыть глаза. Кролик почувствовал, что сегодня все от него зависит и все на него рассчитывают. Это был как раз такой день, когда надо было, скажем, написать письмо (подпись — Кролик), день, когда следовало все выяснить, все проверить, все разъяснить…

А. Милн. Винни Пух и все-все-все

* * *

Было темно и сыро. Дождик прошел, и в воздухе пахло весной, влажной землей и стройкой.

Странно, подумал человек, стоявший почти на самом краю свежего котлована. Наверное, точно так же пахло, когда древние египтяне строили свои загадочные и великие пирамиды.

Шел дождик — должно быть, редкая штука в тех краях, — земля раскисала и размягчалась, как сентиментальная старуха от слезливого фильма, и во влажном воздухе повисал запах стройки. Две с половиной тысячи лет прошло, никто и никогда ничего толком не узнает о том, что было тогда, а запах не изменился.

Человек усмехнулся и швырнул в котлован окурок. Маленькая оранжевая комета мелькнула в вязкой темноте и исчезла, потухла.

Что-то сегодня потянуло на философские размышления. К чему бы? К старости, что ли? Вот бы удивились те, другие, если бы могли подслушать его мысли! Для них он никто, они его и не замечают даже. Разнорабочий — подай, принеси, подержи, за бутылкой сбегай!..

Его это забавляло. Он знал о них гораздо больше, чем они о нем, и в этом было его неоспоримое преимущество. Когда-то, еще в школе, он прочитал о том, что всеми событиями на Земле управляют вовсе не те, кто громче всех кричит и размахивает флагом на баррикадах. Можно кричать и размахивать сколько угодно — хоть всю жизнь! — и даже не догадываться о том, что все это — исполнение чьей-то чужой и более сильной воли.

Никогда ему не хотелось быть впереди. Он всегда оставался в тени, незаметный, серый человечишка, годный только тачку возить да бегать за бутылкой. Он усмехнулся. О нем никто ничего не знал, зато он знал все обо всех. За это знание многие — большинство! — готовы были выложить любые деньги.

Было очень тихо, только где-то монотонно капала вода.

Кап-кап-кап… И запах земли и влажного бетона становился все более отчетливым, каким-то предутренним.

Ну? И сколько ему еще ждать?

Конечно, он человек маленький, ему подождать ничего не стоит, но время шло, а машины все не было. Пожалуй, придется придумать какое-нибудь наказание. Нельзя, в самом деле, позволять себе опаздывать… Он посмотрел на часы. Ну да.

Почти на полчаса. Он знает, каким будет наказание. Одна мысль об этом доставила ему такое удовольствие, что он зажмурился и засмеялся.

Нет, флагами на баррикадах пусть размахивают дураки.

Мы умные, мы как-нибудь потише…

А вот и машина.

Со стороны шоссе приближалось негромкое сытое урчание заморского двигателя В темноте разобрать ничего было нельзя. Прожектора по всему периметру стройки разбивали прямо-таки с маниакальным упорством. Они не горели почти никогда, хотя шеф каждую неделю заставлял покупать новые лампы. Небось денег на это ухнул целую кучу.

«И вообще… ну ее к дьяволу, эту стройку. Что-то непонятное то и дело происходит вокруг. Вот получу то, что мне причитается, накажу за своеволие, и — поминай как звали, гори ваша стройка синим пламенем…»

Он начал спускаться к условленному месту. Земля с тихим приятным стуком сыпалась из-под ботинок.

Он шел осторожно, стараясь особенно не лезть в грязь, и был уже на полпути, когда поднял голову, и под единственным уцелевшим фонарем навстречу ему блеснула мокрая крыша большой и тяжелой машины.

Он замер, как насторожившийся лис, почуявший охотника. Черт возьми, это была совсем не та машина, которую он ожидал увидеть!

Что это значит? Они не договаривались о том, что приедет именно эта машина! Хозяина этой машины он ненавидел и боялся. Пожалуй, единственного из них.

Раз так, знать он ничего не знает.

Не было никакого договора, да и все. Сделка не состоится.

Он просто вышел покурить среди ночи. Покурить и обойти вокруг, удостовериться, что все благополучно, а то черт знает что вокруг происходит. Вон опять прожектор разбили… Что ж эти охранники, спят, что ль, как медведи зимой?!

Играть ему было привычно и легко. Играл он всегда на «пять с плюсом». Черт принес эту машину!.. Придется удвоить цену и наказание придумать посерьезнее, пусть не держат его за дурака!

Шум мотора смолк совсем близко. Хлопнула дверь.

Знает или не знает тот человек в машине, зачем он ночью бродит по котловану? Знает или не знает? От этого сейчас все зависит. Ему рассказали или этот приезд просто так, обыкновенная проверка?

Он сделал еще несколько шагов, остановился и вытащил из кармана сигареты. Как будто только что увидев машину, он поднял голову и стал озираться по сторонам.

— Кто здесь? — спросил он громко, и собственный голос в тишине пустой ночной стройки показался ему жалким и испуганным. Честный человек, вышедший среди ночи покурить, не может говорить таким голосом. — Это кто приехал?

В ответ не раздалось ни звука. Неподвижная гора полированного железа блестела под фонарем неживым инопланетным блеском.

Но он отчетливо слышал, — как хлопнула дверь. Значит, кто-то вышел и ходит где-то поблизости. Тогда почему не отзывается?

Внезапно ему стало страшно. Так страшно, что волосы на шее встали дыбом.

Нужно уходить. Быстрее.

В вагончиках у самой границы леса спят люди. Если он закричит, они проснутся. Конечно, проснутся. Ничего страшного.

Он суетливо повернулся, увязая башмаками в жирной земле, сделал шаг, и из темноты его быстро и точно ударили в висок. Он всхлипнул, нелепо взмахнул руками и упал лицом вниз на бетонную плиту.

* * *

Тело нашел Чернов, который по причине всегдашних домашних неурядиц приезжал на работу раньше всех. Поначалу, увидев в котловане неподвижно лежащего человека, Чернов решил, что это кто-то из рабочих прилег отдохнуть «после вчерашнего». Человек лежал так удобно, в таком безмятежном покое, что Чернов рассвирепел. Хорошо хоть Степан еще не приехал. Была бы история, если бы этого отдыхающего нашел Степан!

«Вот козлы. Допились до того, что не могут по вагончикам разойтись! Уволю к дьяволу, прямо сейчас, кто бы ни был».

Увольнять ему никого не пришлось.

Человек был мертв. Так безнадежно, так ужасающе мертв, что у Чернова едва не отнялись ноги, как только он взглянул в белое с желтым лицо.

Его уже кто-то «уволил», подумал Чернов как будто сквозь вату. Даже две недели не дал, как положено по законодательству о труде.

Вот только этого им всем сейчас и не хватало. Вот все у них сейчас замечательно и хорошо. Только трупа недоставало.

Как-то скучно было без трупа…

Чернов быстро закурил, стараясь не смотреть под ноги, где лежал мертвый человек. Хуже всего, что это был не абстрактный труп, а Володька Муркин, разнорабочий, которого он сам нанял с месяц назад. Володька как Володька — в меру пьющий, невзрачный, вечно суетливый, как будто стремящийся услужить. Чернов его не любил.

«И как это он свалился башкой на эту плиту?! Куда его понесло?! Вроде сильно он никогда не пил. Может, вчера подрался? С кем? Если с кем-то из наших — все, мы пропали — приедет милиция, начнутся разбирательства, идиотские допросы, вызовы в отделение и так далее. Работа встанет, и так время не просто поджимает, оно давит на нас, как кузнечный пресс. Великий Господи, сделай так, чтобы не было никакой драки, чтобы он сам свалился, пусть это нехорошо, что я тебя об этом прошу, но сделай так. Господи!..»

Вадим Чернов, тридцати семи лет от роду, самоуверенный, образованный и упрямый, как все бывшие военные, не верил в науку криминалистику и был совершенно точно уверен, что никакую картину преступления по одному следу, оставленному на земле, или сгоревшей спичке воссоздать нельзя.

Расследования убийств казались ему такой же глупостью, как попытка определить, есть ли жизнь на Марсе, глядя на этот самый Марс в театральный бинокль. Да и не понимал он, зачем расследовать, когда можно не расследовать, а засадить за решетку первого попавшегося под руку и написать в отчете, что убийца пойман и больше угрозы для общества не представляет.

Пусть все, что угодно. Пусть работяги вчера в стельку надрались, пусть обнаружится несоблюдение каких-нибудь очередных правил техники безопасности, но только не драка.

Потому что если драка — значит, убийство, значит, расследование, значит, конец света.

Черт бы взял этого Муркина, выбравшего такое неподходящее время, чтобы откинуть сандалии. Хотя, может, именно черт его и взял.

Понимая, что милиция все равно приедет, даже если это просто несчастный случай, Чернов отступил назад, стараясь попасть в собственный след. Все же детективы он почитывал и знал, что возле трупа лучше ничего не трогать.

Была бы охота что-то там еще и трогать!

Чернов полез в карман за телефоном, но тут же в раздражении сунул его обратно. Как он ни хорохорился, но вид мертвого Володьки произвел на него гораздо более сильное впечатление, чем он сам мог себе признаться. Руки были не просто влажные — они были мокрые и холодные, как шкура дохлой рыбы. Он сердито зашагал к тонкой водопроводной трубе, нелепо торчавшей на краю котлована, отвернул шершавый вентиль и попил мутной ржавой воды. Потом плеснул в лицо.

«Возьми себя в руки. Чай, не барышня».

Он злобно утер физиономию подкладкой куртки и посмотрел по сторонам. Вокруг никого не было, только в отдалении у вагончиков начиналась привычная утренняя жизнь. Чернов посмотрел на часы. Шесть. Седьмой.

Никто еще ничего не знает, подумал он тоскливо. Для всех пока что начинается обычный день. Только он, Вадим Чернов, стоит в двух шагах от трупа Володьки Муркина и не может заставить себя позвонить.

Он вздохнул и снова посмотрел в котлован, смутно надеясь, что труп куда-нибудь исчез за то время, что он умывался.

Труп, будь он неладен, был на месте.

Что-то поблескивало на полпути между мертвым Володькой и бетонным столбом, к которому был прикручен прожектор, как будто золотое кольцо в куче навоза. Чернов посмотрел, прищурившись, и стал спускаться, по дуге обходя труп. Стараясь не смотреть в его сторону, он копнул носком ботинка рыхлую землю. Какой-то длинный и узкий предмет, похожий на тюбик губной помады, сверкнув полированным золотым боком, подпрыгнул и мягко шлепнулся неподалеку. Чернов наклонился, поднял его и вытер о куртку. Это была зажигалка. Стильная позолоченная зажигалка, на которой было выдавлено черным «Кельн Мессе». Зажигалка принадлежала Степану. Он привез ее в марте со строительной выставки из Германии, куда поехал с Беловым, оставив Чернова за старшего. Чернову тогда тоже хотелось в Германию, тем более он никогда еще не был за границей, но Степан решил, что поедет Белов.

Значит, Степан эту свою драгоценную зажигалку потерял, да еще в таком неподходящем месте…

Чернов думал всего одну секунду, а потом сунул зажигалку в карман. Даже идиоту ясно, что Степан не может иметь отношения к смерти какого-то никому не нужного распоследнего рабочего с собственной стройки, а раз так, значит, зажигалку эту он просто сунул мимо кармана, когда вчера или позавчера лазал по котловану, и ментам об этом знать совсем не обязательно.

Преодолевая себя, он еще раз посмотрел вниз, на Володьку, отвернулся, выматерился и решительно достал телефон.

* * *

— Па-ап!

Шум воды в трубах, шипение яичницы на сковороде, развеселые вопли ведущего утренней программы на «Русском радио».

— Папа!

Стук посуды и пронзительный взвизг кофемолки.

— Папа!!

Степан вздрогнул и оглянулся, чуть не выпустив кофемолку из рук.

— Пап, ну ты чего?! Совсем уже?!

С Ивана на пол текла вода. Он стоял в дверном проеме мокрый и совершенно голый. Степан уставился на него, как будто впервые увидел.

— Я тебя зову, зову! Ты что, не слышишь?

— Нет, — сказал Степан. — Не слышу. Уже пора?

— Давно пора, — ответил Иван обиженно и зашлепал в ванную, бормоча себе под нос:

— Зову, зову, два часа зову..

Степан переставил сковородку, хлопнул по кнопке чайника и пошел в ванную вслед за сыном.

— Давай! — приказал Иван и зажмурился. Он стоял в ванне — острые локти, выпуклые коленки, ребра все до одного можно пересчитать, ручки-палочки и ножки-дощечки. В кого он такой худющий? Степан усмехнулся. Утренний ритуал никогда не менялся. Просто сегодня он что-то отвлекся и про ритуал позабыл.

— Готов? — переспросил Степан, повыше поднимая ведро с холодной водой. Иван сосредоточенно кивнул, не открывая глаз. Степан перевернул ведро, вода отвесно упала на Ивана, так что он даже покачнулся, стекла по всем ребрам, по ручкам-палочкам и по ножкам-дощечкам. Иван моментально покрылся гусиной кожей и встряхнулся, как собачонка.

Степан сунул ему полотенце.

— Ты просто супербизон, — сказал он какую-то нелепую фразу, которая приводила Ивана в восторг и которая тоже была частью ритуала.

Из полотенца вынырнула розовая мордаха, сияющая кривоватыми передними зубами.

Просто ангел Божий, а не ребенок.

Степан тяжело вздохнул.

— Вытирайся и давай завтракать. Мне некогда.

— Тебе всегда некогда, — сообщил Иван из полотенца. — Тебе когда-нибудь будет есть когда?

— Так нельзя говорить, — поправил Степан машинально, — нужно сказать «будет ли у тебя время».

— Да какая разница! Времени-то все равно не будет…

Внезапно Степан пришел в сильное раздражение. Как будто Иван в чем-то несправедливо обвинял его.

— Вот если ты будешь все время со мной базарить, — сказал он, хотя Иван вовсе и не базарил, — времени у меня совсем не станет.

И ушел на кухню.

Конечно, ему некогда. Он работает с утра до ночи. Все мечты о том, что в один прекрасный день работа пойдет без него, а ему останется только пожинать лавры, ежедневно разбивались вдребезги, как любовная лодка о быт в стихах революционного поэта Маяковского. Иногда ему приходится работать по субботам и еще по воскресеньям.

Степан разложил по тарелкам яичницу.

Он понятия не имеет, куда деть Ивана, когда начнутся каникулы. Черт бы взял эту продвинутую школу, где каникулы начинаются почему-то в апреле! В прошлом году у них все лето жила мама, а в этом году мама умерла…

— Иван! — крикнул Степан громче, чем нужно. — Ну где ты там?!

Думать об этом с утра нельзя. Об этом можно думать только ночью, когда Иван спит и впереди еще пять часов, чтобы прийти в себя. Степан не мог позволить себе думать такие думы с утра пораньше.

— Пап, где моя черная водолазка?

— Посмотри в шкафу.

— Да нет в шкафу, я уже смотрел!

— Иван, я ее не надевал, если ты об этом спрашиваешь!

— Я спрашиваю, где моя черная водолазка?! — Голос уже почти дрожит. Не восьмилетний мужик, а рохля и мямля, ей-богу!

Степан стукнул сковородкой о плиту и большими сердитыми шагами пошел в комнату к Ивану. Иван стоял перед распахнутым шкафом и зачем-то перебирал трусы на нижней полке.

— Трусы ты тоже потерял? — спросил Степан язвительно. — На, вот твоя водолазка! Ты что, не можешь голову поднять и посмотреть?!

Он был не прав и знал это. Домработница Клара Ильинична почему-то положила Иванову водолазку очень высоко, в постельное белье. Иван снизу ни увидеть, ни достать ее не мог.

— Одевайся быстрее! — приказал Степан. — Мы уже сейчас будем опаздывать.

Он привозил Ивана в школу очень рано, раньше всех остальных детей, и сдавал с рук на руки классному руководителю — или, по-новому, воспитателю — Валерию Владимировичу.

Наверное, с полчаса Иван сидел в классе один. Привозить его позже Степан не мог — он начинал работать очень рано, с половины девятого. И все равно ничего не успевал.

Пришел Иван, волоча за собой стильный немецкий рюкзак, который отец привез ему из Кельна. Рюкзак он швырнул в угол, а сам сел, зацепил свои облаченные в джинсы «дощечки» за ножки стула и заныл:

— Опять яичница? Не хочу я никакой яичницы! Сколько можно яичницу есть? Вчера Клара Ильинична в холодильнике кашу оставила. Пшенную…

Степану стыдно было признаться, что кашу он вечером съел. Ему тоже смертельно надоели покупные антрекоты и куры-гриль.

Поэтому он сказал грозно:

— Ешь давай! — и подвинул сыну тарелку. И налил морковный сок, который Иван терпеть не мог и пил, зажимая нос пальцами.

Иван взглянул отцу в лицо совершенно черными Леночкиными глазами и, очевидно, увидев там что-то, пререкаться не стал, а начал покладисто ковырять яичницу.

Лучше бы скандалил.

— Хочешь, вечером в ресторан пойдем, а? — предложил Степан. Чувство вины требовало какого-то выхода. — В какой-нибудь… итальянский. Где макароны подают.

Иван глянул на него и отхлебнул морковного сока, не забыв предварительно зажать нос.

— Ты лучше в шкоду зайди, — прогундосил он, не отпуская носа. — У всех родидеди приходят, а у бедя нед.

— А что? — насторожившись, спросил Степан и легонько хлопнул сына по руке, чтобы тот отпустил нос. — У нас проблемы?

— Нет у нас проблемой, — ответил Иван, но как-то подозрительно быстро начал жевать яичницу.

— Проблем, — поправил Степан, отчетливо понимая, что проблем там, очевидно, воз и маленькая тележка.

Он уже почти простил жену за то, что она ушла от него.

Но он никак не мог простить мать за то, что она так неожиданно умерла. Они остались с Иваном одни. Совсем одни.

Конечно, с хозяйством они справятся, им не привыкать — мама всю жизнь жила отдельно и в хозяйстве участия не принимала. А друг с другом?

— Ты что, опять трояков нахватал?

— Ничего я не нахватал! — ответил Иван, дернув плечом. — Просто я не знаю…

— Чего ты не знаешь?

— Пап, ну съезди в школу и спроси, чего я не знаю! — Он оскорбленно засопел, губы у него искривились и набухли, и всю мордаху как будто повело в сторону. — Она говорит, что я все не правильно понимаю! А я не знаю, что я не правильно понимаю!

— Да кто она-то?

— Инга Арнольдовна! — выкрикнул Иван, отвернулся и утерся рукавом. Степан слышал это имя впервые.

— Кто такая Инга Арнольдовна?

— Она ведет у нас литературу. Между прочим, с нового года, папочка!

В их продвинутой школе с первого класса преподавали не чтение, а литературу.

— Ты что, — осторожно спросил Степан, — плохо читаешь?

Иван научился читать года в четыре и с тех пор читал все, что только попадало ему в руки.

— Папа! — воскликнул Иван с упреком. Он воспринимал такие вопросы как оскорбление. Он не понимал, почему взрослые иногда говорят такие глупости. — Читаю я хорошо! Я не понимаю! Понимаешь? Не по-ни-ма-ю!

— Черт знает что, — пробормотал Степан беспомощно.

Не хватало еще только проблем в школе!

В громадном офисном здании на Профсоюзной, которое ремонтировала его строительная фирма, на прошлой неделе какие-то идиоты выбили стекла, засыпав весь ковролин мелкой, как будто алмазной, крошкой, которую ничем было не взять. даже самыми мощными пылесосами. Пока они решали, что делать с ковролином — перестилать или все-таки чистить, — прямо перед зданием прорвало водопроводную трубу, и районная администрация вместо того, чтобы трубу чинить, три дня пыталась доказать, что во всем виноваты Степановы строители, которых зачем-то понесло в этот колодец. Степан мотался в администрацию и в мэрию, скандалил, лебезил, доказывал, уговаривал, платил деньги, унижался и ругался.

В это самое время на другом его объекте, в Сафоново, местные жители организовали пикеты и стали кидаться под бульдозеры. Приехала программа «Времечко» и еще какая-то, точно такая же, только с другого канала, Степан всегда их путал. Приехал вездесущий «Гринпис», хотя никакого отношения к экологии скандал не имел, притащилось местное начальство, мечтая под это дело получить еще каких-нибудь взяток.

Старухи орали, старики потрясали тощими кулаками, рабочие, которым не платили за простои, матерились и грозились всех закопать, мужики под шумок растаскивали что под руку попадется, дети висли на оградительных сетках, предводитель орал в мегафон: «Не допустим на нашей земле святотатства!»

Святотатство заключалось в том, что, по сведениям этого самого предводителя, на месте, где сейчас строился торговый центр, когда-то был храм. Стоял он еще в допетровские времена, а потом его почему-то снесли и выстроили другой, на самом высоком холме, в центре села Сафонова. Никто и знать не знал о том, что на этом месте был храм, пока не объявился местный активист по имени Леонид и не стал мутить воду.

Активист был похож на всех сразу подобного рода активистов, какими их показывают по НТВ в программе «Профессия — репортер». У него была длинная бледная физиономия земского статистика, жиденькая бородка и песочные волосы. Носил он сиротский синий свитер и вельветовые брюки, заправленные в грубые солдатские ботинки.

Поначалу Степан не принял его всерьез. Потом предложил денег. Потом пригрозил убить, если тот не перестанет лезть не в свое дело.

Ничего не помогало. Угрозы активист Леонид воспринял даже с некоторым восторгом — они подтверждали его собственную значимость. От денег с гордостью отказался, а не обращать на него внимания в последнее время стало очень трудно. Движение против «святотатцев» приняло в Сафоново масштабы стихийного бедствия.

Теперь новое дело! Год кончается, а какая-то там Инга Арнольдовна говорит его сыну, что он ничего не понимает!

Сговорились все, что ли!..

— Ты у нее сегодня спроси, пожалуйста, — велел Степан, стараясь говорить спокойно, — чего именно ты не понимаешь и что мы должны сделать, чтобы ты понял. Хорошо?

Иван заглянул в кружку и сделал вид, что не замечает оставшегося в ней морковного сока.

— Нехорошо, — сказал он, слез со стула и понес кружку в раковину.

Степан перехватил его на полдороге и вернул за стол вместе с кружкой.

— Что нехорошо?

— А то нехорошо, что она уже три раза в дневнике писала, чтобы ты приехал…

— Почему я-то об этом слышу впервые?! — взревел Степан и брякнул на стол кружку. Худенькие плечики под модной водолазкой поникли и как-то сразу уменьшились, перед гневным отцовым взором вместо мордахи оказалась золотистая макушка с завитком тонких волос, тонкие-претонкие пальцы вцепились в кружку с недопитым морковным соком, и на черную поверхность стола капнула слезища.

— Да что ты ревешь?! Почему ты мне не сказал, что меня в школу вызывают?!

«Он никому не нужен, кроме меня», — подумал Степан, разглядывая макушку и чувствуя привычное стеснение то ли в горле, то ли где-то ниже горла.

Никто не ходит к нему на школьные праздники и никто не знает, как зовут его учителей. Никому нет дела до того, с кем он дружит, и с кем дерется, и что для весеннего карнавала ему нужен костюм, и что не правильно выросшие передние зубы мешают ему внятно произносить сложные английские звуки. Никто даже не пожалел его, когда у него порвался медведь, его самый любимый медведь с кофейной гладкой шерстью и янтарными глазами, Леночкин подарок. И порвался-то он по шву — подумаешь! — но из него стала сыпаться труха, и решительная Клара Ильинична моментально выкинула его в мусоропровод. Иван рыдал и катался по полу, а Степан приехал с работы и с разгону еще поддал по худосочной заднице, потому что сын никак не хотел успокаиваться, а он в тот день устал так, что его даже слегка тошнило.

Конечно, потом он неловко пытался помириться и на следующий же день привез из магазина другого медведя, в сто раз краше Леночкиного; но тот медведь так и сидел на полке в шкафу.

Он был нужен бабушке. Они оба были ей нужны. Но она зачем-то умерла…

— Иван, — сказал Степан и за подбородок поднял голову сына. Он пытался отворачиваться, из зажмуренных глаз у него лились слезы, и он еще подвывал тихонько, жалобя самого себя и Степана, — чего ты ревешь? Что случилось? Почему ты мне не сказал, чтобы я пришел в школу?

— Я… я… бо… боялся, — выдавил Иван, икая.

— Боялся? — переспросил Степан, опять приходя в ярость. — Меня?!

Только этого еще не хватало! Что за новости?

— Я что, — спросил он, едва сдерживаясь, — тебя бью? Или кусаю? Что ты несешь?

— Ни… ни… чего, — пробормотал Иван. — Только ты кри… кричишь все время…

— Пойди умойся, — приказал Степан холодно. — У нас времени совсем нет, а ты еще скандалы по утрам закатываешь. Ты что, не понимаешь, что у меня впереди целый день тяжелой работы? Это тебе не четыре урока отсидеть — и в бассейн, а потом гулять, а потом еще на корт с ракеточкой!

— Папочка, прости меня! — закричал совсем потерявшийся от горя Иван и стал тыкаться Степану в майку. — Прости, я не хотел тебя расстраивать!

Ненавидя себя за то, что он не умеет наладить жизнь собственного сына, Степан неловко потрепал его по золотистой макушке и легким шлепком отправил в ванную Про корт и про бассейн это он, пожалуй, загнул напрасно.

Для Ивана и четыре урока — это тот же самый день тяжелой работы, а он как будто похваляется перед ним и упрекает его в тунеядстве. Вот черт. Придется, видно, ехать в эту самую школу и разговаривать там с этой самой Агнессой Витольдовной.

— Иван, — крикнул он в сторону ванной, — как ее зовут, я забыл?

— Инга Арнольдовна, — донеслось из ванной после минутной паузы. — Пап, я тебе не говорил, потому что думал, ты меня на Озера не возьмешь.

Каждой весной большой компанией они ездили на выходные под Псков, на Озера. У Степана был там дом.

Лет семь назад он перекупил этот дом у какого-то «нового литовца», которому содержать его так далеко от Вильнюса было невыгодно. Степан, как правило, решал свои проблемы с непробиваемым тупым упрямством и поэтому в конце концов сообразил, как именно можно защитить дом от «неразумных хазар» во время долгих зимне-осенних простоев. Он построил на участке флигель, больше напоминавший теремок из сказки, и поселил в нем отставного десантного полковника с женой. У десантного полковника был вполне легальный «Калашников», о чем моментально стало известно всем окрестным бомжам и лихим людям. Проверять полковничью меткость почему-то до сих пор никому не захотелось, и дом всю зиму отдыхал в полной безопасности, а летом в него наезжал Степан — иногда вдвоем с Иваном, иногда с большими компаниями. Иван любил Озера больше любых самых распрекрасных заграниц. Степан разделял его точку зрения, и они отлично проводили там время. Жаль только, что времени у Степана становилось все меньше и меньше.

— Па-ап! — позвали из ванной. — А пап!

— Ну что?

— Ты меня не возьмешь на Озера?

— Да ну тебя к дьяволу, — сказал Степан довольно миролюбиво. — Что я, зверь, что ли? Когда это я тебя не брал?

— Ну… из-за этого… из-за школы…

— Иван, нельзя быть таким трусом. — Степан через голову стянул майку и двинул в сторону дверь шкафа. Что бы такое надеть, чтобы было не слишком жарко, не слишком холодно и выглядело не слишком официально и не слишком затрапезно? — Чем мучиться, лучше бы сразу сказал, и все. И это не имеет никакого отношения к Озерам, понимаешь? Школа школой. Озера Озерами…

— Пап, телефон!

— Слышу я…

Он кинул на диван вытащенную из шкафа рубаху и ринулся в кухню, где забыл трубку. Телефон вопил, как будто звонили из Америки.

— Алло!

Молчание, шуршание и писк.

— Алло, я ничего не слышу!

— Павлик, это я, — вдруг сказал Степану в самое ухо взволнованный голос. — Хорошо, что ты еще не ушел…

Чернов называл Степана Павликом, наверное, раз в несколько лет. И поводы были более чем серьезные.

— Что случилось? Черный, ты откуда?

— Из Сафонова я, — проговорил Чернов, и голос у него на самом деле был странный. — Ты ребенка в школу везешь?

— Да что, блин, случилось, ты можешь сказать или нет?!

— У нас в котловане труп, Павлик. Самый натуральный и вполне свеженький, если я хоть что-то понимаю в трупах. Так что прямо сюда приезжай, когда Ивана завезешь…

Степан сел.

— Что у нас… в котловане? — переспросил он осторожно.

— Труп, Павлик, — повторил Чернов тихо, но отчетливо. — И не тешь себя напрасными надеждами — в вытрезвителе я вчера не ночевал и галлюцинациями не страдаю. Приезжай быстрей.

Павел Андреевич Степанов, которого друзья и враги называли исключительно Степаном, за долгие годы пребывания в бизнесе научился отличать выдуманные проблемы от настоящих. Это было очень важно, потому что проблемы никогда не кончались и решить их все не было никакой возможности.

Имело смысл решать только настоящие.

Сейчас — Степан понял это очень отчетливо — проблема была самой настоящей.

— Ты чего? — помолчав немного, спросил в трубке Чернов. — Или в обморок упал?

— Нет, — ответил Степан сквозь зубы, — не упал. Кто-то из наших?

— Да в том-то все и дело, что да, — сказал Чернов с досадой. — Володька Муркин. Помнишь такого? Ну, вечно грязный, суетливый. Противный. Помнишь? Похож на бывшего научного работника. Я не пойму никак, что с ним… Вроде водку он не так чтоб очень жрал…

— А что с ним? — спросил Степан, одним ухом прислушиваясь к Ивану, который зашнуровывал кроссовки, пел песню и кряхтел совсем по-взрослому. Эти звуки очень успокаивали Степана.

— Лежит башкой на бетонном блоке, который позавчера в котлован свалили. Ну… и все. Крови не видно, да я близко-то и не подходил…

— А может, он жив? — спросил Степан, закрыл глаза и крепко потер их пальцами.

— Пап! — ахнул Иван издалека. — Ты что, еще не одевался?

— Нет, Паш, — сказал Чернов печально. — Не жив он.

— Точно?

— Точно.

— Па-па! Па-ап! Ты чего не одеваешься?! Нам ехать пора! Пап, ты где?

— Милицию вызвали?

— Нет еще. — Чернов, похоже, прикрыл трубку ладонью. — Я решил сначала тебе позвонить. Сейчас вызову. Ты когда приедешь?

— Минут через сорок… — Степан прикинул, сколько ему добираться до Сафонова от Ивановой школы. — Нет, не через сорок. Через час, наверное. Вызывай ментов, Вадим. Вот, твою мать, везет нам в последнее время!.. Ты не знаешь, ничего… такого у нас на объекте вчера не происходило?

— Не знаю, — сказал Чернов. — Попробую узнать.

— Да чего теперь узнавать! Без нас все узнают!

— Папа! Мы сегодня поедем или нет?!

— Иван, перестань вопить, в конце концов! Слышишь, Черный, если что, звони мне на мобильный и… поаккуратней там, если менты до меня приедут.

— Ясное дело, — пробормотал Чернов. — Я Эдика еще не предупредил.

— Предупреди, — велел Степан, тяжело поднимаясь на ноги. — И звони ментам сейчас же!

Эдиком Беловым звали третьего в их компании. Как и Чернов, он был заместителем Степана, и втроем они составляли отличную команду, несмотря на то что были очень разными. Белов был рафинированный профессионал, Чернов — рубаха-парень, умеющий подружиться с любым, даже самым строптивым клиентом. Степан был начальником.

Короткие гудки бились не в трубке, а, кажется, где-то внутри головы.

Труп в котловане — неслабое начало дня. Ничего лучшего невозможно придумать, даже если придумывать специально.

Любой вариант развития событий обещает не менее волнующее продолжение.

Если это не убийство, а нарушение правил техники безопасности, значит, Степану предстоит чудовищно долгое и выматывающее душу разбирательство, на время которого все работы на объекте скорее всего будут приостановлены. Да и одним разбирательством, естественно, дело не кончится. Придется платить, платить всем, от кого хоть в какой-то мере зависит, разрешать Степану продолжать работу или не разрешать.

Обязательно всплывет какая-нибудь берущая за душу история с иногородними рабочими.

Естественно, Степан предпочитал нанимать приезжих — им можно было меньше платить, и в столице они, как правило, никого не знали, следовательно, пропивать заработанное им было особенно не с кем. Большинство из них приезжали на заработки из просторов «вильной Украины», не так давно освободившейся от российского ига. За один рубль там давали как раз килограмм местной украинской валюты, и за счет отца семейства, который работал у Степана, кормилось еще полтора десятка малороссийских родственников. Поэтому приезжие рабочие, в отличие от таких же, но местного, московского разлива, работали лучше, а пили значительно меньше, что очень устраивало большинство нанимателей. Конечно, никто из них не был прописан в Москве, даже временно. Степан регулярно платил взятки участковым и паспортисткам, и его рабочих они оставляли в покое, но в последнее время борьба «за чистоту рядов» в Москве обострилась и сдерживать служебное рвение паспортисток и участковых стало сложнее.

А тут на тебе!.. Новое дело! Труп в котловане.

Объясняться придется не только с ментами. Объясняться придется с заказчиками, что значительно хуже.

Его заказчиками на этот раз были ребята исключительно серьезные. Они строили супермаркеты в ближайших к МКАД поселках, где отоваривались в основном жители пригородов, а летом еще и многочисленные дачники, которым было удобнее покупать еду здесь, а не в центре Москвы, откуда потом невозможно было выехать Степан знал, если заказчики будут довольны, его фирма без работы не останется больше никогда. Все многочисленные супермаркеты для них будет строить исключительно он. Его порекомендуют другим, таким же серьезным ребятам. Компания «Строительные технологии» выйдет на новый, невиданно высокий уровень, и наступит наконец долгожданное время почивания на лаврах.

Наступило, блин…

Лучше бы его убили, этого… как его… Куркина или Дуркина… Нет, вроде Муркина, что ли. Тогда получается, что Степан и его команда вовсе ни при чем, мало ли где и кого убивают!

— Пап, ты чего? — совсем рядом испуганно спросил Иван, и Степан очнулся. — Пап, ты почему не одеваешься, а?

Он смотрел на телефонную трубку в руках Степана. Глаза у него расширились, и мордочка стала совсем детской — от страха.

Он боялся телефона.

Однажды по телефону Леночка сообщила Степану, что никогда больше к нему не вернется.

«А Иван?» — спросил тогда Степан, тяжело глядя на сына, который ковырялся у него в ногах. Ему было пять лет.

«Ну Сте-о-о-па! — протянула Леночка с веселым упреком. — Ну будь человеком! Ну куда мне еще ребенка?! Скажи спасибо, что я тебе квартиру оставляю!».

Квартира принадлежала Степану, но Леночка об этом все время забывала.

Выслушав Леночку, Степан повесил трубку, достал из морозильника бутылку водки и залпом выпил ее, не отрываясь и не закусывая. Иван зачарованно смотрел на него. Потом Степан лег и проспал, наверное, часов двадцать, не слыша ни плача Ивана, ни его причитаний, не чувствуя, как тот пытался его разбудить. Он проснулся в сумерках. Иван, свернувшись калачиком, спал у него под боком. Сквозь рубаху просвечивали острые позвонки. Степан зачем-то растолкал его и сказал, что мама к ним больше не вернется. От страха Иван даже не заревел, а завыл, глядя на отца потемневшими от ужаса расширенными глазами и широко разевая розовый, совсем младенческий ротишко.

С тех самых пор телефоны Иван ненавидел и боялся.

И не зря.

В прошлом году тот же самый телефон — телефон-предатель, телефон-злодей — сообщил им, что бабушка умерла…

— Папа… — повторил Иван, не отводя глаз от телефона. И даже попятился немного.

Степан злобно сунул трубку в гнездо.

— Все в порядке, — сказал он преувеличенно спокойно. — Просто мне срочно нужно на работу.

— На работу? — переспросил Иван упавшим голосом.

Он явно не верил, что отец так расстроился из-за работы.

Как все очень одинокие и не слишком защищенные дети, он склонен был видеть в простых и обыкновенных событиях самое худшее, а сегодня события явно не были обыкновенными.

— Ты не знаешь, где я рубашку бросил? — спросил Степан, стараясь отвлечь его и разрываясь от внезапно навалившейся жалости к нему и обиды на жизнь, которая в последние несколько лет преподносила им обоим исключительно неприятные сюрпризы.

— Знаю, — приободрился Иван. — Ты ее в своей спальне на кровать бросил. Только она потом на пол упала.

— На пол? — переспросил Степан машинально. Он уже не думал об Иване. Он думал только о том, что происходит в Сафоново и как бы сделать так, чтобы уже там оказаться и начать контролировать ситуацию.

Чего бы он только не дал сейчас, чтобы Ивана в школу отвез кто-нибудь другой! Чего бы он не дал, чтобы хоть на день перестать метаться между работой и ребенком, который, несмотря на свои восемь лет, все еще был удручающе мал и ничем не мог помочь Степану в вопросах собственного воспитания.

Он не мог оставаться дома один, он сразу же начинал плохо учиться, если Степан хоть на неделю ослаблял контроль, он не засыпал, если отец не успевал приехать домой к ежевечерней церемонии укладывания в постель, он не давал ему разговаривать по телефону — как только Степан садился с трубкой на диван, Иван моментально пристраивался рядом, укладывал голову ему на живот, обхватывал ручками-палочками за шею и начинал удовлетворенно сопеть, как щенок, до отказа налакавшийся теплого молока. Иногда Степан стряхивал его с себя, но чаще всего у него не хватало духу.

— Вот она, пап! — Иван стоял в дверях, совершенно одетый, и смотрел на него преданно. В руках у него была свежая Степанова рубаха — огромный ком. Он очень старался услужить и отвлечь отца от грустных мыслей.

— Спасибо, — пробормотал Степан. Рубаху надевать было нельзя. Сначала ее нужно было долго гладить.

Черт, черт, черт!!

Роняя какое-то барахло, он даже не вынул, а выдернул из шкафа первые попавшиеся вещи, кое-как напялил, рыча от нетерпения и злобы. Придерживая подбородком крышку портфеля, он озверело рылся в нем, пытаясь определить, где его мобильный телефон, и одновременно обувался.

Иван стоял в отдалении, готовый по первой же команде броситься вон из квартиры.

— Ты взял ракетку и спортивную форму? — Степан говорил невнятно, все еще придерживая крышку портфеля. Телефон никак не находился.

— Забыл! — вскрикнул Иван тоненько и кинулся в свою комнату. — Сейчас, сейчас…

— Растрепа, — пробормотал Степан ему вслед так, чтобы он слышал. — А что, вчера нельзя было собраться?! — заорал он, захлопнув наконец портфель. — Почему я должен помнить о том, что у тебя сегодня теннис, а ты сам ничего не помнишь?!

— Я помнил, помнил!.. — закричал в ответ Иван. — А потом забыл… Пап, где мои шорты?

Степан даже рычать уже не мог.

Он зашел в комнату, по который в панике метался Иван, в бешенстве выворотил с полки все, что там лежало, выудил из безобразной кучи на полу шорты и майку, с силой развернул Ивана спиной к себе и запихал барахлишко ему в рюкзак. Иван только сопел испуганно.

— Где ракетка?

— В школе осталась, пап… В моем шкафчике.

— Да шевелись ты, Христа ради! Мне нужно было выехать уже двадцать минут назад!

«Тем более сегодня на моем объекте в Сафоново мой собственный зам нашел труп моего собственного рабочего».

Черт, черт, черт!!

Они оба выскочили из подъезда так, как будто за ними гнались разбойники, и стали оглядываться в поисках машины Степан всегда забывал, где именно ее оставил. В этот момент они были просто не правдоподобно похожи друг на друга.

— Вон она, пап!

На ходу доставая ключи и толкая перед собой сына, Степан бросился к машине.

— Садись, Иван. И чтобы сразу пристегнулся!

Несмотря на то что тяжеленный джип был безопасен и надежен, как «конкорд», Степан испытывал какое-то почти мистическое уважение к привязным ремням.

Леночка никогда не пристегивалась…

Вчера весь день шел дождь, машина была не просто грязной, она была вся, от колес до крыши, заляпана толстым слоем засохшей глины и песка.

— Иван, не прислоняйся! Ты что, не видишь, какая грязь?!

«Надо хоть стекла протереть, а то поеду, как в танке…»

Степан кинул в салон портфель, машинально отметив, что Иван сосредоточенно пихает пряжку ремня в замок, выхватил из дверного кармана тряпку и стал остервенело тереть лобовое стекло. Он тер, и из-под тряпки, отраженное стеклом, как в сказке проступали голубое опрокинутое небо и тонкое сплетение еще голых веток.

Какой теплый в этом году апрель.

Съездить бы с Иваном в лес, подышать весной, как это называла мама. Наверное, дороги уже растаяли, а где-нибудь повыше не только растаяли, но уже и высохли. Из-под жухлой прошлогодней травы наивными стрелами вылезает молодая, на пригорках печет, и из срезанной березовой ветки торопливо капает прозрачный сок.

«Если к субботе я буду способен двигаться, свожу Ивана в лес, и черт с ними, со всеми делами».

Степан обежал капот и стал тереть стекло с другой стороны.

Странное дело. Ему показалось, что капот почему-то теплый. Он даже осторожно потрогал шероховатую от грязи поверхность. Солнце с утра нагрело, понял он. Надо же, какой теплый в этом году апрель!..

Степан распахнул водительскую дверь, сунул на место тряпку и взгромоздился за руль.

— Готов? — спросил он у Ивана. Он всегда его об этом спрашивал перед тем, как тронуться.

— Готов!

Степан запустил двигатель, напялил темные очки, придававшие ему совершенно классический бандитский вид, и нажал кнопку на приемнике. Обернувшись через плечо и сопя от неудобного положения, он осторожно выбирался с крошечного асфальтового пятачка.

— Иван, что ты сделал с приемником, почему он не работает?

— Я его не трогал! — В голосе неподдельное и совершенно искреннее негодование. — Ты же не разрешаешь!..

— А ты всегда делаешь только то, что я разрешаю? — усмехнулся Степан. Он притормозил перед выездом на Бульвары и посмотрел на приемник. — А говоришь, не трогал!

Приемник был переключен с радио на CD. Компакт-диски Степан в машине никогда не слушал.

— Ну что? Не трогал?

— Не трогал!

— Не ври мне никогда!

Но у него не было никакого желания препираться с сыном.

Он вышел на финишную прямую. Ему осталось только доехать до школы — и он освободится от Ивана, по крайней мере до вечера. За это время он должен переделать все свои дела, разобраться, что именно натворили его козлы-работяги, кто там кого укокошил или не укокошил, позвонить Сергею Рудневу и постараться убедить его в том, что он, Степан, ситуацию полностью контролирует, хотя он ее ни черта не контролировал, но Рудневу об этом знать не полагалось.

— Пап, ты, по-моему, слишком быстро едешь…

— Нормально я еду! — Степан кидал джип в любую освободившуюся щель, куда он только мог пролезть.

Нетерпение и беспокойство жгли его изнутри.

— Иван, скажешь своей учительнице, что я приеду, когда смогу, хорошо?

— Хорошо, — ответил Иван с тяжелым взрослым вздохом. — Скажу. Пап, а можно мне в субботу пойти к Димке на день рождения?

Это означало, что его придется куда-то везти, а потом оттуда забирать. И никакого леса.

— Посмотрим, — сказал Степан неопределенно. Он даже представить себе не мог, что именно ждет его в субботу. До нее еще предстояло дожить.

— Ты всегда так говоришь, когда не хочешь меня пускать, — сказал Иван горько. — Меня скоро никто приглашать не будет!

— Вот и замечательно, — пробормотал Степан.

В редкие выходные, когда ему не нужно было никуда нестись, он старался хотя бы выспаться на несколько дней вперед.

Таскать Ивана из конца в конец Москвы или — еще хуже! — к кому-нибудь на дачу было выше его сил.

— Давай! — сказал Степан, затормозив у чугунных ворот небольшого нарядного особнячка, в котором помещалась Иванова школа. — Вон твой Валерий Владимирович на крылечке…

Иван полез из машины. Он был явно расстроен.

Плохое утро. И день, наверное, будет еще хуже…

— Лапу давай, — приказал Степан, глядя, как он тащит за собой рюкзак. — Забыл?

— Забыл, — признался Иван и протянул худую и совсем плоскую ладошку. В Степановой руке могли поместиться четыре такие ладошки. — Пап, приезжай скорей…

— Ладно, не ной, — оборвал Степан. — Если ничего не произойдет, я тебя заберу как обычно.

Иногда, когда он не успевал, Ивана забирала Клара Ильинична, чего Иван терпеть не мог. Хорошо хоть, что занятия у них продолжались не до двух, как в обычной школе, а до семи часов.

— Пока, пап!

— Пока, — сказал Степан и захлопнул за сыном дверь. Он постоял еще несколько секунд, пока Иван не добрался до Валерия Владимировича, потом нажал на газ и с ходу вылетел на перекресток.

Про Ивана он тут же забыл.

* * *

— Да вон он подъехал…

— Где?

— Да вон, говорю, подъехал! Ну, здоровую машину видите?

— Вижу.

— Ну! Он и есть. Степанов Пал Андреич. Бо-ольшой человек. Всем остальным главный начальник…

Рабочий выразительно сплюнул, глянул на небо, потом на лес, потом на вагончики, возле которых вяло толпился народ.

Почему-то Павел Андреевич Степанов явно его раздражал. Или пугал.

Что это такое? Обычное неудовольствие маленького человека, которого большой заставляет на себя работать, или свидетельство того, что Павел Андреевич вообще личность неприятная?

— Ну и как он? — спросил милицейский капитан Никоненко осторожно, как будто проверяя пальцем, не слишком ли горяч утюг.

— Кто? — не понял рабочий. Либо он на самом деле был непробиваемо туп, либо притворялся в пока неизвестных капитану Никоненко целях.

— Да этот ваш, который всем начальник?

— А-а, — протянул рабочий, затянулся и выдохнул в сторону дым. Из деликатности, как определил капитан Никоненко. — Я, товарищ капитан, ничего про ихние дела не знаю. Нам про это знать не положено. Мы работаем, зарплату получаем, а остальное — не нашего ума…

Капитан вдруг взглянул на него внимательно и остро, как ножом полоснул. Полоснул и опять спрятал в рукав.

— Чего вам знать не положено?

— А ничего! — сказал рабочий и улыбнулся радостно. — Вам если интересно, вы лучше с ними, с начальниками, поговорите, а нам ничего неизвестно, мы…

— Да-да, — подтвердил капитан рассеянно, — я слышал. Вы люди маленькие.

— Во-во, — согласился рабочий, — вы, товарищ капитан, с Валентин Петровичем потолкуйте, с прорабом нашим. Потом с этими двумя… гавриками… Чернов с Беловым которые. Вот ведь как бывает-то… Чернов да Белов, да обои — два в одном месте сошлись…

— Слушайте, — не выдержав, сказал Никоненко лениво. — Хватит, а? Я понимаю, что вы вчера «Следствие ведут знатоки» от начала до конца посмотрели. Только тот, который в телевизоре, лучше играл. Плохо вы играете, уважаемый Ярчук Петр Павлинович, штукатур. И я не благородный Пал Палыч Знаменский. Я послушаю, послушаю, да и отправлю вас в отделение. Хотите? У вас ведь наверняка прописочка-то того… мариупольская?

Штукатур Ярчук Петр Павлинович даже попятился, такой страх нагнал на него капитан Никоненко.

— Да я что… — забормотал он, стреляя по сторонам глазами, словно пытаясь найти какое-нибудь дело, за которое ему необходимо спешно приняться, — я ничего… это я так просто… Они-то побольше моего… Я-то совсем ничего… Что знал, то сказал, товарищ капитан…

— Значит, ничего не видели, ничего не слышали; зачем Муркин ночью в котлован полез, не знаете, с кем он вчера пил, тоже не знаете, потому что сами в это время в Москву уехали. Зачем, кстати? Третьяковскую галерею посещали?

— А? — переспросил Ярчук, преданно глядя в глаза страшному капитану. — Что вы спрашиваете, товарищ капитан?

— Зачем в Москву ездили вчера вечером, спрашиваю.

Краем глаза он видел, что давешнего мужика, который подкатил на «тойоте», окружила толпа приближенных, один из них, длинноносый и коротко стриженный, что-то быстро ему говорил, остальные тоже совались, пытаясь что-то ему сообщить, потом длинноносый махнул рукой в сторону капитана, и Никоненко моментально сделал вид, что смотрит вовсе в другую сторону.

— Так зачем?

— Домой звонил, — сообщил Петр Павлинович Ярчук добросовестно. — Звонил, спрашивал, все ли благополучно…

— Ну и как?

— Что?

Капитан Никоненко вздохнул:

— Все благополучно?

— А… Да-да, все…

— Ладно, — сказал капитан, как бы отпуская перепуганного Петра Павлиновича. — Если вы мне понадобитесь…

— Конечно, конечно, товарищ капитан, — забормотал тот, отступая и чуть не кланяясь, — мы всегда тут, мы всегда на месте, мы люди маленькие, однако ж если понадобимся…

«Лакейская сущность неистребима, — думал капитан Никоненко философски, провожая взглядом подобострастную спину. — Кто там из великих собирался по капле выдавливать из себя раба? Вот, к примеру, из Ярчука Петра Павлиновича раба выдавить не удастся никак — ни по капле, ни по столовой ложке, ни по ведру. Он раб с головы до ног, и ему хорошо, уютно, и ничего из него выдавливать не имеет смысла Длинноносого зовут Вадим Чернов. Он заместитель генерального директора компании „Строительные технологии“. Именно он нашел тело и позвонил нам. Генерального зовут Павел Степанов, и он только что приехал. Заместитель его наверняка предупредил, но что-то он не особенно торопился. Почему? Придумывал, как отмазаться? Или из теплой постели никак не мог вылезти?»

В котловане бродил фотограф, равнодушно нацеливался аппаратом и общелкивал тело с разных сторон.

«Так еще и не ясно, от чего это тело умерло — то ли спьяну неудачно упало, то ли толкнул его кто… Красавица с золотыми волосами из окружения Степанова, у которой такое встревоженное, даже испуганное лицо, именуется Александра Волошина, и должность у нее мудреная — офис-менеджер».

Капитан Никоненко был совершенно уверен, что никаких таких должностей в природе не существует, и начальники выдумают их только затем, чтобы вполне легально и с полным удобством для себя всегда иметь под рукой — или под какой-нибудь другой частью тела — такую вот златокудрую кралю Что офис-менеджер может делать рано утром на подмосковной стройке? Какой тут офис? Где тут офис? Полтора вагончика и один иностранный прицеп, в котором вроде бы размещается кухня? Это офис?

Откуда взялась толпа за хлипкими воротцами из блестящей сетки? Им-то чего надо? Обычное любопытство? Не похоже. Больно уж их много, и стоят они давно. Правда, скорее всего в селе Сафоново больше делать нечего — только стоять где-нибудь. Хочешь, стой возле автовокзала, хочешь, возле стройки. Где хочешь, там и стой…

Почему штукатур Ярчук ненавидит начальство? Почему никто не знает, пил вчера вечером покойный Муркин или не пил? Это уж совсем глупо! Экспертиза на счет «три» установит, сколько у него в крови алкоголя и сколько часов назад он туда попал.

Почему так долго не приезжал начальник? У него в котловане труп, а он где-то катался чуть не полтора часа.

Ох-хо-хо…

Капитан Никоненко закинул голову и посмотрел в чистое глянцевое апрельское небо. Смотреть в апрельское небо было приятно. И пахло хорошо — близким лесом, землей, вчерашним дождем А несчастный Муркин в котловане ничего этого не видит и не увидит уже никогда.

Степан вполуха слушал, что говорит ему без меры взволнованная, бледная, чуть не падающая в обморок Саша Волошина, и поглядывал на молодого мужика, который стоял в котловане, засунув руки в плотные джинсовые карманы, и смотрел в небо. Черный сказал, что это и есть капитан Никоненко из местного райотдела.

Когда Степан подъехал, он разговаривал с одним из рабочих — Степан не мог вспомнить, как его зовут, — и подойти не торопился.

Саша лепетала что-то о том, как ей позвонил Чернов и как она сразу кинулась в Сафоново, хотя с утра должна была быть в конторе, на Большой Дмитровке, и Степан так до сих пор и не понял, зачем Чернов ей звонил и зачем она приехала, бросив контору. Степан слушал плохо, думал о другом и только один раз поймал напряженный взгляд Чернова, но что именно заместитель хотел ему сообщить телепатическим способом, так и не понял. Все это время он внимательно обдумывал, должен ли подойти к капитану или лучше ждать, когда капитан подойдет сам.

Поизучав еще немного небо, капитан нехотя оторвал от него взор и устремил его на ближайшую березовую рощу. На толпу, окружившую Степана, и на самого Степана он никакого внимания не обратил.

«Ну и черт с тобой, — решил Степан, внезапно разозлившись. — Я все отлично понимаю, тертый калач, не вчера родился. Преимущество на твоей стороне Я кто? Я в данный момент никто. Я — перепуганный начальник, под носом у которого случилось ЧП и который еще не знает масштабов бедствия. Ты вполне можешь меня не замечать и даже игнорировать, потому что знаешь — никуда я от тебя не денусь. Прибегу по первому слову. Вызовешь в отделение — побегу в отделение. Скажешь, чтобы заплатил, — заплачу. Не важно за что. За что угодно. Ты в данный момент решаешь мою судьбу. Ты определяешь, разрешить мне работать дальше или запретить. Ты можешь устроить мне бездну неприятностей, драгоценный капитан Никоненко. А я могу только жалобно смотреть тебе в глаза и умолять, чтобы ты этого не делал».

— Так, все, — сказал Степан раздраженно и отстранил рукой Сашу, которая сразу же испуганно замолчала, — хватит. Митинг окончен. Все расходятся по своим местам. Петрович, забирай ребят и жди указаний. Никто ничего не предпринимает. Я понимаю, что болтать все равно все будут, но делайте это так, чтобы я не слышал. Эдик, Руднев не звонил?

Белов покачал головой.

— А должен был?

— Если позвонит, я сам с ним поговорю. Черт, еще полоумных принесло на нашу голову!..

Полоумными они называли местных борцов против святотатственного торгового центра.

Все как по команде повернули головы и в мрачном молчании некоторое время созерцали жидкую толпу с плакатиками, которая переминалась за заградительной сеткой.

— Хорошо хоть главного нет, — сказал Чернов, почесав за ухом, — если бы он ментов увидал, он бы тут такое шоу устроил!

— Устрою я ему в следующий раз шоу! — пробормотал Степан. — Пошли, мужики.

Заместители переглянулись и двинулись за Степаном, который решительно зашагал в сторону капитана Никоненко. Саша Волошина дернула Чернова за руку, принуждая остановиться.

— Вадик, как ты думаешь, это убийство?

Чернов сверху посмотрел на нее.

— Я не знаю, — сказал он осторожно.

Почему-то его беспокоил ее страх. Страх был таким огромным и реальным, что Чернову казалось, его можно потрогать, Она вся была окружена этим страхом, как модель человека — биополем на медицинских картинках.

— Я думаю, что пока никто не знает, Саш. Поди пойми, сам он свалился или его столкнули…

— А… могли? — спросила она придушенным голосом, и окружающее ее облако страха налилось черным цветом и запульсировало. — Ты думаешь, что его могли… столкнуть?

— А черт его знает, — сказал Чернов, раздражаясь. — Откуда мне знать? Да тебе-то что, Саш? Что ты так уж… переполошилась?

В какую-то крохотную секунду у нее изменилось лицо.

Она вдруг побледнела, как будто он сообщил ей нечто ужасное, и даже шагнула назад. Чернову показалось, что она едва контролирует себя, изо всех сил сдерживается, чтобы не побежать.

Дьявол, что происходит-то?!

— Саш, ты чего? — спросил он и протянул руку, чтобы при попытке к бегству она не упала. — Да хрен с ним, с трупом этим, я даже жалею, что позвонил, ей-богу!

— Нет, нет, — ненатурально сказала она и еще отступила на шаг, — наоборот, спасибо большое, что ты позвонил, я бы на Дмитровке от страха и неизвестности совсем пропала. А тут я все-таки с вами… Иди, Вадик, а то Степан уже оглядываться начал. Ты мне потом расскажешь, что этот капитан думает?

— Расскажу, — пообещал Чернов без энтузиазма, — не волнуйся, Саш, все будет в порядке. Ты лучше распорядилась бы насчет чаю или там кофе, что ли… Я так понимаю, они у нас целый день проваландаются…

— Да-да, — заторопилась она. — Конечно, Вадик. Я сейчас.

Чернов проводил ее глазами.

Странно. Непонятно.

Он двинулся вслед за Степаном, успевшим отойти довольно далеко, и оглянулся еще раз.

Саша торопливо удалялась в сторону административных вагончиков, перескакивала через лужи и то и дело заправляла за уши платиновые пряди волос. У нее были длинные-предлинные ноги, облаченные в стильный джинсовый комбинезон, прямые плечи под курткой «Беннетон», изящные уши с тремя серьгами в каждом и нежная розовая кожа не только на мордашке, но и на ухоженных тонких руках.

Вокруг нее по-прежнему пульсировал страх.

Чернов покрутил головой, чтобы собраться и отвлечься от мыслей о Саше, но это было трудно.

Она ему нравилась. Впрочем, она всем нравилась.

Степан добыл ее на каком-то собеседовании в престижном кадровом агентстве года три назад. Тогда они все, и Чернов в том числе, были совершенно уверены, что шеф наконец-то выбрал себе любовницу и даже возвел ее в некий почти что официальный статус. Чернову она сразу понравилась, но правила игры нарушать он не собирался, тем более ему было хорошо известно о том, какие чудовищные проблемы тащит на себе Степан и как плохи его дела в отношении противоположного пола.

Саша воцарилась в конторе на Большой Дмитровке и моментально привела ее в божеский вид — не зря за нее хлопотало престижное кадровое агентство.

В одну неделю строительная контора — мужское царство, полное окурков, грязных кофейных чашек, пустых бутылок, тарелок с остатками печенья и присохшими мухами, пепельниц с плесневелыми чайными пакетиками, бумажных завалов и прочей ерунды — превратилась в нормальный офис. Может, Степан и не правильно понимал название Сашиной должности, но она занималась жизнеобеспечением конторы и делала это исключительно талантливо.

Она моментально уволила уборщиц, которые почему-то отродясь ничего не убирали, зато очень любили рассказывать Степановым посетителям и сотрудникам, как замечательно они жили, когда здесь еще не было Степана, а был научный институт с поэтическим названием «Мосгортеплица».

Секретаршу Зоеньку, которая не знала падежей и немецкую краску «Садолин» называла почему-то «Засадикс», а также была уверена, что модем — это лазерное шоу Жан-Мишеля Жарра, и принимала приглашения в ресторан от всех без исключения клиентов, перевела на склад. Зоенька, поплакав немного для порядка, обрела себя. Клиенты, правда, на склад не приезжали, зато водителям тяжелых грузовиков было наплевать, знает Зоенька падежи или нет.

Откуда-то появилась кухарка, расторопная и опрятная женщина средних лет, бухгалтерия переселилась в отдельное крыло, длинноволосые и очкастые парни, обмениваясь непонятными и красивыми до ужаса словами, соединили все компьютеры в единую сеть, факсовая бумага перестала заканчиваться в середине важного сообщения, почта перестала скапливаться в углах, и стало совершенно непонятно, как все предыдущие годы контора существовала без Саши Волошиной.

Где-то приблизительно в то же самое время выяснилось, что никакого романа у них со Степаном нет и не намечается.

— Во дает! — однажды сказал Чернову Белов, когда они оба провожали скорбными взглядами Сашину попку, затянутую в дорогие джинсы. — Такая красота каждый день рядом, а он — ни бэ ни мэ…

Степан с Сашей честно и безыскусно дружил, чего Чернов никак не мог себе объяснить. Он был совершенно уверен, что любой нормальный мужчина в Сашином присутствии не может и не должен думать ни о чем, кроме как о том, как бы половчее затащить ее в постель. А Степан ни о чем таком, кажется, вовсе и не думал. На день рождения в прошлом году он притащил ей громадный букет белых роз, медведя величиной с небольшой шкаф для книг и золотой браслет — «от коллектива». Саша смеялась, краснела, прижимала к груди розы, гладила медведя и браслет с тех пор никогда не снимала.

Однако браслет браслетом, а никакого романа у них так и не сложилось.

«Эх, — с привычной мрачной досадой думал Чернов про Сашу, поспевая за Степаном, — достанется же кому-то такое сокровище».

Просто так достанется. Ни за что.

Выйдет замуж, родит таких же платинововолосых красавиц и станет возить их на горнолыжные курорты. Почему-то в представлении Чернова Саша изумительно сочеталась с горнолыжными курортами, на которых он сам никогда в жизни не был.

* * *

У входа в вагончик Саша помедлила и как бы невзначай оглянулась. Все трое — Степан и Чернов с Беловым — уже стояли возле милицейского, который со скучным лицом в упор рассматривал их.

Сердце колотилось, и ладони были мокрыми.

Вадим, кажется, обо всем догадался. Он слишком наблюдателен и умен. Он все понял, и теперь ему остается только проверить, правда это или ложь. Сделать это очень просто.

Она потеряет все — свободу, работу… Жизнь.

Она передохнула, унимая бешено стучащее сердце, и взялась рукой за поручень вагончика, приятно нагретый солнцем.

«Или нет? Или все-таки он ничего не понял? Списал все на женское волнение при виде трупа? А что, собственно, он мог понять из того, о чем я его спрашивала? Скорее всего ничего…»

Она посмотрела по сторонам и шагнула на первую ступеньку.

Если он ничего не понял сейчас, шепнул ей ее страх, значит, он все поймет, когда мертвого Муркина обыщут. И Степан поймет. И Эдик. И буфетчица Зина, которая смотрит сейчас из окошка своего прицепа. И Валентин Петрович, который называет ее дочкой. Все.

Этого никак нельзя допустить.

Она, Саша Волошина, этого не допустит. Она еще точно не знает, как она может этого не допустить, но она что-нибудь придумает.

Она умная.

* * *

Примерно через полчаса после начала разговора капитан Никоненко понял, что Павел Андреевич Степанов ему нравится.

Конечно, он был новый русский, и все, что его окружало, тоже было вполне новорусским: кожаное кресло и стол из настоящего дерева — в вагончике на стройке! — мобильный телефон размером с зажигалку, как это называется в рекламе, кофейные чашки английского фарфора, бронзовые настольные часы, криво поставленные на кучу разъезжающихся бумаг, но сам Павел Степанов производил впечатление вполне нормального — вменяемого, как определил капитан Никоненко, — мужика. Может, потому, что выглядел так, как будто одевался по команде «Воздушная тревога». На нем были стильные серые слаксы — очевидно, очень дорогие, — байковая клетчатая рубаха «Рибок» и криво застегнутая жилетка, волнами вздыбленная на животе. Куртка из тонкой замши была кое-как пристроена на спинку кресла.

Давешняя краля по имени Александра Волошина неслышно зашла следом за девушкой, принесшей поднос с кофе и разнообразной едой, быстро и очень внимательно осмотрела всех по очереди — милицейского, заместителей и шефа. Сделала какое-то неуловимое движение, в результате которого оказалась рядом с шефом, наклонилась, как будто поправляя бумаги под бронзовым чудовищем — грудь под тонкой эластичной блузкой обозначилась еще рельефней, — и таким же неуловимым, совсем незаметным движением одернула на нем жилетку.

Шеф ничего не заметил.

«Высший пилотаж, — одобрительно подумал капитан Никоненко. — Вот это услужливость! Вот это умение быть полезной! Вот это знание жизни!»

Краля ретировалась так же незаметно, как и появилась, и капитан только спустя некоторое время поймал себя с удивлением на мысли о том, куда же она провалилась.

Замы смотрели на капитана неприязненно, одинаково прихлебывали кофе из чашек английского фарфора и время от времени косились друг на друга, словно спрашивая совета или делясь информацией на каком-то более высоком и недоступном пониманию уровне. Шеф в их переглядываниях участия не принимал и вообще выглядел подавленно. Капитан Никоненко — человек бывалый и опытный — его подавленность мысленно отнес в графу со знаком «плюс». Было бы гораздо более странно, если бы он не был подавлен. Ему-то как раз ничего, кроме неприятностей, не светит.

— Мы опросили свидетелей, — начал капитан с того места, на котором остановился, когда принесли кофе, — не могу сказать, что это дало какие-то результаты. По словам ваших рабочих, ночью все было тихо и спокойно. Никто не кричал, не шумел, не дрался…

Чернов в который уже раз быстро взглянул на Белова. Слава Богу, драки не было. Значит, не было и убийства. Или… не значит?

— Охранники мирно почивали в своем домике, и никто из них даже не проснулся, когда Муркин свалился в котлован.

— Как только вы уедете, всех к чертовой матери уволю, — сообщил Степанов Павел Андреевич своему шикарному настольному прибору.

— Подождите, — попросил капитан Никоненко. — Они нам еще понадобятся.

Степанов поднял глаза от прибора и посмотрел на него.

Глаза у него были замученные, как у издыхающей от усталости ездовой собаки.

— Нет никаких данных, указывающих на то, что произошло убийство, — сказал Никоненко больше из жалости, чем потому, что это нужно было сказать. — Экспертиза установит, был ли он пьян. Если был, значит, это ваши проблемы. Если не был, значит…

— Значит, ваши, — закончил за него Степан. — А работать когда можно начинать?

«Вот что тебя беспокоит, — подумал Игорь Никоненко. — Ну конечно! Как же это я сразу не догадался? Работа стоит. Ты теряешь свою драгоценную прибыль. Для тебя любые жизненные события и катастрофы оцениваются в долларовом эквиваленте. Нет, пожалуй, ты мне не нравишься, Павел Степанов».

— Сейчас тело увезут, мы произведем дополнительный осмотр места происшествия, потом подождем результатов экспертизы, и можно работать.

Он сладко улыбнулся и отпил очень крепкого и очень горячего кофе. Что же это за чашки такие? Специально, что ли, сделанные? Кофе как был огненный, так и остался. Эх, и чего только не придумают проклятые капиталисты, чтобы лишние денежки из покупателей вытянуть! Вот чашку придумали, в которой кофе не остывает…

Он рассматривал чашку с искренним интересом деда Щукаря и держал паузу, ожидая, когда шеф снова заговорит. Вместо шефа заговорил Белов, кавалергард и красавец, как определил про себя его сущность Никоненко.

— А этой вашей… экспертизы долго ждать придется?

— Смотря как эксперты загружены, — отозвался Никоненко и даже головой помотал, показывая, как заняты порой бывают эксперты. — Вы не поверите, но у нас тоже бывает много работы!

Степан усмехнулся.

— Каков вопрос, — сказал он своему заму и поднялся из-за стола, — таков ответ. Верно, Игорь Владимирович?

— Верно, — согласился Никоненко, — расскажите мне еще что-нибудь, пока я не уехал, Павел Андреевич. Что это за голодранцы с флагами?

— Сие не голодранцы, — объяснил Белов непонятно, — сие есть местные жители, протестующие против нашей стройки. А что? Неужели вы не слышали? У нас тут целая баталия развернулась…

— И что в результате баталии? — спросил Никоненко, обращаясь к спине Степанова. — Виктория или конфузия?

— Скорее виктория, — подумав, сказал Степан. — Вернее, нет, не виктория. Пожалуй, один — один. Они продолжают стоять, а мы продолжаем строить, только и всего.

— А в чем суть-то?

— А суть в том, что объявился тут еще зимой защитник села Сафонова, который раскопал какие-то данные о том, что как раз на том месте, где мы сейчас строим, в семнадцатом веке был храм. Потом с ним что-то стало — то ли он сгорел, то ли рухнул, но восстанавливать его почему-то не стали, а построили новый, который до сих пор стоит. Николая Чудотворца храм. Во-он, его даже отсюда видно. Посмотрите.

— Что мне на него смотреть, — пробормотал капитан Никоненко. — Я в этих местах вырос, и в храме этом мою мамашу крестили, а потом и меня… Можно еще кофе попросить?

— Да, — сказал Степан, — конечно.

Почему-то известие о том, что капитана Никоненко крестили в том самом храме, который виден из окошка его вагончика, Степана утешило, хотя это была явная глупость. Не все ли равно, где его крестили?

— Ну вот. Активист собрал вокруг себя каких-то бабок и дедок, которые теперь… стоят.

— А вы терпите? — спросил Никоненко с недоверием.

— Терпим, — согласился Степан, поморщившись. — Не бить же, в самом деле. Хотя скажу честно, этого козла я принародно грозился убить. Это недели две назад было или больше даже. Да, Черный? И денег ему предлагал, и с территории вывозил, и чего только не делал. Не унимается, да и все тут.

— А за что вы грозились его убить?

Степан мельком взглянул на капитана.

— Да они начали под машины ложиться. Остальных ребята-бульдозеристы за ограждение вынесли, а этому козлу я в морду дал. Сказал — еще раз ляжешь, убью. День был такой поганый, ну прямо как… сегодня.

— И тоже с трупом? — удивился капитан Никоненко.

— Нет, слава Богу, трупов не было. — Степан улыбнулся. — Но день был поганый.

— Вы пытались установить, кто ему платит за то, что он под бульдозеры ложится, этот активист ваш?

Замы опять переглянулись. На этот раз смысл их переглядываний был Никоненко вполне ясен. Они не ожидали, что милицейский капитан так быстро сообразит, что никто не станет кидаться под бульдозер просто так, ради храма, снесенного при царе Алексее Михайловиче, папе царя Петра Алексеевича, Великого.

— Пытались, — не моргнув глазом сказал Степан, — частного сыщика нанимали.

— Не помог частный сыщик? — уточнил Никоненко с удовольствием.

— Не помог, — сказал Степан, которому тоже начинал нравиться капитан. — Есть хотите, Игорь Владимирович? У нас здесь буфетчица необыкновенная. Видите, как нас пирогами откормила?

— Нет, — отказался Никоненко, — не хочу. Так что сыщик?

— Ничего. — Степан пожал плечами. — Вон его доклад, на полу валяется. Могу вам дать почитать. Никаких данных, что Леонида Гаврилина кто-то нанял. Он в этих краях объявился лет пять назад, переехал из Узбекистана. Купил дом в Сафоново и живет тем, что зарабатывает на ферме. Говорят, что работает неплохо, старательный. Электрик он там, что ли… Семьи нет. Исправно ходит в церковь, хотя с местным батюшкой расходится во взглядах на православную веру. Денег у него как не было, так и нет, по крайней мере по данным нашего детектива.

— Мы думаем, что это кто-то, из конкурентов, — уточнил Белов и закурил сигарету из какой-то невиданной пачки. — Но подтвердить ничего не удалось.

— Понятно, — сказал Никоненко. — Что вчера происходило на стройке? Вы когда уехали, Павел Андреевич?

— Я вчера не приезжал. — Степан отвернулся от окна и посмотрел на капитана. — У нас несколько объектов по всей Москве. Этот самый крупный, конечно, но я бываю здесь не каждый день. Вчера я проторчал в мэрии, объяснялся там с одним начальником по поводу нашего же объекта на Профсоюзной. Потом забрал сына из школы, это уже, наверное, в полвосьмого. Потом был дома.

— Никуда не выходили и не выезжали?

— Куда я могу выехать, когда у меня ребенок маленький! — сказал Степанов с непонятной для Никоненко досадой. — Он один дома никогда не остается. Вон с Черным, с Черновым то есть, по телефону лаялся часа полтора, наверное…

— Когда это было?

— Да около одиннадцати, что ли. Да, Черный? Потом бумажки всякие писал, все в ту же мэрию, потом спал. Утром Чернов позвонил, когда мы в школу собирались. Я Ивана отвез и прямо сюда приехал.

Как провели вечер и ночь Степановы замы, Никоненко уже знал. У всех троих вечер прошел примерно одинаково — с работы поехали по домам. Чернов еще заезжал в магазин, а Белов недолго играл в бильярд в каком-то модном клубе.

Да и не похоже, что кто-то из них просто так, забавы ради взял да и столкнул в котлован разнорабочего Муркина.

Солнце неистово светило в окна, грело темный свитер капитана Никоненко. В широком луче неспешно танцевали пылинки, и бронзовое чудище, со всех сторон охваченное солнцем, казалось не таким уж чудищем. Пахло кофе, диковинными сигаретами, смесью разных одеколонов и — немножко — вчерашним дождем из приоткрытого окна. Мерно гудел компьютер, на экране крутились разноцветные спирали, и капитан Никоненко силился понять, что не так в окружающем его мире.

Понять никак не удавалось, и он даже рассердился немного.

— А с прорабом можно переговорить?

— Ну конечно. Его будка, — Степанов так и сказал — «будка», — следующая за нашей. С ним, конечно, прямой резон разговаривать, потому что он про рабочих больше знает, чем мы все трое, вместе взятые…

Телефон зазвонил так неожиданно и резко, что замы одинаково вздрогнули и посмотрели в изумлении. Степан в два огромных шага пересек вагончик, так что задрожали стекла и бронзовое чудище поползло с бумаг.

— Да!.

— Могу я поговорить со Степановым Павлом Андреевичем?

Голос совсем незнакомый.

— Я Степанов Павел Андреевич, но разговаривать мне некогда. А вы кто?

Замы переглянулись. Никоненко положил ногу на ногу.

— Вам все-таки придется со мной поговорить, — сказал голос настойчиво, — меня зовут Инга Арнольдовна, я учительница Ивана. В вашем офисе мне сказали, что я могу застать вас здесь, и дали этот номер.

— Козлы, — пробормотал Степан.

— Что вы сказали? — опешила Инга Арнольдовна. — Алло!

— Ничего я не сказал. — Степан зажал трубку ладонью и неизвестно зачем объяснил аудитории: — Это из школы. Наверное, Иван опять…

— Алло, вы слушаете меня?

— Ау меня есть выбор? — спросил Степан подозрительно мягко. — Уважаемая, я не могу сейчас разговаривать. У меня люди.

— Вам придется разговаривать, — отрезала Инга Арнольдовна, — если вы не хотите, чтобы ваш мальчик по моему представлению был отчислен из школы.

— Послушайте, — сказал Степан и повернулся вместе с креслом спиной к слушателям, — я плачу за его обучение бешеные деньги. Я буду обсуждать с вами вопросы его воспитания, когда сочту нужным. Сейчас я это делать не могу. Вам понятно?

— Павел Андреевич, вы всегда не можете обсуждать вопросы его воспитания. Последний раз вас видели в школе первого сентября минувшего года. Я навела справки. Если вы не в состоянии отвечать за своего сына, дайте мне телефон матери, я позвоню ей.

Степан от злости поперхнулся табачным дымом и стал кашлять так, что неведомая Инга Арнольдовна в трубке изумленно примолкла.

Она позвонит Леночке?! Сука, дрянь! Дайте ей телефон, она позвонит матери! Наверняка же знает, что мать давным-давно не живет с ними! В школе об этом все знают, и ей, конечно же, доложили Не могли не доложить!

— Вы что? — справившись с кашлем, спросил Степан голосом Карабаса-Барабаса. — Совсем невменяемая? Вы не понимаете русский язык? Объяснить вам по-китайски?

Чернов перехватил взгляд капитана Никоненко, устремленный в спину Степана. Во взгляде было неподдельное любопытство старухи-сплетницы, неожиданно узнавшей о том, что жильцы из пятой квартиры получили наследство. Чернову стало противно. Чтобы отвлечь внимание капитана от Степановой спины, он нарочно громко спросил у Белова:

— А что там на Профсоюзной, не знаешь?

Белов посмотрел вопросительно, и Вадим глазами показал ему на капитана.

— Там сегодня на пятом этаже плитку кладут, — все поняв, заговорил Белов деловито, — которую вчера завезли. На сегодня должно хватить, а остальное под вечер привезут. Мне, наверное, часа через два туда придется уехать, посмотреть, что там происходит. Еще кофе хотите, Игорь Владимирович?

— Вы можете грубить мне сколько угодно, Павел Андреевич, — между тем говорил Степану голос в трубке, — это ничего не изменит. Или мы с вами встречаемся и обсуждаем положение дел, или я делаю представление на отчисление.

От бешенства Степану стало жарко. Придерживая трубку плечом, он неловко содрал с себя жилетку.

— Хорошо, — сказал он, швырнув жилетку на соседний стул, — завтра вечером. В шесть. В семь я должен забрать Ивана, у вас будет час.

И, не дожидаясь ответа и не спрашивая, подходит это ей или не подходит, он с силой бахнул трубку на аппарат. Потом потер затылок и пробормотал в стену:

— Идиотизм.

Проделав все это, он повернулся лицом к капитану и замам, которые активно несли какую-то ересь, и сказал неловко:

— Извиняюсь. Что-то там опять с Иваном…

— Сколько ему? — спросил Никоненко с искренним интересом.

— Восемь, — ответил Степан. — Нет, он совершенно замечательный парень. Он мой… друг, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Думаю, что понимаю. — Никоненко задумчиво покрутил в чашке остатки кофе. — Спасибо за угощение. Пойду еще с прорабом потолкую. Как, вы сказали, его зовут?

— Фирсов, Валентин Петрович. — Степан тоже поднялся, увидев, что капитан встает. — Он с нами уже лет… семь работает. Да, Черный?

Почему-то с вопросами он обращался исключительно к Чернову. Ни разу он не спросил «Да, Белый?», и это было странно, но думать об этом просто так Никоненко было лень Он еще успеет надуматься, если выяснится, что Муркина все-таки убили, а пока — лень.

— Вас проводить? — спросил кавалергард Белов.

— Найду, — лучезарно улыбнулся капитан Никоненко, — до свидания.

Он вышел в тесный предбанник и неторопливо прикрыл за собой дверь. Иногда этот несложный маневр позволял ему услышать кое-что интересное, но сейчас за тоненькой фанерной дверцей царило молчание.

Умные, черти. Впечатлениями делиться не спешат. Выжидают.

За черным офисным столом сидела давешняя Клаудиа Шиффер и делала вид, что читает. Никоненко готов был голову дать на отсечение, что ничего она не читала, а все время подслушивала под дверью — такое искренне незаинтересованное лицо у нее было.

— Спасибо вам за кофе, — сказал Никоненко галантно, с удовольствием глядя в славную мордашку с широкими силами, острым подбородком и матовой гладкой кожей. Ему очень хотелось потрогать ее щеку. Он был совершенно уверен, что на ощупь она — как крымский персик из его детства.

— Это не я, — уверила его Клаудиа Шиффер и улыбнулась так, что капитан Никоненко едва не застонал, — это у нас Зина варит. Павел Андреич ей даже специальный кофейник купил. Вам понравилось?

— Очень, — подтвердил капитан, смеясь над собой и своим энтузиазмом. — Еще раз спасибо.

Она посмотрела на него, и он понял, что она мучительно пытается заставить себя то ли сказать, то ли спросить о чем-то.

— Да? — спросил он, подбадривая ее. — Что вы хотите сказать?

В конце концов, ему было всего тридцать четыре, а она была так хороша… Не пугающе хороша, а расслабляюще хороша.

Глаза у нее округлились, как будто он застал ее за чем-то неприличным, но она быстро взяла себя в руки.

— Не сказать, — уточнила она и мило улыбнулась, — спросить… Можно?

— Можно, — кивнул капитан. Из-за тонкой двери по-прежнему не было слышно голосов, и это свидетельствовало о том, что трое начальников знают, что он до сих пор толчется в предбаннике.

— Вы уже знаете, кто это… сделал?

— Нет, — честно сказал капитан, — не знаю. Я даже, не знаю, делал ли вообще. А что? Вы можете сообщить какие-нибудь подробности?

На персиковом личике вдруг проступил ужас, как кровавое пятно на белоснежном платке. Проступил и схлынул. Она справилась с собой.

Это еще что такое? Клаудиа Шиффер что-то знает или просто она уж такая тонкая натура?

— Конечно, я ничего не знаю, — сказала она быстро, поднялась из-за стола и зачем-то полезла в шкаф. — Просто это все ужасно. Не знаю, как вы работаете, когда вокруг вас сплошные трупы.

— Ну, не сплошные, — сказал Никоненко, изучая ее спину с водопадом платиновых волос, — и не всегда трупы…

Зазвонил телефон, и Клаудиа кинулась к нему, как будто ей должны были сию минуту сообщить о выигрыше в «Русское лото».

Никоненко тихонько попрощался и вышел из вагончика прямо в весну. Некоторое время он постоял на крылечке, жмурясь и вдыхая запах апреля, а потом пошел в сторону будки прораба, увязая ботинками в грязи.

Он понял наконец, что было не так в окружающем его мире.

Тишина.

Тишина была такая, что слышно было, как кричит ошалевшая от весны птица в ближайшем лесочке. Из-за тишины громадная стройка казалась совершенно мертвой. Неизвестные капитану Никоненко машины, оранжевые, желтые и красные, с черными иероглифами, шедшими сверху вниз поперек мощных металлических тел, казались великанами, которых наказал за что-то всемогущий волшебник, лишив голоса и способности двигаться. Не было видно людей, никто не перекликался под синим бездонным небом, и только мерно поскрипывал трос гигантского крана, который раскачивал теплый апрельский ветер.

Капитану стало не по себе.

Черт знает что тут происходит. Может, и прав местный активист и правозащитник, по совместительству электрик с молочной фермы, может, и не надо тут ничего строить. Вон тишина какая… странная. Оказывается, даже шума шоссе отсюда не слышно.

У Никоненко уже давно чесалось между лопатками — верный признак того, что за ним наблюдают. Он перешагнул лужу и, старательно удерживая равновесие, оглянулся.

Ему показалось, что кто-то внимательно смотрит на него через тонкую штору, которой было завешено оконце прицепа. Кажется, он даже различил контур головы и лица. Кто это? Мастерица варить кофе по имени Зина? Или кто-то еще?

И еще эта чертова тишина, совершенно не подходящая для такого индустриального пейзажа!

«Зачем я теряю здесь время? — мысленно возмутился капитан Никоненко. — Да еще раздумываю над всякой ерундой, как будто мне нечего делать! А меня, между прочим, работа ждет. Вся эта бодяга выеденного яйца не стоит, а я тут полдня проковырялся!»

Он потопал ногами по сухой и твердой земле, сбивая с ботинок комья песка и глины, и решительно постучал в хлипкую дверцу прорабской будки.

«Два вопроса, — пообещал он себе. — Два вопроса, и я уеду. Делать мне здесь совершенно нечего, несмотря на всех платинововолосых красавиц, вместе взятых».

Впервые в жизни интуиция подвела капитана Никоненко.

* * *

Степан в окно видел, как закрывается за капитаном дверь, и представлял себе, как он сейчас входит в вагончик к прорабу, как осматривает все вокруг ленивым, но очень внимательным взглядом, как Петрович поднимается ему навстречу, неловко прижав к уху вечную телефонную трубку, как протягивает ему огромную мозолистую лапищу, как жестом приглашает сесть и тут же выбегает из-за стола, волоча за собой телефон, чтобы расчистить место на стуле, и скидывает бумаги прямо на пол, и задевает головой оранжевую каску, которая висит очень неудобно, над самым столом, так что все непрерывно ее роняют.

— Ну что? — Пульсация в голове набирала обороты. Запустилась она во время разговора с этой идиоткой из школы, и — Степан знал это по опыту — запустилась всерьез и надолго.

— Что «что»? — спросил Чернов. — В каком смысле «что»?

— Без всякого смысла «что», — пробормотал Степан и потер затылок. — Спрашиваю, что будем делать?

— А что нужно делать? — подал голос Белов.

— Вы дурака-то не валяйте! — прикрикнул Степан. — Работать мы не можем, и хрен его знает, когда сможем. Я, конечно, этому Никоненко позвоню сегодня сорок раз, но боюсь, ничего не поможет… Я, блин, даже не знаю, как денег ему предложить!..

— А за что предлагать-то? — не понял Чернов. В стратегических вопросах он был наивен, как выпускник духовной семинарии. — Чтобы дело закрыл? Так мы ведь даже еще не знаем…

— Денег ему сейчас предлагать нельзя, Паш, — задумчиво перебил Белов. — Ты ему денег сунешь, а он еще сочинит невесть что, подумает, что мы тут какие-нибудь миллионы в землю зарываем или нефтепровод кладем.

— Какой еще нефтепровод? — удивился Чернов.

Белов посмотрел на него и усмехнулся.

Несмотря на то что они — все трое — дружили уже лет сто или двести, между заместителями существовала некая конкуренция за близость и доверие шефа.

«Строительные технологии» принадлежали Степану, это, было его детище, его пот и кровь, его бессонные ночи, его риск и его ответственность. Чернов и Белов делили с ним повседневные дела и заботы, но отвечал за все он один. Они оба находились приблизительно на одинаковом уровне и — ниже Степана. Иногда их глупая конкуренция Степана забавляла, иногда — как сейчас — она его раздражала.

— Руднев так и не позвонил, — сказал Степан, наливая себе холодного кофе. — Боюсь, приедет он и вместо работы застанет тут… ментов.

— Не приедет. Что ему тут делать, Паш? Он на прошлой неделе был. Кроме того, он никогда без звонка не приезжает. Боится врасплох застать. Ему ведь тоже перед своим начальством отвечать неохота.

— Как не вовремя этот Муркин сдохнуть вздумал! — вдруг выпалил Чернов. — И что бы ему где-нибудь в другом месте сдохнуть!

— Да не в Муркиие дело! — вдруг взбеленился Степан. — Дело в том, что наша охрана все про… проспала! Уволю к едрене фене всех до одного!..

— А может, и не было никого, Паш, — сказал Белов успокаивающе. — Мы же не знаем. Может, он гулял, гулял, да и упал.

— Гулял, блин! Ночью по объекту гуляет человек. Поди в потемках разгляди, наш он или не наш! У нас только один фонарь горит, остальные переколотили! Ну хоть для порядка они должны были высунуть рыла из своей конуры или не должны?! Кстати, Черный, я сорок раз говорил, что фонари должны гореть! Все! Все до единого!

— Да бьют же, сволочи!

— Значит, надо один раз поймать и по шее дать — и перестанут! А пока не перестали, пусть Петрович лампы каждый день меняет! Это что? Непонятно?

— Понятно, — буркнул Чернов.

Степан был не слишком крикливый начальник. Как правило, замов он жалел — или просто так уважал — и голос на них повышал редко. Сейчас он был слишком раздражен, чтобы думать о таких пустяках, как то, что через тонкие стены вагончика его крик разносится, наверное, по всей стройке, не говоря уж о том, что Саша в предбаннике сидит, навострив свои хорошенькие розовые ушки.

Отбойный молоток в голове стучал неистово.

«У тебя вполне аристократические головные боли, Паша», — говорила ему мама, а он злился. Мама умерла, а головная боль осталась.

Да еще эта идиотка из школы добавила энергии молотку, который дробил его череп. Чем Иван мог так уж ей не угодить? Что такого сложного и судьбоносного в литературе для второго класса?! Или это намек на то, что он и ей должен заплатить?

— Паш, ты успокойся, — посоветовал Белов негромко, — пока что мы все равно ничего предпринять не сможем. Я сейчас на Профсоюзную уеду, а ты тут разберешься не торопясь.

Белов как бы уравнивал себя со Степаном, давая ему понять, что Чернов в данном случае им не помощник.

— Надо чем-то людей занять, — сказал Чернов злым голосом. Когда Белов был так важен и уверен в себе, Чернов почему-то чувствовал себя дураком, — или они к вечеру перепьются и утром у нас будет еще десяток трупов.

Степан усмехнулся.

— Вот ты и займи, Черный! Саша! — заорал он неожиданно. — Заходи, хватит подслушивать!

Все трое уставились на дверь, которая тихонько приоткрылась, и показалась пунцовая Саша с какой-то папкой в руках.

— Как ты догадался, что я подслушиваю? — спросила она у Степана тоненьким голосом.

Мужики переглянулись. Сначала Белов посмотрел на Чернова, потом Чернов на Степана, потом они все трое перевели взгляд на Сашу и захохотали.

Никому — ни одной другой сотруднице или сотруднику — они не спустили бы подслушивание под дверью. Но почему-то им даже в голову не приходило, что Сашино подслушивание ничем не лучше, чем чье-то еще.

Они — все трое — относились к ней с некоторым налетом романтического рыцарства, в котором было всего понемножку — тоски по тому, что не сбудется никогда, по собственной юности, уже скрывшейся за поворотом, по необременительным, легким, ни к чему не обязывающим отношениям, которых не бывает на самом деле, странной смеси бесшабашности, удовольствия, молодецкой удали, снисходительности и желания защищать. И еще где-то совсем глубоко было нечто трудноопределимое — сухое щелканье на крепком ветру рыцарских штандартов, шум моря в скалах, развевающиеся вуали, очертания нежных губ под струящимся шелком, топот лошадиных копыт по плотной и сырой от росы земле, запах вереска и тумана, крепостная стена до неба в серых пятнах лишайника, и в прекрасных холодных северных глазах — обещание верности и счастья на следующие десять столетий.

Не то чтобы она об этом знала — знать этого она не могла, потому что они и сами этого не знали и никогда об этом не думали, — но чувствовала что-то такое и иногда пользовалась этим.

— Не смейтесь, — попросила она и улыбнулась робкой улыбкой. — Просто мне страшно и противно. А я же знаю, что вы мне ничего не расскажете, даже если я к вам приставать буду.

— Это точно, — подтвердил Степан. — Да и рассказывать нечего. Так что возвращайся-ка ты на Дмитровку, Александра. Да, предупреждаю всех, что завтра в семь я должен быть у Ивана в школе, там какая-то училка отчислять его вздумала. Так что завтра вечером меня не будет. Саш, попроси Зину чай принести. У меня от кофе в голове октябрьская революция происходит.

— Как вы думаете, — спросила Саша, обращаясь сразу ко всем, — ничего страшного не будет? Все… обойдется?

Чернов запустил пальцы в короткие волосы и стал энергично драть кожу.

Ему все меньше и меньше нравилось ее беспокойство.

Почему, черт возьми, Степан этого не видит?! Она озабочена как-то явно преувеличенно, ненатурально, что-то там есть еще, кроме обычного женского страха перед мертвым телом, к которому она, кстати сказать, и не приближалась.

Что же?

В кармане у Степана заверещал мобильный, и он вытащил его, выворачивая подкладку.

— Да.

— Степка! — радостно сказала Леночка. — Ты где?

Сегодня очень плохой день. Совсем плохой. Давно у него не было такого поганого дня. И Леночка, как всегда, точно знает, когда нужно позвонить, чтобы совсем добить его.

— Я на работе, — сказал он хрипло и махнул рукой замам и Саше, чтобы они оставили его одного. Разговаривать с Леночкой прилюдно он так и не научился. Замы задвигали стульями, загрохотали по хлипкому полу ботинками. Проскрипела фанерная дверца. Проскрипела и затихла, приглушив голоса и создав видимость уединения.

— Зачем ты звонишь? — спросил Степан. — Деньги кончились?

— И деньги тоже кончились, — засмеялась Леночка, — ты мой хороший, ты все отлично понимаешь!

— Понимаю, — согласился Степан.

— Ты чего не приезжаешь, Степа? Я скуча-аю, пла-ачу, жду-у…

— Плачешь? — переспросил Степан, и она опять засмеялась.

Как же его угораздило когда-то жениться на ней?!

— Конечно, плачу, — подтвердила Леночка. — Нет, правда, почему ты не приезжаешь?

— Мне некогда, — выдавил Степан.

Несмотря на то что они давно разошлись, она продолжала считать Степана своей собственностью, как считала собственностью все вокруг, что ей нравилось или было нужно. Или не нравилось и не было нужно, но почему-то хотелось получить.

Наверное, Степан никогда не решился бы расстаться с ней, если бы она не ушла сама. Она порабощала и закабаляла его, безоговорочно и целиком, как лихой татарский воин безоружного славянина, и, чувствуя свое унизительное рабское положение, Степан ничего не мог с этим поделать.

Он продолжал встречаться с ней — правда, довольно редко, раз в месяц, а то и реже. Она была ненасытна и изобретательна в постели, и после секса с ней Степан чувствовал себя так, как будто наелся жирных черных пиявок. Он хотел — и не мог — относиться к ней так же легко и весело, как она к нему.

Он хотел стать таким же, как она — свободным, раскованным, хватающим все, что подворачивалось под руку, никому и ничему не обязанным. По крайней мере в отношениях с ней. И не мог.

Она вышла за него замуж «на спор», как однажды призналась после очередной неистовой ночи, забравшей у Степана все силы. «Господи, неужели ты думал, что именно тебя я хотела получить в мужья! — кричала она в другой раз. — Кому ты нужен, жирный, уродливый мешок с дерьмом! Ты в зеркало-то на себя смотришь, когда бреешься?!»

Она бросила бы его сразу, если бы у него не было денег.

Леночка была сказочно хороша собой, и на поддержание этой сказочной красоты требовались средства, и немалые.

Почему-то, несмотря на буйную красу, желающих содержать ее постоянно не находилось, но она была оптимисткой и твердо верила, что в один прекрасный день все-таки уведет Билла Гейтса у его тупой американской женушки.

Иван был кредитной карточкой, по которой Степан постоянно выплачивал Леночке деньги. «В конце концов, если бы не я, — говорила она весело, — у тебя никогда не было бы детей! А так… пожалуйста! И у тебя ребенок, как у всех нормальных. Ты ценишь мое благородство? Я даже фигуру не пожалела!»

Степан ненавидел ее и не мог отказаться, когда ей приходила фантазия позвать его в постель.

— У Ивана в школе какие-то проблемы, — выдавил Степан неизвестно зачем.

— Господи, да у них всегда сплошные проблемы, — очевидно, она имела в виду детей, — и чем дальше, тем больше. Смотри, Степка, он через год-другой начнет девчонок водить, вот тогда, ты попляшешь! Будешь график устанавливать, когда ты трахаешься, а когда он, как в кино, где этот… как его…ну толстый такой… ну еще они вдвоем… Ширвиндт, вот кто!

Почему-то Степану была отвратительна мысль о том, что Иван будет приводить домой каких-то там девчонок. Леночка была большая мастерица вызывать в людях отвратительные чувства.

— Слушай, а чего ты его не отдашь в интернат? — спросила Леночка неожиданно. — Так сейчас все делают, с ними давно уже никто не валандается так, как ты. — Очевидно, она снова имела в виду детей. — Или тебе заняться нечем? Если нечем, то приезжай ко мне, Степочка, миленький…

— Я переведу тебе денег, — пообещал Степан с ненавистью. — Все, Лен. Пока.

— Нет, не пока! — засмеялась Леночка. — Хочешь, я найду ему интернат? Я как раз вчера встретилась с одной девчонкой, которая содержит элитный интернат. Она замужем за Маратиком. Помнишь Маратика?

Степан не помнил никакого Маратика.

— И ему проще будет. Он должен к самостоятельной жизни привыкать!

— Лен, не будет никакого Маратика и интернатика! Надо тебе, сама туда устройся. Ты бы лучше в школу к нему заехала. У них праздник намечается через неделю. А?

— Ой, ну зачем я поеду, — заканючила Леночка, которой совершенно не улыбалось проторчать полдня в какой-то никому не нужной школе, — что мне там делать? С толстожопыми мамашами языком чесать?! Это совсем не в моем духе, ты же знаешь! Только время проводить, а у меня его совсем нет…

— На Ивана бы посмотрела…

— Степ, ну что мне на него смотреть! Только нервировать. И вообще… что ты пристал?!

Еще она виртуозно умела как-то так повернуть любой разговор, что Степан оказывался виноватым.

— Ну что? Договорились? Ты сегодня заедешь?

Степан молчал.

— Ну неужели твоя нянька не может лишних два часа побыть с ним? — спросила Леночка. Почти никогда она не называла Ивана по имени. — А я уже вино купила и из ванны целый день не вылезаю… Я же все отлично знаю, какие Степочка запахи любит, какие трусики… Приезжай, дорогой!..

— У тебя что, на сегодняшний вечер нет партнера для спаривания? — спросил Степан грубо, но Леночка нисколько не обиделась.

— Но ты же мой самый старый, мой самый постоянный партнер, Степа! Приезжай, я жду! — И прежде чем она положила трубку, Степан услышал ее удовлетворенный смешок, из которого явствовало, что у нее нет никаких сомнений в том, что он уже в полной боевой готовности и от нетерпения и предвкушения встречи вовсю бьет копытом.

Ему очень хотелось что-нибудь швырнуть или разбить, и поэтому он с преувеличенной осторожностью пристроил на край стола трубку мобильного телефона. Если он ее сейчас кинет в стену, придется ехать за новым, а у него нет на это времени. У него труп в котловане, и Ивана отчисляют из школы.

В дверь осторожно поскреблись.

— Можно?

Зашла Саша с подносом в руках. На подносе вкусно дымился чай и горкой лежали какие-то аппетитные бутерброды.

Конечно, она слышала, как он спрашивал Леночку про спаривание…

— Я сама заварила, — объяснила Саша свое появление. — Зина… плохо себя чувствует.

— Зина в курином обмороке пребывает, — просунув в дверь длинный нос, уточнил Чернов. Все ясно. Они слышали разговор и теперь пытались его утешать. Дураки. — Она в куриный обморок погрузилась сразу после отъезда Эркюля Пуаро. И до сих пор в нем.

— Саш, — сказал Степан холодно, — ты уже полчаса назад должна была в Москву уехать. Что происходит? Или я уже не начальник?

— Мне нужно было позвонить, — объяснила Саша туманно. — Кроме того, ты же чай просил.

— Чай ты мне уже дала! — рявкнул Степан. — Хватит дурака валять! Давайте уже немного поработаем.

Проводив глазами Сашу, выскочившую из кабинета так, как будто она решила поставить рекорд в беге с препятствиями, Чернов проговорил тихо:

— Зря ты так, Степан. Не только Зина не в себе, она тоже. Не видишь, что ли?

— И я не в себе! А ты что, в себе?! Где Белов?

— Уехал на Профсоюзную, — ответил Чернов холодно. — А я сейчас на склад поеду.

— Валяй!

Чернов с грустью посмотрел на Степана. Глядя в окно, за которым жизнерадостно сиял апрель, Степан сопел и шумно прихлебывал из кружки чай.

— Ты бы с Петровичем потолковал за жизнь, — сказал Чернов напоследок, — его Пуаро тоже долго мучил, все какие-то вопросы задавал.

— Ладно, поговорю, — ответил Степан, не оборачиваясь.

Чернов еще постоял секунду, понимая, что сейчас не время поверять Степану собственные опасения относительно Сашиного беспокойства. Кроме того, он хотел еще раз все обдумать, хотя обдумывать было особенно нечего. Потом он вышел, притворив за собой скрипучую дверцу, и хмуро зашагал к машине. В ушах вязла непривычная и потому пугающая тишина.

Про золотую зажигалку с надписью «Кельн Мессе», которая болталась у него в кармане и которую он собирался вернуть Степану, Чернов совсем забыл.

* * *

Он опаздывал всего на десять минут, но злился так, как будто опаздывал по меньшей мере на час. Ему было жарко, ухо горело от непрерывных разговоров по телефону, и еще он никак не мог найти место, где оставить машину.

Тихий центр был запружен машинами. Под чахлыми наивными липами, которые каждый год по весне покрывались нежными крохотными листочками, неизменно чернеющими и засыхающими к середине июня, паслись стада разнообразных автомобилей — от шикарных представительских «вольво» до «четыреста двенадцатых» «Москвичей», исправно возивших хозяев с работы на вожделенные шесть соток и обратно.

Степан три раза проехал мимо школы, но найти места так и не смог. Ругаясь себе под нос, он наконец приткнул машину на углу какой-то параллельной улицы и потрусил к школе, надеясь, что никакой придурок не въедет в заднее левое крыло его джипа.

На школьном крыльце он остановился передохнуть и вытереть мокрый лоб.

Чертова училка, сколько времени он из-за нее потерял, сколько усилий приложил, чтобы вырваться с работы! Да еще стоял в пробках — поехал-то он в полшестого, самое пробочное для Москвы время! — да еще ползал по всем окрестным переулкам в поисках свободного места!

В вестибюле молодцеватый охранник читал детектив, засунутый для конспирации в ящик стола. На Степана он посмотрел вопросительно и ящик моментально задвинул.

— Мне нужна… — Степан внезапно забыл, кто именно его вызвал, и полез в нагрудный карман за бумажкой. — Так, сейчас я найду…

— Вы, наверное, Павел Андреевич? — спросили рядом. — Дима, это ко мне, один из родителей. А я Инга Арнольдовна.

Степан обернулся.

Неизвестно почему — может, из-за экзотического имени, а может, потому, что он был страшно зол на нее, — он ожидал увидеть высоченную костлявую стерву средних лет с жалким пучком желтых волос и лошадиными зубами.

Она была не слишком высока и как-то подозрительно молода. У нее были блестящие и прямые каштановые волосы, завивавшиеся к подбородку, ровные длинные брови, светлая кожа и яркие глаза. Держалась она очень строго, но как-то так, что Степану моментально расхотелось с ней скандалить.

— Пойдемте, Павел Андреевич, — сказала она. — У нас всего только пятьдесят минут, а разговор предстоит долгий.

— Долгий? — пробормотал Степан, глядя ей в затылок. Она шла впереди, длинная юбка развевалась, приоткрывала изящные щиколотки.

— Сюда, пожалуйста. — Она пропустила его вперед в какую-то небольшую уютную комнату с креслами, диванами, пальмами и аквариумом. Степан протиснулся в дверь, чуть не задев вполне достойную грудь Инги Арнольдовны, туго обхваченную дорогой водолазкой. Забавляясь, он как бы даже немного замешкался в дверях, чувствуя эту грудь в двух сантиметрах от своей рубахи.

Интересно, если ущипнуть ее за зад, что она будет делать?

Подпрыгнет, завопит, позовет охрану, вызовет милицию?

— Хотите чаю или кофе? — как ни в чем не бывало спросила учительница его сына, которую он только что так… осязаемо мечтал ущипнуть за зад.

— Нет, — отказался он. Ему было смешно и немножко неловко. — Спасибо. Если вы не против, я хотел бы выслушать ваши претензии. У меня времени совсем нет.

Она взглянула на него своими яркими глазами, задержала взгляд и отвернулась. Сухо щелкнула кофеварка, в комнатке остро и привычно запахло кофе.

— Иван очень славный мальчик, — начала она, и Степан посмотрел на ее губы. У нее был выразительный маленький рот, который произносил слова правильно и приятно. Так умеют говорить только прибалты. — Он немного не уверен в себе, но вы, наверное, это и сами знаете…

— Да как вам сказать… — пробормотал Степан. — Я передумал. Налейте мне кофе. — И добавил, решив быть вежливым: — Пожалуйста.

Она налила ему кофе.

— Сахар?

— Нет, — сказал Степан, — не нужно. Так почему вы хотите отчислить моего славного, неуверенного в себе мальчика?

Она прошлась по комнате и села в некотором отдалении от него. Взору Степана снова открылись щиколотки, которые он моментально стал добросовестно рассматривать.

— Павел Андреевич, — сказала она негромко, — конечно, я не собираюсь его отчислять. Я сказала это просто так, чтобы… заманить вас в школу. Мы не отчисляем детей, как вы совершенно правильно заметили.

— А если я сейчас допью кофе, встану, пойду к директору и расскажу ему, как вы угрожали моему сыну, вас не отчислят из этой школы? — спросил Степан лениво. — А, Инга Арнольдовна?

Несмотря на грудь и щиколотки, несмотря на яркие глаза и красивый рот, несмотря на тонкую талию, обтягивающую водолазку и блестящие волосы, он совершенно не собирался прощать ей вчерашний разговор по телефону и свои сегодняшние метания на работе, чтобы вовремя уехать, а потом в переулке в поисках места для машины. Все-таки он был бизнесмен и начальник, а она — как там ее по имени? — училка в средней школе.

Она поставила чашку. Чашка звякнула о блюдце.

— Как вам угодно, — сказала Инга Арнольдовна холодно. — Вы хотите прямо сейчас отправиться к директору?

Степан молчал, рассматривая на стенах детские рисунки. Некоторые были очень даже ничего, особенно вон та лошадь на летнем лугу. И горы, на вершинах которых лежит снег. И пальмы на берегу океана. Это, очевидно, рисовал кто-то из старшеклассников. А вон кошка, больше похожая на швабру, с котятами, больше похожими на кроликов. И лондонский Биг-Бен с несколько кривоватым циферблатом знаменитых часов. Огромный букет цветов, лохматых, как клубки шерсти, побитые молью, в крошечной вазочке. А вон картинка, которую в прошлую субботу они старательно рисовали вдвоем с Иваном. Трава, пенек, рядом с пеньком — серый еж. Иван назвал картину «Лето в лесу».

— Так о чем вы хотите со мной разговаривать? — спросил Степан с тяжелым вздохом, отрываясь от созерцания рисунков. — О директоре?

— Павел Андреевич, — начала Инга Арнольдовна и остановилась.

Она совершенно не знала, как с ним разговаривать. Не то чтобы он как-то особенно грубил, или хамил, или пытался поставить ее на место, как многие родители в этой школе для богатых детей. Но он был какой-то на редкость равнодушный.

Как будто не о его сыне шла речь, а о чьем-то чужом. Или он сразу проникся к ней недоверием?

Он выглядел как огромное большинство страдальцев, составляющих клан предпринимателей, к которому относился и Павел Андреевич Степанов.

У него были хомячьи щечки, сонные голубые глаза и широченный солдатский затылок, просвечивающий наивной розовой кожей сквозь короткие волосы на макушке. Конечно, он был дорого и со вкусом одет, и это как-то… примиряло, хотя и не спасало окончательно.

— Павел Андреевич, — начала она снова, — Иван замечательный мальчик, но у него, как бы это выразиться поточнее, смещены все понятия. Он читает совсем не то, что написано, и не хочет или не может менять свою точку зрения. Его невозможно переубедить. Ему невозможно объяснить, что он не прав. Например, недавно мы читали рассказ Джека Лондона о боксере, который не смог победить потому, что ему не на что было поужинать. Это рассказ… о силе духа, а вовсе не об ужине, вы же понимаете. А Иван ничего не понял, кроме того, что боксер был голоден. И слушать ничего не стал. Он в конце концов даже заплакал, так ему было жалко этого боксера именно потому, что он был голоден, а не потому, что он проиграл.

— А вы точно знаете, за что именно нужно жалеть, а за что не нужно? — спросил Степан с удивившей его самого злобой в голосе. — Совершенно точно?

Инга Арнольдовна посмотрела на него с изумлением.

— Речь идет о литературе, — произнесла она осторожно. — Только о литературе, и то, что имел в виду писатель…

— Он сам сказал вам, что именно имел в виду?

— Кто? — не поняла она.

— Писатель.

— Павел Андреевич, — кажется, она даже разволновалась немного, — есть непреложные законы, которым необходимо следовать, особенно когда мы пытаемся учить детей…

— Вот я, например, не пытаюсь учить детей и не знаю никаких непреложных законов, кроме закона всемирного тяготения, но могу сказать вам совершенно точно, что читать во втором классе Джека Лондона — это идиотизм. Может, вам для начала попробовать что-нибудь полегче? Например, «Винни Пуха»?

— Я уверяю вас, что и «Винни Пуха» ваш сын поймет не правильно! Как же вы не понимаете, что дело тут вовсе не в конкретной книжке, а в том, как это воспринимает ваш сын! В сказке про собаку, которая несла через реку мясо и уронила его потому, что увидела свое отражение и хотела отнять мясо у отражения, он жалеет собаку, которая осталась без обеда! Он даже не понимает, что она жадничала и поэтому потеряла свое мясо! И не хочет понимать! Ему совершенно недоступны никакие чувства, кроме самых примитивных — если собака уронила мясо, значит, ему ее жалко. Он не понимает, что есть чувства и мысли более сложные, чем…

Степан допил кофе и осторожно вытянул ноги, устраиваясь удобнее в глубоком засасывающем кресле. Он сильно устал и теперь боялся, что заснет в тишине и покое маленькой уютной комнатки и опозорится перед Ингой Арнольдовной.

Выслушав историю про Джека Лондона, он совершенно успокоился, и его моментально потянуло в сон. Все в порядке.

Училка просто самоутверждается, пытаясь высосать из пальца какие-то несуществующие проблемы. Его сын еще слишком мал, чтобы за куском мяса видеть вселенские проблемы, да и на самом деле читать старину Джека во втором классе — рановато.

Сегодня с утра в многострадальном офисе на Профсоюзной рабочие, устанавливавшие противопожарное оборудование, пропороли трубу на пятом этаже и моментально залили два смежных кабинета. Хорошо, что кто-то догадался быстро перекрыть в стояке воду и она не пошла на четвертый. Иначе пришлось бы делать все сначала — потолки, полы, ковролин.

Капитан Никоненко не объявлялся и на звонки не отвечал.

Приятный и нежный девичий голосок щебетал Степану в ухо, что «Игорь Владимирович сегодня в городе», и Степан диву давался, откуда в местном райотделе взялась барышня с таким ангельским голоском. Никакой информации о покойном Муркине из райотдела не поступало, и Степан весь извелся от неизвестности и беспокойства. В конце дня Белов поцапался с Черновым, и хотя Чернов ни в чем не был виноват, Степан врезал обоим да еще пригрозил, что лишит премии. Деньги замам Степан платил очень хорошие, премии были еще лучше.

Оба зама надулись, как принцы крови, которых заставили убирать навоз. Их неудовольствие означало, что они не какие-то там простые сотрудники, которые работают исключительно за деньги, они такие же бойцы, как Степан, и его угрозы лишить их премии — оскорбительны.

Чиновник из мэрии, который разбирал его тяжбу с окружной управой, заболел какой-то загадочной болезнью, и тяжба повисла между небом и землей. Вернее, между офисом Степана и кабинетом начальника управы. Сразу же просочились какие-то слухи, что в мэрии этим чиновником очень недовольны и вроде бы даже собираются снимать, а это грозило катастрофой. Чиновник был свой, давно и сытно прикармливаемый. Со следующим все придется начинать сначала. Кроме того, «свой» чиновник уже сколотил на своем хлебном месте состояние, которое вполне обеспечивало будущее его самого, его супруги, его великовозрастных детишек и резвых внучат.

Новый чиновник будет гол как сокол, следовательно, жаден и неуправляем. Ах, черт возьми…

— …Павел Андреевич?

Степан встрепенулся, пытаясь сфокусировать взгляд на чем-то или на ком-то, кто обращался к нему с каким-то вопросом.

«Я, наверное, что-то пропустил. Что я мог пропустить? Я просто думал о своих делах, вот и все».

— Павел Андреевич, вы меня не слушаете? — спросила совсем рядом учительница его сына.

— Нет, — сказал Степан честно. — А что? Вы говорили мне что-то важное?

Она смотрела на него во все глаза.

Лучше бы он хамил и пытался поставить ее на место, честное слово! Это означало бы по крайней мере, что он слышит то, что она произносит. Павел Степанов даже не давал себе труда сделать вид, что ее пламенная речь хоть как-то его интересует, а она, между прочим, говорит о его сыне! Конечно, какой ребенок сможет нормально относиться к жизни, если он живет с таким чудовищем, как его папаша. Бедный мальчик. Бедный, неуверенный в себе маленький мальчик…

— Спасибо, что уделили мне время, Павел Андреевич, — сказала она ледяным тоном, позабавившим его. — Уроки скоро закончатся. Вы можете подождать Ивана здесь, я его пришлю сюда.

Она поднялась, гордо выпрямив спину, и стремительно направилась к двери. Степан дал ей возможность как следует осознать, что она вот-вот выйдет победительницей из их маленькой схватки, а потом цапнул ее за руку.

Она остановилась и посмотрела на свою руку, которую держал этот тупой придурок. Она не заметила никакого движения, кажется, он даже не шевельнулся в своем кресле, однако его пальцы цепко держали ее кисть, делая даже немножко больно.

— Отпустите, — сказала она строго, — что вы себе позволяете?

— Нет, это вы себе позволяете! — возразил он довольно резко и руку не отпустил. — Вы почему-то позволяете себе вызывать меня в школу, рассказывая какие-то сказки про то, что вы собираетесь отчислить Ивана, потом несете ахинею про Джека Лондона, потом поучаете, как именно я должен растить своего ребенка, хотя все ваши поучения гроша ломаного не стоят, и вы сами об этом прекрасно знаете!

— Нет, стоят, — пискнула Инга Арнольдовна и дернула руку.

— Нет, не стоят! Что вы тут наговорили? Что я должен больше времени проводить с ним, что у нас должны формироваться какие-то только вам ведомые общие интересы, что он должен научиться доверять мне…

— Вы же не слушали!

— Это вам так показалось, — рявкнул Степан и даже не выпустил, а отшвырнул ее руку. — Вам же прекрасно известно, что у меня нет жены. Не надо делать квадратные глаза, я все равно не поверю, что вам не рассказали сердобольные мамаши или директор. Я делаю что могу, вам понятно? Я не могу формировать, — он выговорил это слово как ругательство, — никаких общих интересов! Я не хочу, чтобы мой сын во втором классе читал Джека Лондона! Я хочу, чтобы вы научили его писать без ошибок «Мама мыла раму»! Я ничего не имею против дополнительных занятий по литературе, но я не могу посвятить свою жизнь разбирательствам с вами!

Он уже почти что орал и как будто наблюдал за собой со стороны. Он с удовольствием погружался в свой праведный и справедливый гнев, отчитывая перепуганную училку. Он отлично видел, что пугает ее, и точно знал, что именно она сейчас чувствует. Возможно, все это представление было бы ему неинтересно, если бы не ее молодость, свежесть, а также грудь и щиколотки. Развлекаясь, он даже позабыл о собственных неприятностях.

И еще он совершенно точно представлял, чего добивается. Ему нужно было, чтобы она раз и навсегда от него отстала, и он отлично понимал, как этого добиться.

«Ты просто удручающе расчетлив, Павлик», — говорила мама, и он даже гордился этим.

Поорав еще немного, он остановился, как бы кипя от возмущения, хотя на самом деле никакого возмущения не чувствовал. Ему было любопытно и смешно. Он отдыхал и с пользой проводил время, оставшееся до окончания уроков.

— Вам все понятно? — строго спросил он наконец.

Она посмотрела на него. Глаза у нее были несчастные.

— Кстати, что у вас за имя? — неожиданно спросил он тоном участкового, пришедшего проверять паспорта у временных переселенцев. — Вы что, приезжая?

Это уже не лезло ни в какие ворота и прозвучало как-то на редкость оскорбительно. Впрочем, его основной задаче такой тон вполне соответствовал.

— Меня зовут Ингеборга Аускайте, — сказала она с невесть откуда взявшимся высокомерием. — Детям трудно выговорить мое имя, поэтому в школе меня называют Ингой Арнольдовной.

Почему-то ее имя странно взволновало Степана.

— Мои родители переехали в Москву еще до моего рождения, — продолжала она, как будто и впрямь была на приеме у участкового. — Если это необходимо, я могу показать вам свой паспорт. С пропиской у меня все в порядке.

— Я совсем не имел в виду прописку, — пробормотал Степан, чувствуя себя идиотом.

Она постояла немного, как будто собираясь сказать что-то еще, а потом стремительно вышла. Степан слышал, как возмущенно простучали в пустынном холле ее каблучки.

Он задумчиво налил себе кофе из стеклянного кофейника, залпом выпил, поморщившись. Кофе был слабый и чуть теплый. Он прошелся по комнате, рассеянно глядя на рисунки, потом стряхнул на запястье часы, застрявшие под рубахой.

До освобождения Ивана оставалось еще семь минут.

Зря он так, пожалуй.

Нет, не зря. Он должен был сразу все расставить по своим местам. Собственно говоря, он за этим и приехал. Не для того же, в самом деле, чтобы выслушать всю эту чушь про не правильное отношение Ивана к жизни!

Куда он его денет, когда через четыре недели начнутся каникулы? Хорошо бы отправить на Озера Нужно искать няньку, которая согласится по крайней мере месяц пробыть в деревне. Но даже если он ее найдет, нет никаких гарантий, что Иван в свою очередь согласится на месяц уехать от отца.

«У вас славный мальчик, но не слишком уверенный в себе»!

Откуда у него возьмется уверенность, если его все бросают?!

Бросила Леночка, которой он совершенно не был нужен с самого начала.

Бросила бабушка, которой он был нужен, но она не смогла победить подлый сердечный приступ. Попробуй объясни ребенку, что он сам ни в чем не виноват, что просто жизнь — такая поганая штука…

В коридоре зазвенел колокольчик. Не какой-то там пошлый электрический звонок, а именно колокольник, напомнивший Степану швейцарские горные склоны, покрытые изумительной зеленью травы под гладким и глянцевым синим небом.

Степан вышел в коридор, смутно надеясь, что не встретит Ингеборгу Аускайте — Господи, почему от этого имени у него как будто чуть холодеет в позвоночнике? — и спустился по круглой мраморной лестнице на первый этаж.

— Папа! — из разноцветной детской толпы закричал Иван.

Степан повернулся на его голос, и Иван прыгнул на него, обняв сразу и руками и ногами, повис, прижимаясь тощим тельцем, как недокормленная обезьянка. Рюкзак оттягивал назад узкие плечи, ручки-веточки, разрисованные от излишнего усердия разными чернилами, были горячими, а на мордочке сияло такое беспредельное, огромное, ни с чем не сравнимое счастье, что Степан даже зажмурился.

— Привет, — сказал он сыну и откашлялся. В горле что-то странно сместилось и мешало нормально говорить. — Сколько у нас сегодня троек?

— Ни одной! — радостно проорал Иван, продолжая висеть на нем, даже руки перехватил, чтобы было удобнее. — Пять по математике и пять с минусом по английскому!

— Примите мои поздравления. — Иногда, в минуты большой нежности, Степан почему-то называл Ивана на вы. — Ну что? Поехали?

Как Гулливер в стране лилипутов, он осторожно двинулся в сторону входной двери, зорко глядя себе под ноги и стараясь никого не раздавить.

— Пока, Иван! — закричал кто-то из лилипутов.

— Пока! — важно проговорил в ответ Иван. Двумя руками он держался за Степанову ладонь. На лице у него установилось выражение спокойного удовлетворения и полного довольства жизнью.

На школьном дворе, полном вечернего солнца, разнородной ребятни и едва пробивающейся зелени, Иван впал в буйство, игогокнул, перебирая ногами от нетерпения, и заскакал вокруг Степана. Рюкзак подпрыгивал и колотил по плоской спине.

— А где наша машина, пап?

— А черт ее знает. За углом. Я еле место нашел, чтобы ее поставить.

— Ура-а-а-а!! — закричал Иван в новом приливе восторга.

Вечер удался на славу. Отец заехал за ним сам, а не прислал ненавистную Клару Ильиничну, и не сидел в машине с мрачным и недовольным лицом, а поджидал его в вестибюле, и до машины, оказывается, еще надо идти, а это такое счастье — скакать вокруг папы после долгого школьного дня и чувствовать полную свободу и знать, что отец никуда не денется, что он в хорошем настроении, что впереди у них еще целый вечер вдвоем и надо только хорошо себя вести, чтобы ничем не рассердить его.

— Как ты считаешь, Иван, — сказал отец у него за спиной задумчиво, — может, нам заехать куда-нибудь поесть да и поехать в луга, гусей смотреть? Правда, вечер уже, конечно…

У Ивана от счастья перехватило дыхание, и он моментально сбился со своего кавалерийского галопа. Он пристроился к Степану, взял его за руку и заныл, преданно заглядывая в глаза:

— Ничего, что вечер, папочка! Поедем, пожалуйста! А, пап? Это ты здорово придумал! Можно даже и не есть. Я совсем не хочу есть, только поедем, пап?

Степан сверху посмотрел на него и согласился:

— Можно не есть. — От голода у него в желудке как будто урчал небольшой моторчик. — Заедем в «Ростикс», возьмем с собой курицу, салат и воды. А, Иван?

— Здорово, пап! — Он был не в силах сдержаться и потому притоптывал и подпрыгивал на месте, опасаясь сделать что-нибудь не то, что заставило бы отца передумать или отложить поездку.

— Залезай! — Степан распахнул дверь в нагретое солнышком кожаное нутро «тойоты», и пока сын пыхтя лез внутрь, стащил с него рюкзак.

Кажется, это правильно придумано — поехать в луга. Ничего не случится, если он два часа пробудет с Иваном. А мобильный он сейчас выключит. Он не даст Леночке испортить им неожиданный праздник.

Какое странное и волнующее имя — Ингеборга.

И почему у нее акцент, если она родилась в Москве?

* * *

Она своими глазами видела, с каким восторгом Иван бросился к своему хаму-папаше, как повис на нем, как запрыгал вокруг, словно щенок, отставший от знакомой ноги и после нескольких секунд вселенского отчаяния вновь углядевший в толпе хозяина. Она никак не ожидала, что папаша может вызывать у собственного сына такие сильные — а главное, явно положительные! — эмоции.

Почему-то она не могла оторвать от них глаз и, чтобы видеть их подольше, зашла в учительскую на первом этаже и смотрела, как они идут по двору — очень большой и грузный мужчина и маленький худенький мальчик. И даже по Ивановой спине было совершенно понятно, как безудержно он счастлив.

— Странная пара, вы не находите?

Ингеборга оглянулась.

Историк Валерий Владимирович стоял у нее за спиной и тоже смотрел во двор. Иван с родителем были уже у самой решетки.

— Пожалуй, — согласилась Ингеборга осторожно. Она не очень поняла, что имелось в виду. — Мальчик такой нежный, такой… — она поискала слово, — ранимый, а отец прямо-таки железобетонный.

— Как все, кто умеет делать деньги. — Валерий Владимирович сказал это с оттенком легкой грусти и некоторого презрения, так что сразу стало понятно, умение делать деньги в его шкале ценностей занимает самое последнее место.

Парочка, за которой она наблюдала — Степанов-отец и Степанов-сын, — уже скрылась из виду, и Ингеборга от окна отошла.

— Зачем я его вызывала? — рассеянно спросила она сама у себя и очень удивилась, когда ей почему-то ответил Валерий Владимирович:

— Наверное, затем, чтобы поговорить?

Он обошел стол и сел напротив, улыбаясь доброй улыбкой.

— Вот именно, — сказала Ингеборга и задумчиво покрутила тяжелый хрустальный стакан для карандашей. Стакан приятно холодил ей ладонь и разбрызгивал по темным стенам вечернее солнце. — Я собиралась с ним поговорить, но совсем не учла того, что он совершенно не собирался говорить со мной.

— Мы часто делаем нечто, о чем потом жалеем, — философски заметил Валерий Владимирович и моментально понял, что сказано это было как-то совсем некстати и Ингеборга непонимающе смотрит на него яркими немигающими глазами.

Эти глаза его смущали. В ее присутствии ему хотелось казаться умным, образованным, тонким, не таким, как все, и от излишнего усердия он часто говорил невпопад — вот как сейчас.

— Я совсем не жалею, что пригласила его, — проговорила Ингеборга четко, как на уроке, и ему почудилось раздражение в ее голосе, — просто я не умею… пока еще не умею находить правильный тон в общении с такими людьми.

— С ними невозможно найти правильный тон! — воскликнул Валерий Владимирович пылко. — Они слышат только себя, а любой разговор подразумевает наличие по крайней мере двух собеседников.

— Это точно, — согласилась Ингеборга все тем же непонятным тоном, — это очень точное наблюдение.

Историк ее раздражал.

Он стал раздражать ее с первого дня работы в этой новой и очень престижной школе. Ей бы радоваться, что поблизости есть кто-то, готовый ее опекать, а она раздражалась. Может быть, потому, что он был немножко, как бы это выразиться… навязчиво галантен и его внимательность представлялась ей почему-то в виде целлулоидного блестящего шара, в который он старался ее затолкать, а она в него никак не влезала. А может, потому, что ей не нравились его уроки, на которые он сразу стал приглашать ее, его наигранно-доверительный тон, его нарочито современные словечки, на которые, как показалось Ингеборге, он ловил детей, как умный рыбак глупую рыбу, его подчеркнутая свобода и раскованность.

Ингеборга была совершенно уверена, что между учениками и учителем должна быть дистанция, иначе ничему научить учитель не сможет — его просто никто не станет слушать, тем более в четырнадцать лет, когда появляется не оправданное ничем ощущение, что ты умнее всех и давно знаешь о жизни все.

— А что вы хотели с ним обсудить? — Голос Валерия Владимировича, сгустившийся, казалось, из ее мыслей, прозвучал совсем близко, и Ингеборга обнаружила, что он почти перегнулся через стол и внимательно смотрит ей в лицо добрым сочувственным взглядом.

— Я хотела обсудить его сына Ивана, — ответила Ингеборга терпеливо, — он очень хороший мальчик, но учится не всегда ровно. Да это и не самое главное. У него очень странные взгляды на жизнь, у этого мальчика. Я бы даже сказала — устойчиво странные. Он похож на ребенка из неблагополучной семьи…

— Так он и есть ребенок из неблагополучной семьи. — Валерий Владимирович пожал плечами. — Матери нет, и, насколько я знаю, давно. Впрочем, это все понятно. Вы же сами видели сегодня отца. Попробуй поживи с таким!

— Но она же не умерла! — воскликнула Ингеборга, заставив историка проглотить какую-то готовую фразу. — Она же существует в природе! Она никогда не приходит в школу и ребенком совсем не интересуется. Я ее даже первого сентября не видела. Мальчик полностью предоставлен сам себе. Сочиняет какие-то сказки и истории, жалеет совсем не тех героев, которые должны вызывать жалость, не понимает таких чувств, как стыд или…

«А вы совершенно точно знаете, кого следует жалеть, а кого не следует?» — вспомнилось ей, и она осеклась на полуслове. Какое-то странное чувство не то чтобы стыда, а недовольства собой медленно выползло из глубины на поверхность сознания и заняло сразу очень много места.

Стремясь отделаться от этого чувства, Ингеборга поднялась и зачем-то полезла в шкаф, где хранила свои тетради.

Валерий Владимирович не отводил от нее внимательных утешающих глаз.

«Не нужно смотреть на меня так, как будто я начинающая актриса, только что с треском провалившаяся на премьере. Ничего не происходит. А если и происходит, то, я сама во всем разберусь. Конечно, он не прав, этот Степанов».

Все разговоры о Джеке Лондоне и о том, кто должен и кто не должен вызывать жалость, — просто демагогия. Он с самого начала знал, что именно ей скажет, как знал и то, что нападение — лучшая защита. Он просто дал ей понять, что как учитель она ровным счетом ничего собой не представляет, и сделал это просто виртуозно.

Но ведь… По правде говоря, ведь он… прав.

Еще три месяца назад Ингеборга осторожно говорила на педсовете, что даже для очень продвинутой, очень элитной, очень современной школы Джек Лондон во втором классе — это немножко слишком. Директор тогда развил целую теорию, в которой говорилось о сознательном и бессознательном, о внутреннем «я», об ограничении потребностей собственного «эго», о необходимости воспитания в детях чувства ответственности и вины, о мышлении не только на первом, но на втором и третьем уровнях, и Ингеборга пристыженно примолкла.

Ей был доступен только один уровень мышления — первый, он же и последний.

— Вы пытались объяснить человеку нечто такое, что находится вне зоны его понимания, — заговорил у нее за спиной историк. — Это как… пытаться объяснить зулусам законы развития цивилизованного общества. Они живут вне этих законов и поэтому понять их не смогут никогда…

Почему-то сравнение Павла Степанова с зулусом Ингеборгу задело, но она не могла сказать об этом историку. Поэтому она сказала:

— А чем плохи зулусы? Я вас уверяю, что им так же нужны наши цивилизованные законы, как нам их ритуальные танцы.

— Вот-вот! — подхватил Валерий Владимирович таким тоном, как будто она сказала ему что-то очень приятное и необыкновенно умное. — Люди вроде этого Степанова никогда не поймут нас просто потому, что они вообще не способны ничего понять, кроме курса их драгоценного доллара. А мы никогда не сможем понять их потому, что нам нет дела до курса доллара, мы живем в совсем другом мире. Духовном. Тонко организованном.

«Тем не менее, — подумала Ингеборга желчно, — ты почему-то работаешь именно в этой школе, где зарплаты вполне сравнимы с зарплатами в небольшом, но процветающем банке. Почему-то ты не пошел на работу в среднюю школу деревни Хрюкино объяснять хрюкинскому подрастающему поколению, что такое мышление на третьем уровне. Несмотря на все твое презрение к „зулусам“ и курсу доллара».

Тонко организованный Валерий Владимирович выждал некоторую паузу и затем предложил задушевно:

— А не пойти ли нам с вами сейчас куда-нибудь поужинать, Инга Арнольдовна? Ужин-то мы заслужили. Как вы думаете?

— Спасибо, — сказала Ингеборга и выволокла из шкафа целую стопку совершенно ненужных ей тетрадей. — Боюсь, что свой ужин я пока что не заслужила. Спасибо.

Историк поднялся из-за стола, прошелся по комнате и остановился у нее за спиной, сунув руки в карманы.

От нее хорошо пахло — какими-то соблазнительными духами, но тонко, едва ощутимо. Валерий Владимирович не любил резких запахов. Они его почему-то пугали. Ровно подстриженные блестящие волосы на шее загибались концами внутрь. Талия, попка, ножки — все замечательно.

И чего она выламывается? Что пытается изобразить? Мужа у нее нет и не было никогда, это Валерий Владимирович установил сразу, как только она появилась в школе. Живет одна.

Никто ее не встречает и не провожает.

А какая бы из них получилась замечательная пара — историк и литератор, как в каком-нибудь хорошем старом фильме!

В старых фильмах умели показывать учителей так, что они вызывали уважение и глубочайший душевный трепет. По крайней мере у Валерия Владимировича. Ему нравилось думать, что он пошел работать в школу из-за фильма «Доживем до понедельника», в котором Вячеслав Тихонов как раз представлял очень тонкого историка.

— А может, все-таки поужинаем? — спросил Валерий Владимирович, пристально глядя ей в шею, и откашлялся. — Заодно поговорили бы про Ивана, о котором вы так печетесь. Все-таки я у них воспитатель, кроме того, давно работаю и могу кое-что вам подсказать. — И он осторожно взял Ингеборгу под локоток.

Она обернулась. В глазах у нее плескалось веселое недоумение. Локоток как-то на редкость уместно угнездился в ладони Валерия Владимировича. Ему так показалось.

— Соглашайтесь! — попросил он добродушно. — Всего один ужин!

«В конце концов, я ничего не теряю, кроме времени, которого у меня и так полно, особенно по вечерам. — внезапно подумала Ингеборга, чувствуя сквозь ткань водолазки ласковое, но решительное прикосновение историка. — Ужин? Ну и черт с ним, пусть будет ужин, даже в компании Валерия Владимировича. Чем он уж так особенно плох? Ничем он не плох, скорее даже хорош, а дома все равно никто не ждет».

— Хорошо, — сказала Ингеборга решительно, как будто в чем-то себя убеждая, но локоть все-таки вытащила, — ужин так ужин. Мы прямо сейчас поедем?

Историк почему-то удивился.

— А вам разве не надо переодеться и…

— Освежиться? — подсказала Ингеборга.

Ей стало смешно.

«Переодеться и освежиться» — это было в каких-то романах, или фильмах, или еще где-то, где женщины переодевались к обеду, мужчины постукивали по барометру, где дворецкий «неслышно возникал за спиной», а на креслах были разложены муслиновые саше с вербеной.

Или не на креслах? Или не с вербеной, а с розмарином?

— Конечно, конечно, — быстро сказала Ингеборга, потому что историк молчал и смотрел с пристальной печалью и, кажется, даже уже начал обижаться на ее непонятное веселье, — вы правы. Мне непременно нужно переодеться и освежиться! Вы заедете за мной?

— В восемь часов, — предложил историк сдержанно. — Подходит?

Итак, планировалась не просто «еда», а романтический ужин на двоих.

Зря она согласилась!

А может, и не зря. Даже лучшая подруга Катя Максимова еще в университете говорила ей, что она дикая. Все ходили танцевать и пить портвейн «Три семерки» в общежитие физфака, а Ингеборгу вечно тянуло домой, где были родители, вкусный ужин и удобный диван, накрытый белым литовским пледом.

Хватит быть дикой. Ей уже двадцать девять. Портвейн давно выпит, и танцы давно закончились. Остался один диван, накрытый все тем же пледом…

— Хорошо, — согласилась Ингеборга и улыбнулась. — В восемь. Вы знаете, где я живу?

Оказывается, историк отлично знал, где она живет.

Ровно в восемь, в одной только блузке, без юбки и туфель, которые еще предстояло найти, Ингеборга тянула с балконной веревки колготки и, взглянув вниз, увидела у замусоренного подъездного козырька блестящую полированную крышу вишневой «девятки». Сама Ингеборга всегда и везде опаздывала и ничего не могла с собой поделать, как ни старалась. Мало того, пунктуальные люди почему-то до крайности ее раздражали. Пресловутой прибалтийской педантичности в ней не было и в помине, к огромному недоумению и огорчению ее очень хорошо организованных родителей.

Еще по меньшей мере минут двадцать полуголая Ингеборга металась по квартире, время от времени расстроенно выглядывая с балкона. Внизу Валерий Владимирович уже давно проявлял некоторые признаки нетерпения. Сначала он курил в машине — Ингеборга видела в открытом окне согнутый пиджачный локоть и тонкую струйку синего дыма. Потом он курил рядом с машиной, шикарно облокотившись о ее полированный бок. Потом он стал поглядывать вверх и перестал следить за надлежащей красотой своей позы. Когда почти в половине девятого Ингеборга выскочила из подъезда, Валерий Владимирович уже вовсю посматривал на часы.

— Я прошу прощения, — пробормотала она с искренним страданием в голосе. Процентов пятьдесят этого страдания было вызвано тем, что она так свински опоздала, а пятьдесят — тем, что ботинки, которые она кое-как напялила, с ходу начали натирать ей пятки.

Валерий Владимирович, надо отдать ему должное, простил ее очень быстро и сразу затеял какую-то историю о том, как еще осенью провожал ее до дома.

Странно, что она не помнит! Неужели вправду не помнит?

Они еще так замечательно разговаривали тогда о Сомерсете Моэме и его творчестве и о том, что это явление не только литературное, но и историческое, но Ингеборга решительно не могла вспомнить никакого осеннего разговора о Сомерсете Моэме.

— Вы, наверное, просто меня тогда не слушали, — заключил историк с извиняющей улыбкой, — или я вас слишком заболтал…

Вот это скорее, подумала Ингеборга, чувствуя себя свиньей. Историк и вправду был очень мил.

Новые брюки, присланные мамой из Парижа и надетые по случаю ужина в ресторане с кавалером, собирались непривычными складками на животе и под коленками. Брюки были «необжитые», и Ингеборге все время хотелось задрать куртку и посмотреть, что именно с ними происходит, не мнутся ли, не нужно ли их одернуть или, наоборот, подтянуть. Она любила новую одежду, но привыкала к ней всегда довольно долго. Кроме того, ей уже давно и сильно хотелось есть, но усилием воли она заставила себя не хватать никаких кусков дома, а ждать до ресторана. Теперь ей казалось, что через десять минут она непременно умрет, если не получит хоть какой-нибудь еды.

— Ну вот мы и приехали, — сообщил историк ласковым голосом. — Вы знаете это место, Инга? Это весьма неплохой китайский ресторанчик и очень-очень популярный!

Очень-очень популярный китайский ресторанчик фасадом смотрел на зацветающий весенний Покровский бульвар. Разноцветные бумажные фонарики как будто плыли в светлых апрельских сумерках, и щекастый мандарин в плоской шапочке, поклонами встречающий гостей, казался совсем настоящим.

Пока Валерий Владимирович втискивал «девятку» в узкое пространство между тяжелым и грязным «лендкрузером» и желтой стеной с осыпавшейся штукатуркой, Ингеборга с любопытством, которое подогревалось почти первобытным голодом, рассматривала китайские фонарики, лесенку вниз, намалеванные на досках иероглифы и улыбающегося раскрашенного мандарина.

Валерий Владимирович сделал последний рывок и заглушил двигатель, но галантно распахнуть Ингеборге дверь не успел — она уже выбралась из машины и критически осматривала «необжитые» брюки, не дававшие ей покоя всю дорогу. Ничего особенного с брюками не произошло, они даже не измялись и вид имели вполне парижский.

— За вами не угонишься, — сказал Валерий Владимирович, несколько озабоченный тем, что элегантный — как в кино! — выход из машины не состоялся. — Вы очень быстрая девушка, Ингеборга!

Сказано это было с доверительным интимным кокетством в голосе, и Ингеборга неожиданно струхнула.

Если Валерий Владимирович вздумал ее соблазнять, значит, вечер будет с самого начала безнадежно испорчен и никакие ресторанные изыски не смогут его спасти.

Напрасно она согласилась. Сидела бы дома, чего лучше! И плед опять же, и чай, и новая книжка любимой авторши из серии true love.

Она моментально рассердилась на себя, на Валерия Владимировича и на жизнь вообще и, не слушая его, мимо приветливого мандарина, мимо каких-то молодых людей, которые многозначительно покуривали у лесенки, сбежала по ступенькам вниз.

— Столик заказан? — Зверского вида гардеробщик при входе бегло осмотрел ее, как бы решая, что бы такое с нее снять и повесить на вешалку; снимать ввиду теплой погоды было на первый взгляд нечего. У него было очень русское и мрачное лицо, которое он тщетно пытался сделать любезно приветливым, русский же бритый затылок и — алое шелковое кимоно, расшитое золотыми драконами.

Высший класс, оценила Ингеборга. Суперлюкс.

С заказом все выяснилось очень быстро, и в сизом сигаретном дыму Ингеборгу и ее кавалера проворно проводили в какой-то довольно уютный закуток, где стояло всего несколько столиков журчал крошечный, но вполне живой фонтанчик и было не так накурено. Деревянный стол был чистым, приборы — тяжелыми, в стенной нише неторопливо курились благовония, и справа от вилки лежал длинный пакетик с палочками Приветливая девушка с подведенными почти до висков глазами принесла меню, разрисованное драконами и пагодами, и Ингеборга наконец перестала злиться на весь мир.

— Я буду маринованные грибы, китайский салат, лапшу и утку по-пекински, — объявила она, едва взглянув в меню. Валерий Владимирович, до того старательно читавший названия, что у него шевелились губы, оторвал взор от своей папки и констатировал с уважением:

— Вы разбираетесь в китайской кухне.

Ингеборга разбиралась не только в китайской кухне.

Ее родители уехали из России, едва-едва забрезжила заря перестройки. Они уехали бы задолго до столь долгожданного рассвета, если бы не были уверены, что последствия их отъезда будут разрушительны и чудовищны не только для них, но и для многочисленных литовских и московских родственников.

Они уехали сначала в Германию, где отцу сразу предложили работу. Очень скоро его перевели в Швейцарию, и за два года он добился всего, чего не мог добиться в России всю «прошлую жизнь», как это называлось в семье. У родителей появился полновесный счет в банке, домик с зеленой лужайкой и белым низким заборчиком, длинная французская машина и приходящая прислуга. Отец Ингеборги был инженер-металлург экстра-класса, а мать — художница, рисовавшая по заказу издательств картинки для детских книжек. В цюрихских издательствах ее картинки никаким спросом не пользовались, и года два она промаялась совсем без работы, пока однажды супруга герра Вансдорфа, хозяина того самого металлургического производства, на котором работал отец, не увидела у него в кабинете несложную картинку — горы, озеро, изумрудная трава, замшелый серый мостик через горный поток и… два замученных тролля, попивающие эль из каменной фляги. Фрау Вансдорф впала в непередаваемый экстаз, и мать через некоторое время сделалась вполне процветающей швейцарской художницей. Тролли, феи, гоблины и баньши, изображать которых матери всю жизнь страшно нравилось, наконец-то нашли применение, и счет в банке из полновесного сделался солидным.

Вот только строптивая дочь почему-то отказывалась переезжать. Сначала она училась в университете и бросить его никак не могла, потом должна была непременно защитить диссертацию, потом жалко было продавать старую квартиру на Соколе, потом нашлись еще какие-то столь же непреодолимые обстоятельства Жить за границей Ингеборга не желала. Однако в гости в чистенькую, ухоженную, пряничную, похожую на дореволюционную пасхальную картинку Швейцарию с удовольствием наезжала. Или в Париж, где родители проводили отпуск. Или в Вену, где маленькая художественная галерея выставляла материнских троллей. Или в Гамбург, где отец читал лекции.

Во всех этих сказочных городах родители первым делом начинали усиленно откармливать Ингеборгу, «бедную заброшенную девочку» — от неловкости, как представлялось Ингеборге. Ей было жалко их, и казалось, что она своим присутствием смущает их, напоминает о каких-то невыполненных обязательствах и как бы возвращает обратно, в ненавистное советское прошлое, от которого они оба так старательно и успешно избавлялись. Зато она отлично научилась разбираться не только в европейской, но и во множестве разных других кухонь.

Что там утка по-пекински, поразившая воображение Валерия Владимировича!

— Я люблю китайскую кухню, — сказала Ингеборга и покосилась на официантку в надежде, что та воспримет ее молчаливый голодный призыв и принесет хоть хлеба в плоской плетеной корзинке.

— Я тоже очень люблю, — согласился Валерий Владимирович и закрыл меню. — Видите, даже в этом мы с вами похожи!

Ингеборга покосилась на него с новым всплеском подозрения. Господи, куда его опять несет? Почему он ни черта не понимает, что ей вовсе не нужны его ухаживания и в ресторан она пошла просто потому, что уже сто лет нигде не была, ни и каких ресторанах, с кем-то, кроме родителей.

Вот так поужинаешь разок-другой в приятной мужской компании, да и заделаешься феминисткой на всю оставшуюся жизнь!

— Есть очень хочется, — сообщила Ингеборга. Почему-то она была совершенно уверена, что таких тонких мужчин, как Валерий Владимирович, проза жизни должна непременно раздражать, а ей очень хотелось его позлить.

И зачем только она поперлась с ним в этот чертов ресторан? Лежала бы на диване под белым пледом, думала об Иване Степанове и о том, как ей с ним быть…

Подошла официантка, улыбнулась дежурной улыбкой. посмотрела вежливо и вопросительно. Валерий Владимирович что-то доверительно забубнил, перегибаясь через деревянную ручку кресла. Очевидно, в его шепоте было что-то, о чем Ингеборге знать не полагалось.

Вот идиот.

Она отвернулась, сцепила руки, пристроила на них подбородок и независимо оглядела тесный зальчик. Все столы были заняты — видно, и впрямь ресторанчик был очень, очень популярный. Какие-то совсем маленькие дети ковырялись на чистом плиточном полу в довольно уютном уголке возле фонтанчика. Официанты, производившие впечатление подрабатывающих студентов, весело, торопливо и осторожно перешагивали через них. Шум был вполне терпимый, а стенные панели — из настоящего дерева.

Ингеборга перевела взгляд на Валерия Владимировича, который как раз кончил шептаться с официанткой и уже несколько секунд пристально смотрел ей в щеку.

— Как вам здесь? Ничего? По-моему, замечательное местечко!

— Есть очень хочется, — повторила Ингеборга, ни за что не желающая становиться неземным созданием и делать вид, что еда ее совершенно не интересует.

— Инга Арнольдовна, здрасьте! Здрасьте, Валерий Владимирович!

Голос был звонкий, радостный, полный искреннего и неподдельного чувства, и прозвучал он так неожиданно, что Ингеборга и историк разом вздрогнули, как парочка восьмиклассников, которых застукали за школой с куревом и пивом.

— Инга Арнольдовна, это я, Иван! Вы что, меня не узнаете?!

Сияющая кривоватыми передними зубами мордаха выглянула откуда-то справа. На ней было столько счастья, что Ингеборге стало неловко, как будто ее по ошибке приняли за кого-то другого и радость на сияющей мордахе предназначена вовсе не ей.

— Иван.

Голос был властный и негромкий и как будто совершенно не признающий того, что его можно ослушаться.

— Иван, извинись и вернись на место.

— Нет-нет, — пробормотала Ингеборга и оглянулась, но почему-то так и не нашла того, к кому обращалась, — он совсем не мешает. Привет, Иван.

Мордочка засияла вновь и придвинулась поближе.

— А вы тоже ужинаете, да? А мы с папой так захотели есть, что решили не ехать домой, а поехать в ресторан. Я вообще-то не очень люблю рестораны. А вы любите китайскую лапшу? Это моя любимая! А еще…

— Иван.

Голос прозвучал совсем близко, и прямо перед глазами Ингеборги оказался широкий кожаный ремень, ниже которого простирались голубые джинсы, а выше — черная водолазка.

— Иван, сколько раз я должен повторять? Извинись, и пойдем на место!

Как будто щенка урезонивал, честное слово! И ничего не случится с его прекрасным сыном, если тот две минуты поговорит с собственными учителями в неформальной обстановке!

По черной кашемировой водолазке взгляд Ингеборги добрался до пухлых щек, заросших дневной щетиной, и голубых глаз, которые, как обычно, смотрели с сонным неодобрением.

Она мигом отвела глаза.

Зря она так переживала из-за сегодняшнего разговора с ним. Все-таки он на редкость неприятный тип.

— Извиняюсь, — буркнул неприятный тип. — Иван!

— А около нашего столика аквариум, — сообщил Иван, как будто и не слышал призывов грозного папаши, — мы там сидим, потому что мне очень нравятся рыбки. А папа говорит…

— Если ты сию же минуту…

Историк Валерий Владимирович улыбался доброжелательной и грустной улыбкой Вячеслава Тихонова из фильма «Доживем до понедельника», хотя, с точки зрения Ингеборги, ситуацию давно нужно было спасать. Ситуацию и не в меру общительного Ивана Степанова.

— Рыбки? — переспросила Ингеборга. — Настоящие?

— Классные! — подтвердил Иван.

— Пойдем посмотрим? — Ни на кого не глядя, она решительно отодвинула стул, шагнула в сторону, чтобы не уткнуться в живот Павлу Степанову, и подтолкнула вперед Ивана.

— Это не слишком далеко? Если далеко, я не пойду. Мне должны принести еду, а если я не поем, то через пять минут умру с голоду. — Она чувствовала, как будто под кожу ей ввинчивают два сверла — так пристально смотрели ей вслед оставленные в одиночестве джентльмены.

— Вы еще не ели? — поразился Иван. — А нам уже давно принесли, вы можете есть с нами и смотреть на рыбок! Папа ест очень быстро, а я так не умею. Хотите поесть с нами? Я с вами поделюсь своей китайской лапшой.

Он был очень любезен и гостеприимен, восьмилетний Иван Степанов. Он был совершенно уверен, что ведет себя просто прекрасно, и даже оглянулся через плечо на отца, явно очень гордясь собой. Но у отца было странное — и как будто даже недовольное! — лицо.

Со спины Ингеборги Степан перевел взгляд на физиономию историка Валерия Владимировича, но тот лишь улыбнулся неопределенной улыбкой и слегка пожал плечами.

— Ей нравится ваш мальчик, — сообщил Валерий Владимирович, как бы извиняясь за поведение Ингеборги, и сложил пальбы домиком. — Она очень переживает за него и таким образом пытается наладить с ним контакт…

Не дослушав, Степан кивнул и вернулся к своему столу. В некотором отдалении, сталкиваясь головами, Иван и учительница литературы возили носами по передней стене гигантского аквариума.

Значит, эта самая Инга Арнольдовна — подруга историка и… как там говорится? Ничто человеческое нам не чуждо? Занятно. И Иван хорош! Что это за новости — приглашать к столу совершенно чужих людей, даже не спросив разрешения?!

Впрочем, вряд ли кто-то когда-то объяснял ему, кого и как следует приглашать к столу…

Купить, что ли, аквариум? Только где его ставить? И кто его будет чистить? Полоумная Клара Ильинична? Она и так за каждую лишнюю вытертую пылинку требует прибавки к жалованью, и Степан соглашается, потому что у него нет времени искать ей замену. За аквариум она потребует самое меньшее купить ей квартиру.

Голосок Ивана звучал все громче. Он всегда начинал орать, когда увлекался и забывал, где находится. Степан протяжно вздохнул, скосил глаза на тлеющий кончик своей сигареты, зачем-то покрутил в пальцах, потом смял ее в пепельнице и тяжело поднялся, решив, что, пожалуй, пора разогнать всю эту лавочку.

— Иван, достаточно. Ты уже все показал… Инге Арнольдовне.

Они оба оглянулись с недоумением и некоторой досадой, как научные сотрудники, которых на самом интересном месте прервала надоедливая уборщица.

— Что? — спросил Степан недовольно.

— Пап… — начал Иван.

— Хватит, я сказал. Садись на место.

На Ингу Арнольдовну он не обращал никакого внимания.

Она выпрямила спину, хотела что-то сказать, но промолчала и только заправила за ухо прямые густые волосы..

Степан посмотрел на ее волосы, заправленные за ухо.

Он боялся всех женщин в мире. Старых, некрасивых, толстых, худых, умных, идиоток, красоток… Леночка научила его бояться. Он боялся и не доверял им, даже самым близким, даже самым лучшим, самым проверенным и не опасным, вроде Саши Волошиной. Он не доверял им, презирал их и знал, что самый лучший способ спастись — это сделать вид, что их вовсе не существует в природе. Ингеборги Аускайте тоже не существовало. По крайней мере для Павла Степанова. Может быть — и даже скорее всего! — она существовала для историка Валерия Владимировича и еще для кого-то, но для Павла Степанова ее не было. Был просто еще один жизненный… фактор, с которым приходилось считаться. Это как раз легко. Считаться с самыми разнообразными жизненными факторами Степан научился давным-давно.

Но жест, которым она заправила за ухо волосы, почему-то сильно задел его.

— Спасибо, — сказала как бы несуществующая Ингеборга Аускайте Ивану. — Мне понравилось. Пойду ужинать, мне, наверное, уже принесли. И ты иди доедай свою лапшу.

— До свидания! — проорал Иван, как показалось Степану на весь зал. — До завтра!

— До завтра, — попрощалась Ингеборга и перевела взгляд на Степана. — До свидания, Павел Андреевич. Прошу прощения за беспокойство.

Степан кивнул куда-то в сторону Северо-Африканского побережья и повернулся к Ингеборге широкой кашемировой спиной.

Придурок. Невежа. Дикарь.

Как там сказал про него сегодня тонкий Валерий Владимирович? Зулус?

Натуральный зулус. Неподдельный. Истинный.

Кипя от негодования, Ингеборга вернулась за свой столик, к тонкому Валерию Владимировичу. Ноздри у нее слегка раздувались от злости, как у породистой лошади. Она уселась на место, потом подумала и пересела — так, чтобы оказаться спиной к зулусу.

— Тяжко пришлось? — спросил проницательнейший Валерий Владимирович, и в голосе его прозвучало сочувствие и некоторое превосходство, как будто он знал нечто такое, о чем не имела никакого представления Ингеборга Аускайте.

— Не слишком, — буркнула Ингеборга, — все в порядке. Передайте мне, пожалуйста, мои палочки.

— Вы умеете есть палочками? — удивился историк.

— Умею, — ответила Ингеборга мрачно, — глупо любить китайскую кухню и не уметь есть палочками.

Историк пожал плечами. Он был уверен, что любит китайскую кухню, но есть палочками не умел.

— Я же говорил вам, что это люди совершенно из другого мира, — начал он, — и дети их совсем не похожи на детей из нашего, привычного мира. Вот почему учить их надо совсем не так, как учат обычных, нормальных детей. Их нужно заставлять страдать! Нужно, чтобы они на своей шкуре испытали, что такое сильные чувства. У них есть абсолютно все, что только можно купить за деньги, а человеческих чувств никаких нет! Вы видели, какие шоферы привозят некоторых наших учеников?

— Нет, — отрезала Ингеборга, доедая лапшу.

Иван Степанов, который, блестя глазами, показывал ей рыбок, вовсе не производил впечатление ребенка, которого нужно заставлять страдать. Его хотелось… защитить.

— Я уверен, и директор во многом со мной согласен, что, только на своей шкуре почувствовав чужое несчастье, эти дети обретут шанс стать людьми.

— У меня такое впечатление, — перебила Ингеборга, — что вы говорите про психоневрологический стационар или колонию для несовершеннолетних преступников, а не про нашу школу.

Валерий Владимирович усмехнулся.

— Вы еще многого не понимаете в нашем деле, Инга. Кстати, оно гораздо труднее, чем может показаться на первый взгляд. Вы же до… прошлого года научной работой занимались? Верно? Я ничего не путаю?

— Не путаете.

— Ну вот. А тут — живые люди. Да еще такие сложные, как маленький Степанов и его отец. Это все совсем не просто. Попробуйте втолкуйте этому малышу, который ни в чем не знает отказа, что есть дети, для которых сникерс — непозволительная роскошь.

— Пардон, — сказала Ингеборга и отодвинула пустую пиалу, — вы хотите разъяснить мне суть классовых противоречий? Разделение на бедных и богатых? Несправедливость устройства мира?

— Юпитер, — Валерий Владимирович улыбнулся, — ты сердишься, следовательно, ты не прав. Давайте-ка лучше выпьем вина, Инга. Здесь подают отличное белое вино.

Ингеборга в упор взглянула в кроткие глаза Валерия Владимировича и почти за рукав поймала проходившую мимо официантку с синими стрелами вместо глаз.

— Принесите мне большую кружку светлого пива, — попросила она. — Я не люблю белое вино, Валерий Владимирович. И ничего в нем не понимаю, и никогда его не пью.

* * *

В Сафоново Степан приехал к двум часам, с трудом высидев первую половину дня в офисе. Ему совершенно незачем было ехать — ни в первой половине дня, ни во второй. Он прекрасно об этом знал, но все-таки поехал.

Работы по-прежнему были остановлены, на объекте безвылазно сидел Чернов, обремененный трудной задачей ежедневно выискивать какие-то занятия для полусотни работяг и принимать меры, чтобы больше никто не свалился по пьяному делу в котлован. Капитан Никоненко лег на дно и на жалкие телефонные призывы Степана не отзывался. Но три последних дня, когда молчание правоохранительных органов стало явно затяжным, внесли некоторое успокоение в смятенную Степанову душу.

Дураку ясно, что если бы Володьку убили, капитан Никоненко уже давно поселился бы в их котловане.

Или все-таки не поселился бы?

Степан приткнул «лендкрузер» к вагончику прораба, выключил радио, бросил на щиток темные очки и не спеша оглядел все хозяйство.

Котлован по-прежнему был пуст и необитаем, как лунный кратер. Трос гигантского крана с прицепленным семитонным крюком мерно покачивался из стороны в сторону над той самой плитой. В некотором отдалении человек шесть рабочих красили трубы — интересно, зачем? Еще несколько рыли какую-то подозрительную канаву, совсем далеко, почти у кромки леса, но все-таки в пределах границ Степановых владений.

И последняя небольшая кучка — это можно сдохнуть от смеха, честное слово! — вяло терла тряпками стены жилых вагончиков.

Ну, Чернов, ну, эксплуататор хренов, всех занял!

Никто сложа руки не сидит, все при деле!

По-слоновьи фыркнув, Степан вылез из джипа. На пороге прорабской будки нарисовался Петрович и закрутил головой, как бы проверяя, все ли в порядке во вверенном ему хозяйстве. Степан не был самодуром, но он был серьезным начальником. И этот серьезный начальник приехал без предупреждения…

— Ну чего, Петрович? — спросил Степан, захлопнув тяжелую дверь «лендкрузера». — Я смотрю, у вас трудовой энтузиазм прямо как первого мая — аж через край. А?

— Стараемся, Андреич, — пробормотал прораб со смущенной улыбкой, еще не очень понимая, что именно его ждет — выволочка или похвала. — Чего ж без дела-то сидеть… Совсем плохо, когда люди без дела сидят… С ними потом и не справишься…

Они сошлись на середине дороги между Степановой машиной и шаткой лесенкой, с которой суетливо сбежал прораб, и пожали друг другу руки.

— А поумнее ничего не могли придумать? — спросил Степан не сердито, а скорее насмешливо, как определил про себя прораб. — Что они там копают? Сортир, что ль, новый возводят?

— Точно, — подтвердил прораб смущенно.

Он вообще очень легко смущался, отводил глаза и начинал неловко переминаться с ноги на ногу или чесать лысину под вечной бейсболкой. При этом он был ухватистый, ловкий, хорошо и быстро соображающий мужик. Он никогда ничего не крал, ни о чем не забывал, всегда успевал к сроку и почти не пил. Степан работал с ним последних лет пять, поручал ему самые большие работы и радовался, что тогда, пять лет назад, Петровичу пришлось бросить свое инженерство в подыхающей оборонке и переквалифицироваться в прорабы. Где бы он взял другого такого, надежного и верного?

— А Чернов где?

— Только что здесь был, — сказал прораб и зачем-то нагнул голову, заглядывая под будку, как если бы Чернов мог выскочить оттуда. — Найти?

— Сам найдется, — сказал Степан. — Пойдем, Петрович, потолкуем. Менты не наведывались?

Прораб сбоку взглянул на Степана.

— Я свое дело знаю, Пал Андреич, — сказал он непонятно, — если бы объявились, я бы первым делом тебе позвонил. Нет никого и не было. Даже местные нас не слишком донимают, а я, грешным делом, думал, что после… Володьки нам конец придет, штурмом возьмут…

— Здорово, Степ, — проговорил Чернов из-за Степановой спины, — ты чего приехал?

— Не сидится мне на Дмитровке, Черный. — Степан на ходу пожал подсунувшуюся жесткую и широкую лапищу Чернова. — Что за всемирный день чистоты ты тут устроил? Что это у тебя все гаврики как один тряпочками стены моют?

— Не все, — возразил Чернов, моментально приходя в раздражение, — некоторые вон яму под новый санузел копают. А что? Есть предложения получше?

Держась за утлые перильца, Степан активно топал башмаками, стряхивая с них комья грязи.

— Нет у меня никаких предложений, Черный. Пусть делают что хотят, только бы водку не жрали с утра до ночи. Один сортир уж почти возвели, пусть с понедельника второй возводят. Чтоб было у нас все как у людей — «мы» и «жо»…

Он распахнул дверь в вагончик и увидел Тамару. В узкой комнатке, насквозь проткнутой длинными солнечными пиками, за столом сидела Тамара и преданно смотрела на Степана.

В руке у нее была ручка, хотя Степан всегда подозревал, что писать она не умеет. Весть о приезде начальника, как правило, облетала подчиненных со скоростью света, и Тамара приготовилась.

— Здрасьте, Павел Андреевич. Какой день сегодня хороший. Может, кофе? Сварить? Или поесть хотите?

Все это Тамара выпалила единым духом, не отводя от Степана преданных и как будто умоляющих глаз. Для всех подчиненных дам он был «несчастный» — брошенный женой, пропадающий на работе отец-одиночка. Его жалели, вздыхали, печалились, стремились угодить, и все это походило на глупую рекламу конфет «Рондо» — «наш начальник такой умница…»

Степан знал об этом — и бесился.

Только Саша Волошина со своей неуемной заботой никогда его не злила.

Может, жениться на ней?

Не отвечая преданной и как бы до предела вытянувшейся в его сторону Тамаре, Степан прошел в свой «кабинет» — выгороженную часть вагончика, — а миролюбиво настроенный, а может, просто голодный Чернов согласился:

— Давай кофе и бутербродов. Или что там у Зины есть? Пироги есть?

— Никто не звонил? — не повышая голоса, спросил Степан из-за перегородки. — Капитан Никоненко?

Тамара подскочила на стуле и кинулась к двери в «кабинет».

— Капитан Никоненко не звонил, Павел Андреевич, — отрапортовала она, вытаращив от усердия глаза. — Звонил Сергей Руднев. Я сказала, что вы в Москве, и попросила перезвонить в тот офис. Еще звонили от главы администрации Сафонова, просили связаться. Я вам звонила, но вы уже уехали…

— А этим что нужно? — Степан бегло просматривал факсы, комкал и швырял в корзину.

— Ничего, я все решил уже, — сказал Чернов. — Они спрашивали, до какой границы у нас участок нарезан.

— Денег им, что ль, опять подавай? — Степан перестал комкать тонкую бумагу и швырять ее в корзину, наполненную уже до половины.

— Я все решил, — сказал Чернов с нажимом. — Не нужно никаких денег, хотя, конечно, все дело в этом. Петрович, ты чего там маешься? Заходи!

Прораб вошел не сразу. Он долго мялся за тонкой дверцей, пыхтел и скреб ботинками по полу, потом осторожно, как будто боясь, что его выставят, вдвинулся в «кабинет» и быстро опустился на стул около двери. И сдернул с лысой головы бейсболку. Стул скрипнул.

— Кофе давай! — приказал Чернов Тамаре и улыбнулся широкой и лихой улыбкой сердцееда и рубахи-парня.

Тамара засияла в ответ и кинулась выполнять, а Степан в сотый раз мимоходом опечалился, что он сам никогда не мог так легко и как будто играючи общаться с людьми, особенно с женщинами.

— А фонари по периметру опять ни хрена не горят? — спросил Степан, уткнувшись в какой-то факс. Господи, сколько бумаги! Из всей скопившейся за несколько дней горы он выудит в лучшем случае одну бумажку и засунет ее в папку, и вовсе не потому, что она нужна, а так, на всякий случай. Все остальное он методично пошвыряет в корзину, а бумаги из папки «на всякий случай» будущей весной выкинет Саша Волошина при очередной разборке завалов.

— Фонари горят, — кашлянув в волосатый, плохо сжимавшийся из-за толщины мозолистых пальцев кулак, сказал прораб. — Все горят, Андреич. Мы теперь по ночам… того… дозором ходим… Посменно.

Степан коротко взглянул на прораба.

— Помогает?

— Вроде помогает, Андреич, — ответил прораб как-то смущенно, — пару раз шуганули, и пока все тихо…

— Так шуганули или тихо?

— Все в порядке, Степ, — вмешался Чернов, — ничего противозаконного. За территорию никто не выходит, до крови не дерется, стволов и ножей ни у кого нет…

— Спасибо и на этом, — пробормотал Степан. — Хорошо хоть стволов нет.

— Подъехал кто-то, Андреич. Чужой кто-то. У нас таких машин нет.

Прораб славился тем, что мог по звуку определить на любом расстоянии любой двигатель.

— Тамар, посмотри, кто приехал, — попросил Степан громко, заставляя себя не поворачиваться в сторону окна, из которого была видна вся строительная площадка, хотя ему очень хотелось. Менее озабоченный вопросами имиджа и собственной значимости Чернов уже вскочил и таращился в окно, вытягивая загорелую шею.

— Правоохранительные органы пожаловали, — сообщил он через секунду. — Легки на помине, блин…

Он оглянулся и озабоченно взглянул Степану в лицо.

— Наш капитан? — уточнил Степан и, не выдержав, вытащил себя из-за стола и пристроился за плечом Чернова.

— Он самый.

Капитан Никоненко уже выбрался из красной «пятерки», захлопнул дверь и потянулся, давая всем желающим возможность как следует себя рассмотреть. Потом он повел широкими, вполне кинематографическими плечами, напомнив Степану Сергея Сергеевича Паратова в исполнении Никиты Михалкова, и не спеша двинулся в сторону их вагончика.

Степан отступил назад и плюхнулся за стол со всем проворством, на которое только был способен.

— Павел Андреевич, приехали из милиции, — доложила из «предбанника» глупая Тамара.

— Вижу, — буркнул Степан, уставившись в очередной факс.

Капитану Никоненко вовсе незачем было знать, как ждет Павел Андреевич Степанов того, что он скажет. Как ждет, как трусит, как гадает про себя, с чем капитан приехал, как не уверен в том, что его собственное лицо приготовлено к встрече с капитаном должным образом…

Под тонкой вагонной стенкой отчетливо протопали капитанские ботинки, проскрипела лесенка, открылась дверца. Даже не поднимая глаз от факса, Степан увидел, как прораб втянул голову в плечи.

— Добрый день! Мне бы господина Степанова повидать. Только не говорите мне, что его нет, милая барышня!

— Да я и не собиралась, — пробормотала Тамара.

— И правильно делали, что не собирались, — продолжал резвиться капитан Никоненко, — ибо со свойственной мне смекалкой я моментально уличил бы вас во лжи. Машина господина Степанова подсказала мне, что и хозяин должен быть где-то неподалеку.

Дверь в «кабинет» была распахнута, так что весь спектакль шел в прямом эфире. Одно только огорчило капитана Никоненко. Огорчило сразу, как только он шагнул в вагончик, и гораздо более сильно, чем можно было ожидать. На месте персиковощекой и бежево-золотистой Клаудии Шиффер сидела какая-то вовсе невразумительная деваха с наведенными глазами и алым ртом вампира-профессионала. Дьявольский рот совершенно не вязался с общим простецким видом и поверг капитана Никоненко в некоторое подобие смущения.

Интересно, а куда же они дели свою Клаудию? В тот раз она так тряслась и нервничала, что капитан решил даже, что она что-то знает о смерти разнорабочего Муркина, и с удовольствием планировал, как станет ее допрашивать.

Не судьба, значит. Не только допрашивать не придется, но и увидеть — не судьба.

— Хозяева дома? — громко вопросил он, продолжая свое выступление. Вампирша не выражала никакого желания объявить начальству о приезде местной милиции. — Войти-то можно?

— Можно, — сказал в дверях Павел Андреевич Степанов, — здравствуйте, Игорь Владимирович. Мы вас заждались. Тамара, кофе нам, быстро. Или вам чай, Игорь Владимирович?

— Кофе! — с некоторым даже возмущением воскликнул капитан Никоненко и пожал протянутую Степанову руку. — Значит, заждались? Могли бы и позвонить, если так уж ждали. Или подъехать…

Вот оно что.

Подъехать.

Понятно.

Степан звонил капитану Никоненко каждый день. Звонил с упорством, достойным лучшего применения, да так и не вызвонил.

Значит, нужно было приезжать. Дожидаться под кабинетной дверью. Беседовать «в личном порядке», как говаривал майор Опилкин, заведующий военной кафедрой.

«Что ж ты не сообразил, Степан? Или замы тебя запутали вконец — не езди, не плати, мы еще ничего не знаем, попадем пальцем в небо…»

— Да как подъехать, Игорь Владимирович? Вы со мной даже по телефону ни разу не поговорили Меня небось взашей вытолкали бы из вашей серьезной организации — сказали: не звал тебя капитан Никоненко, что ж ты, незваный, явился!

Игорю Никоненко было тридцать четыре года. Из них последних лет… сколько же?.. да, пожалуй, десять он работал там, где работал. Ничего он не приобрел на этой своей работе — ни богатств, ни знатности, ни счастья, — зато научился отлично разбираться в людях.

Павел Степанов ему нравился, и разговаривали они на одном языке, а это было большой редкостью. Поэтому капитан Никоненко позволил себе улыбнуться настоящей, нормальной улыбкой, протопал в кабинет, сел к столу и вытянул ноги.

— Здрасьте, мужики, — сказал он прорабу и Чернову, и после этого приветствия всем заметно полегчало. Кавалергарда Белова на этот раз видно не было. Наверное, он на… где там их офис?.. на Большой Дмитровке, вот где. Вместе с персиковой и шелковой Клаудией. — Не буду я вам голову морочить, Павел Андреевич, — сказал капитан Никоненко поспешней, чем ему хотелось бы, — Муркин ваш погиб в результате несчастного случая. Состава преступления не обнаружено. Так по крайней мере наши специалисты решили.

Капитан помолчал, занятый изучением давешнего бронзового чудища на черном Степановом столе. Было очень тихо.

Даже потенциальная вампирша Тамара перестала сопеть за дверью, осознав важность момента.

— Так что правильно сделали, что не приехали, Павел Андреевич, — продолжил капитан Никоненко громко и вернул чудище на стол. Оно сильно грохнуло о крышку. — Нечего вам было ко мне приезжать, только бензин жечь… Вы нам больше не интересны, ездить мы к вам не будем, разбирайтесь сами как знаете. Всякие службы и инспекции по труду и технике безопасности мы, само собой, в известность поставили. Но что-то мне подсказывает, что вы к этому делу привычные. Разберетесь.

— Разберемся, — согласился Степан.

Чернов зачем-то негромко матюгнулся и затих. Прораб сидел не шевелясь, даже лысину не скреб под бейсболкой.

— Разберемся, — повторил Степан, и непонятно было, рад он или нет, что не было никакого убийства, а была обычная бытовуха по пьяной лавочке. — Так что произошло-то? — спросил он Никоненко с раздражением. — Почему Муркин в котловане оказался, если никто его туда не толкал?

— Ночь сырая была, дождь прошел. Он на глине поскользнулся да и упал… — Капитан пожал плечами. — И на грудь он принял не так чтобы… бокал шампанского. Хорошо принял, конкретно. И место есть, где он поскользнулся, и на ботинках глина с этого места есть. Ударился сильно, височной частью. Вот, собственно, и все, что произошло, Павел Андреевич.

Степан хмуро смотрел на свои руки, в которых неизвестно откуда взялся телевизионный пульт. Телевизор стоял в «предбаннике», и как пульт попал на стол, было для Степана загадкой.

Пульт был изящный, длинный — шедевр эргономической мысли, — а пальцы толстыми и неповоротливыми, как переваренные сосиски.

— Вы с официальной версией не согласны, Павел Андреевич? — спросил капитан с простодушным любопытством. — Вам известно что-то, что осталось неизвестным нам?

— Да что вы! — не выдержал Чернов, переводя взгляд с капитана на шефа, который в присутствии посторонних, да не просто посторонних, а опасных посторонних, вел себя как идиот. — Все, что нам было известно, мы вам как на духу еще тогда рассказали…

— Да рассказать-то рассказали, — согласился капитан Никоненко, — только вот Павел Андреевич сомневается что-то.

— Он не сомневается! — Чернов посмотрел на Степана, и во взгляде у него было непонимание и отвращение к начальнику, который вздумал чудить в такой неподходящей компании. — Он просто пытается понять все, до конца. Он у нас всегда такой, дотошный…

— Черный.

Голос был холодный и злой. Чернов независимо пожал плечами и умолк.

— Ваш Муркин, насколько нам известно, не был ни председателем совета директоров «Лукойла», ни главой «Газпрома», — непонятно сказал капитан Никоненко и задумчиво щелкнул ногтем по носу бронзового чудища. — Все, что, могли, мы сделали, а дальше…

— Дальше, дальше, — пробормотал Степан и откинулся в кресле. И пультом почесал голову. — Дальше… Если по моей стройке шатается убийца, то это мои проблемы. Правильно я понимаю?

«Что он делает, мать его, — быстро и яростно подумал Чернов, — хочет по новой кашу варить?! Чего ему теперь-то не хватает?! Все же ясно! Нужно этого капитана провожать к Аллаху, а Степан привязался как банный лист…»

— Вы хотите серьезного расследования? — осведомился Никоненко холодно. — Правильно я понимаю?

Степан усмехнулся довольно мрачно.

— Вы все понимаете даже слишком правильно, — сказал он. — Странно, что вы все так правильно понимаете, Игорь Владимирович.

— Ну да, — протянул Никоненко неопределенно, — конечно. Откуда что берется?

— Кофе, Павел Андреевич! — доложила преданная Тамара. — Можно подавать?

— Подавай, — разрешил Степан с заметным облегчением. — Ты к Зине за пирогами сбегала?

— Сбегала, Павел Андреевич! Сегодня с мясом и рисом! Были с яблоками, я парочку взяла на всякий случай, если ваш гость любит с яблоками…

Тамара тараторила без остановки, расставляя на столе чашки, тарелочки с лимоном, плетенку с сухарями и пироги, дивной красоты пироги в выстланной чистой салфеткой мисочке.

Никоненко смотрел во все глаза. Тамара ухаживала за своим начальством с истовой радостью, как старая нянюшка за господами в фильме «Барышня-крестьянка».

Ни одной фальшивой ноты, отметил капитан Никоненко с уважением. Только искренняя, чистая радость и обожание.

Интересно, чем Павел Степанов внушил Тамаре столь светлое и пылкое чувство? Человек он не так чтобы приятный, а вот поди ж ты!..

И опять, как тогда, в первый раз, что-то странное почудилось капитану Никоненко во всем здешнем воздухе, что-то странное и неприятное, почти угрожающее, что обязательно должно произойти и произойдет, что бы ни думал капитан Никоненко.

— Так что можете вашего Муркина забирать, если родные так и не объявились, хоронить и так далее. С нашей стороны ни вопросов, ни пожеланий нет. — Никоненко откусил пирога и даже зажмурился от счастья. Ему было проще всех, и отчасти он даже жалел Павла Степанова. Капитан перестал отвечать за что бы то ни было с тех пор, как получил заключение о том, что Муркин погиб в результате несчастного случая. — Работу можете продолжать, по нашей линии никаких вопросов не будет.

— Это хорошо, — сказал Степан ненатурально бодрым голосом и тоже откусил от пирога.

Странно, сегодня Зинины пироги показались ему совершенно безвкусными. Соли, что ль, забыла положить?

— Ну а ежели кто опять перекинется — обращайтесь. — Никоненко поставил чашку на блюдце. Она негромко звякнула. — Поеду я, Павел Андреевич. Спасибо за пироги, за любовь, за ласку. До свидания, и надеюсь, что мы с вами больше никогда не встретимся.

Степан кивнул и поднялся из-за стола.

— Я вас провожу.

Почему-то он был уверен, что, как только они выйдут из вагончика, Никоненко обязательно скажет ему нечто важное и судьбоносное, такое, чего он никак не мог сказать при всех Но капитан помалкивал и только щурился на солнце, как сытый кот. В молчании они дошли до красной «пятерки».

Тут капитан Никоненко, шедший чуть впереди, повернулся к Степану, схватил его за руку и стал душевно с ним прощаться:

— До свидания, Павел Андреевич, желаю вам еще десять супермаркетов построить и еще несколько стадионов или что там у вас самое престижное, в вашем бизнесе?..

Степан улыбнулся:

— В нашем бизнесе, как и во всех других, самое престижное то, за что бюджетные деньги дают. Они же у нас как были, так и остались несчитанные… — И, помолчав, спросил осторожно: — Точно несчастный случай?

Капитан сидел в машине, и загорелая кинематографическая рука уже тянулась к зажиганию. Вопрос остановил его руку в середине этого движения. Капитан проделал рукой сложно определимые движения и зачем-то пристроил ее на руль.

— Павел Андреевич, — сказал он душевно. Степанов начинал его раздражать. — Милый, милый Павел Андреевич! Вы сам не свой с тех самых пор, как я объявил вам о том, что с вашим рабочим произошел обыкновенный, и даже в некотором роде банальный, несчастный случай! Это оч-чень подозрительно, милый Павел Андреевич! Согласно моим представлениям о жизни, эта новость должна была вас обрадовать. Или я ошибаюсь?

— Я обрадовался, — буркнул Степан. — Просто у меня предчувствие какое-то нехорошее. Странное.

— Я не могу заниматься вашими предчувствиями, — сказал Никоненко жестко, и его лубочный тон куда-то моментально пропал. — Мне некогда, Павел Андреевич. Если вы сомневаетесь в том, что расследование было проведено тщательно…

— Нет-нет, — испуганно пробормотал Степан, — я не сомневаюсь. Совсем не сомневаюсь. Просто у меня… предчувствие.

— Ну да, — сказал Никоненко. — Я понял.

Он запустил мотор и захлопнул дверцу машины перед самым Степановым носом.

— Если что, звоните, Павел Андреевич!

Степан проводил «пятерку» взглядом. Она неторопливо поползла к выезду со стройплощадки, ныряя в песочные дюны, как рыбацкая лодка в волны во время крепкого ветра.

— Паш, ты чего, совсем того, что ли? — злобно спросил Чернов у него над ухом. — Не, я, конечно, идиот, о чем вы с Беловым мне все время напоминаете, но я ни хрена не понял, зачем ты стал его расспрашивать, а? Чтобы он свое поганое расследование на нашей территории сначала начал? Чтоб я еще четыре сортира построил, пока объект заморожен? А, Паш? Нет, ты мне объясни, может, это у тебя политика такая? Чтобы не работать, а только с ментами рассусоливать?

— Заткнись, Черный, — попросил Степан миролюбиво, — чего ты лаешься?

— Я не лаюсь, а хочу знать!..

— Что ты хочешь знать, любознательный мой? — внезапно приходя в ярость, спросил Степан. — Что ни х… они никакое расследование не проводили, даже идиоту ясно. Так, отписались для того, чтобы на себя лишнего не вешать, и дело с концом.

— Да нам-то что?! — заорал Чернов и от злости даже ногами затопал. — Нам-то что за дело до того, было расследование или не было?! Или ты этого Муркина любил как родного брата?!

— Да не любил я его как родного брата! Я его знать не знал, пока его не прикончили, но если его убили, значит, убийца где-то очень близко, понимаешь?! Это кто-то из своих, понимаешь?! И ни хрена не ясно, зачем его укокошили и кого укокошат следом! С него даже часы не сняли и кошелек не вытащили, значит, грабить его не собирались! В драке тоже убить не могли, потому что никаких следов драки наш Пуаро не обнаружил! Тогда зачем его убили?! Кому он мешал? — В запале Степан поддал ногой горку мокрого песка, песок брызнул в разные стороны, обрушился за отворот его светлых джинсов, осыпался, оставляя на ткани чудовищные поносные следы. — А, черт! Черт, черт, черт!

— Что-то я опять ничего не понял, — помолчав секунду, проговорил Чернов осторожно. — Он же сказал — несчастный случай. А ты говоришь — убийство.

— Я потому говорю — убийство, — сказал Степан устало, — что голову даю на отсечение, никто, включая Пуаро, не знает, убийство это или нет. У них резонов этим делом заниматься — никаких. Это только Маринина ваша пишет, как нашли труп на свалке и по тревоге всю местную ментуру подняли. В земной жизни такие штучки не капают, Вадик. У них без нашего убогого Муркина забот полон рот, включая ножи, стволы, маньяков, малолеток и так далее. А на нашей с тобой территории, если только Муркин и вправду сам не навернулся, получается вполне готовый и даже поимевший опыт убийца. И не только на территории, но и в составе трудового коллектива, что характерно.

— А почему он… в составе? — спросил Чернов растерянно. Самое ужасное, что все это было похоже на правду.

— А потому, что Веста всю ночь продрыхла в будке и не гавкнула ни разу.

Вестой звали собаку прораба, которая уже несколько лет работала у них на объектах сторожем на половинном окладе.

Прораб подобрал ее на какой-то помойке года три назад, выходил и вырастил в громадную черно-желтую собачищу неопределенной породы. Она была крупнее овчарки и отличалась потрясающим внешним безобразием и истинно беспородным недюжинным умом. Рабочие всерьез считали, что никакая это не собака, а как бы дух стройки.

Ну вот есть же озерный дух. Или лесной дух. Или водяной. Значит, есть и дух стройки.

Веста контролировала ситуацию в каждом углу объекта.

Если бы на ночь ее спускали с поводка, никакие местные народовольцы не осмелились бы не только лампочку разбить, но даже взглянуть в сторону заградительной сетки. Но прораб не разрешал ее спускать, опасаясь, что в один прекрасный день ее отравят. Веста свободно шаталась по объекту только в светлое время — рано утром и поздно вечером, когда не приезжали грузовики и не было никого из чужих, — а все остальное время проводила в будке и на довольно обширной площадке, куда доставал ее поводок.

И в ту ночь бдительная Веста действительно ни разу не гавкнула.

— Степ, — приободрился Чернов, который очень не любил, когда запутанные истории слишком долго оставались запутанными и никак не хотели приходить к логическому хеппи-энду, — тогда выходит, что она не гавкала как раз потому, что на площадке никого и не было, кроме Володьки Муркина.

— Или потому, что были только свои, которые Володьку Муркина и прикончили, — закончил Степан жестко. — Дело же не только в Весте, Черный. Какого хрена поддатого мужика среди ночи понесло в котлован? Что он там делал? Курил?! Почему в котловане, а не в вагончике или на крыльце? Даже сортир и тот в противоположной стороне! Почему никто ничего не слышал? Ни у кого из работяг так и не выяснили, кто где был, кто во сколько лег, кто с кем спал, а кто в преферанс всю ночь играл!

— Степ, но ты сам говоришь, что не было никакого резона его убивать! Его даже не грабанули…

Степан еще раз с тоской осмотрел свои светлые джинсы с желтыми песочными следами, безнадежно повозил по ним ладонями, распрямился и вздохнул.

— Если мы не знаем мотивов. Черный, то это не значит, что их нет. Ты детективы совсем, что ль, не читаешь?

— Пошел к черту, — пробормотал Чернов.

Какая-то смутная мысль, очень неприятная, стала медленно всплывать из глубин сознания, как утопленник всплывает в неподвижной зеленой воде заброшенного мельничного омута. Она не была новой, эта мысль, кажется, она уже приходила и тогда же, в свой первый приход, испугала его, Чернов отчаянно не хотел вспоминать, поэтому не дал ей всплыть до конца.

И напрасно.

Может быть, если бы он вспомнил о ней именно в этот момент и рассказал о ней Степану, вдвоем они придумали бы что-нибудь, и может быть, даже им удалось бы избежать большой беды, которая уже маячила над их головами, как будто вырастая из котлована, в который третьего дня свалился разнорабочий Муркин.

* * *

Часов в шесть приехал Белов, привез пакет гамбургеров из «Макдоналдса» и две двухлитровые бутылки кока-колы.

— Гадость какая, — сказал Степан с отвращением и залпом выпил стакан колы. — Зачем ты ее купил, Эдик? Специально, чтобы нас развращать?

Мама старалась приучить их с Иваном к здоровой пище: запекала рыбу, резала салаты и заправляла их оливковым маслом, яичницу не приветствовала, а кока-колу вообще загнала в глубокое подполье.

Мамы не стало, и как-то в один день Степан возненавидел кока-колу, которую до этого исправно любил.

— Пироги-то небось еще утром кончились? — спросил Белов, закуривая невиданно тонкую душистую сигаретку и брезгливо разворачивая гамбургер. — Сашки сегодня нет, я решил, что вы так и сидите голодные.

— Правильно решил, — буркнул Чернов с набитым ртом. — А если Степан не желает, я докушаю. Я вопросами здорового питания не озабочен.

— Ты у нас вообще мало чем озабочен, — поддел Белов, деликатно откусил от гамбургера, зачем-то внимательно осмотрел то место, от которого откусил, и только после этого начал жевать. — Ну что? Когда начинаем работать? Ты с Рудневым разговаривал сегодня, Степ?

— Разговаривал. — Степан глотнул еще колы и скривился от отвращения. Есть гамбургер всухую было невозможно, и не есть тоже невозможно, потому что в восьмом часу на Степана всегда нападал чудовищный голод. — Пока у них никаких претензий нет. Я объяснил ситуацию, сказал, что завтра-послезавтра мы начнем работу. Ну, он меня выслушал, и все. Чует мое сердце, что он завтра с утра нагрянет. Голову даю на отсечение — нагрянет. Черный, пусть с утра все бросаются работать Чтоб Руднев видел сплошной трудовой героизм после вынужденных простоев. Эдик, плиты когда подвезут?

— Должны были еще три дня назад, но я же все отменил…

— Значит, возобновишь. Если получится, пусть завтра начинают завозить. Хоть в ночь, хоть когда угодно. Мы график кровь из носа должны догнать.

— А ты завтра что, не приедешь?

— А хрен его знает, приеду я или нет. — Степан доел гамбургер, скомкал хрустящую бумажку и зашвырнул ее в корзину. Она просвистела мимо уха Белова и аккуратно приземлилась прямо на пол, совершенно в другой стороне, не в той, где находилась корзина.

— Молоток, — похвалил Чернов. — Снайпер.

— Я завтра с утра поеду в охрану труда, в мэрию, в префектуру, в хренотуру. Далее везде. Если кто-нибудь явится из дознавальщиков прямо сюда, принимайте с почетом, со всем соглашайтесь, угощайте пирогами, в глаза смотрите преданно и ждите меня. На объект никого не пускать. Только тех, которые в масках и с автоматами, но этих мы вроде не ждем.

— Эти два месяца назад были, — напомнил Белов, интеллигентно и не без изящества доедая гамбургер. — Теперь не скоро явятся.

— Никто не знает, когда они явятся, — пробормотал Степан. — Что там на Дмитровке, Эдик?

Пока Белов излагал события, начав с «после обеда», когда уехал Степан, солнце завалилось за ближний лес и макушки деревьев резче выступили на фоне налившегося янтарным цветом неба.

Уехать бы в Озера. Взять Ивана и уехать с ним в Озера.

Вдвоем. Чтобы не нужно было ежеминутно пить и развлекать толпы многочисленных гостей.

Топить каждый день баню на берегу озера, в черной полированной воде которого отражаются серебряные ивы и кажется, что до противоположного берега рукой подать, а на самом деле километров десять, если не больше. И волшебный лес на той стороне стоит сплошной стеной — такую картину маленький Степан видел в Третьяковке. А утром, оскальзываясь на мокрой от росы траве, тащить на плечах лодку и смотреть, как погружается в молочный туман залихватская кепка идущего впереди Ивана и наконец пропадает совсем, и слышно только, как позвякивает у него в руках дужка ведра и из тумана разносится утренняя, бодрая и до невозможности фальшивая Иванова песня.

А после рыбалки можно сходить за черникой — недалеко, на ближайшую горку, — и вечером есть ее ложкой из огромной миски, посыпая каждый следующий открывающийся слой сахаром. Иванова мордаха моментально станет фиолетовой, сизой, розовой, а язык — совершенно черным.

Степан улыбался, глядя мимо Белова на лес, который уже совсем потемнел, как будто налился черной водой, и в остывающее небо над ним, быстро теряющее свою янтарную глубину.

Он пришел в себя, только когда осознал, что Белов замолчал и оба зама смотрят на него с выжидательным интересом.

— Вот что я думаю, — сказал Степан, и вдруг оказалось, что он и вправду все время думал об этом. — Нам нужно сегодня же просмотреть все барахло покойного Муркина. Я так понимаю, что разрешение на это нам выдано автоматически. Правильно?

— Зачем нам его барахло? — спросил Белов недовольно. Степан мог себе представить, какую бурю негодования в душе чистоплотного Белова вызвала одна только мысль о копании в чужих вещах. — Что ты хочешь там найти, Степа? Наркотики?

Золото и бриллианты?

— А черт его знает, — сказал Степан, выбрался из-за стола и протяжно вздохнул, свежим взглядом оценив свои джинсы. Впечатление было такое, что они стали грязнее. — Кто со мной?

Замы как по команде посмотрели в разные стороны, как бы ища срочную работу, к которой необходимо немедленно приступить.

— Все ясно, — констатировал Степан, — никто не желает.

— Я пойду, Степа, — неожиданно пожелал Белов. — Черный, а ты на телефонах оставайся, о'кей?

Степан удивился — он был уверен, что в муркинское жилище более охотно отправится Чернов.

— Могу и на телефонах, — буркнул Чернов неохотно, — только пусть лучше на телефонах Тамара остается, а я пойду с Петровичем потолкую.

— Тамара ушла давно, — сказал Степан, — и ты вполне можешь уходить. Я запру, да и все. Какие телефоны в полвосьмого!..

* * *

Покойный Муркин квартировал в вагончике, как и большинство рабочих. Его сосед примерно за неделю до происшествия отбыл на историческую родину в Гомель, повез семье паек и деньги.

— Что искать-то будем? — спросил Белов брезгливо, когда Степан щелкнул выключателем и под низеньким вагонным потолком засветилась унылая до дрожи в глазах, голая «лампочка Ильича».

— Не знаю, — огрызнулся Степан, — что-нибудь необычное. Деньги, может. Какие-нибудь странные вещи.

— Какие вещи? — страдальческим голосом переспросил Белов, но Степан, которому тоже было не по себе, так цыкнул на него, что Эдик моментально заткнулся и только длинно вздыхал, глядя, как Степан решительно вытряхивает на койку, покрытую смятым солдатским одеялом, содержимое клетчатого чемодана. Вещи вывалились безобразной кучей. Степан запустил пальцы в короткие волосы, активно, как блохастый пес, поскреб там и стал по одной вытаскивать из кучи вещи.

— Ты не знаешь, как делают обыски? — спросил он у Белова. — Или ты тоже детективов не читаешь?

— Наверное, в карманах надо смотреть, — предложил Белов, подумав, — что ты просто так швыряешь?

— Ну и смотри. Что ж ты не смотришь?

Белов придвинулся поближе, но шарить в муркинских карманах не спешил.

Окошко, наполовину завешенное пожелтевшей газеткой, уже совсем по-вечернему синело. Дрожащий свет лампочки делал сумерки за стеклом совсем непроглядными.

Хотелось домой, есть и спать.

Как там Иван?

Сегодня из школы его забирала Клара Ильинична, и он наверняка бузил. По возвращении домой Степану предстоит выслушать длиннейшую лекцию с перечислением всех Ивановых преступлений. Несмотря на обещания, которые Степан регулярно давал себе, он непременно разорется и будет метать громы и молнии в поникшую Иванову голову и вздрагивающую от горя спину, и они помирятся только после того, как уйдет Клара Ильинична, и Степан еще полночи будет терзаться угрызениями совести, а утром все начнется сначала.

Что придумать? С кем отправить его в Озера или на море?

Где искать няньку, которая придется по душе Ивану и вынесет все превратности их быта?..

— Обычное барахло, — пробормотал рядом Белов, — ничего интересного. Пошли, Степан.

— Ты все карманы пересмотрел?

Степан отлично видел, что Белов пересмотрел совсем не все карманы и что он явно делает над собой усилие, чтобы продолжать копаться в куче барахла, вываленного на кровать.

— Ни записных книжек, ни телефонов, ничего, — под нос себе сказал Степан. — Хотя какие телефоны… зачем ему телефоны…

Он отшвырнул последние мятые и грязные джинсы и огляделся. Жилье как жилье. В меру грязное, неуютное, обезличенное и как будто ничье. На стенах — картинки с голыми девицами. В металлической сетке посуда — то ли немытая, то ли от времени и трудной жизни ставшая желтой и страшной Лампочка без абажура. Смятые одеяла. Весь угол заставлен пыльными водочными бутылками. Красота.

Степану даже в голову не приходило, что быт может быть таким мрачным. А он-то еще сокрушался по поводу собственного!

Повеситься хочется.

Кое-как, комом, он запихал Володькино барахлишко обратно в клетчатый чемодан и защелкнул замки.

— Н-да-а-а…

Голые девицы и те были приклеены кое-как. У некоторых из них имелась лишь половина тела, нижняя или верхняя, криво оторванная. Другие были составлены из двух разных половин, причем одна к другой никак не подходила. Даже приклеить как следует девиц Муркину было неохота и лень. Что ж это за характер такой!

В изголовье кровати висел офисный календарь, выглядевший среди обилия девиц так дико, что Степану захотелось его снять. Эти календари в сувенирных пакетах он подарил всем своим сотрудникам на Новый год. В зависимости от места в табели о рангах к календарю прилагался еще какой-нибудь сувенир — ручка с зажигалкой, шикарный ежедневник, бутылка «Гжелки» или конфеты в расписной коробке… Календарь состоял из трех частей — текущий месяц, прошедший и предстоящий. На картинке был изображен во всей красе офис компании «Строительные технологии».

От одного взгляда на этот сияющий офис Степану стало противно, и календарь он снял.

Странное дело.

Что-то было у него внутри. Он был слишком толстым в том месте, где его опоясывала прозрачная лента с передвижным окошком для числа. Лента даже оттопыривалась немного.

— Что там? — заинтересованно спросил Белов.

Степан пожал плечами.

— Сейчас посмотрим…

В календарь была вложена тоненькая — листов двадцать — тетрадочка с Микки-Маусом на обложке.

— Что это такое, Степа?

Степан открыл тетрадочку на первой попавшейся странице.

Даты. Заглавные буквы, могущие означать все, что угодно. Циферки. Столбики. Значки доллара.

И почерк!.. Аккуратнейший, ровный, мелкий, как будто его обладатель работал не на стройке, а в научном институте.

Степан посмотрел на Белова. Белов посмотрел на Степана.

— Что это такое?

— Откуда я знаю!..

— Но… он же это… прятал. Зачем он это прятал?!

— Понятия не имею. Я не понимаю даже, что это такое, и тем более не понимаю, зачем это прятать!

— А это… точно его?

Степан оглянулся и посмотрел на пустой гвоздик, с которого он, ни о чем не подозревая, снял злополучный календарь.

— Это же его кровать? Точно?

— Точно его, — подтвердил Белов.

— Значит, и календарь его, и тетрадь его. Вряд ли кто-то станет держать собственные тайны над чужой кроватью.

Они помолчали. Степан испытывал острое желание засунуть тетрадку обратно под прозрачную ленточку, вернуть календарь на место, а еще лучше отправить в помойку вместе со всем остальным барахлом.

Вот черт. Сглазил. Только что думал, что ничего особенного — криминального! — не может быть у такого примитивного типа, как Володька Муркин! Впрочем, что криминального в тоненькой тетрадочке, тоже пока не ясно. Может, он карточные долги записывал?

— Дай посмотреть, — попросил Белов.

Степан отдал ему тетрадочку и, веером растопырив листы, потряс календарь, однако больше ничего из него не выпало.

— Странно, — сказал Белов довольно равнодушно, — похоже, какие-то денежные расчеты…

— Дураку ясно, что это денежные расчеты, — буркнул Степан. — Там кругом долларовые значки. Ты знаешь еще что-то, кроме денег, что измеряют в долларах?

— Может, он на бирже играл?

— Или был владельцем казино «Метрополь»?

— Степ, что ты злишься?

— А что ты несешь?!

— Ну придумай что-нибудь поумнее!

— Не могу, — сказал Степан устало. — Ничего я не могу придумать, ни умнее, ни глупее. Я вообще больше думать не могу.

— Кстати, может, это и не его тетрадь вовсе.

— Почему это?

— А потому что видишь, какие суммы тут указаны? А мы у него не то что денег, мы у него даже сберкнижки не нашли!

— Может, искали плохо? — предположил Степан и с тоской оглядел стены, как бы приготовляясь разобрать их по досочке. — Или убийца забрал?

— Типун тебе на язык, — рассердился Белов. — Какой еще убийца?

— Страшный, — ответил Степан коротко, — страшный и ужасный, как вся моя жизнь. Пошли, Эдик! Завтра придется все поиски сначала начать.

— Это еще зачем? — спросил Белов недовольно.

— Затем, что мы действительно не нашли ни сберкнижек, ни тайников, а деньги, судя по этой тетрадочке, к нему откуда-то поступали.

— Или от него куда-то поступали!

— Эдик, от него, если только мы оба имеем в виду одного и того же разнорабочего Муркина, никакие деньги никуда поступать не могли. Разве не ты в нашей конторе подписываешь ведомости на зарплату?!

— Ну и что? — спросил Белов запальчиво. — И из этого ты делаешь вывод, что его прикончили?

— Да, — сказал Степан неприятным голосом, — точно. Из этого я делаю вывод, что его прикончили.

Он повернул выключатель и вслед за Беловым шагнул из затхлого мрака вагончика прямо в теплые сиреневые апрельские сумерки, пахнущие клейкими листочками, свежей землей, молодым ветром.

Почему-то он заметил это только сейчас, как раз когда никаких посторонних красот замечать не стоило, а стоило напряженно размышлять над событиями, происходящими у него под носом. Ведь явно что-то происходило.

Или не явно?

Или не происходило?

Повинуясь чему-то странному, что вдруг пришло ему в голову, то ли где-то увиденному, то ли когда-то вычитанному, Степан сунул руку в темнеющую дверную щель, нащупал хлипкий дээспэшный стульчик, притулившийся справа от входа в вагончик, и наугад подтащил его к двери.

— Что ты там возишься, Степ? — спросил Белов, уткнувшись в Володькину тетрадку. — Ключ потерял?

— Палец прищемил, — ответил Степан и запер дверь.

Ловушка была так себе, не очень. Прямо скажем, и не ловушка вовсе, но ничего лучшего с ходу не придумалось.

Если кто-то полезет среди ночи в вагончик — непременно уронит стул, наделает шума, залает Веста, кто-нибудь прибежит, и взломщика застукают.

Если этот кто-то будет осторожен и умен, ничего не произойдет.

Отлично, ничего не скажешь. Главное, умно.

Чернов, конечно, никуда не уехал. Сидел в вагончике, задрав ноги на стол, и читал какую-то засаленную книженцию без обложки. Вид у него был мрачный.

— Ну что? — спросил он, пристраивая книженцию на живот. — Нашли клад?

— Клад не нашли, — сказал Степан. — Нашли манускрипт с загадочными письменами.

— Что? — переспросил Чернов. — Какой такой манускрипт?

Степан подозревал, что это детское простодушие — часть какой-то сложной игры, в которую Черный играл всю жизнь с непонятной для Степана целью. Степан был уверен в этом потому, что иногда Чернов переигрывал, комедия переливалась через край, и он начинал барахтаться, нащупывая привычное русло туповатого мужицкого простодушия.

Зачем?

В кого он всю жизнь играл? Кого изображал?

— На, посмотри. — В голосе Белова было чуть-чуть ревнивой досады, как будто он был уверен, что тетрадка так и останется их общей со Степаном тайной, в которую они больше никого не станут посвящать. — Это и есть манускрипт. Знаешь такое слово?

Чернов одним движением пролистал тетрадку и вопросительно посмотрел на Степана.

— И что это означает?

— Если б я знал, — кряхтя, сказал Степан. Портфель был задвинут глубоко под стол, и он пытался дотянуться до него, не вынимая себя из кресла, в которое сразу же плюхнулся.

— Даты, — себе под нос пробормотал Чернов, — цифры. Платежи какие-то. Суммы все время разные. Сто баксов. Восемьсот баксов. Пятьдесят. Семьдесят. Двести. Нет, миллионером он все-таки не был.

— Похоже, он во что-то играл, — заметил Белов как бы в размышлении. — В рулетку или что-то вроде этого.

— И все время выигрывал, что ли? — спросил Степан. Он добыл из-под стола портфель, засунул в него папку с бумагами и теперь думал, не сунуть ли туда же и телефон. В кармане он ему всегда мешал, но из портфеля его было дольше доставать.

— Почему? — удивился Белов.

— Там все суммы записаны одинаково, Эдик. Это означает, что он все время делал с ними что-то одно — или получал, или отдавал. Если бы и то и другое, он бы их по-разному записывал.

— Не факт, — сказал Белов быстро.

— Да на самом деле почти что факт, — подал голос Чернов. — Он бы плюсы-минусы ставил или разными чернилами рисовал.

— Это так в детективах пишут?

— Это и без детективов ясно.

— Конечно, как же может быть что-нибудь неясно! Ты у нас такой проницательный!

— Я не проницательный, я просто умею думать.

— Это тебе только так кажется, Вадик…

— Стоп, — приказал Степан негромко. — Ничья. Ноль — ноль. Все по домам.

— Паш, не надо нас разнимать как пацанов, — сказал Чернов злым голосом и одним движением поднялся из кресла. Книженция полетела на пол. — Я не твой сын, блин, и мне не семнадцать лет. Только я никому не позволю делать из меня идиота!

— Никто не делает из тебя идиота… — начал было Белов, но Чернов не дал ему договорить:

— Так что ты найди себе другой объект для развлечений, Эдик!.. Не доводи до греха!..

— До какого еще греха?.. — пробормотал Белов.

Топая по хлипкому полу с такой силой, что на Степановом столе повалилась подставка для ручек, Чернов прошагал к двери, рванул ее, чуть не сорвав с петель, и выскочил на улицу. Все время он бормотал себе под нос какие-то невнятные ругательства и угрозы. Хлопнула дверь машины, заревел мотор, и «лендкрузер», набирая скорость, вылетел с площадки.

— Обалдел мужик совсем, — сказал Белов как-то не слишком уверенно, — ну на что это похоже?

— А что ты к нему лезешь все время? И учишь, и учишь, и намекаешь, и усмехаешься многозначительно?! Что ты ведешь себя, как будто он в пятом классе, а ты в десятом?! — Степан повесил портфель на плечо и тоже прошагал к двери. — Ваши дрязги в ближайшие две недели я разнимать не собираюсь. Некогда мне! У меня труп на территории и отставание от графика опупенное! Женитесь, разводитесь, топитесь, море рядом! Делайте что хотите! — Как обычно, он гневался вполне натурально и где-то даже искренне, но все время помнил о тетрадочке, лежащей у него в портфеле, и о загадочных записях.

«Посмотрю еще, разок перед сном», — решил внутренний, скрытый от посторонних глаз Павел Степанов, а наружный закончил устало:

— Как вы мне надоели. Оба. И разбираться в ваших высоких отношениях я больше не буду, так и знайте!

Он кивнул сердитому Белову и побрел к своей машине.

На запах весеннего леса и поднимающуюся в светлом небе золотистую, как будто прозрачную луну он больше не обращал никакого внимания.

Было около десяти часов вечера.

К одиннадцати он приехал домой, ознакомился со списком преступлений, совершенных Иваном, выволок преступника из кровати, в которой он думал отсидеться, и долго орал, ненавидя себя и угождая Кларе Ильиничне. Насладившись свершившейся местью, Клара Ильинична отбыла домой, а Степан пошел к Ивану мириться. Иван лежал на своем месте бесформенным холмиком — накрывшись с головой, — и тут Степан отдернул одеяло, обнаружилось, что он уже не плачет и только бормочет что-то, строго глядя перед собой.

— Отдал бы ты меня маме, — сказал он горько, когда Степан силой заставил его сесть. В лицо отцу он не смотрел. — Я ведь тебе совсем не нужен. Мужчине с ребенком тяжело. Ребенок матери только нужен, а не отцу…

— С чего ты взял? — спросил Степан растерянно, но Иван только пожал плечами.

Впервые в жизни им не удалось помириться перед сном.

Иван так и уснул, натянув на голову одеяло и пытаясь хоть так спастись от несовершенства окружающего мира, а Степан спать не мог, пил чай из большой белой Ивановой кружки и думал.

Черт, неужели он и вправду совсем никудышный отец? За сегодняшний день об Иване он ни разу не вспомнил, а приехав ночью домой, первым делом наорал на него просто потому, что Клара Ильинична ожидала от него именно этого. Нет, его сын, конечно, совсем не ангел, и список преступлений был внушительным, но значит, ему совсем плохо со Степаном, если он попросил отдать его маме?

Леночке, которую он почти не помнил, которую вряд ли узнал бы, попадись она ему случайно на улице!

А может, действительно определить его в какую-нибудь спецшколу и забирать оттуда только на каникулы? И кто ему сказал, что ребенок нужен только матери и вовсе не нужен отцу? Убил бы идиота или идиотку, ей-богу!

Конечно, без Ивана было бы проще. Намного проще.

Жизнь была бы совсем простой и легкой без Ивана.

Степан зачем-то сунул кружку на книжную полку, вошел в слабо освещенную ночником Иванову спальню, наклонился над диваном и, вытаскивая аккуратно заправленную простыню, прижал к себе весь бесформенный узел, внутри которого был его сын. Его единственный сын Иван.

Иван спал и во сне сразу же обнял его за шею ручками-палочками.

— Я тебя так люблю, — сказал ему Степан.

Иван поудобнее пристроил голову и пробормотал, открыв на секунду бессмысленные блестящие глаза:

— И я тебя тоже сильно люблю, папочка.

После чего он освобождение и горячо засопел ему в ухо. Почему-то Степан отнес его на свой диван, положил к стенке — иногда они так спали, когда Иван был совсем маленьким, — а сам пристроился с краю.

Кое-как можно было продолжать жить.

Степан поправил колпачок стильной лампочки, чтобы свет не мешал Ивану, и, пошарив рукой, выудил из портфеля тетрадь злополучного Володьки Муркина.

«Я посмотрю совсем немножко, — сказал он себе. Он чувствовал себя виноватым в том, что даже ночью не забывал о делах. — Должен же я разобраться в том, что это такое. Хотя бы для того, чтобы представлять себе собственные дальнейшие действия».

К двум часам ночи он осторожно, как стеклянную, положил тетрадку и потер глаза, словно налившиеся свинцовой тяжестью.

Утром нужно будет все оценить заново. Ночь плохой советчик. И все-таки Степан был уверен, нет, почти уверен, что прав.

Разнорабочий Муркин по совместительству был мелким шантажистом. В тетрадочку он с дьявольской аккуратностью записывал инициалы клиентов и, возможно, заглавные буквы, обозначающие суть каждого дела. Клиентов было не слишком много, инициалы часто повторялись, из чего Степан сделал вывод, что Муркин присасывался к клиенту надолго. Очевидно, шантажировал он по мелочи, но с упорством летнего полевого овода. Было совершенно непонятно, где он брал информацию, за которую ему платили. Вряд ли он шантажировал работяг со стройки.

Последняя, самая крупная выплата — две тысячи долларов, — была назначена на шестнадцатое апреля, но привычный набор букв, завершающий каждую «сделку», отсутствовал Это означало, что сделка так и не была завершена.

Чернов нашел в котловане тело утром семнадцатого.

Степан задумчиво включал и выключал свет, рассеянно глядя в стену На стене появлялся и пропадал громадный портрет Ивана, сделанный в прошлом году в Турции.

Свет гас — и Иван исчезал.

Свет зажигался — и появлялась сияющая мордаха с кривоватыми передними зубами.

Муркина убил кто-то, кого он шантажировал. Только и всего.

* * *

Где-то что-то гудело, шумело и падало. От электрического напряжения дрожали провода и что-то словно бы звенело.

Кажется, вода.

Точно, вода. Много воды.

Целое горное озеро, голубое от близкого неба и холодное до ломоты в зубах. И чистое. Такое чистое, что в него боязно было входить, но зной уже плавился и звенел в воздухе, от него тяжелела голова и казалось, что если сейчас же не окунешься в спасительный холод, то непременно сгоришь, расплавишься под яростным, веселым, круглым и беспощадным солнцем.

Он начал входить в воду — она оказалась совсем не такой ледяной, а прохладной, струящейся, как китайский шелк, — поскользнулся, упал и сильно ударился головой.

Понимая, что теперь-то ему уж точно настал конец, он застонал и открыл глаза.

Весь мир был перевернут, и в нем не было никакого горного озера, и не висело над ним голубое небо, и не плавился и не звенел в воздухе плотный и горячий зной.

Он лежал очень неудобно, почти до пола свесившись с высокой крестьянской кровати. Голова упиралась в давно не мытые доски, а где были руки, он так и не смог определить.

Дрожащее пятно света, словно и впрямь отраженное от воды, гуляло по темной стене, в которую упирался мутный взгляд.

— Господи, Господи, — пробормотал он, пытаясь понять, есть ли у него голос. Что-то такое было, но вряд ли это можно было назвать голосом.

Нужно было сделать усилие и поднять себя хотя бы на кровать, но он забыл, что именно следует делать, чтобы заставить тело слушаться.

Это вчерашняя сука нагнала на него такого страху, что он не выдержал и впал в искушение. Сколько именно он выпил, вспомнить не мог, и что именно пил после того, как кончилась водка, тоже не знал.

Кряхтя от натуги и шамкая сухим, как осенний лист, ртом, перебирая руками по чему-то, что он определил как спинку стула, он вернул себя на кровать — зашумело в ушах, в глазах вместо зелени поплыла чернота, — и полежал немного тихонечко, дыша тяжело и коротко.

Во всем виновата та сука, которая специально явилась, чтобы его запугать. На ней были черные дьяволовы одежды, а лица у нее не было вовсе.

Господи, спаси и помилуй!..

По крайней мере он жив. Судя по тому, что в желудке оживала зеленая, холодная и бородавчатая тошнотная жаба, он все еще на грешной земле, а не в царствии небесном.

Попить бы. Попить бы воды из того горного озера. Чтобы от нее ломило затылок и зубы, чтобы она лилась себе потихоньку в желудок, утихомиривала его, ублажала, прогнала бы жабу… Он открыл глаза и повел ими, пытаясь разглядеть — может, на столе стоит чистый запотевший стакан, до краев полный холодной голубой водой, но — откуда?!

Не в силах вернуть скошенные глаза на место, он закрыл их.

Ему десять лет, и он просыпается и видит на стене, на светлых обоях, дрожащее пятно жидкого света, и знает, что впереди длинный, нескончаемо длинный летний день, полный всяких чудес, и слышит, как на кухне легко звенят чашки. Это мама готовит завтрак, осторожно, стараясь его не разбудить, и к завтраку непременно будет что-нибудь вкусное, такое, что он любит больше всего — теплая слоеная булка, или клубника, или золотистые блинчики с холодной сметаной. Он вскакивает, чувствуя босыми ногами тепло паркетного, нагретого солнцем пола, откидывает белоснежную пену занавески и выглядывает во двор — просто так, от счастья, а вовсе не потому, что ему надо посмотреть, — и мчится на кухню, и видит знакомую узкую спину, и аристократические завитки на шее, и тонкую руку со старинной кофейной мельницей, и с размаху прыгает, прижимается, чувствуя запах кофе, сирени, свежей булки, чистого белья, и это такое счастье, что совсем, совсем ничего уже не нужно, так хорошо то, что есть…

Ничего нет.

Нет громадной квартиры в самом центре южного города, древнего и прекрасного. Нет нагретого паркета и белоснежной тюлевой пены. Нет утренней любви к жизни и всему окружающему. Нет безудержного ощущения счастья.

И матери нет. И отца.

Они любили его. Кроме них, никто так и не успел полюбить его таким, каким он был… когда-то.

Ничего не осталось от той жизни. В новой были только тяжкие похмелья, мрачные стены убогой щелястой избы, муха, проворно перебиравшаяся по краю липкого стакана, бородавчатая жаба вместо желудка и ненависть к себе.

Лучше бы сдохнуть.

И еще та, вчерашняя. Ох как она говорила с ним, чувствуя свою власть!.. Ох как подбиралась к нему, дьяволица в черных одеждах!..

Как спастись?!

Он снова открыл глаза, зная, что забытье не вернется и ждать его спасительного прихода бессмысленно.

И та жизнь, в которой было так светло и безопасно, и где так вкусно пахло по утрам, и где все любили друг друга, тоже никогда не вернется.

Надо вставать. Эта мысль вызвала как бы пошевеливание и подрагивание холодной тошнотной жабы, в которую превратился его желудок. Надо вставать и выполнять то, что ему приказала дьяволица. Спрятаться негде. Нет отцовской спины, за которую всегда можно было забежать… Он кулаком вытер глаза и стал медленно приподниматься на сбитом на сторону голом матрасе.

Как это получилось, что он стал жить, как скотина?.. Нет, гораздо хуже любой скотины. У скотины есть теплый угол, который время от времени чистит заботливая хозяйка, и охапка сена, а у него и того нет.

Держась рукой за стену, он посидел немножко, тяжело и неровно дыша. Кажется, вчера он обещал Валентине Петровне, заведующей фермой, что сегодня с утра проверит автопоилку.

Или это он должен был сделать вчера?.. Впрочем, Петровна — душевная баба, понимающая и вообще… И до коров ей никакого дела нет — хоть работает поилка, хоть не работает, зря приставать не станет. Зато поет как! Душевная, короче.

Очень осторожно он встал и, с преувеличенной аккуратностью ставя грязные босые ноги, кое-как выбрался на крыльцо.

День начинался теплый и длинный, почти летний — странный в этом году апрель! На верхней ступеньке стояло ведро чистой и холодной воды, и солнце вовсю плескалось в ней, кувыркалось, выныривало, било в глаза! Он вдруг почувствовал, какой у него сухой и шершавый внутри рот. Стараясь не упасть, он опустился перед ведром на колени, как перед киотом, взялся двумя руками за края и стал пить.

Пил он долго, заставляя себя не спешить и боясь, что воды не хватит. Напившись, он взялся за сердце и неловко устроился рядом с ведром на верхней ступеньке крыльца — одной плашки не хватало, а остальные были так источены жучком, что из них сыпалась труха. Он посидел так некоторое время, рассматривая пальцы на ногах и ни о чем не думая. Он только радовался, что смог встать и что гнусная жаба внутри его пока ведет себя смирно.

Потом послышалось стрекотание слабосильного мотора где-то вверху улицы, и он долго дивился странному звуку, а когда наконец сообразил, что это, было уже поздно.

— Жив, что ли? — спросили из-за забора негромко и презрительно. — Ты вчера чего лакал? Керосин пополам с ацетоном?

Он хотел улыбнуться залихватской улыбкой и ответить что-нибудь значительное, умное, острое, но только слегка растянул резиновые, непослушные губы, которые совершенно отказывались произносить что-либо членораздельное.

— Хорош пьянствовать, Ленька! — посоветовали из-за забора. — Помрешь в одночасье, никто ведь и не вспомнит!

— Тебе-то что!.. — выговорил он с неимоверным усилием. — Ты едешь на своем драндулете, и поезжай, поезжай себе…

Однако неугомонный собеседник никуда не поехал, а, наоборот, заглушил мотор своего диковинного мини-трактора, купленного года два назад на строительной выставке в Москве, подошел к калитке, но открывать ее не стал, а просто обошел сбоку, поскольку от забора уцелела только калитка, которая всегда была надежно заперта.

— Я говорю, завязывай, Ленька! — повторил он, подойдя поближе. — Давно пора, не мальчик. Я сейчас мимо скотного двора ехал, так там даже Петровна орет, так ты ее достал. Ну чего ты?..

— Я тебя, Витася, в советчики не звал, — сказал он с достоинством. — Сам разберусь как-нибудь, без тебя.

— Ты же электрик, — не отставал Витася, — ты же все умеешь! Ты думаешь, я не пил?! Еще как пил! Однако ж бросил!

Витася был своего рода сафоновской достопримечательностью. Он был фермером.

Передовой он был. Сельский капиталист. Кузнец своего счастья.

Кулак и кровопийца. Мало их расстреляли во время коллективизации. Столько лет прошло, а они — глядь! — вылезли, все живы, здоровы.

Витася как пришел из армии, так в родном колхозе работал шаляй-валяй и все собирался в город умотать, благо до столицы со всеми ее соблазнами и красотами — сорок километров по хорошему шоссе. В колхозе все больным да нездоровым прикидывался, а дом свой двухэтажный вдвоем с папанькой, таким же недобитым кулаком, они содержали, как на картинке из журнала «Крестьянка». И резной он был, и шлифованный, из разных пород дерева, веселый, прочный, на улицу смотрел пятью окнами, кружевными рамами и сиренью за ровным забором.

На двор к себе кулаки кого попало не пускали, барахло свое ревниво стерегли, лясы ни с кем не точили, огород сажали по науке, а не по приметам, картошку на семена какую-то невиданную возили, зато и собирали — по ведру с куста. Витасина мать и на огороде-то не слишком убивалась, а росло у нее все как заговоренное.

Витася и впрямь поначалу чудил маленько — песни играл, водку пил, каждый вечер в клубе или на станции слонялся, честных людей пугал. Жена от него в город сбежала, двух лет с ним не прожила. Тут уж он вовсю чудить стал. Кто его вразумил, так и не узнали, только за ум Витася как-то в один день взялся. Песни играть перестал, кудри наголо остриг, мотоцикл продал, и на двоих с отцом они купили редкую и дефицитную в те времена «Ниву». На ней возили картошку, навоз, огурцы в город на продажу, а когда социализму конец пришел, в фермеры заделались.

Их и так никто не любил, когда они еще как все были, а тут просто возненавидели, особенно потому, что дела у них как-то сразу хорошо пошли.

Они не ходили к Белому дому требовать кредитов, и программа «Время» не снимала про них сюжетов. Они вкалывали от зари до зари, без праздников и выходных и зимой и летом Витася, судя по всему, довольно удачно решил вопрос со сбытом, а техникой помог председатель Василий Лукич, которого они успешно и регулярно ублажали: и денежки подносили, и картошечку на зиму сгружали прямиком в председательские подвалы, и капусту — «дыня, дыня, а не капуста!» — делилась с бабами председателева жена, — и чего душе угодно. Через два года своего фермерства, вдобавок к уже имевшейся земле, они взяли в аренду дальнее поле, как называли в Сафоново самый край колхозной земли, вплотную прилегавший к речушке, и начали строить для Витаси отдельный дом, краше родительского. Дом этот, ясное дело, моментально сожгли, только Витася к участковому не ломанулся и в суд подавать не стал. Все по-своему сделал, на то он и кулак.

Взял Витася ружьецо охотничье, из которого еще Витасин дед зайцев в Мещере стрелял, и пошел по дворам ходить, а сзади папанька на «Ниве» ехал, а с ним два работника, на лето нанятые. Что во дворах происходило, про то никто никому не рассказывал, только Серега Опилкин, первейший Витасин кореш, после Витасиного визита неделю в постели лежал и, по слухам, вовсе попусту языком чесал. Боялись, что идиотом останется, однако ничего, очухался.

Витася, назло врагам, новый дом заложил и близко к нему никого не подпускал. Когда дом подрос, Витася в Москву смотался и вернулся оттуда с женой, которая от него тогда сбежала. Жена больше не сбегала, а, наоборот, родила двух горластых пацанят, которыми Витася страшно гордился, и развела возле нового дома невиданной красоты цветник с розами, английским газоном, какими-то камнями в середине, которые назывались почему-то альпийской горкой, а разомлевший от такого счастья Витася до того дошел, что соорудил посреди газона фонтан! Для горластых пацанят наняли няньку — это в деревне-то! — бывшую детсадовскую воспитательницу, оставшуюся после капитализации не у дел, а сами продолжали вкалывать.

Старую «Ниву» давно продали, вместо нее купили новую, пятидверную, да еще «газик» для папаньки, да еще какую-то легкомысленную иностранную машину для Витасиной жены, чтобы она в город ездила. Со смеху можно умереть, баба за рулем! По Сафонову Витася разъезжал, как сегодня с утра, на тракторе, ибо угодья его теперь дальним полем не ограничивались, и работало на него не двое приезжих, а десяток своих, сафоновских.

— Я тебе вот что хотел сказать, Леонид. — Витася попробовал было присесть на верхнюю ступеньку, но раздумал, только облокотился о хлипкие перильца здоровенной загорелой ручищей, сияющей диковинным обручальным кольцом. Теперь приходилось откидывать голову назад, чтобы посмотреть в Витасину физиономию. — Ты брось эти штуки возле стройки. Я тебя пока по-хорошему прошу, брось.

Сердце у него замерло, жаба зашевелилась в желудке, и по спине потек пот.

Почему он говорит про стройку? Что он может знать?!

Сколько он успел узнать?! От кого?!!

Что теперь делать?! Дьяволица же предупредила его, чтобы не смел ни с кем говорить об этом, но Витася откуда-то узнал! Откуда?! Боже милостивый, что же теперь делать? Что?!

Что?!!

— Ты чего? — спросил рядом удивленный Витася. — Тебе что, плохо, что ли, Ленька?

— Что ты там говоришь, — прохрипел он, — про стройку…

— А про стройку я то говорю, — продолжил Витася, с интересом глядя ему в лицо и как бы прикидывая, не хватит ли собеседника немедленно кондрашка, — что отстал бы ты от них, Ленька. Нам этот торговый центр во как нужен! Я уже кое-какие справки навел. Если все нормально будет, они у нас все будут брать — и огурцы, и картошку, и сметану, и все… А я еще на следующий год хочу цех пустить консервный, чтобы, значит, ягоды и грибы закрывать, так что мне этот торговый центр очень кстати пришелся. Ты отстань от него, Ленька. И баб оттуда уводи. И так уже слухи какие-то ползают по всей деревне…

— Не слухи ползают, — выдавил он, — а сатана на нас идет. Слыхал, у них уж люди мрут. А все потому, что осквернили землю. Богом для храма предназначенную, выпустили сатану на волю, вот теперь только он и начнет куражиться да себя показывать. — Эта песня была давно и хорошо знакома, поэтому пелась складно. Губы привычно выводили ее сами по себе, а в голове гудел набат. «Спасайся, беги, может быть, ты еще успеешь!»

Успеешь… Успеешь…

— А сатана-то, он не дремлет, он сразу, как видит, кто пошатнулся, слабину дал, против Бога пошел…

— Больше ему делать нечего, только в Сафоново околачиваться, — сказал Витася презрительно, — да людям работать мешать!

— Кому? — не поняв, спросил Леонид.

— Да сатане твоему!

— Свят, свят… — забормотал он по привычке.

— Что ты передо мной-то комедию ломаешь? Так я ведь не баба Вера Симакова, на меня страху нагонять не надо. Ты приди в себя и посмотри — где стройка, а где храм нынче стоит!

— Так то нынче!

— А его туда предки поставили, а они понабожней тебя были! Короче, надоел ты мне со своими демонстрациями, Ленька! Я сам против баб и дедов не попру, они только-только перестали на нас глаза пялить, а тебя, считай, я предупредил. Что хочешь делай, только больше никаких демонстраций и писем губернатору. А то он еще с разгону запретить вздумает, хлопот тогда не оберемся… Понял ты меня, нет?

Он снял с заросшей светловолосой головы стильную кепку «Рибок» и постучал ею о колено.

— И пить бросай, Ленька! Бросишь пить, возьму на работу в гараж. А цех откроем, работы будет хоть отбавляй. Смотри, в каком свинстве ты живешь!.. Это, блин, не жизнь, а хрен знает что!.. Ладно, поехал я. Уже десятый час, полдня прошло…

Витася нахлобучил кепку, дружески пихнул Леонида в плечо, отчего тот едва на завалился в ведро с водой, и зашагал к своему мини-трактору.

Леонид Гаврилин с ненавистью смотрел ему вслед.

«Куркуль проклятый. Все у него просто, море ему по колено. Как он сказал, так и будет, подумаешь, хозяин жизни!.. Торговый центр ему охота! Все денег ему мало, еще не все заграбастал! Пронюхал, что будут еще где-то деньги раздавать, вот и суетится теперь, вот и мечется, вот и ко мне пожаловал, мешаю я ему, видишь ли!..»

На миг он испытал острое чувство превосходства, которое, наверное, испытывает комар, жалящий быка, — а ну как я тебя еще с этой стороны, повертись, поскачи, попробуй меня согнать!..

Но чувство это было мимолетным и надолго не задержалось. Пришедшее ему на смену было сложнее.

Теперь Леонид Гаврилин злился на несправедливость жизни.

Как смеет этот деревенский мужик, у которого за плечами восемь классов сафоновской школы и служба в пехоте, так с ним разговаривать?! Он вообще не должен сметь с ним разговаривать!

Если бы не идиоты, которым вместо княжеской захотелось царской власти, Леонид Гаврилин жил бы в Узбекистане и всякая мразь вроде Витаси не смела бы даже посмотреть в его сторону!

Он был сыном секретаря горкома — это вам не деревенский фермер на тракторе! Это сила, власть необыкновенная, почет, уважение и раболепие, особенно в Средней Азии.

Его отца и его самого весь город, до самого последнего чистильщика сапог, знал в лицо. Кланялись непрерывно и подобострастно. Завидев черную «Волгу» с известными номерами, гаишники вытягивались по стойке «смирно» и отдавали честь, а светофор, как будто по волшебству, сам собой переключался на зеленый! А как встречали в аулах, в пионерлагерях, в санаториях!

И все это ушло, и ничего этого не стало, и отец умер от того, что вся жизнь, которой он жил, в один день кончилась и надо было начинать жить какой-то другой, а он не знал, какой именно.

Квартиру отобрали, почет и уважение, подобострастное заглядывание в глаза и желание угодить тоже куда-то подевались, и настало время, о котором Леонид Гаврилин вспоминать не желал. Следом за отцом умерла и мама, и он остался совсем один. Он не был готов к тому, что придется со всем справляться в одиночку.

На самом деле он ни к чему не был готов.

В двадцать два года он чувствовал себя господином, покорителем вселенной, обладателем бессрочного пропуска в рай и не знал, что есть какая-то другая жизнь.

Какая такая другая жизнь? Что за другая жизнь?

Пусть простолюдины и живут какой-то другой жизнью, а мы живем так, как хотим.

«У них нет хлеба, поэтому они так шумят, ваше величество!» — «Нет хлеба? Пусть в таком случае едят пирожные!»

Тогда, читая этот исторический анекдот про Анну Австрийскую или еще какую-то Анну, он веселился, но королеве даже сочувствовал — откуда она могла знать про то, что простолюдинам, как обычно, чего-то не хватает?

Им вечно ничего не хватает. Их много, они бедные, живут плохо — что про них думать!.. Гораздо лучше сесть в шикарные новенькие «Жигули», которые отец подарил на двадцатилетие, прошвырнуться с девчонками в горы, к шашлычнику Юсупу, до краев налиться молодым вином, до отвала наесться ароматным бараньим мясом, а потом гнать по витой опасной дороге, пугая смирных простолюдинов на их пыльных, усталых рабочих машинках!..

Ничего и никого теперь нет. И Леонида Гаврилина нет. А вот шашлычник Юсуп наверняка процветает.

Что же делать? Что же теперь ему делать? Знает Витася или не знает, и если знает, то сколько? Не он ли, Господи, спаси и помилуй, прислал ту, в черных одеждах и без лица?..

Жаба тяжело плюхнулась в желудке, и тошнота покатилась вверх шерстяным клубком, грозя сейчас же выкатиться наружу.

Он вспомнил сумерки и как вечерним светом налился дверной проем, и из этого неровного света как будто выткалась она. Дьяволица.

Она уже приходила. Давно. Но он все тогда сделал, как она приказывала, и она больше не наведывалась. Он уж и подзабывать стал, успокоился как-то даже. А теперь вот снова, только требования у нее возросли.

Ну как, как он выполнит то, что она велела?! Ведь пропадет совсем!

А тут еще Витася вмешался, будь он неладен, и неизвестно, что у него по-настоящему на уме Он не прост, этот сельский капиталист, и смотрел он как-то особенно, как будто хотел чего высмотреть, и говорил странно — не до конца…

Он заскулил и ладонями закрыл давно не мытое и как будто чужое на ощупь лицо. Щеки были колкие и горячие. Он знал, что пропал, пропал, и спасенья нет, и никто не спрячет его, не укроет, не покормит блинчиками с вареньем…

— Ленька!

Он вздрогнул и повел ошалелыми глазами — ему показалось, что завизжала накрепко запертая калитка, торчащая посреди участка.

— Ленька, твою мать! Что ж ты сидишь, твою мать! Я тебе какого хрена пятый раз про эти …ные поилки говорю?! Меня с утра председатель вызывал, а ты все сидишь!.

И опять мат, мат, в разных сплетениях и вариантах.

Это Петровна пришла напомнить ему о работе.

— Сейчас иду, Петровна, — заискивающе проскулил он, соображая, осталось ли чем опохмелиться. — Сейчас, сейчас иду. Пять минут…

Ему нужно было не только чинить эти растреклятые поилки.

Ему нужно было собирать народ и натравливать его на ненавистную стройку.

Так приказала ему дьяволица, и он не смел ослушаться.

* * *

Степану казалось, что, запертая в его сейфе, лежит бомба замедленного действия. Только никакие саперы обезвредить ее не могут.

Белов, посмотрев тетрадку свежим взглядом, сказал:

— Все возможно, Степа. Только ты все равно сейчас ничего ни у кого не выяснишь, да и выяснять нечего.

Степану показалось, что к потрясающему воображение выводу о том, что Володька шантажировал кого-то из своих, он отнесся довольно равнодушно.

И вообще все происшествие как-то немого отодвинулось, стало менее значительным. Завозили плиты, потом трубы, потом бетон, потом началась какая-то неразбериха с техническими характеристиками, потом «поплыли» сваи, которые месяц назад поставили «на века». Степан метался между Большой Дмитровкой, Сафоновом и Профсоюзной, где неожиданно начал чудить заказчик, отказываясь принимать совсем готовое здание, и нужно было умолять, убеждать, уговаривать, настаивать, ссылаться на такие-то и такие-то пункты договора, выпрашивать платежки, скулить.

В общем, плодотворно работать.

Чернов был мрачен. Что-то его сильно угнетало, но Степану недосуг было заниматься черновским морально-нравственным состоянием. Чернов все порывался что-то Степану сказать, и в среду вечером они даже договорились, что останутся после работы, чтобы все обсудить, но как раз в среду вечером Степан спешно уехал в префектуру, где справляли день рождения префекта, о котором он чуть было не забыл, и если б забыл, это было бы настоящей катастрофой.

Так они и не поговорили, и Чернов больше на разговор не напрашивался.

— По-моему, мы ситуацию недооцениваем, — сказал он грустно утром в четверг, — вот помяни мое слово, что-нибудь еще стрясется.

— Пошел к черту!.. — буркнул Степан. — Пророк нашелся.

— Вы о чем? — спросила пролетавшая мимо с какими-то бумагами Саша Волошина. — Степ, ты не забудь, вечером приезжают немцы из «Дюпона». Я велела в переговорной цветы поставить.

— И без цветов не заболеют, — сказал Степан недовольно.

«Дюпон» торопил его с принятием решения, потому что «Строительные технологии» были выгодным партнером даже для такого гиганта, как «Дюпон». Компания не слишком новая, но и не так чтобы старая, достаточно успешно или, как говорится в официальных отчетах, «планомерно» развивающаяся. У Степана были собственные поставщики, не такие крупные и известные, как «Дюпон», но все же давние и проверенные временем, и он до сих пор окончательно не понял, чего ради он должен их менять.

Если «токмо престижа для», так спасибо, нам не надо, мы за престижем не гонимся.

— Убрать цветы? — с сомнением переспросила Саша.

— Да не надо ничего убирать, Саш, — сказал Чернов, странно морщась, — просто он не в настроениях.

— Если ты в настроениях, — проговорил Степан с нажимом, — тогда прими за меня решение, куда, к черту, мне присобачить этот «Дюпон».

— Да мы ж еще месяц назад решили, что до осени ничего и никуда собачить не будем!..

— Ну так пойди и расскажи это немцам! Расскажи, а потом можете вместе до посинения цветы в переговорной нюхать!

— Вадим, — торопливо проговорила Саша, — я у тебя хотела спросить по поводу договоров, которые Эдик должен подписать…

Чернов мрачно усмехнулся — разгадал ее маневр. Он вообще всегда видел ее насквозь, по крайней мере ей так казалось.

— Саш, все в порядке, спасать меня не надо. Я ситуацию контролирую. — Тем не менее на Сашу он старался не смотреть и глаза отводил слишком явно, и опять где-то между желудком и горлом у нее шевельнулся привычный, унизительный страх.

О чем он догадывается? Что он тогда сумел увидеть? Он нашел тело, он первым приехал тем утром на место происшествия, и он явно знал что-то такое, чего не знали остальные.

Это Саша чувствовала так определенно, как будто Чернов сказал ей об этом.

Из-за этого она в последнее время даже стала избегать его и старалась лишний раз не попадаться ему на глаза, чего никогда не делала за все время своей работы в «Строительных технологиях».

— Кстати, что там с договорами, которые Белов должен подписывать? — спросил Степан. — Или ты просто так выступала? Ради черновских прекрасных глаз?

Саша улыбнулась.

В ее улыбке не было зазывного кокетства, сознания женской силы и желания власти — одно только дружелюбие и искреннее расположение.

Или так казалось? По крайней мере Степан совсем ее не боялся. Ну вот ни капельки!

Нет, все-таки нужно на ней жениться. И Иван бы с ней поладил. Она стала бы ходить к нему в школу, и все проблемы решились бы сами собой, и в отпуск они бы все вместе поехали. Интересно, понравилось бы ей в Озерах?

— Все, ребят, я поехал, — сказал Степан, внезапно развеселившись, — к «Дюпону» вернусь. Саш, разберись с бухгалтерией, у них три новых компьютера, и все непрерывно «виснут».

— Ты подозреваешь диверсию? — Саша пристроила свои бумаги на край стола. Про бухгалтерию она помнила и знала, что Степан знает, что она помнит, и говорит просто так, по начальничьей привычке. — Может, кофе выпьешь?

— Кофе мне некогда пить. И подозреваю я, как обычно, не диверсию, а некомпетентность. Черный, из Нижнего звонили?

В мае в Нижнем Новгороде открывалась большая строительная выставка, в которой компания традиционно принимала участие. Как правило, выставками занимался Белов, но в Нижнем у Чернова были собственные, давно наработанные связи.

— Отдел маркетинга что-то чудит, — скучным голосом сказал Чернов вместо ответа. Отдел маркетинга подчинялся Белову. — Не пойму я, готовы они к выставке или не готовы…

— Ну так пойди и разберись, — предложил Степан.

— Там Белов главный!

— А по выставке ты главный! Все, пока. Вы мне надоели.

Чернов и Саша некоторое время смотрели ему вслед, а потом Саша предложила неуверенно:

— Кофе сварить?

Не глядя на нее, Чернов отрицательно покачал головой.

Ему было в ее присутствии неловко.

Она собрала со стола свои бумаги и пошла к двери, но задержалась.

— Вадим, я не пойму, ты что, на меня сердишься?

— С чего ты взяла? — спросил он грубо. — И не думаю даже.

Она помолчала.

— Я знаю вас как облупленных, — сказала она наконец, — всех троих. И я уверена, что ты за что-то на меня сердишься.

— Не выдумывай, — буркнул Чернов и зачем-то взялся за телефон. Звонить ему было некуда, но в этот момент он желал только одного — чтобы Саша от него отстала. Она и отстала.

Постояла еще секунду в дверях и вышла. В коридоре мелькнули ее прямая спина и платиновые волосы.

Чернов стиснул кулак так, что из вчерашней ссадины просочилась сукровица.

Что за напасти? Что за подозрения? Он отдал бы все на свете, только бы избавиться от этих подозрений, не важно, обоснованные они или нет.

Вот до чего ты дошел.

Ему обязательно нужно было посмотреть еще раз Володькину тетрадку. Ему это было просто необходимо.

Не посмотрев ее, он не мог принять решения, а от этого решения — Чернов был в этом совершенно уверен — зависело теперь все.

И он не мог ее посмотреть!

Не мог этого сделать, не вызывая подозрений. Всякие безумные мысли приходили ему в голову, например, залезть в офис ночью, охрану усыпить, видеокамеры переломать, а тетрадь уничтожить. Или уехать на Сахалин и записаться там в рыболовецкую флотилию. Или нанять взломщиков, чтобы они выкрали эту злосчастную тетрадь.

Угораздило же Степана ее найти!..

Он слизнул с костяшки пальца прозрачную каплю и, беспощадно сдирая треснувшую кожицу, сунул руку в плотный джинсовый карман.

Мать твою, как все хреново! Он даже не ожидал, что все может обернуться так хреново!..

Он должен принять решение, от которого зависит не только его жизнь. И он не знает — ну совсем не знает! — каким должно быть это решение!

И Сашка в последнее время его избегает. Даже такое толстокожее и бесчувственное бревно, как он, это заметил.

Чернов зачем-то обошел огромный кабинет по периметру и сел за Степанов стол. Кабинет был создан специально нанятым дизайнером в лучших традициях продвинутых американских корпораций — один на всех. На столе у Степана была всегдашняя свалка из нужных и ненужных бумаг, горы канцелярской муры, которую Степан обожал, нелепая металлическая фигурка рабочего в каске и с мастерком, сделанная в ультрамодном стиле «техно», и фотография Ивана.

Черт побери эту проклятую жизнь, а у него даже ребенка нет!

Нет и не будет.

Степан, несмотря ни на что, — счастливый человек. Просто иногда он этого не понимает.

Зазвонил телефон. Чернов вздрогнул, как будто к шее приложили оголенный провод.

Все правильно. Так и должно быть. Теперь он будет вздрагивать от каждого телефонного звонка. Замирая от тревоги, он прислушался. Трубку взяла секретарша, хотя это была личная Степанова линия. Очевидно, он переключил ее на секретаршу, когда уезжал. Некоторое время совсем ничего не было слышно, а потом зеленая лампочка на аппарате погасла — трубку положили.

Ничего, все в порядке, на этот раз обошлось.

— Вадим Алексеевич, — вдруг сказал селектор голосом секретарши, — Павлу Андреевичу звонили из школы, просили перезвонить, а мобильный у него не отвечает. Что мне делать?

— Ничего не делать, — сердито сказал Чернов. Секретарша своей прозой жизни отвлекла его от печальных и высоких мыслей. — Все равно мы с вами его не догоним, даже если немедленно побежим. Поэтому делать нам нечего. Будем ждать, когда мобильный заработает. Но вы время от времени ему позванивайте. Вдруг что-то срочное…

Только он положил трубку, как позвонила жена и грустным голосом сообщила, что у мамы опять был сердечный приступ.

У мамы регулярно случался «сердечный приступ» на почве просмотра очередного сериала. Несколько лет назад, когда сериалы только входили в моду, Чернов ловил себя на гнусном желании своими руками задушить кого-нибудь из создателей этого бессмертного жанра.

А потом ничего. Потом он привык.

Он вообще ко всему привык. Человек быстро ко всему привыкает.

— Я у мамы, — говорила в трубке жена, — и ты приезжай сюда. Только тебе нужно будет заехать в аптеку.

— Да, — сказал Чернов, — конечно.

И покорно, как приговоренный к пожизненным каторжным работам, записал, что именно купить в аптеке.

Десять лет назад он женился на неземном создании. У создания была страсть к романтическим нарядам, оно обожало сентиментальные истории, было слабым, болезненным, вечно подверженным простудам, избегающим сквозняков и требующим постоянного присмотра.

Как он на все это купился? Все-таки ему было… сколько?.. да, двадцать восемь лет, не восемнадцать.

Первым делом создание испортило его собственные отношения с его собственными родителями, и сделало это на редкость ловко. Как-то совершенно незаметно он перестал бывать у отца с матерью так часто, как раньше, потом стал бывать редко, а потом вообще перешел на общение посредством телефона. Для чего это было проделано, никто так и не понял, потому что родители у него были добрые и смирные, сыновей и невесток обожали, слова поперек не говорили и только все ждали внуков.

После успешного завершения операции «Родители» создание в два счета ликвидировало всех его друзей. Они отвлекали супруга от выполнения супружеских обязанностей, которые, помимо всего прочего, должны были состоять в постоянном созерцании, восхищении, трепете и пребывании в непосредственной близости от неземного создания.

Оно ликвидировало бы и Белова со Степановым, но это было невозможно — гадкий супруг встал на дыбы, и, как оказалось, к лучшему, потому что впоследствии эта дружба стала приносить доход. Степанов открыл «Строительные технологии» и позвал Чернова в замы. Однако принимать в доме такого развратника. как Белов, и такого хама, как Степанов, создание наотрез отказалось Было много слез, искреннего горя, примирений и всяких прочих манипуляций, включая лежание на диване лицом к стене в течение трех дней, и Чернов сдался.

«Черт с тобой, я не буду звать их домой. Только не надо больше рыдать, я тебя умоляю».

Поначалу он еще ничего не понимал и, как большинство мужчин, делал из всего происходящего совершенно нелепые выводы. Например, что это такая сильная любовь.

Ну просто любовь такая. Безудержная. Пылкая. Настоящая.

«Она ревнует меня ко всем подряд. Дурочка. Никто мне не нужен, кроме нее. Она слабая, беспомощная, кто ее защитит, спасет, укроет от жизни, если не я?» Ну и так далее.

Сейчас ему было стыдно об этом вспоминать.

Он делал все, что она хотела. Не потому, что был тряпкой, а потому, что чувство долга перевешивало все остальное.

Или все-таки потому, что был тряпкой?

Она не любила, когда при ней пьют пиво, даже от запаха ее тошнило, и он перестал пить пиво. Она не ела жареное мясо, потому что в нем был холестерин — или как его там? — и он перешел на овсянку. Майонез разъедал желудок. От шашлыка делался запор. В коньяке был мышьяк. В воде — тяжелые металлы. Жена Белова была идиоткой. Жена Степанова — проституткой. Степановский мальчик был категорически не правильно воспитан. В отрыве от природы и вообще.

О собственном ребенке не могло быть и речи.

«Ты что, хочешь меня убить? И мама будет волноваться, а ей нельзя!..»

Чернов отчасти подозревал, что всем этим цирковым фокусам жену обучала нежная мать, которая замужем никогда не была, но абсолютно точно знала, как именно следует обращаться с мужчинами, чтобы они не выходили из-под контроля.

Два раза в месяц жена непременно болела — будь то зима или лето. Во время болезни она требовала особенно тщательного ухода и повышенного внимания. Он ухаживал и уделял повышенное внимание.

В гости теперь приходили только ее подруги и их мужья, которых Чернов знать не знал и не умел с ними общаться. Он был буржуй, а они — чистые души, презиравшие людей коммерческого склада. Во время приемов за женой тоже следовало ухаживать, да не просто так, а в соответствии с ее представлениями о светской жизни. Чернов так и не научился выполнять этот номер на «отлично», все где-то промахивался и ошибался.

На курортах почему-то следовало искать романтического уединения, которого он не желал, но искал по долгу службы.

На яхте ее укачивало. От арбуза у нее случалось расстройство желудка, и два дня нужно было сидеть в номере, держа ее слабую холодную руку. В бар они спускались только вдвоем и пили только томатный сок. Где-то дня через два после избавления от расстройства желудка она непременно обдирала о камни нежную ступню и больше не могла купаться. И они переставали купаться.

Она никогда и нигде не работала, но время от времени записывалась на какие-нибудь курсы, например, под названием «Язык и цивилизация». На время посещения курсов она превращалась в бизнес-леди, что означало отсутствие еды и чистых рубашек. Курсы заканчивались, она сворачивалась в клубочек в уголке дивана и смотрела «Унесенных ветром». Этих «унесенных» Чернов ненавидел.

За мамашей тоже следовало ухаживать, подносить лекарства, хотя, как писали в каком-то романе, «может, он и был нездоров, но никто не помнил, чтобы хоть раз он был болен».

Дочь она называла «мое сокровище», а при виде несовершенства зятя только вздыхала смиренным вздохом богородицы.

Он разлюбил жену очень быстро, года через три, наверное. Он не только разлюбил ее, но и все про нее понял. Понял, оценил, взвесил — и остался. Разводиться было лень и некогда — тогда как раз началась самая работа, «Строительные технологии» только родились, и компания, как грудной ребенок, забирала все силы. Да и не знал он тогда, зачем ему разводиться.

Потом появилась Саша Волошина, и Чернов совсем приуныл.

Но думать об этом было никак нельзя и даже опасно.

Для начала он должен найти выход из положения и удержать себя в рамках пионерских романтических отношений с Сашей.

У Вадима Чернова была железная воля, и он был уверен, что в этих рамках он себя удержит. Или… почти уверен.

С выходом было сложнее. Пока никакого просвета в черном тоннеле он не видел и даже не представлял себе, в какую сторону нужно двигаться, чтобы выбраться из него.

Когда к пяти часам вернулся Степан, Чернов по-прежнему сидел за его столом, закинув за голову большие загорелые руки.

— Ты чего? — спросил Степан, отдуваясь. На улице было жарко, а кондиционер в машине не работал с прошлого лета.

— Ничего, — пожал плечами Чернов, посидел еще секунду, поднялся и вышел. Через пять минут он устроил жуткий скандал в отделе маркетинга, который к выставке в Нижнем оказался совсем не готов, по крайней мере по черновским понятиям о готовности. Скандал бушевал довольно долго и стал затихать, только когда до приезда немцев оставалось минут десять.

Немцы прибыли вовремя и отняли у руководства «Строительных технологий» вдвое больше времени, чем руководство рассчитывало. Они отбыли только в девятом часу, очень довольные — или делающие такой вид. Чернову к тому времени уже раз шесть позвонила супруга, ожидающая немедленной доставки гуманитарной помощи и медикаментов. На седьмом звонке Чернов мобильный выключил и сразу после совещания уехал.

За Черновым понуро потянулся отдел маркетинга, не посмевший убраться домой до отъезда самодура-начальника. Остались только компьютерщики, которые по свойственной всем компьютерщикам привычке предпочитали работать по ночам.

И Степан собрался домой, с тоской думая об обязательном антрекоте на ужин и о таком же обязательном, как антрекот, скандале с сыном.

Он проверил кондиционеры, похлопал себя по карманам, удостоверясь, что телефон с ним, пыхтя, выудил из-под стола портфель, погасил свет и захлопнул дверь. В офисе было по-вечернему просторно и тихо, как в библиотеке, и по-библиотечному же светились синие люминесцентные лампы над кадками с диковинными растениями. Эти растения в кадках, как и зеленый ковролин, и плотные зеленые жалюзи, были Сашкиной затеей и потому очень нравились Степану.

Он свернул было к лифту, но увидел распахнутую дверь в ее комнату и решил узнать, почему она до сих пор не ушла.

Он был уже на пороге, оставалось сделать только один шаг и зарычать — его очень веселила мысль о том, как он сейчас ее напугает.

Непонятно, что остановило его. Толи какое-то предчувствие, то ли инстинкт, заставивший его замереть за секунду до того, как она произнесла больным, замученным, чужим голосом:

— Господи Боже мой…

Степан застыл, как в детской игре, не успев опустить ногу.

Он даже не понял в первую секунду, что слышит ее, Сашин, голос, так он был ужасен. Степан еще ничего не понял, но уже знал — что-то случилось.

Ничего нельзя изменить — что-то случилось.

— Хорошо, — сказала она совсем рядом, — я согласна. Да, да! Никто не знает. Я согласна на все.

И еще спустя секунду, почти шепотом:

— Господи, я была уверена, что все кончилось…

Щелчок — она положила трубку. И заскулила, тихо и жалобно, как побитый щенок.

«Нужно уходить. Сейчас она почувствует мое присутствие, и мне придется сознаться в том, что я все слышал, а ей придется что-то мне объяснять».

От этой мысли у него взмок висок.

«Я не хочу слушать. Не стану слушать ее ложь. Она непременно мне солжет, и это будет конец всему. Всему. Я не желаю знать, что она скрывает. Черт побери, я хочу, чтобы эта женщина осталась в моей жизни. Мне нужно, чтобы она осталась. Просто необходимо!»

Он сделал шаг назад. Мягкий ковролин — Сашина затея! — заглушал шаги. В коридоре было по-прежнему пусто.

— Кто там? — словно очнувшись, вдруг спросила она совсем рядом. — Здесь кто-то есть?

До лифта было два шага, до лестницы — один.

Тяжело дыша и обливаясь потом, он выскочил на лестницу, взбежал на один пролет и замер, как преступник, которого чуть было не поймали на месте преступления.

По мягкому ковролину прошелестели шаги, она пробежала мимо лестничной клетки, и каблучки зацокали по плитам лифтового холла. Степан на лестнице перевел дыхание и прислушался.

Каблучки вернулись на ковролин, удалились, вновь приблизились и снова зацокали — Саша выскочила на лестницу.

Он видел внизу, в проеме, между полированными лестничными перилами, платиновые волосы и чувствовал, как оттуда веет чудовищным страхом, как могильным духом из склепа. Она потопталась на площадке, заглянула вниз, что-то пробормотала и изменившейся старушечьей походкой побрела к своей комнате.

Из осторожности — а может, из трусости — Степан постоял еще минуты две, потом пошел, но почему-то не вниз, а вверх, дошел до пятого этажа и оттуда вызвал лифт. В голове у него гудело.

Саша? Саша?!

Лучшая из всех известных ему женщин. Единственная, кто не пугал и не мучил его.

Он сел в машину, запустил двигатель и отъехал за угол.

Толстые пальцы сами по себе барабанили по рулю, и он вдруг удивился, что у него такие толстые пальцы.

Леночка звала его жирной свиньей. Он и есть жирная свинья. Жирная трусливая свинья Он решительно достал телефон и набрал номер.

— Черный, — сказал он, когда ответили, — ты только меня не перебивай. Я тебе сейчас… расскажу.

Он рассказал все, что видел и слышал, и приказал Чернову думать. После этого ему стало еще хуже, чем было.

«Сейчас я приеду домой, обниму Ивана, подышу ему в макушку, и все будет хорошо. Все будет хорошо. И на все остальное мне наплевать, мать вашу! Наплевать…»

* * *

Едва открыв дверь в квартиру, он понял: что-то случилось.

С ключами в руках он замер, как насторожившаяся собака, которая верхним чутьем пытается уловить, что не правильно в окружающем ее привычном мире.

Первое, что было совершенно не правильно, — это то, что где-то хохотал Иван. Не рыдал. Не орал. Не бился в истерике, а хохотал.

Второе — не работал телевизор. Степан не слышал ни сокрушительной стрельбы, ни политических новостей, ни воплей восторженных зрителей.

И еще чем-то пахло. Чем-то таким, отчего у него вдруг стало пусто и гулко в животе и показалось, что он немедленно умрет, если не съест этого… что так пахнет.

Забыв снять ботинки, зажав в кулаке ключи, осторожно, как сапер, боящийся нарваться на мину, он двинулся в глубь квартиры, заглядывая по дороге во все двери.

В Ивановой спальне горел свет. Иван, по-турецки скрестив ноги, сидел в кровати на одеяле и хохотал так, что время от времени заваливался на бок в приступе буйного восторга.

На полу, под торшером, тоже скрестив ноги, сидела — Степан закрыл глаза и пошатнулся — прибалтийская крыса Инга Арнольдовна и читала в лицах «Трое в лодке, не считая собаки».

«Этого не может быть. Я ошибся квартирой. Или домом. Или жизнью».

И еще он подумал: «Хватит. На сегодня мне уже хватит удовольствий. Я больше не вынесу».

— Добрый вечер, — проговорил он мрачно, — что тут происходит?

Развеселая парочка разом встрепенулась и замерла, одинаково вытянув шеи.

— Папка! — завопил Иван. — Папочка приехал!

И кинулся ему на шею. Как правило, по вечерам он прятался за диваном.

Степан растерянно подхватил его, стукнув по спине портфелем, который он так и не догадался отпустить, и потерся щекой о золотистую макушку и даже чуть-чуть подышал в нее.

И ему стало легче.

— Прошу прощения за вторжение, — проговорила прибалтийская крыса сдержанно, — но у нас не было другого выхода.

— Как вы сюда попали? — буркнул Степан.

— Клара Ильинична не пришла! — заорал Иван ему в ухо и запрыгал на нем, как бандерлог на пальме, вцепившись руками и ногами. — Не пришла, не пришла, не пришла!! И Инга Арнольдовна повезла меня домой!

— А мне нельзя было позвонить? — Он сам не понимал, что с ним, почему он так злится, что хочет изобразить. Гнев? Неудовольствие? Все, что угодно, кроме того, что изобразить бы следовало, — благодарности. Все уже было ему ясно — произошел некий форс-мажор, и эта… как ее… Ингеборга этот форс-мажор ликвидировала. Ну и спасибо ей большое!.. И до свидания!..

— Мы вам звонили, — сказала она все так же сдержанно, — и на работу, и на мобильный. На работе вас не было, а мобильный…

— Да, — перебил он, — знаю. Не отвечал.

Он вдруг так устал, что ему расхотелось жить. Вообще жить, а не только задавать вопросы и выслушивать ответы.

— Подожди, я руки помою, — сказал он Ивану и опустил его на диван.

Он вымыл руки, вышел из ванной, уселся за стол в гостиной и потер лицо. Потом потянулся за телефоном.

«На удивление милый и общительный человек», — подумала Ингеборга, глядя в его солдатский затылок.

— И что, Клара Ильинична совсем не пришла? — не оборачиваясь, спросил он как бы в пространство, но, надо полагать, у нее.

— Пришла, — призналась Ингеборга, решив, что терять ей, кроме жизни, все равно нечего, — она пришла, час побыла с мальчиком, и я ее уволила.

Трубка упала из толстых пальцев и грохнулась на стол с противным пластмассовым звуком.

— Представляешь, как здорово, пап? — спросил в дверях Иван. Он стоял, завернувшись в плед, который простирался за ним, как шлейф. Мордаха у него была счастливой. — Она больше не придет, мне Инга Арнольдовна обещала! Представляешь, пап?!

— Да, — согласился Степан, — представляю. Так, а теперь объясните мне, что, в конце концов, произошло?

— Я уволила вашу няньку, потому что это никакая не нянька, а… — она поискала слово, — профессиональная садистка. Она даже двух слов не может сказать спокойно. Она терроризирует ребенка, как будто это ее главная задача. Она его унижает, заставляет выполнять ее идиотские приказания…

— Да вам-то что за дело, черт вас побери?!

— Да не меня черт побери, а вас черт побери! У вас нежный, милый, душевный мальчик, а вы растите из него неврастеника и лгуна! И все потому, что вам нет до него никакого дела!

— Значит, вам есть дело?!

— Мне есть!

— По какому праву вы вмешиваетесь в нашу жизнь?! Кто вас об этом просил? Что вам здесь нужно? Хотите, я заплачу вам за доставку моего ребенка, и проваливайте отсюда! Только для начала верните на место мою няньку!

— Найдите другую няньку, если не хотите, чтобы ваш сын пропал окончательно! Во что вы превратили его жизнь?! Он ждет вас с работы так, как будто его должны выпустить из тюрьмы, а вы ничего не замечаете! Он совсем вам не нужен, бедный малыш, и вы даже не думаете о том, что ему плохо с этой женщиной!

— А с какой женщиной ему будет хорошо?! Где я ее возьму?! Вот завтра кто приведет его из школы? Кто даст ему поесть? Кто будет делать с ним уроки?! А?! Я вас спрашиваю?!

— Вы заберете, и вы будете делать! Он ваш сын!

— Я не могу! Я работаю!

— Вы отец!

— Да, и что из этого?! Я что, должен бросить работу?!

— А что, лучше бросить ребенка?!

— Вы сейчас же позвоните Кларе Ильиничне, извинитесь перед ней и дадите трубку мне!

— Вы просто сумасшедший! Ясно вам? Я очень сочувствую вашему сыну. Очень!

* * *

Хлопнула дверь, шаги торопливо сбежали по лестнице вниз.

Степан в ярости пихнул ногой стул, подошел к двери и защелкнул замок.

Потом прошелся по квартире. Зашел в ванную и попил холодной воды из-под крана.

Ничего не помогало.

Сильно топая, он еще раз прошелся по квартире и остановился на пороге Ивановой спальни.

Иван лежал бесформенной кучей, накрывшись с головой, и Степан уже знал, что это означает. Он сдернул одеяло, швырнул его на пол, поднял и накрыл Ивана снова.

— Чего ты ревешь?! — спросил грубо.

Худая спина с цепочкой выступающих позвонков вздрагивала от горя. Перпендикулярно этой изнемогающей от горя спине торчали лопатки.

— Да что ты ревешь?!

— Мы… тебе пюре сварили… мы… книжку читали… мы все уроки выучили… а ты… ты… ты ее вы-ы-ыгнал. — Тут он совсем завыл, не в силах сдержать себя, и натянул на голову подушку. — Взя-а-а-ал и вы-ы-ы-ыгнал!..

— Да она все равно не осталась бы! — заорал Степан. — Они все только притворяются хорошими! Ты что думаешь, ты ей нужен? Да она просто представление затеяла для меня, вот и все! Как же ты не понимаешь?

— Не-е-ет! — выл Иван.

Он не знал, что у отца беда. Он не знал, как отец мучается. Он ничего не понимал, и у него тоже была беда.

Весь вечер он был счастлив и знал, что теперь у них с папой все будет просто прекрасно.

Самое главное, он так ловко избавился от ненавистной ему Клары Ильиничны!

А потом приехал папа, и… стряслась беда.

— Она на машине, эта твоя Инга Арнольдовна? — вдруг спросил Степан.

— Нет, — из-под подушки ответил Иван, икая.

— Если нет, тогда до метро дойти она еще не успела, — быстро проговорил отец, — если ты сможешь полчаса побыть один, я догоню ее и извинюсь. Сможешь?

— Папочка, пожалуйста! — запричитал Иван, стаскивая с себя подушку. — Догони, пожалуйста, папочка!

— Да, — сказал Степан, — конечно. Только ты сиди и жди меня. Я сейчас.

Он кинулся к двери, нашаривая в кармане ключи от машины. Лязгнули замки. В некотором отдалении возник зареванный, но полный новой надежды Иван.

— Ты успеешь? — спросил он издалека.

— Сядь на диван и сиди, — приказал Степан.

Он выскочил на лестницу, натянув свитер только на одну руку, толкнул за собой дверь, дернул, проверяя, закрылась ли, и ринулся вниз. Нужно поймать ее до метро, потому что там четыре входа и одному богу известно, куда ее понесет. Запищал домофон, тяжелая железная дверь приотворилась, Степан споткнулся, зацепившись кроссовкой за металлический штырь, торчащий из асфальта, и головой вперед вывалился из подъезда.

На кособокой лавочке, в круге желтого света, сидела Инга Арнольдовна. Она сидела, положив ногу на ногу, курила и рассматривала Степана.

Этого он никак не ожидал.

— Добрый вечер, — брякнул он первое, что пришло в голову.

— Добрый вечер, — ответила Инга Арнольдовна вежливо, мы, кажется, виделись.

— Почему вы не ушли? — спросил Степан, подумав.

Она пожала плечами.

— Мне захотелось покурить… и подумать.

Он потоптался рядом с лавочкой, ругая себя за идиотский порыв бежать за ней с извинениями. Потом неловко плюхнулся рядом.

— Дайте сигарету, — попросил он хмуро.

Она снова пожала плечами и протянула ему пачку. Он прикурил, затянулся и тяжело вздохнул.

— Инга Арнольдовна, — сказал он наконец, — я был не прав, что так… напал на вас. Просто у меня проблемы.

— На работе? — спросила она с иронией.

Он хмуро взглянул на нее и кивнул.

— Какие бы у вас ни были проблемы, все равно нельзя так расстраивать мальчика, — проговорила она сдержанно, — он так вас ждал, так радовался, так внимательно следил за тем, что я читала, потому что ему нравилось это Понимаете?

— Я ничего не могу изменить, — сказал он, раздражаясь, — моя жизнь именно такая и никакой другой быть не может.

— А жизнь вашего сына? — сразу же спросила она. — Какая жизнь у вашего сына?

— Если вы хотите сообщить мне, что я плохой отец…

— Я уже сообщала вам, что вы плохой отец, — перебила она. — Простите, мне нужно ехать.

— Да знаю я, что эта баба никуда не годится! — сказал он с досадой и ухватил Ингеборгу за сумку, не давая ей встать. — Я знаю, что она не умеет с ним обращаться!.. Но где, где, черт побери все на свете, я к завтрашнему дню найду подходящую?! С понедельника начинаются каникулы, и мне страшно даже подумать, что я буду делать с Иваном этим летом!

— А что вы делали прошлым?

— Прошлым, — сказал Степан, — была жива мама. Она нам помогала.

— Простите.

— Прощаю.

Они помолчали.

— А вы, — снова заговорил он, и раздражение, и обида, и недовольство собой снова стали сплетаться в клубок, как злые осенние змеи в ущелье, — вы дали ему надежду на то, что все может быть по-другому. Как я загоню его обратно? Где я возьму интеллектуалку вроде вас, которая будет читать ему на ночь «Трое в лодке»? Вы-то сейчас спокойненько вернетесь домой и заснете без сновидений, а он?! Он возненавидит Клару Ильиничну еще сильнее, и что дальше? Вы ведь не будете с ним сидеть!

Она задумчиво покачала ногой в кожаной туфле с элегантной пряжкой. Морщась от непривычного, «дамского», как он определил про себя, сигаретного дыма, Степан покосился на эту пряжку, в которой вспыхивал, отражаясь, свет фонаря.

— Вот что, Павел Андреевич, — решительно сказала Ингеборга и перестала качать ногой, — я могу побыть с вашим сыном до осени. За лето вам придется найти ему новую няньку, потому что первого сентября мне нужно на работу.

Впервые в жизни Ингеборга своими глазами увидела, что означает выражение «отвисла челюсть».

У Павла Андреевича Степанова она не просто отвисла, а даже как-то упала. И глаза стали круглыми от изумления, точь-в-точь как у его сына, когда тот удивлялся.

Ингеборга улыбнулась про себя.

— В отличие от этой вашей, Клары Ильиничны, которая успевала абсолютно все, убираться и стирать я не смогу. Но могу порекомендовать вам хорошую женщину, которая убирается у меня. Думаю, что она вполне сможет два раза в неделю посещать и вас тоже. Если мне понадобится поехать на работу, я смогу брать Ивана с собой или буду просить ее побыть с ним несколько часов. Она вполне надежна в отличие от вашей Клары. Если вас все это устраивает, я буду приезжать к восьми утра и уезжать, когда вы вернетесь. Вы будете платить мне тысячу долларов в месяц.

— Хоть две, — тараща на нее глаза, пробормотал Степан Он никак не ожидал такого поворота.

— Две — это слишком, — сказала Ингеборга высокомерно. — Тысяча — это тоже очень много, но я, по правде говоря, совсем не так рассчитывала провести это лето.

— Вы серьезно? — вдруг спросил Степан и посмотрел на Ингеборгу с изумлением. И от изумления даже выпустил ее сумку, за которую все это время почему-то крепко держался.

— Абсолютно, — храбро подтвердила Ингеборга.

Она-то как раз была готова к такому повороту событий.

Чего-то подобного она ожидала, когда бесстрашно вытолкала идиотку Клару. Идиотка, едва влетев с деловым и чрезвычайно озабоченным видом в дверь квартиры Степановых, с ходу начала шпынять Ивана, а Иван с ходу начал бузить, полез за диван и завывал оттуда несчастным трубным басом, а потом стал попискивать, растравляя собственные раны. Всю жизнь Ингеборга считала себя решительной женщиной, но такой решительности она никак от себя не ожидала.

Никогда раньше она не сидела с детьми, тем более в роли домашней воспитательницы, тем более когда за работу ей должен был платить такой ужасный тип, как Павел Степанов. А если он станет придираться и будет вечно всем недоволен?

«Впрочем, — подумала она независимо, — он и так вечно недоволен, и даже если он меня надует, я не умру с голоду. Зато если заплатит, в октябре я поеду не куда-нибудь, а на Мальдивы, и мне не придется ждать очередного родительского приглашения и сидеть две недели у них на шее!»

— А вы точно не передумаете? — осторожно поинтересовался Степан и вытащил у нее из пачки еще одну сигарету.

— Нет, — сказала Ингеборга, — не передумаю. Скажите, Павел Андреевич, а вы всегда орете на своего сына, когда бываете не в духе?

Ингеборга была уверена, что он опять впадет в раздражение, однако Степан затянулся и помолчал, как бы прикидывая, стоит раздражаться или не стоит.

— Не знаю, — сказал он недовольно, — я не кричу на него специально, если вы спрашиваете об этом. Мы с ним друзья.

Стараемся быть друзьями.

«Хороши друзья, — подумала Ингеборга. — Один непрерывно орет, а второй от этого непрерывно плачет».

Впрочем, пожалуй, она понимала, что имеет в виду Павел Степанов.

У них была такая семья — отец и сын. Такая, и все тут.

Наверное, она была такой всегда, даже тогда, когда мать еще не ушла от них. Они ссорились, мирились, ругались и бывали недовольны друг другом, но всегда были вместе. Они очень зависели друг от друга, и все их интересы были заключены друг в друге. Наверное, они даже и не думали, что у них могут быть отдельные жизни.

А что один вопит, а второй ревет… что ж, и так бывает.

По-всякому бывает.

— Мне нужно ехать, Павел Андреевич, — сказала Ингеборга чуточку решительнее, чем требовало подобное сообщение, потому что мысли ее вдруг приняли странное направление. — Я живу на Соколе. Это довольно далеко.

Степан торопливо поднялся со скамейки следом за ней.

— Инга Арнольдовна, — сказал он и внимательно посмотрел на свою сигарету, не правдоподобно маленькую в толстых пальцах, — вы не могли бы еще на пять минут зайти к нам… просто чтобы успокоить Ивана. Он там… рыдает из-за того, что я вас… выгнал.

Просить и даже умолять Павел Степанов умел просто виртуозно, но в этот раз спасительное умение куда-то запропастилось. От неловкости он даже носом начал шмыгать, как пятиклассник на педсовете.

Ингеборга взглянула на него с веселым изумлением. Вы посмотрите только — оказывается, он способен испытывать неловкость! Какой душевный, тонкий человек!

— Хорошо, я зайду, — согласилась она легко, — заодно я бы вызвала такси. Что-то мне расхотелось ехать на метро.

— Конечно! — с энтузиазмом и облегчением воскликнул Павел Андреевич, которого перестала угнетать перспектива объяснений с сыном. Он даже придержал перед ней подъездную дверь. Но на лестнице она оказалась впереди него, а потому выше, и взгляд его моментально уперся куда-то в район выпуклой попки, обтянутой плотной тканью элегантных брюк, и Павел Андреевич моментально струхнул и воровато отвел взгляд.

«Как это вышло, что я забыл, что ее нужно бояться? Почему я так поздно об этом вспомнил?!»

Сопя и топая, он обошел ее на лестничной площадке, вставил в замок ключ и дернул дверь. Открылся чистый и просторный холл, залитый уютным европейским светом, и оказалось, что Иван с тревожным и внимательным лицом стоит прямо под дверью. С ног до головы он был укутан в клетчатый плед и являл собой живое напоминание о фильме про жизнь Константина Эдуардовича Циолковского в Калуге.

— Ты что? — спросил Степан грозно. — Спятил совсем?! Я тебе где велел сидеть?

— Ты мне велел на диване сидеть, — проговорил Иван встревоженно и заглянул отцу за спину. — Здравствуйте, Инга Арнольдовна!

— Привет, — сказала она и, к полному недоумению Степана, вышла из-за его спины и скинула свои элегантные туфли. — Волнуешься?

— Да-а, — пробасил Иван, — а папа вас догнал?

— Догнал, — согласилась Ингеборга, — давайте, что ли, чай пить, раз ребенок все равно не спит ночью.

Машинально Степан отметил, что в ее речи все-таки есть какая-то не то чтобы не правильность, а как будто своеобразие то ли в построении фраз, то ли в произнесении согласных.

Она говорила не так, как все. Очень красиво.

— Иван, — начал Степан официальным тоном, — я хотел тебе сказать, что Инга Арнольдовна… что я извинился перед Ингой Арнольдовной и она согласилась побыть с тобой вместо Клары Ильиничны. До осени.

Иван только хлопал глазами.

— Каждый день?

— Каждый день. До первого сентября.

— И в школу не нужно будет ходить?

— В школе завтра последний день, а с понедельника у вас каникулы. В школу и так не нужно будет ходить.

— А в сентябре тоже можно будет не ходить? Пап, ну пожалуйста! Ведь Инга Арнольдовна учительница, она сможет меня учить!

— Иван, я говорю тебе совсем не об этом!..

— Просто мы все лето проведем вместе с тобой, — подала голос Инга Арнольдовна, — как сегодня. Проводи меня, пожалуйста, в ванную. Я забыла, где висит полотенце, которое предназначено для рук.

Алле-оп! Пурш, кольцо!

И тигры покорно прыгают.

Степан проводил взглядом сына и прибалтийскую крысу.

Иван в клетчатом пледе был необыкновенно галантен, и она, похоже, чувствовала себя совершенно в своей тарелке.

Тигры поначалу немного огрызались, но все же дружно прыгнули в кольцо.

«Она владеет ситуацией целиком и полностью, а я не владею вовсе. Почему? Кроме того, предстоящие три месяца я буду целиком и полностью от нее зависеть. Дело сделано — мы разместились в соответствии с порядковыми номерами, свесили хвосты до полу, сделали умильные морды, заглядываем в глаза и готовы служить. Смотрите, как ловко я хожу на задних лапах, где мой кусочек сахару?»

Иван что-то радостно щебетал в ванной. Чему он радуется, дурачок?!

— Такси? — спросил Степан в трубку. — Нам из района Маросейки нужно доехать до Сокола…

— Нет, — говорила Ингеборга рассудительно, — сейчас читать уже совсем поздно, кроме того, твой папа вызывает такси, чтобы я могла поехать домой. Если хочешь, ты можешь выпить с нами чаю.

Конечно, Иван немедленно пожелал чаю. Еще бы он не пожелал чаю, когда время было уже к одиннадцати и давно пора было спать, но никто и не собирался укладывать его, как будто все про это позабыли.

Он сидел, как взрослый, рядом с папой и Ингой Арнольдовной, которая еще вчера была совсем чужой, непонятной и страшной, как все учителя, а сегодня оказалась такой домашней и милой — совсем не похожей на Клару, которую он ненавидел! Он сидел, ему было тепло в клетчатом пледе и вдруг очень захотелось спать после всех переживаний. Он еще не очень верил в такое счастье — они, эти взрослые, обещают ему, что Клары больше в его жизни не будет! Окончательно поверить он пока не мог — мало ли что потом взбредет им в голову, может, они поругаются, ведь взрослые это очень любят, а поругавшись, вновь вернут все на свои места. Но он… надеялся, и все пережитое за этот день отступало, уменьшалось, становилось совсем не важным, и вдруг откуда-то надвинулось косматое, теплое, меховое облако, очень уютное. Потом оно повернулось, отступило и оказалось собакой колли. Колли улыбалась и подмигивала Ивану карим глазом.

У Ленки Петрушевской в их классе была такая собака, и Иван тайно и страстно мечтал о том, что у него когда-нибудь тоже будет собака колли с величественной белой манишкой на груди и широкой ухмылкой на длинной морде.

— Он спит совсем, — как будто откуда-то издалека медленно и отчетливо проговорил отец. — Пойдем-ка…

— Я не сплю, — возразил Иван, как ему показалось, очень внушительно, — я еще чай буду пить.

Про обещанный чай он забыть никак не мог.

Но собака колли, прижавшись уютным боком, уже устраивалась рядом с ним на диване, укладывала на лапы большую голову, посапывала успокоительно и ровно, и через десять секунд Иван спал, обнимая ручками-палочками клетчатый ворсистый плед.

Степан постоял над ним секунду, прикидывая, вытащить плед прямо сейчас или попозже, и решил, что вытащит потом.

Как это Леночка живет и не знает, как он спит, обнимая плед, и время от времени совсем по-взрослому вздыхает, избавляясь во сне от своих трудных дневных забот?..

Степан вышел из комнаты, осторожно прикрыл за собой дверь, потушил половину ламп в коридоре и увидел прибалтийскую крысу. Она маячила в отдалении, и в руках у нее была кружка с чаем.

«Она очень неплохо освоилась в моей квартире, — подумал Степан, моментально переходя из лирического в озлобленное состояние. — Вполне могла бы дожидаться своего такси на лестнице, а не на кухне! В конце концов, с этого дня она мой работник, а я ее наниматель!»

Блин, что за ересь у него в голове!

— Еще не звонили? — спросил он мрачно. Ему очень хотелось, чтобы она убралась прочь, и поскорее.

— Нет пока, — сказала Ингеборга, отлично понимая, что он мечтает ее спровадить. — Хотите поесть, Павел Андреевич?

Это было так неожиданно и странно, что он промахнулся сигаретой мимо зажигалки.

— Я… поем, — сказал он осторожно, — попозже…

— Еще чуть позже — и будет утро. — Ингеборга сама не понимала, почему ее тянет его раздражать. Ведь не заботы ради она пристала к нему с этим дурацким ужином! — Садитесь, Павел Андреевич. Не зря же мы с вашим сыном убили полвечера на кулинарные изыски.

— Изыски? — переспросил Степан растерянно.

На черной полированной поверхности стола прямо перед его носом как будто сама по себе появилась плетенка с узкими полосками тонюсенького лаваша, потом тарелка с огурцами и помидорами, свежими и маринованными, сыр, нарезанный очень странно — не пластинками, а кубиками, и наконец — Господи Иисусе! — огромный, как стог, кусок бело-золотисто-розовой картофельной запеканки с поджаристой коричневой корочкой. При виде этого куска у Степана от голода и усталости помутилось в голове, а в желудке произошло что-то вроде молниеносной гватемальской революции.

Он упадет в обморок, если сию же минуту не съест все до крошечки. Сначала он съест этот кусок, потом положит себе все, что осталось в чугунной сковороде — ведь там же осталось, он видел краем глаза, там осталось больше половины! — а когда съест и это, он хлебом вычистит тарелку и подъест все горелки со сковородки, и только потом, после этого, он съест все огурцы, все помидоры, весь хлеб, весь сыр и что там есть еще…

— Это почти национальное блюдо, — произнес кто-то рядом с ним, — картофельная запеканка. Иван сказал, что отбивные надоели вам ужасно.

У него даже не было сил разбираться и соображать, кто именно и что именно говорит за его спиной. И в эту секунду ему не было никакого дела до того, что он услышал, стоя за дверью кабинета Саши Волошиной, и что теперь ему делать со всем этим дерьмом.

От нетерпения он урчал и похрюкивал.

Прислонившись спиной к холодной полированной стойке, Ингеборга смотрела на него и маленькими глотками прихлебывала из керамической кружки чай. Кружка была тяжелая, стильная и дорогая. Павел Степанов, как уже успела заметить Ингеборга, любил именно такие вещи. Только сейчас он вовсе не походил на любителя дорогих вещей.

Он ел так жадно, что уши у него ходили ходуном — вверх-вниз, вверх-вниз — и двигались короткие волосы на затылке.

Спина у него была кругло согнута над тарелкой, как будто он боялся, что еду у него сейчас отнимут и он останется голодным. Он даже локоть на стол положил, как бы загораживая от всего мира свою добычу.

Ужас какой-то.

Когда зазвонил телефон, он взял трубку, продолжая придерживать рукой тарелку.

— Ваше такси приехало, — сообщил он Ингеборге и даже не подумал оторвать от стула свою драгоценную задницу, чтобы проводить ее. Впрочем, и без дальних проводов для одного вечера ей вполне хватило Павла Степанова.

— Я завтра приведу Ивана из школы, — сказала она неприязненно, решив, что все-таки нужно напомнить ему об их соглашении, — зарплату можете начислять с сегодняшнего дня. Как-никак я полдня проторчала у вас в квартире.

Он что-то согласно промычал, не отрываясь от своей запеканки, и Ингеборга с облегчением выскочила из квартиры.

Как, черт побери, она намеревается выносить его общество целое лето?!

«Впрочем, — поправила она себя, усаживаясь в прокуренную и сотрясаемую припадочной дрожью „Волгу“, — выносить мне ничего не придется. Он будет приходить, а я в ту же секунду уходить. Эта дурацкая запеканка была в нашей общей жизни в первый и последний раз. А мальчик очень славный. Добрый, запуганный и неустроенный мальчик. Мы будем с ним дружить».

«Волга» еще немного потряслась на месте, потом все-таки пересилила свой почтенный возраст, дрогнула ржавым телом и покатила со двора.

Водитель, уже довольно давно сидевший в своей щегольской иностранной машине, проводил ее глазами.

Так-так.

Значит, наступили перемены. Да еще какие! Из дома почтенного схимника в полночь на такси уезжает девица, и никому об этом ничего не известно. Это не правильно. Это нужно исправить. И прежде всего разобраться, откуда она взялась, эта девица, и какую роль будет играть в намечавшейся маленькой — или большой, там видно будет — жизненной драме Павла Степанова.

Нет, вечер не зря прошел. Не зря, не зря…

Прежде всего следует позвонить и поделиться наблюдениями. И узнать, как давно это продолжается.

«Ах, Степан, Степан, зачем же ты девушку-то втравил в собственную и даже некоторым образом абсолютно личную драму?.. Напрасно втравил, совершенно напрасно. И жить-то тебе осталось всего ничего, а ты такие сложности создаешь окружающим! Впрочем, — тут водитель усмехнулся, — тонкостью мышления Павел Степанов никогда не отличался».

* * *

Он знал это давно.

Он знал это с самого начала, и звонок Степана ничего к этому знанию не добавил — ему и так все было ясно.

Вот только что теперь делать, он не знал. Он, черт побери, совершенно не мог себе представить, что он должен делать дальше.

Тупица, ублюдок, сукин сын!..

Он допустил, чтобы об этом узнал Степан. Он ничего не предпринял и допустил, чтобы Степан в конце концов обо всем узнал.

Слизняк, подонок!..

— Вадик, — сказала жена тихо, — о чем ты думаешь? Что с тобой, Вадик?

Всю дорогу от тещиной квартиры она не разговаривала с ним, потому что он посмел явиться к одру в очередной раз помиравшей мамочки три часа спустя после того, как поступил первый сигнал о помощи. Он даже выключил телефон, чтобы жена не могла ему позвонить, а это был ужасный проступок, требовавший принципиального осуждения и сурового наказания, каковые немедленно воспоследовали.

Жена перестала разговаривать, и ее чудные грустные серые глаза то и дело наполнялись слезами, которые неспешно стекали по бледным щекам, и она осторожно и любовно промокала их снежно-белым носовым платком.

— Но…

Впервые в жизни Чернову было наплевать на ее слезы, обиды и молчание. Ему было наплевать так явно, что даже она моментально поняла это.

Он не приставал, не вздыхал, не томился, не обрастал чувством вины — чем дальше, тем больше, — не лез с расспросами, не просил извинения. На мамочку едва взглянул, упреки пропустил мимо ушей.

— Мне нужно побыстрее домой, — сообщил он ошеломленным матери и дочери. — Валь, если ты со мной едешь, я тебя жду в машине.

— Но вы же и так опоздали, — начала было теща дрожащим голосом.

— «Скорая» была три раза, — подхватила жена, но вконец обнаглевший муж не слушал.

— Ну так что? — перебил он. — Ты со мной едешь или не едешь, я не понял?

Очевидно, дела тяжелобольной обстояли не так уж плохо, потому что жена моментально согласилась ехать, и глаза ее в первый раз налились слезами.

— С ним что-то не то, — озабоченно сказала мать, как только за ним закрылась дверь, и села, нашаривая ногами шлепанцы. — Давно это с ним?

— Нет. — Валя вытерла горькие слезы и сунула платок в карман так, чтобы можно было выхватить его при первой необходимости.

— Нет! — передразнила мать. — Ты жена, ты должна, как ищейка, все разнюхивать, все разузнавать и спуску ни за что не давать! Что это такое — взял моду! Опаздывает, и ни слова — ни где был, ни что делал, ни «извините», ни «простите»! Это твоя ошибка, Валечка. С каких это пор ты так его распустила? У меня сердечный приступ, а он смеет опаздывать, а когда является, даже про здоровье не спрашивает! Может, вы смерти моей хотите?

— Мама! — перебила Валя нервно. В этот момент у нее не было желания оценивать материнский драматический талант.

— Мама! — передразнила мать и зашлепала к холодильнику.

В ожидании зятя она целый день некоторым образом постилась, как только что выяснилось — напрасно, и теперь собиралась подкрепить упавшие силы бутербродом с «Докторской» колбаской. Дочери она не стеснялась.

Власть ее над дочерью была безгранична и безусловна. Кроме того, она была уверена, что дочь глупа как пробка и ей запросто можно внушить все, что угодно. По крайней мере отношения с зятем всегда выстраивала именно теща, и дочь еще ни разу не сделала попытки претендовать на какую-никакую самостоятельность.

Хорошая девочка. Молодец.

А этот… распустился. Давно пора укорот дать. А то еще — Боже избави — совсем из-под контроля выйдет!

— Поезжай, — велела мать, жуя колбасу, — поезжай, но с ним не разговаривай. Ни о чем. Он должен чувствовать свою вину. И спать сегодня ложись отдельно. Обязательно поплачь. Так, чтобы он видел. Как только приедете, сразу же мне позвони, а то я буду волноваться! Что это еще за фокусы!

Мать фыркнула и отрезала себе еще ломоть колбасы, а безутешная Валя, повздыхав, потащилась вниз, к мужниной машине.

Муж, совершенно бесчувственный и чужой, сидел и мрачно барабанил пальцами по рулю. Как только она уселась рядом, он включил зажигание и рванул с места, ни разу не взглянув в ее сторону, хотя, как только машина тронулась, она начала плакать и была безутешна до самого дома.

Когда они заходили в квартиру, телефон уже надрывался, и Валя была совершенно уверена, что звонит мама. Слегка струсив — придется отчитываться, а тактика безутешных рыданий никакого ощутимого результата не дала! — Валя решила к телефону не подходить и надолго закрылась в ванной наедине со своим горем.

Однако когда через полтора часа она вышла из ванной, порозовевшая и благоуханная, но по-прежнему безутешная, супруг под дверью не слонялся, а лежал на диване в гостиной, закинув руки за голову.

— Валь, телефон я выключил, — сказал он, морщась. — Мамаша три раза звонила. Ты бы с ней поговорила.

Жена предприняла героическую попытку перенести борьбу на половину поля противника.

— Послушай, Вадик, — начала она, и голос ее задрожал от негодования и горя, — я не знаю, что там произошло сегодня у тебя на работе, но ты должен понимать, что ведешь себя совершенно неприлично! Моя мать больной человек, а у тебя хватает совести не приезжать, когда ты знаешь, что ей требуется лекарство!.. А теперь, оказывается, ты даже не хочешь поговорить с ней! Она целый день нервничала, потому что ты не ехал, и вообще, с твоей стороны это просто подло…

На этом месте совершенно вышедший из-под контроля муж поднялся с дивана и захлопнул дверь перед самым жениным носом.

Это было… неслыханно. Это было… оскорбительно, унизительно, опасно, наконец!

Конечно, Валя была твердо убеждена, что она — совершенство, доставшееся по случаю серой посредственности, но все же она понимала, что эта самая посредственность обеспечивает ей именно тот образ жизни, о котором она мечтала и грезила, начиная с детского сада.

Она ничего и никогда не делала.

Она даже почти не контролировала приходящую уборщицу — зачем?! Она и магазины-то не слишком жаловала, и рестораны, именно потому, что они требовали массы усилий — нужно было вставать с дивана, выключать «Унесенных ветром», выбирать одежду, тащить себя в машину, а потом весь вечер сидеть на людях, держать спину, поддерживать — Боже сохрани! — беседу, если в ресторане Чернову нужно было с кем-то встречаться.

Она ненавидела все это.

Ей хотелось… отдыхать. От чего именно она должна отдыхать, Чернов не слишком понимал, но постепенно она все ему объяснила.

У нее было трудное детство и очень трудная юность. Она росла без отца, часто и подолгу болела, подруг у нее не было, а те, что были, жили как-то… веселее, страдать не любили, и она быстро с ними расставалась. Она рано начала работать, и работала много и тяжело. Чернову — Господи, какие мужики легковерные идиоты! — даже в голову не приходило выяснить, над чем, собственно, она столь тяжко трудилась.

А трудилась она в районной поликлинике. Регистраторшей.

«Я понятия не имею, где ваша карточка! А к зубному на прием надо с утра записываться, а вы полдня продрыхли, дедуля! Когда в последний раз вы были у врача? Не по мните?! Ну а я при чем? Ищите сами где хотите, мне-то что?! Ну вот, вот, туда и идите, где были! А не помните, так вылечите свой склероз сначала, а потом ко мне приходите!»

Так она работала года четыре, пока однажды ее случайно не услышал новый главврач — молодая мрачная баба, предпочитавшая зеленую хирургическую форму стандартным белым халатам и, по слухам, до их поликлиники работавшая в военных госпиталях то ли в Ташкенте, то ли в Джелалабаде.

Послушав нежную Валю, баба-главврач — истеричка чертова, вот кому лечиться-то нужно! — за шиворот выволокла недоумевающую регистраторшу из-за обшарпанной стойки, на глазах у потрясенных больных и персонала проволокла ее прямиком в отдел кадров и там быстро и деловито написала в трудовой книжке: «За халатное отношение к работе…»

Через пять минут Валя с узелком, в котором были собраны все ее пожитки — сменные туфли, шаль на случай холодов, кипятильник и трудовая книжка с записью «За халатное отношение», — уже брела домой, утирая горькие слезы.

Конечно, мама попыталась урезонить истеричку глав-врачиху: и на прием ходила, и письма в инстанции отправляла, и в общественную приемную районного депутата записалась, но ничего не помогло. Главврачиха оставалась на своем месте, а в депутатской приемной маме посоветовали шума не поднимать — глав-врачихин муж оказался медицинским генералом, на днях получившим Героя Советского Союза, о чем написала всесильная в те времена газета «Правда».

На этой патетической ноте Валина карьера завершилась, но Чернову об этом знать не полагалось. Для него она была вечной труженицей, получившей неожиданную возможность чуть-чуть передохнуть.

В конце концов, замуж для того и выходят, чтобы быть «за мужем». Вот она и была «за мужем», и что тут плохого?

Плохо было только одно — она целиком и полностью зависела от этого самого мужа, и не было никаких гарантий, что завтра он не выставит ее вон с узелком и записью «За халатное отношение…».

Она делала все, чтобы этого не произошло. Она была твердо уверена, что, если будет контролировать каждое его движение, если заставит его думать о ней каждую секунду, если он должен будет ежедневно служить ей или ее матери, у него не останется ни сил, ни времени ни на что — или кого! — другое. Такое у нее было представление о жизни.

И вдруг, впервые за десять лет, ее муж вышел из-под контроля. Это было как-то… очень неожиданно и совсем некстати. Она понятия не имела, что с ним таким, вышедшим из-под контроля, делать.

Кроме того, она боялась матери, с которой предстояло объяснение.

Что Валя ей скажет? Что тактика слез и тяжких вздохов неожиданно стала неактуальной? Что мужу наплевать на ее зареванное личико и перспективу провести одинокую ночь в гостиной на диване? Что нужно срочно выработать какую-то другую тактику, отличную от предыдущей и очень — очень! — действенную?!

Подумав и повздыхав, она разлила на кухне вонючий валокордин и сморщилась от отвращения. Она всегда так делала, когда хотела продемонстрировать, как ужасно виноват перед ней муж — до сердечного приступа довел! — по опыту зная, что мерзкий густой запах расползется по квартире в мгновение ока. От этого запаха ее всегда вполне натурально тошнило, и при этом она очень уместно бледнела. Вооружившись еще и ваткой, пропитанной нашатырем, она осторожно поскреблась в дубовые двери гостиной, за которыми жил своей жизнью ее — и как будто чужой! — муж.

— Вадик, впусти меня, пожалуйста!

За дубовыми дверями было тихо, потом послышался какой-то шорох, как будто муж резко поменял положение, но с дивана не встал.

— Вадик?!

— Валь, я не могу сейчас разговаривать, — сказал он из-за двери. — Слышишь? Мне полежать нужно.

— Ты заболел? — спросила она с надеждой.

Господи, вот была бы радость, если бы он всего лишь заболел! Хорошо бы он заболел, тогда жизнь вновь стала бы простой и неопасной! Через некоторое время можно будет вернуться на диван, включить «Унесенных ветром» и ни о чем не думать, не заботиться, не волноваться.

— Нет, Валь, — ответил он, кажется, сквозь зубы, и она на минутку прикрыла глаза. — Я здоров. Не приставай ко мне сегодня, ладно?

Это было самое худшее. Ничего не могло быть хуже, чем «не приставай ко мне». А что ей прикажете делать, если не приставать к нему?!

— Вадик, — начала было она и осеклась, потому что он как будто даже зарычал сквозь зубы за запертой дверью, и это было так страшно, что она, как кошка, наделавшая дел в хозяйской кровати, семенящим пристыженным шагом отбежала за угол и притаилась.

Чернов слышал в коридоре ее перепуганные шажочки, и чувство вины, привычное, как вытертые на коленях ветхие джинсы, в которых он всегда страдал или болел, на миг затмило все остальные чувства.

Он не должен так ее пугать. Она слабая, глупая и ни в чем не виновата, разве что в его окончательно загубленной жизни.

Или не слабая, но все равно глупая, и уж в этих его неприятностях она никак не может быть виновата!

А, черт, как же его угораздило так вляпаться!..

Мать твою!..

Нужно попробовать порассуждать логически, хотя в логике он никогда не был силен.

Милиция установила, что Муркин погиб в результате несчастного случая. Вернее, не установила, а приняла как аксиому, потому как ей, милиции, это намного проще, чем искать убийцу никому не нужного приезжего работяги. Это хорошо, что милиция искать никого не будет, это большой плюс. Это означает, что путь к спасению все же есть.

Остается Степан, который в милицейские выводы не верит и правильно делает. Как убедить Степана, что для их же собственного блага им следует немедленно наплевать и забыть и про труп в котловане, и про то, что преданная собака Веста даже ни разу не гавкнула в ту ночь, и про тетрадочку, найденную в муркинском жилище?!

Еще совсем немного — день или, может быть, два, — еще какой-нибудь крохотный толчок извне, и Степан непременно сложит два и два и в итоге получит четыре, в отличие от капитана Никоненко, получившего в итоге три. Ни в коем случае нельзя дать Степану возможность складывать. Если уж Чернов не смог ничего предотвратить и Степан своими ушами услышал разговор, из которого абсолютно все было ясно, значит, его нужно… увести от единственно возможного правильного вывода, и сделать это немедленно. Только как?!

Как?!

Очень хотелось курить, но сигареты остались в машине — курить в квартире ему запрещалось, но иногда он все-таки курил, пристроившись в кухне под вытяжкой. По силе вытяжка в черновской квартире была сравнима с небольшим японским торнадо, но Валя как-то унюхивала сигаретный дым, и тогда Чернову не было пощады. Но зато он вспомнил, что в пустой банке из-под кофе была припрятана пачка. Валю кухонные банки никогда не интересовали, а домработница свято хранила маленькую хозяйскую тайну…

В прежней жизни, которая кончилась со вчерашним звонком Степана, Чернов никогда не пошел бы на кухню за сигаретами, когда за стенкой страдала несчастная Валя, которую он пять минут назад не пустил в гостиную, и не стал бы курить у нее под носом.

Сейчас ему было все равно.

Он распахнул дверь, решительно прошагал в кухню, подвигал коробки, отыскивая заветную банку из-под кофе.

— Вадик?..

С жестяным стуком откинулась плоская крышка. Чернов выдернул пачку из блестящего жестяного нутра и повернулся.

Она стояла в арочном проеме, стискивая у горла мягкую ткань изысканного, розово-голубого халатика. Голубые и розовые волны вздымались вокруг тоненького тела, хрупких и нежных рук, стиснутых у горла, наивных коленей, чуть очерченных струящимся шелком.

— Вадик!..

Губы у нее набухли, глаза были переполнены готовыми пролиться слезами, косточки на стиснутых кулачках были голубоватыми от хрупкости.

— Ч-черт, — хриплым от ненависти к себе голосом промычал Чернов и отвел глаза, — черт возьми…

Валины глаза как бы сами по себе расширились, и слеза, совершенная по форме, прозрачная, дрожащая — все как полагается! — сбежала по бледной щеке. Чернов немедленно почувствовал себя убийцей.

— Дa что с тобой, Вадик?..

Он не мог и не хотел отвечать. Он хотел только одного — чтобы жена оставила его в покое, перестала напоминать о том, что он виноват еще и перед ней. Так виноват, как только может быть виноват мужчина, которому наплевать на женщину, и изменить в этом уже ничего нельзя.

Как крыса — по крайней мере, ему самому так показалось, — он прошмыгнул мимо жены, по-прежнему стоящей в арочном проеме, и по-крысиному же юркнул в спасительное одиночество кабинета. Сел на пол и торопливо закурил.

Все эмоции будут потом. Нужно перестать психовать и приказать своей голове не думать ни о чем другом, кроме возможности спасения.

«Ты же капитан, твою мать!.. Военный человек. Хрен с ними, с твоими эмоциями. Просто выключи их. Скажи себе, что у тебя нет никаких эмоций. Нет и не было никогда».

Именно сейчас, сегодня, наедине с этой пачкой сигарет он должен решить, что делать дальше. Он должен опередить Степана, который наверняка уже пытается сложить два и два и вот-вот получит правильный ответ. Он должен выкрасть ту Володькину тетрадь до того, как Степан догадается внимательно прочитать ее.

На все про все у него день, от силы два.

Не густо.

И еще была одна мысль, пугавшая его до такой степени, что он никак не мог заставить себя додумать ее до конца. От этой мысли холодел позвоночник и ломило зубы.

Вадим Чернов был уверен, что человек, убивший один раз, непременно убьет и второй.

Кто следующий в списке? Кто еще должен заплатить за тайну, как заплатил глупый Муркин?!

И когда?..

* * *

Эдуард Белов был совершенно уверен в том, что он гораздо лучший начальник, чем Павел Степанов, и уж точно гораздо лучший заместитель, чем Вадим Чернов. В последнее время Черный раздражал его как-то особенно сильно. Степан тоже раздражал, но с этим приходилось мириться. Белов не был ни дураком, ни оголтелым карьеристом и поэтому вполне отчетливо понимал, что даже если ему удастся перепрыгнуть Чернова, то Степана ему не перепрыгнуть никогда.

Обстоятельства раз и навсегда сложились так, что Степан, как жевательная резинка «Риглиз», которая «была, есть и остается удивительно вкусной», был, есть и остается главным в их скромной компании. Это нужно пережить, тоже раз и навсегда, или уходить из «Строительных технологий».

Уходить — значит вырываться на «оперативный простор», доказывать окружающим, что ты не верблюд, искать — и находить! — деньги, переманивать заказчиков у менее расторопных, и так далее, и тому подобное, и так без остановки, пока не сдохнешь или не прогоришь, и тогда все равно сдохнешь — в наше время никто никому долгов не прощает…

Еще сто раз подумаешь, прежде чем решишь, нужно тебе это самое соло или лучше пока продолжать петь в хоре!

Из ванной вернулась раскрасневшаяся и очень хорошенькая Леля, скинула на пол нечто воздушное, именуемое в литературе диким словом «пеньюар», которое почему-то бесило образованного Эдуарда Белова, потрясла в воздухе совершенной формы ногами, от чего сафьяновые остроносые туфли описали в воздухе две ровные дуги и шлепнулись далеко за семиспальной кроватью, в которой злился Белов.

В Лелином присутствии злиться было невозможно, и Белов моментально перестал, но Леля напряжение почувствовала сразу. Грациозно, как экзотическое розовое ухоженное животное, она вспрыгнула на кровать, оказавшись именно там, где ей было лучше всего — под правой рукой Белова.

— Ты чего такой надутый? — спросила она, пристраивая к его руке идеальной формы попку, которая — Леля прекрасно об этом знала — приводила его в восторг, близкий к экстазу. — Или я замучила своего милого мальчика?

Вот с «милым мальчиком» она дала маху, потому что Белов моментально вытащил ладонь из-под ее попки и вообще как будто отодвинулся, хоть и не сделал ни одного движения.

Леля была умна и осторожна и поэтому свою ошибку почувствовала сразу.

— Ну чего ты надулся? — повторила она, мигом изменив тон «дрянной девчонки» на тон «подруги жизни». — Уезжать надо?

— И уезжать тоже надо, — признался Белов неохотно, ибо на задворках его жизни до сих пор маячила жена, которая как бы ничего не подозревала о мужниных шалостях, — и на работе все хреново.

— Господи! — воскликнула Леля и слегка куснула Белова за голое выпуклое плечо. — Тоже мне новости — на работе хреново! А у вас разве на работе бывает как-то еще?!

Белов засмеялся и вернул ладонь на нежную попку. На самом деле они уже поговорили и о беловской работе. Каждое свидание они начинали с беловской работы. Это было правило, которое никогда не нарушалось. Пожалуй, Белов не смог бы сейчас вспомнить, когда это началось — разговоры о работе вместо милого любовного сюсюканья. Впрочем, на сюсюканье Белов был в принципе не способен.

— Лелька, ты — гениальнейшая из женщин! — сказал Белов искренне и погладил ее так, как ей нравилось — от макушки до ухоженных пяток, одним движением. — Ты права, как всегда. Опять затевать про работу — глупо, тем более мы уже все обсудили. Но так уж я устроен…

— Ты устроен абсолютно так же, как все остальные мужики, — кокетливо сказала Леля и сунула руку под покрывало, деликатно нащупывая отдыхающее и ни на какие подвиги не способное тело, — тебе просто нужно расслабиться.

— По-моему, я уже и так расслабился, — пробормотал Белов в некоторой, впрочем, очень легкой, панике. Леля явно ждала от него продолжения банкета, а он не мог и не хотел его продолжать.

Да и домой давно пора… на самом деле.

Его жене не было никакого дела до того, где проводит вечера ее драгоценный муж, или она делала вид, что ей нет никакого дела, но Белову наличие жены было исключительно удобно. Он пользовался ею как щитом, когда ему нужно было прикрыться от чрезмерных требований или посягательств слишком активной Лели.

Вот интересно, как же он будет жить, когда бросит жену и станет частью Лелиной биографии? Куда он будет смываться, когда станет невмоготу?! Разве он сможет всю оставшуюся жизнь выносить Лелю?

Настроение испортилось окончательно, и Белов, каким-то фальшивым движением погладив Лелю по голове, перекатился на край спального «гипподрома» и поднялся.

— Ты что? — спросила насторожившаяся Леля. — Все-таки решил ехать?

— Ты же знаешь, что мне нужно, — ответил он с некоторым раздражением. Он почти всегда пребывал в раздражении после слишком активного секса. Кроме того, ему нужно было подумать. — И Степан обещал звонить, что-то там мои козлы с ярмаркой в Нижнем наколбасили…

— Можно подумать, что Степан не знает твой мобильный, — сказала Леля с легким презрением в голосе. Она знала всех, с кем работал Белов, — и начальника, и сослуживцев, и подчиненных.

— Да сам-то он по вечерам дома сидит, как сторожевая собака в будке! Так что ему никакого резона нет мне на мобильный звонить. Он считает, раз он дома, значит, и все должны быть дома!

— Ну, я тебе всегда говорила, что он идиот, — несколько непоследовательно заключила Леля, решив, что обижаться сейчас глупо и непродуктивно. — Хочешь кофе? Я сварю. Или пива?

— Лучше кофе, — попросил Белов, поморщившись. Пива он в рот не брал, но Леля все время об этом забывала, хотя ей полагалось помнить.

Пока он в блаженной, почти обморочной истоме стоял под душем, она приготовила кофе — очень плохой — и выложила какие-то маленькие тарталетки из расписной немецкой пачки. Готовить она не умела и не любила и варку супа считала чем-то безобразно мещанским. Белов был уверен — это от того, что выросла Леля в городе Гомеле, где были свои понятия о светскости и мещанстве.

— А что местное население? — спросила она деловито, когда Белов уже кинул в свою кружку белые таблеточки сахарозаменителя и приготовился сделать первый глоток. — Все по-прежнему против? Как баба-яга?

Вопрос означал, что она уже совершенно примирилась с тем, что Белов вот-вот уедет, и даже готова обсуждать с ним производственную тему. И еще это означало, что она вполне может забыть о том, что он не выносит пива, но про его дела она не забывала никогда.

Умна, ох, умна была Леля!..

И это его пугало чем дальше, тем больше, но обойтись без ее советов он уже не мог.

— А местное население, Лелечка, — ответил он задумчиво, — на то и есть местное население. Заняться им нечем, жизнь у них скучная, а мы их так шикарно развлекаем — то телевидение приедет, то депутаты из сельсовета набегут, то менты пожалуют…

— Это я все и так знаю, — перебила Леля нетерпеливо, — ты мне толком расскажи!

Пока он «рассказывал толком», она задумчиво болтала ложкой в кружке с кофе. Никакой привычки к этому аристократическому напитку у нее не было, и она старательно ее вырабатывала. Больше всего на свете Леля любила газированную воду «Буратино» и белый хлеб, густо намазанный маслом и посыпанный сверху сахаром, а вовсе не какую-то горячую коричневую гадкую жидкость! Однако приходилось привыкать.

Образ «тонкой штучки» требовал еще и не таких жертв, и Леля готова была принести все, сколько бы их ни было.

Белов замолчал и хлебнул из своей кружки, а Леля сказала задумчиво:

— Ну, то, что они не уходят, тебе только на руку. Нужно правильно их использовать, и все будет хорошо. Верно я говорю?

Белов смотрел на нее и молчал, а она продолжала как ни в чем не бывало:

— Самое главное для вас сейчас — это чтобы ваши заказчики вас не кинули. Мало ли что!.. Перестрахуется какой-нибудь козлик, решит, что если у вас труп в котловане, так с вами и дел никаких иметь нельзя…

— Я звонил Рудневу, — признался Белов неохотно. Об этом никому не полагалось знать, тем более любовнице. Тем более такой, как Леля, — рассказал ему, что у нас за дела…

— А если Степан узнает? — быстро спросила Леля. — Уволит? Он у вас с приветом, а ты через его голову…

— Не узнает, — ответил Белов уверенно, — я принял меры.

Леля искоса на него взглянула, но решила глубже в вопрос не вникать. Иногда лучше не знать, чем знать.

— Я должен ехать, — сказал Белов угрюмо. Сильное раздражение, как кофейная гуща, поднявшаяся со дна кружки, подступило к горлу, грозя залить все положительные эмоции, которыми он зарядился в Лелиной постели.

Боже мой, он и впрямь зачем-то пытается уверить себя в том, что встречается с Лелей ради постельных удовольствий!.. «Не корысти ради, токмо пользы для» — так это называет тугодум Степа.

Токмо пользы для…

— Я тебе позвеню, — пообещал Белов, поспешно зашнуровывая ботинки.

— Я надеюсь, — ответствовала Леля спокойно и чуть иронично. Еще бы он не позвонил!

Пеньюар на ней распахнулся, открывая беловскому взору часть высокой снежно-белой груди с выпуклым ярким соском.

Против воли он уперся тяжелым взглядом в пенный развал дорогих кружев, чувствуя себя собакой Павлова, которая демонстрирует стопроцентно предсказуемую реакцию.

— Значит, завтра в шесть, — резюмировала Леля, когда Белов вдоволь нагляделся и даже покраснел немного от напряжения, — в случае изменений — мобильный всегда со мной.

— Да, мой генерал. — Белов клюнул ее в щеку дежурным поцелуем любовника, который вот-вот закроет за собой дверь, и уже через тридцать секунд был на свободе.

Нет, черт побери, не на свободе!.. Просто он вышел из камеры на прогулку. Вернее, его вывели. Или даже не вывели, а выпустили погулять, потому что деваться ему все равно некуда, это ясно как дважды два.

Все это придется хорошенько обдумать. Не сейчас, потом, попозже, когда будет сделано главное. Он, Эдуард Белов, не сможет и не будет жить со стальным капканом, стиснувшим садистские щучьи зубы на задней лапе и уже порвавшим все сухожилия. Он придумает, как от него избавиться, даже если придется для этого перегрызть лапу.

Он сильный, ловкий и все сможет.

Он сел в машину, чувствуя успокоительный и знакомый запах дорогой кожи салона и яблочного дезодоранта, который ему позавчера всучили на заправке. Дезодорант был ему совершенно не нужен, но он пожалел парня, который его продавал.

Да. Одни ездят на «лендкрузерах», а другие продают на заправках дезодоранты.

Настроение немного улучшилось.

Черт с ним со всем. Он справится. Конечно, справится, иначе и быть не может. Иначе не стоило ничего затевать, а он затеял. Сам!.. По своей собственной доброй воле.

Или все-таки не совсем по своей?..

Он задумчиво тронул машину — спешить ему было некуда, и хотелось ехать подольше. Жены скорее всего нет дома, а если и дома, то, значит, строчит на компьютере свои пошлые детективы, которые почему-то идут нарасхват, и на мужнино отсутствие или, наоборот, присутствие ей совершенно наплевать.

Итак, он поедет дальней дорогой — через Крымский мост и Садовое кольцо. Может, повезет и там, несмотря на позднее время, все же будет пробка, в которой он проторчит лишних полчаса и получит возможность еще о чем-нибудь подумать.

Ободранная зеленая машина, которая мешала ему припарковаться на привычном месте, когда он только приехал к Леле, теперь двинулась следом за «лендкрузером». Водитель зеленой машины не знал, куда именно свернет Белов, поэтому следовал в некотором отдалении. Белов свернул на Садовое кольцо, и водитель усмехнулся презрительно.

Вот, значит, как!.. Значит, домой мы по-прежнему не едем.

Куда же? Или у нас еще парочка любовниц? Или мы теперь по делам?

Зеленая машина, трясясь по выбоинам древним телом, ныряла между грузовиками и троллейбусами в крайнем правом ряду, но от «лендкрузера» не отставала.

Ты за все ответишь, голубчик!.. За все свои проделки и шалости, за предательство, за разбитую жизнь — за все! Осталось совсем немного. Ты все еще уверен, что в полной безопасности, что тебе ничто не угрожает — ну что ж, и на таких, как ты, хитрых, опытных, матерых, бывает проруха.

Это даже забавно, что ты ни о чем не догадываешься. Тем сильнее будет потрясение, когда ты наконец узнаешь обо всем.

Только тогда будет уже поздно.

* * *

Леночка позвонила, когда Степан был в мэрии, и никак не отставала до тех пор, пока он не пообещал ей, что вечером заедет. Выключить телефон он не мог — ему должны были звонить из Сафонова, где, словно подтверждая худшие ожидания, начали сыпаться как из решета нерешаемые производственные проблемы вроде некондиционных плит, которые Петрович почему-то принял, хотя должен был в ту же секунду завернуть всю партию, а возвращать ее теперь было в миллион раз труднее. Кроме плит, еще повело сваи.

Точнее, пока не повело, но у Чернова возникли сомнения, которыми он очень неохотно поделился со Степаном, только когда тот и без него заподозрил неладное. Из этих подозрений следовало, что сваи нужно загонять по новой, если не все, то по крайней мере четыре основные. Степан долго орал на Чернова, сознавая свою полную беспомощность и сатанея от этого сознания все больше и больше.

Чернов, как нерадивый приказчик, попавшийся барину под горячую руку, только повторял, что он «все исправит в лучшем виде», и Степан с полдня уехал в мэрию, отчасти потому, что ему действительно нужно было посетить это могучее учреждение, отчасти потому, что в мэрии спрятаться от Саши Волошиной было гораздо проще, чем в офисе.

А потом пристала Леночка, будь оно все проклято!..

И он поехал к ней, как будто некто невидимый и всесильный волок его на аркане, а он покорно и тупо переставлял ноги в заданном направлении и улыбался при этом слюнявой улыбкой душевнобольного.

Ну и что такого, сказал он себе, пытаясь заглушить неотвязное, как изжога, чувство недовольства собой. Подумаешь, свидание с бывшей женой! В конце концов, у него тоже должна быть какая-то личная жизнь, тем более никто не посмеет упрекнуть его в том, что он на целый вечер оставляет ребенка одного. У ребенка теперь была прибалтийская крыса, и ребенок был счастлив.

Едва заступив на работу, крыса придумала новое правило, которое неукоснительно выполнялось каждый день Теперь Иван после обеда звонил отцу и докладывал о событиях, произошедших за полдня, и о своих планах на вечер. Степан должен был выслушивать отчет и в ответ сообщать, во сколько будет дома. До сегодняшнего дня Степан старательно соблюдал эти новые правила, хотя никто его об этом не просил и никаких нововведений с ним не согласовывал. Инга Арнольдовна, очевидно, сочла их чем-то само собой разумеющимся.

Алле-оп! Барьер, Пурш!.. Надо, надо постараться, мальчик! Барьер! Еще барьер!

Существование Саши Волошиной каким-то образом примиряло его с жизнью. До тех пор, пока, стоя под ее дверью и обливаясь липким потом, он не понял, что она, черт ее побери, такая же, как они все. Ее тоже нужно бояться и ненавидеть.

Леночка была в превосходном настроении. Она никогда не сомневалась в своей власти над Степаном, но ей доставляло истинное удовольствие получать и получать подтверждения своей магической силы.

«Бедный, милый, неустроенный Степа!.. Стоит даже не пошевелить пальцем, а просто посмотреть в его сторону — и он уже ползет на брюхе, готовый на все ради одного только ласкового слова. Иногда он, правда, ворчит немножко, как состарившийся на службе одряхлевший пес, и наивно думает, что его ворчание можно принять за истинное неудовольствие, но пусть его ворчит. Мы оба знаем, что никуда и никогда он не денется. Собственную натуру победить невозможно, а я отлично — лучше всех! — знаю, что делать, чтобы ему даже в голову не приходили мысли о восстании и освобождении. Так что пусть ворчит. Тешит свое мужское самолюбие».

Как всегда в постели с Леночкой, Степан чувствовал себя не человеком, а чем-то средним между диким кабаном и быком-производителем. Леночка виртуозно умела с ним обращаться, чтобы он именно так себя и чувствовал. Он сопел. хрюкал, трудно дышал, потел и после бурного финала не испытывал ничего, кроме неловкости и стыда. И еще некоторого недоумения — зачем он опять поддался на ее уговоры?

Зачем приехал? Зачем покорно впадал в состояние быка-производителя, как бы получив соответствующий укол?! Что за непреодолимая сила, которой он не мог сопротивляться, тащила его в Леночкину постель?! Ладно бы у него был бешеный темперамент, который он не мог контролировать, но у него не было не то что бешеного, но и вообще ничего такого. что могло бы называться темпераментом. В молодости его это огорчало, а сейчас что ж… Не дано — значит, не дано. Все равно что расстраиваться из-за цвета глаз или формы носа — очень умно и вполне достойно пятнадцатилетней красотки из какого-нибудь «Ж» класса. В его, Степановом, возрасте уже можно смело признать, что он вовсе не голливудский секс-символ, а задавленный работой и однообразными проблемами отец-одиночка.

И хрен с ним, с темпераментом!..

Только почему-то этот отсутствующий темперамент начинал проявляться именно когда звонила Леночка.

Степан отлично знал все, что будет дальше, — и все-таки приезжал, и изображал быка-производителя, и не контролировал себя, и чувствовал себя неуклюжим, толстым, неумелым, и собственные руки на Леночкиной нежной коже казались ему оскорблением, и понимал, как, должно быть, противно ей трогать его, волосатого и потного от страсти.

И еще он отлично понимал, что во всем этом не было ничего, совсем ничего человеческого.

После секса он становился молчалив и мрачен, но Леночке, которая к тому времени уже получала все, что хотела получить, было на это наплевать, поэтому она спокойно отпустила его в ванную, откуда он потопал прямиком в холл, старательно отводя глаза от разгромленной постели, которую, как назло, было видно практически из всех точек Леночкиной квартиры.

— Я поехал, — мрачно доложил он из коридора, но Леночка даже и не подумала встать, поэтому ему пришлось заглянуть в спальню.

Леночка лежала поперек кровати и рассматривала свои кольца. Колец было много, и все они блестели умеренно благородным бриллиантовым блеском. По совершенной Леночкиной шее скользили тонкие бриллиантовые всполохи.

«Задушить бы ее», — неожиданно подумал Степан.

— Уже поехал? — переспросила Леночка довольно равнодушно. — Что так рано? У тебя опять проблемы с ребенком? Или ты все-таки догадался его в лагерь отправить?

— Ребенок со мной. Ни в какой лагерь он не поедет. Для заграницы он мал еще, а в наших лагерях ему делать нечего, там одни только вши и комары, — сказал Степан, морщась. — Ты бы, мать, хоть на праздник лета к нему пришла. Я же тебе оставлял сообщение на автоответчике. Как-никак он твой сын…

— Он твой сын, Степа, — отозвалась Леночка безмятежно, вытянула ногу и занялась ее созерцанием. На следующей неделе придется делать эпиляцию. Лишние волосы на теле доставляли Леночке массу хлопот. — Ты и ходи в нему на праздник лета. А лучше всего отдай ты его, в конце концов, в интернат. Ну, это смешно просто — молодой мужик с утра до ночи с ребенком нянчится! Тебе что, больше делать нечего? Или ты надеешься, что я вечно буду тебя в кровати обслуживать, как образцовая бывшая жена, а?

Ничего ужасного она не сказала. Он сто раз слышал от нее настоящие оскорбления, а не какие-то там беззубые намеки, но на этот раз почему-то взбесился.

Почему?..

Он покраснел так, как будто внутри головы неожиданно зажглась красная лампочка, глаза стали белыми, а губы потемнели чуть не до черноты. Леночка за всеми этими превращениями следила с неподдельным интересом.

— Ты что? Заболел?

— Я вовсе не нуждаюсь в твоих обслуживаниях, — пробормотал Степан с ненавистью, — это тебе только кажется, что мной так просто управлять!..

Ей ничего не казалось, управлять им действительно было очень просто, но он должен — должен был! — сказать что-то такое, что убедило бы ее в том, что он вполне самостоятельная и сильная личность, а не кабан в период гона.

Убедить следовало не столько ее, сколько себя.

— Степочка, ну что ты расстроился! — весело проговорила Леночка, явно ожидая продолжения душераздирающей сцены. — Я просто говорю, что не смогу всю оставшуюся жизнь с тобой спать. Мы ведь в разводе, солнышко, ты не забыл? Тебе нужно найти кого-нибудь, какую-нибудь де-е-евочку, молоденькую и свеженькую, без больших запросов и, главное, неопытную, а ребенок тебе только мешает. Правда же мешает? Ты уже всем показал, какой ты превосходный отец, а я наглое чудовище, ну и хватит! Мамашка твоя умерла, бояться тебе некого, так что брось дурака валять, отдай ты его в интернат, освободись немножко…

Выворачивая подкладку кармана, он вытащил связку ключей и трясущимися липкими руками отцепил ключ от Леночкиной квартиры. И швырнул его в сторону кухни. Потом он взял двумя руками телефон, посмотрел на него с недоумением, грохнул на пол — телефон взвизгнул почти человеческим голосом, — поддал ногой и выскочил на лестницу.

Все. Хватит.

«Это был последний раз. Ясно тебе? Это был самый последний раз. Я больше не могу. В следующий раз я ее просто убью. До смерти. Меня посадят, и Ивана отдадут в детдом. Этого не должно случиться. Я нормальный, вменяемый, я контролирую себя. Я больше к ней не поеду. Я поеду домой. К Ивану».

Степан забрался в машину и захлопнул за собой дверь.

Вечерний шум по-весеннему активного тесного московского двора, где выгуливали собак, гоняли в футбол, хохотали на кособоких лавочках, сразу отдалился и словно перестал иметь отношение к Степану.

«Все эти люди сами по себе, а я сам по себе. Мне никто не нужен. У меня есть Иван, и я сейчас к нему поеду».

Когда он открыл дверь в свою квартиру, у него как-то неожиданно и сразу кончились все силы. При мысли о том, что он должен нагнуться и снять ботинки, его чуть не вырвало. И еще, думая об Иване, он совершенно забыл о присутствии в его доме прибалтийской крысы. Тем не менее она присутствовала — Степан слышал ее голос и чувствовал ее запах.

Степан нагнулся и, кряхтя, стал стаскивать ботинки.

Значит, ему придется здороваться с ней, смотреть на нее, отвечать на ее вопросы и задавать свои — не может же он не поинтересоваться у гувернантки, как его ребенок провел день!

— Папка!! — закричал Иван у него над ухом. — Папка приехал!

Не давая Степану разогнуться, Иван обнял его ручками-палочками за шею, прижался крепко-крепко, выражая охвативший его восторг и не обращая никакого внимания на то, что стоять в таком положении отцу очень неудобно.

— Пап, хочешь, я тебе покажу, какую мы книжку сегодня купили?! Называется «Танки». Пап, ты знаешь, какой был самый мощный танк во время войны? Пап, а что такое план «Барбадоса»?

— Не «Барбадоса», а «Барбаросса».

— Да. Пап, а ты знаешь, что по этому плану «Барбоса» к Москве шла целая армия танков, а у нас к тому времени только-только стали делать Т-34…

— Не «Барбоса», а «Барбаросса».

— Ну да. Пап, вот твои тапки. Сегодня приходила убираться Валентина Ивановна, она их тряпкой протерла, а мне дала яблоко. Инга Арнольдовна сказала, что яблоко можно съесть, не дожидаясь обеда, потому что в яблоке очень мало калорий и оно не перебивает аппетит, а Клара мне никогда не разрешала до обеда яблоко съесть. Или грушу. Пап, ты купи нам завтра груш. Или арбуз. Лучше арбуз.

— Арбузы будут осенью. Сейчас плохие арбузы.

— Тогда груш. Еще даже лучше. Пап, я никак не мог желтую пижаму найти, а синюю Валентина Ивановна постирала, и она еще не высохла. Ты мне ее потом найдешь? А еще у немцев был танк «Малыш Вилли», он знаешь сколько весил? Двести тонн. А скорость у него была десять километров в час. Выходит, он не ехал, а еле плелся…

— Добрый вечер, Павел Андреевич.

Несколько ошарашенный обилием новостей, а также хорошим Ивановым настроением, к которому он был непривычен, особенно по вечерам, Степан слегка подвинул Ивана — Иван продолжал качаться на нем, как обезьяна на лиане, — и увидел Ингу Арнольдовну.

Так ее зовут или не так?

— Добрый вечер.

У него было замученное желтое лицо с синяками вокруг глаз и висков, с неопрятно вылезшей светлой щетиной и как будто блестящей пленкой на лбу и скулах. Может, заболел?

Степану было странно и неприятно, что она так пристально его рассматривает. Или в поспешном бегстве от Леночки он надел рубаху наизнанку? Или не застегнул штаны?

— Что вы меня рассматриваете? — спросил он недовольно. — Вы меня не узнаете?

Иван засмеялся, отцепился от отцовской шеи и повис на руке. Рука была толстая и очень надежная, как медвежья лапа.

— Вы здоровы? — помолчав, осведомилась Инга Арнольдовна. — У вас нет температуры?

Он сопнул носом, тоже совершенно по-медвежьи.

— Какая-то должна быть. Я же еще не покойник.

— Выглядите вы неважно, — сообщила Инга Арнольдовна. — Может быть, согреть вам чаю?

Это было совершенно неожиданное и странное предложение.

Почему она предлагает ему чай? В чем тут дело? Что ей может быть нужно? Что-то ведь нужно, раз она готова дать ему взятку, вот только что? Или он недостаточно искусно прыгал в кольцо и она хочет продолжить упражнения по приручению?

Он прошагал мимо нее к кухне, волоча на согнутой руке Ивана, который болтал ногами.

— Вам, наверное, домой пора, — громко сказал он оттуда, — не смею вас задерживать.

«Вот свинья какая, — подумала Ингеборта, и ей неожиданно стало весело. — Интересно, кто его так запугал, что он на меня даже смотреть не может? Жена, что ли?»

Где-то припадочным звоном зашелся мобильный телефон, и Иван моментально отцепился от медвежьей отцовской лапы и навострил уши. И весь напрягся. И стиснул костлявые острые кулачки.

Он боялся телефонов и ненавидел их.

— Ты что? — спросила у него изумленная Ингеборга. — Что случилось, Иван?

Но он ее даже не слышал.

— Да! — сказал Степан отрывисто.

— Павел Андреевич, это Хорошилов Сергей, я из вашего офиса…

Голос был совсем незнакомый. Степан не знал никакого Хорошилова Сергея из офиса.

— Я охранник, Павел Андреевич, — пояснил голос неуверенно, — с Большой Дмитровки… Вы меня слышите, Павел Андреевич?

— Слышу. — Степан уже знал, что там, в офисе на Большой Дмитровке, что-то случилось, и что он сейчас об этом узнает, и что изменить уже ничего нельзя потому, что это уже случилось, случилось, и деваться ему, Павлу Степанову, некуда.

— У нас ЧП, Павел Андреевич. Вы можете приехать?

— Да, — сказал Степан. — Могу. Минут через пятнадцать приеду. Жертвы и разрушения есть?

Инга Арнольдовна посмотрела на него как на полоумного, а замерший соляным столбиком Иван напрягся еще больше. Степан отвернулся от них.

— Жертв нет, — доложил Сергей Хорошилов, — но вам, наверное, лучше приехать, Павел Андреевич.

— Сейчас буду. — Степан осторожно положил смолкшую трубку в пепельницу и за воротник притянул к себе Ивана. — Ну что ты так пугаешься, дурачина? Просто у меня дела. У меня всегда… дела.

— У тебя неприятности, да, пап? — В глазах у него прыгал страх, и Степан ненавидел себя за то, что его сыну было так страшно.

— У меня все время какие-нибудь неприятности. — Он старался быть как можно более убедительным. — Ничего такого. Я справлюсь. Только ты, пожалуйста, не пугайся так сильно.

Он положил ладонь на золотистую макушку и посмотрел на Ингу Арнольдовну.

— Я должен уехать, — сказал он, хотя это и так было совершенно ясно, — вы сможете с ним побыть еще часок? Если нужно, я заплачу дополнительно, и домой вас отправлю на такси, и за такси тоже заплачу…

Она выслушала всю тираду совершенно хладнокровно.

— Да, — сказала она и повернулась к Степану спиной, чтобы достать с полки чашки, — конечно, мы вполне сможем еще немного побыть вместе с Иваном. Только я считаю, что, прежде чем уехать, вам непременно следует выпить чаю.

Акцент — или не акцент, а какая-то странность речи — неожиданно проступил особенно отчетливо, и Степан подумал, что она, наверное, начинает так говорить, когда злится или чего-нибудь не понимает.

— Я не могу сейчас ничего пить, — пробормотал он. — У меня ЧП на работе.

— Оно ведь все равно уже произошло, — отрезала Инга Арнольдовна и показала глазами на Ивана. — Десять минут вряд ли будут иметь значение. Садитесь, Павел Андреевич.

Она что, совсем ничего не понимает? Сказано же — неприятности на работе! Чаи распивать ему некогда, ведь ему даже неизвестно, что именно там стряслось! Хорошо, если на самом деле трупов нет!

— Пап, садись! — словно очнувшись, заверещал Иван и поволок в сторону тяжелый стул, чтобы отцу было удобнее сесть и не осталось никаких сомнений, стоит или не стоит пить чай. — Садись, пап! Это же очень быстро, пять минут всего. И молока можно налить, чтобы было похолоднее!..

— Вот ваша чашка. Вы в самом деле будете с молоком? Нет? Так я и думала. Это печенье. Пока Валентина Ивановна убиралась, мы испекли. Иван, давай сыр и ветчину, я думаю, что мы должны предложить твоему отцу бутерброды. Иван, какой джем ты будешь, малиновый или клубничный?

Мягко чмокнул закрывшийся «Электролюкс». Щелкнула крышка на щегольской немецкой банке с джемом. Звякнула ложечка. Вода полилась в кружку с тем особенным глухим звуком, который может издавать только крутой кипяток.

Запахло свежезаваренным чаем, малиной и булками.

Степан схватился за карман, в котором должны были быть сигареты.

Эти звуки и запахи были из другой жизни. Не из жизни Павла Степанова. Они не могли и не должны были иметь к нему отношения. Они расслабляли. Уничтожали оборону. Их следовало срочно заглушить. Вот… хоть сигаретами.

«Успокойся, — приказал он себе, — она затеяла это вовсе не для того, чтобы поймать тебя на чем-нибудь. Она затеяла это ради твоего сына, которого до дрожи напугал телефон. С ним нужно попить чаю, и он удостоверится, что все не так страшно».

— Ты не жди меня, ложись спать, — сказал Степан, прихлебывая чай, — Инга Арнольдовна меня дождется, а ты не жди.

— А она до тебя не уедет? Инга Арнольдовна, вы не уедете?

— Я же не оставлю тебя одного в пустой квартире, — ответила она рассудительно, — зачем ты еще кладешь сахар? Вполне достаточно джема.

— Я люблю, когда сладко, — сказал Иван упрямо, и Степан покосился на него из-за своей кружки. Очевидно, эти разговоры велись уже не в первый раз, и в Ивановом тоне звучали знакомые капризные нотки, что означало, что он уже вполне пришел в себя, для того чтобы спорить и отстаивать свои права на сладкий чай.

Да. Прибалтийская крыса вполне знала свое дело. И совершенно очевидно, она знала его лучше, чем идиотка Клара, дай Бог ей здоровья и счастья в личной жизни.

— Большое спасибо, — неловко сказал Степан Инге Арнольдовне и даже как будто поклонился слегка. Они некоторое время рассматривали друг друга, а потом он добавил:

— Все было очень вкусно. Печенье особенно.

Она молча кивнула.

Иван, совершенно успокоенный, выскочил его проводить и только попросил напоследок:

— Ты все-таки постарайся не очень поздно, пап.

— Я постараюсь, — пообещал Степан.

Ингеборга услышала, как хлопнула входная дверь, как щелкнули замки, и мимо нее, топая, промчался Иван, чтобы посмотреть с балкона, как отец сядет в машину.

«Все было очень вкусно. Печенье особенно».

Она усмехнулась и поставила в раковину его пустую кружку.

Он так и не попробовал печенье — она знала это совершенно точно, — поэтому не мог знать, вкусное оно или нет.

Он благодарил ее вовсе не за чай и не за печенье.

Странный человек Павел Степанов.

* * *

На лестничной клетке курил прораб, и Степан до того изумился, что даже не сразу ринулся из лифта в коридор, где громко разговаривали какие-то люди и пылал свет. Прорабу было совершенно нечего делать в офисе, да еще в одиннадцатом часу вечера.

— Здорово, Петрович. Ты как тут оказался?

Петрович суетливо, как обычно, переложил сигарету из правой руки в левую и сунул правую Степану с таким видом, как будто сомневался, захочет Степан ее пожать или нет. Почему-то на Степана это подействовало успокаивающе.

— Да никак, Павел Андреич. За бланками я заехал, у нас ни одного бланка чистого не осталось и бумага почти кончилась…

Это была такая явная, неуклюжая, лживая ерунда, что Степан даже покраснел немного.

— Ты о чем, Петрович? — спросил он, с тоской прислушиваясь к голосам в коридоре. Голоса были настырные и не по-вечернему громкие. — Какая бумага? Ты хоть, пока курил, придумал бы чего поумнее соврать.

Прораб тоже покраснел, засуетился, сунул в рот сигарету и так затянулся, что сигарета моментально уменьшилась вдвое.

— Я поговорить с тобой хотел, Андреич. Думал, что ты еще в офисе сидишь. Ну и приехал… Мобильный у тебя не отвечал, да и неловко мне по телефону-то… Я так хотел поговорить… Лично.

— Ну, хотел лично, значит, поговорим лично, — сказал Степан с досадой. Громкие голоса как будто становились все громче и громче. — Что у нас стряслось на ночь глядя? Ты чего-то темнишь, а я даже спрашивать боюсь…

— Да хрен его знает, чего стряслось, — сказал прораб и улыбнулся. — Ты особенно не пугайся, Андреич. Ничего такого. Из сейфа у тебя чего-то сперли. Не деньги, не бойся!

— Из сейфа сперли? — переспросил Степан. — Из моего сейфа что-то сперли?

В офисном сейфе он хранил только легальные «белые» договоры и кое-какие бухгалтерские бумажки, которые однажды могли пригодиться, если не ему самому, так каким-нибудь оголтелым налоговым инспекторам. Еще там были деньги, которые он и два его зама исправно собирали друг с друга, если в офисе предстояли массовые празднества, шествия, народные гулянья и что-нибудь в этом духе. Коллективные банкеты, конечно же, устраивались на деньги компании, но подарки и спиртное они всегда благородно покупали на собственные средства.

Господи, нужно быть полным идиотом, чтобы влезть в офисный сейф и спереть оттуда какие-то старинные бухгалтерские бумажонки или триста баксов мелочью! А может, там и трехсот не было, дай бог вспомнить…

Да что творится-то вокруг него, в конце концов!

— Павел Андреевич, хорошо, что вы приехали! Я Сергей Хорошилов, охранник. Это я вам звонил.

— Степ, у нас в офисе теперь по сейфам шарят. Слыхал ты что-нибудь подобное?

Это Чернов. У него почему-то очень веселое лицо, как будто в конторе не неприятности, а праздник. Или он уже где-то тяпнул по причине позднего времени?

— А я даже до дома не доехал. Сашка позвонила, что у нас тут ЧП.

Это Белов. Он, наоборот, сильно раздражен, почти зол. С чего бы это? И, как обычно, ничто в нашей конторе не обходится без Саши. Почему она звонила Белову? Ей кто позвонил? Исполнительный Сергей Хорошилов? Почему ей? Или она в офисе была? Или у нее тоже среди ночи кончилась бумага, как у Петровича?

— Я не пойму ничего, — сказал Степан злобно и громко, — давайте говорить будет кто-нибудь один. Желательно тот, кто первый обнаружил кражу. И могу я, в конце концов, посмотреть, что там с сейфом и что именно из него украли?

И как только он произнес эту фразу и она как-то очень отчетливо прозвучала у него в голове, он сразу понял, что именно украли. Ни к тремстам долларам, ни к счетам-фактурам, ни к актам сдачи-приемки это не имело никакого отношения.

У него украли тетрадь Володьки Муркина.

— Так, — сказал Степан. Во рту у него было сухо, — так…

Он пошел к распахнутой двери в свой кабинет, крепко стискивая в большом кулаке кожаную ручку портфеля. Зелень ковролина почему-то впивалась ему прямо в мозг, мешая думать. Он совершенно не мог думать. И все из-за этого проклятого ковролина.

— Дверь кто открыл? — деревянным голосом спросил он на пороге.

— Я, — из-за его спины тоненько ответила Саша, — меня охрана попросила, и я открыла…

— Ты что, решила сегодня здесь ночевать? — спросил Степан не поворачиваясь. — Или тебя тоже с дороги вернули?

— Я еще на работе была, Степ. У меня дел сегодня было много…

— Понятно.

Сегодня у всех его сотрудников и сослуживцев было необыкновенно много дел в непосредственной близости от его кабинета. А он сам в это время выяснял отношения с Леночкой и старательно пытался придумать, как доказать ей, что он не кабан-производитель.

Все складывается на редкость удачно.

Почему-то Степан ожидал, что сейф будет раскурочен сверху донизу, что в середине его металлического бронированного тела непременно будет зиять дыра с рваными, вывернутыми наружу краями — кажется, именно так выглядели вскрытые сейфы в фильме «Рожденная революцией», который маленький Степан обожал. Однако его сейф выглядел вполне пристойно и мирно. Только неправдоподобно толстая дверца была стыдливо приоткрыта.

Степан рассматривал эту приоткрытую дверцу, и ему было тошно. Сзади сопели и переминались на зеленом ковролине люди, которым он еще совсем недавно безоговорочно доверял, а теперь один из них украл у него тетрадку Володьки Муркина. Украл, потому что боялся, что по этой тетрадке Степан его вычислит.

Он и вычислил бы, если бы не думал так долго.

А еще хвастался перед Черновым своими дедуктивными талантами, поминал Пуаро, клеймил капитана Никоненко, будь он неладен!..

— А кто обнаружил, что сейф открыт? У меня в кабинете камер нет. А?

На этот вопрос почему-то никто сразу не ответил, и Степан, повернувшись, в упор посмотрел на собравшихся. Собравшиеся потупились как-то чрезвычайно постно.

— Так, я не понял. В чем дело?

— Да ни в чем, Павел Андреевич, — сказал охранник Сергей Хорошилов, но в глаза Степану так и не посмотрел. — Провел он нас, этот жулик гребаный, как детей малолетних, честное слово. Даже стыдно сказать…

— Провел? — переспросил Степан.

В этом здании охрана помещалась при входе, на первом этаже — один пост на всех, кто арендовал здесь помещения.

Некоторые, особо озабоченные проблемами собственной безопасности, ставили дополнительную охрану еще и на своих этажах. Степан к таким особо озабоченным не относился и никакого Сергея Хорошилова не знал. Сергей был из общей, одной на всех, охраны.

— У нас на пульте сигнал сработал. Пожарной тревоги. Где-то на вашем этаже. Ну, мы схватили огнетушители и побежали…

— Куда?

— Тушить, куда ж еще. Весь коридор в дыму был, и лестница тоже. А когда прибежали, оказалось, что в сортире дымовая шашка горит. Но разве сразу разберешь! Он, гад, главное, ее на унитаз пристроил!.. Ни черта не видно, дым кругом, вонь, как в аду, а мы того… унитаз из огнетушителей поливаем.

Степан осторожно хихикнул, понимая, что делать этого не следовало бы.

— Ну и как? — спросил он и кашлянул в кулак. — Потушили унитаз-то?

Сергей Хорошилов быстро глянул на него и снова стал смотреть в сторону. По жидкой толпе приближенных, как всплеск по воде, пробежали ухмылки.

— Ну вот… А потом, как с пожарниками разобрались, помещение проветрили, шашку эту выбросили, тогда и обнаружили, что в вашу приемную дверь открыта.

— Кто это обнаружил?

— Я, Степ.

Он знал это заранее и боялся услышать.

Конечно, Саша, кто же еще?! Смешно было предполагать, что это мог обнаружить кто-то другой!

— После того как пожарные уехали, я пошла все двери проверять. Ну и оказалось, что в твою приемную дверь открыта. Я позвала ребят из охраны, позвонила нашим, и мы решили тебя вызывать.

— Я так понимаю, что камера, которая у нас в коридоре, исправно работала. Только на посту никого не было, потому как в это время все тушили унитаз, и что там эта камера показывала, никому не известно. Правильно я понимаю?

— Правильно, — подтвердил Сергей Хорошилов. Ему было неловко, стыдно, и предстоящее объяснение с собственным начальством не радовало. Ему хотелось быть уверенным и компетентным, а чувствовал он себя… мокрой курицей. — Вы бы посмотрели, что именно пропало, Павел Андреевич, — добавил он хмуро, — я никому не разрешил в сейф заглядывать, хотя некоторые, — и тут он выразительно глянул в сторону Чернова с Беловым, — очень рвались.

Зачем ему было смотреть, он и так отлично знал, что именно пропало!

Придерживая дверцу за верхний край, Степан осторожно потянул ее на себя, чувствуя, как напряглись все, кто стоял за ним, как вытянули шеи, как затаили дыхание, как будто из сейфа могло выскочить привидение.

Все папки лежали в нижнем отделении, как обычно, неровной стопкой. Деньги в перегнутой пополам файловой папке — в верхнем. Там же лежал черновский крест с распятием, который Чернов как-то снял перед очередным походом в баню и забыл про него, и Степан тоже все позабывал напомнить. Еще там лежал галстук-бабочка, принадлежавший Степану и невесть как туда попавший, запасные очки «Гуччи» в тонкой золотой оправе, которые Степан ни разу в жизни не надевал, и две старые записные книжки, которые не выбрасывали по причине конспирации.

— Ну?! — выдохнул сзади Сергей Хорошилов, и Степаново ухо почувствовало его горячее встревоженное дыхание. — Что, Павел Андреевич?

Степан принял решение задолго до того, как был задан этот вопрос. В ту самую секунду, когда он догадался о том, что именно вор украл. Поэтому пошире распахнул дверь и сказал умеренно изумленным голосом:

— По-моему, ничего. — Он еще поглазел в темное нутро сейфа, а потом повернулся к свите. — По-моему, ничего не пропало. А? Деньги по крайней мере на месте. И бумаги тоже Хотя бумаги, конечно, посмотреть надо… Черный, даже крест твой на месте.

— К-какой крест? — странным, дрогнувшим голосом переспросил Чернов, подошел и заглянул внутрь через Степаново плечо. — И вправду крест…

— Ничего не пропало? — вдруг изумилась Саша. — Совсем ничего?!

— А тебе хотелось бы, чтобы пропало? — грубо спросил Степан.

— Я совсем не об этом. — Саша тревожно заглядывала ему в лицо, как маленькая собачонка смотрит на большую собаку, случайно встреченную на прогулке, хотя она была почти с него ростом. — Просто странно.

— Что странно?

— Зачем тогда вся эта история с дымовой шашкой, если все равно ничего не взяли? Может, все-таки что-то взяли, а, Степ?

Ему показалось, что она запрыгала бы от радости, если бы он сказал внезапно, ну конечно, взяли! Ручку «Паркер» взяли, золотые часы и ключ от квартиры, где деньги лежат…

— Правда ничего не взяли? — подал голос Сергей Хорошилов. Судя по голосу, новый поворот событий его тоже озадачил. Озадачил и отчасти как бы успокоил.

Черт их разберет, этих бизнесменов, будь они неладны! Что они там, в своих сейфах, держат?! Может, и у этого самой ценной вещью была справка из венерического диспансера, и ее-то как раз и поперли, только он теперь признаваться не хочет! А раз не хочет, значит, это его проблемы. Не наши. Наши проблемы, считай, кончились. Так начальству и доложим.

— Паш, еще рано радоваться, — сказал Белов как будто сквозь зубную боль. — Мы еще толком ничего не посмотрели. Дай я хоть на эти папки взгляну…

— Ничего не пропало, — произнес Степан с нажимом и положил руку Белову на плечо, — нечего там смотреть. Давай поблагодарим Сергея и спокойненько все обсудим. Я завтра с утра зайду к Михал Михалычу, так что, если у него будут вопросы, я завтра на все отвечу.

Михал Михалычем звали главного надсмотрщика, который взимал арендную плату и отвечал за безопасность, ремонт, свет, газ, телефоны и прочие жизненно важные составляющие быта любого учреждения. Его все уважали и отчасти даже побаивались.

Степан выдернул из сейфа перегнутую пополам файловую папку и сунул Чернову в карман.

— Черный, проводи охрану и возвращайся. Петрович, проходи и садись, что ты маешься!.. Саш, вари нам кофе.

Он обошел стол и уселся в собственное кресло, от которого устал за день как собака. Он совершенно точно знал, что один из тех, кто топчется сейчас перед ним на зеленом ковролине, делая вид, что старательно выполняет его распоряжения, два часа назад вытащил из его сейфа тетрадку Володьки Муркина, и еще над охраной, гад, издевался, заставил мужиков унитаз тушить!

— Всех, кроме замов, Волошиной и Валентина Петровича, я прошу разойтись по домам, — договорил он неприятным голосом, — инцидент исчерпан. Никаких сенсаций сегодня больше не будет. Спокойной ночи и благодарю за корпоративную преданность.

«Все, кроме замов, Волошиной и Валентина Петровича» — тройка нечесаных, но активно любопытных программистов, уборщица в зеленом комбинезоне и пожилая бухгалтерша Света, у которой, по слухам, были нелады с невесткой и она предпочитала все вечера проводить на работе, — как-то одновременно бросились к выходу из Степанова кабинета, произвели там некоторую сутолоку и давку, и светлые полированные двери затворились с неторопливым достоинством.

Степан поставил локти на стол и сунул физиономию в сложенные ковшиком ладони. Физиономия горела и неприятно кололась, а кожа казалась слишком сухой и тонкой.

— Я ничего не понимаю, — с ходу сообщил появившийся на пороге Белов, — что за дикая история?! И почему ты не стал ничего искать?

— Да потому что нечего искать. — Степан с силой потер колючие щеки и закрывающиеся глаза.

— Паш, мне не нравится, когда ты начинаешь говорить загадками. У тебя это плохо получается.

— Я не говорю загадками. — Степан никак не мог заставить себя взглянуть на зама. Что он станет делать, если взглянет и поймет, что тетрадку вытащил Белов? Впрочем, он был почти уверен, что Белов тут ни при чем. — Я не стал ничего искать, потому что из сейфа поперли муркинскую тетрадку и больше ничего.

Белов протяжно и выразительно свистнул:

— Ни хрена себе!

— Вот именно, — пробормотал Степан, — вот и я про то же…

Вернулся Чернов, покручивая на пальце ключи от машины. Брелок с символикой «тойоты» взблескивал стальным нестерпимым блеском Настроение у него ничуть не ухудшилось.

— Серегу я проводил, — доложил он бодро и швырнул Степану на стол пустую файловую папку, — деньги сунул. Кстати, кто-нибудь знает, сколько именно там было? Слишком много дать тоже плохо…

— Ну посчитал бы! — сказал Степан со злобой. — Что ж ты не посчитал?

Чернов сел в кресло перед Степановым столом, и некоторое время все молчали.

— Прошу высказываться, — наконец велел Степан, — кто, по-вашему, попер муркинскую тетрадь? И куда он после этого делся? И где до этого был?

— Что за тетрадь-то, я не пойму, — спросил прораб осторожно, — покойника нашего, что ли?

Степан молчал, уставившись на фигурку рабочего в стиле «техно», украшавшую его стол. У рабочего были металлические руки и ноги, вылупленные глаза-шурупы и каска на болтах, насквозь проткнувших плоскую железную голову. Он очень напоминал Степану самого себя. По крайней мере самого себя в данную минуту.

— Да мы у Муркина тетрадочку нашли, — пояснил Чернов, — уже после того, как менты все дело прикрыли. А в тетрадочке какие-то буковки и циферки нарисованы, мы так толком и не поняли, что за буковки с циферками. А теперь ее из сейфа сперли.

Чернов, в отличие от Белова, никакого изумления не выразил и даже не задал исторического вопроса о том, что именно пропало из сейфа, если деньги — самое святое! — не взяли.

Это означает что-то или нет? И если означает, то что? И как понять, что именно это означает и означает ли?

Где ты, где ты, так никем и не оцененный капитан Никоненко, сыщик-профессионал, знаток человеческой психологии, крещенный в сафоновской церковке и знающий о жизни все?

— Кофе готов, мальчики, — раздался от двери Сашин голосок, — а вам чайку, может, Валентин Петрович?

Она осторожно и ловко внесла огромный поднос, на котором вкусно и сытно дымился немецкий кофейник в красную и белую клетку — не какая-то там безликая кофеварочная колба! — и отсвечивал сахарным боком разноцветный мармелад в брызжущей светом хрустальной мисочке, и холодная сырокопченая колбаса лоснилась, уложенная в кружок на чистом блюдце, и глаз невозможно было оторвать от этого подноса, и нос начинал ловить все запахи, и на душе делалось светло и умильно, как у собаки, неожиданно получившей на завтрак килограмм молочных сосисок.

Где-то еще совсем недавно Степан уже чувствовал себя так же умильно и расслабленно и точно так же напоминал себе, что расслабляться нельзя — вцепятся в шею, под самое горло, порвут, загрызут, ничего не оставят…

Ах да. Дома. Когда Иван и прибалтийская крыса усадили его чаевничать.

«Пап, ты купи нам завтра груш. И еще я никак не мог желтую пижаму найти, а синюю Валентина Ивановна постирала. Ты мне найдешь потом, ладно, пап?»

— Итак? — повторил Степан неприятным голосом. — Саш, тебя это тоже касается. Кто где был, кто кому звонил, кто откуда вернулся и у кого еще, кроме Петровича, среди ночи возникла острая необходимость съездить в офис за бумагой для принтера? Кто первый? Ты, Черный?

— Ты что, считаешь, что тетрадь кто-то из нас взял? — спросил Белов брезгливо.

— Считаю, — отрезал Степан.

— Тогда, выходит дело, и Муркина кто-то из нас укокошил, — сказал Чернов задумчиво. — Это ты, Павлик, здорово придумал. Толково. Никаких убийц искать не надо, сдал в ментуру кого-нибудь из нас, и все. Правильно, Павлик.

— Господи, о чем вы говорите! — вскрикнула Саша. — Каких убийц?! Ведь милиция сказала, что это был несчастный случай! Обыкновенный несчастный случай! Пьяный рабочий упал в котлован, только и всего!

Чашка мелко дрожала у нее в руке, кофе плескался о белые фарфоровые берега. Степан отвернулся, чтобы этого не видеть.

Господи, еще три дня назад он мечтал на ней жениться и был совершенно уверен, что, если женится, все в его жизни и в жизни его сына наконец-то встанет на свои места, а она так хладнокровно обманула его!

— Ну ладно, — сказал Чернов торопливо. Он опасался, что Саша чем-нибудь себя выдаст, и тогда положение будет не спасти, — раз так, то я первый отчитываюсь. Значит, уехал я часа в три прямиком на Профсоюзную. Там я с Полуйчиком лаялся часов до пяти, наверное. До полседьмого скакал по этажам, смотрел, кто чем занимается. Потом поехал на дачу.

— Куда? — переспросил Степан недоверчиво. Он отлично знал, что Черный дачу свою ненавидит и почти никогда на ней не бывает. Дача была передана в полновластное тещино владение, а Чернов в нее только деньги вкладывал.

— На дачу я поехал, на дачу, — повторил Чернов, несколько повысив голос, — чего это ты так изумился? Я с женой в очередном разводе.

— Внеплановом? — удивился Степан. Про семейную жизнь Чернова он тоже все знал. — Вроде у вас развод по плану на начало лета намечался?

— Намечался на начало, а получился сейчас. Но мы из графика не выйдем, мы в начале лета опять разводиться начнем…

У них был такой юмор, и всю жизнь они отлично понимали друг друга.

Ну и как жить, если подозревать даже самых близких?

Таких близких, как Черный, который хоронил Степанову мать, взяв на себя все, что нужно в таких случаях. Степан беспробудно и мрачно пил, а черновские родители на своих шести сотках откармливали клубникой его сына Ивана.

Как жить, если окажется, что он, Павел Степанов, тридцати восьми лет от роду, ничего не знает о жизни и о людях вокруг него?!

— Сашка позвонила, когда я уже почти к дому подъехал. От Профсоюзной до моей дачи как раз полтора часа езды, ну и я в магазин заезжал, за водкой там, за колбасой… Я повернул и в обратную сторону поехал. Вот и все дела. Остальное при тебе происходило.

Степан зачем-то потрогал плоскую голову рабочего, к которой была намертво прикручена каска.

— Белов, теперь ты.

— Ну ты даешь, Степ… Ладно. Дознание так дознание. Я приехал из Сафонова где-то около часа. Потом обедал. Потом поехал в «Линию график». — Так называлось агентство, которое разрабатывало фирменный стиль для «Строительных технологий». Агентство было не из последних, поэтому, как правило, не гора шла к Магомету, а именно Магомет к горе. — Там я с дизайнерами кофе пил часа три, наверное. Кофе пил и макеты смотрел. Шесть забраковал, а четыре тебе привез на согласование, вон они в портфеле лежат, можешь проверить, раз уж у нас дознание… Потом в офис вернулся и до полвосьмого бумажки разбирал. Потом уехал.

— Домой?

— Нет, — буркнул Белов и покосился на Петровича, который сидел в кресле, сдвинув пятки по стойке «смирно», и курил из деликатности в кулак. От его сигарет в комнате образовалась нестерпимая махорочная вонь. — К любовнице. Надеюсь, ее телефон ты у меня требовать не будешь?

— Пока не буду, — пообещал Степан. По крайней мере Белов не врал. — А бумажки ты где разбирал? Тут или в переговорной?

Иногда, чтобы не видеть физиономий друг друга, они усаживались с «текучкой» в переговорной.

— Тут, конечно. Вас не было никого, все тихо было, спокойно…

— Дверь, когда уезжал, за собой запер?

— Я ее всегда за собой запираю. Тем более я знал, что никто из вас уже не вернется.

— Сашка?

Она встрепенулась и посмотрела на Степана несчастными и отчаянными глазами. Платиновые волосы были заправлены за уши. Уши горели малиновым огнем и казались до того раскаленными, что Степану захотелось убрать от них волосы подальше — как бы не вспыхнули.

Черт побери все на свете!..

— Я была здесь, — сказала она и зачем-то взглянула на Чернова, — я была здесь целый день. Из своего кабинета почти не выходила. Когда пришли уборщицы, полчаса с ними проговорила. На них программисты жалуются, что они от усердия все время шнуры из гнезд выдирают, и компьютеры «виснут». Ну вот… Потом представительские расходы считала, что-то мне показалось, что мы очень много за март истратили, запуталась совсем, снова начала… А потом откуда-то дым повалил, и Миша прибежал Калинин, программист, сказал: «Сашка, кажется, мы горим!» Я выскочила в коридор, ну а дальше все известно…

— Петрович, — попросил Степан, — возьми ты, Христа ради, пепельницу! Ты бы еще в карман стряхивал, честное слово!

Саша встрепенулась, чтобы ринуться за пепельницей, но Чернов ее опередил. Он взял со своего стола тяжелую малахитовую пепельницу и сунул ее прорабу. Виновато улыбаясь, прораб неловко затушил в ней сигарету.

— Такой красоты вещь, — посетовал он в пространство, — ее в руки-то взять боязно…

— А чего ее брать? — весело сказал Чернов. — В нее курить нужно, а не в руках носить!

Что-то не то было с этой пепельницей.

Что-то с ней явно было не то, и Степан взялся рукой за лоб, торопясь сообразить, что именно. Саша ему мешала — смотрела в пол, теребила в пальцах какую-то бумажку, сворачивала, разворачивала. Пальцы были длинные и розовые, с ногтями, похожими по форме на миндальные орешки. Кольца посверкивали благородно и неярко. Чернов тоже смотрел на ее пальцы, и на лбу у него собрались морщины.

— Мне тоже рассказывать, Павел Андреич? — спросил прораб, откашлявшись. — Или не надо?

— Ты, Петрович, можешь ничего не рассказывать. — Сделав усилие, Степан отвел глаза от Сашиных пальцев и снова посмотрел на пепельницу. Ну что, что с ней могло быть не то?! — Про тебя мне все ясно. Ты среди ночи вздумал роман писать, а тебе бумаги не хватило. Правильно говорю?

— Ты всегда правильно говоришь, Андреич, — пробормотал прораб смущенно, — в самый корень смотришь.

И все замолчали. Только Чернов, шумно фыркая, тянул из кружки кофе.

— Тебе в твоей армии не объяснили, что так фыркать неприлично? — не выдержал наконец Белов. — Или там все так делают?

— Может, поедем, ребята? — попросил прораб жалобно — он очень не любил, когда они при нем ссорились, — и снова закурил. — Поздно уже, чего сидим-то?..

Степан проследил за мозолистой прорабской ручищей, которая описала дугу и приблизилась к малахитовой, дивной красоты пепельнице, замерла над ней и деликатно стряхнула вонючий серый пепел.

Черт побери.

Степан отвел взгляд и быстро посмотрел снова, боясь ошибиться.

В пепельнице лежали рядышком два окурка. Два. А Петрович потушил в ней только один.

— Саша, — спросил Степан рассеянно, — а уборщицы у нас во сколько убираются?

— Обычно в восемь начинают, — ответила удивленная Саша, — ну, то есть когда как. Если у нас тут совещания или праздники, то позже, конечно, а что?

— А откуда они начинают? — Степан знал ответ на этот вопрос, хотя до сегодняшнего дня уборщицы его совершенно не интересовали.

— Отсюда. А что, Степ?

— Пол плохо помыт? — спросил Белов и с интересом посмотрел себе под ноги. — Или ты решил, что они тоже должны тебе рассказать, где были и что делали до часа «икс»?

— Может, и они должны, — проговорил Степан спокойно. Теперь он знал совершенно точно, кто именно вытащил из его сейфа тетрадку Володьки Муркина и кто заставил охранников тушить унитаз. Осталось только пережить это. — Давайте по домам, мужики. Время двенадцатый час, а завтра с утра всем на работу. И опаздывать я никому не советую.

— Я тебя подвезу, — буркнул Чернов в сторону Саши, — иди собирайся.

— Спасибо, — пробормотала Саша, — я сейчас. — И выскочила из кабинета, как будто боялась, что Степан ее остановит.

— А я тогда тебя подвезу, Петрович, раз уж дам на мою долю не осталось, — предложил Белов, — или ты на машине? — Прораб помотал головой, отвергая это предположение. — Тогда я спускаюсь, пошли, Петрович!

Петрович заерзал на стуле, как будто сделал движение, чтобы встать, но не встал, остался сидеть.

— Ты чего? — спросил у него Степан, когда за замами закрылась дверь. — Ночевать решил остаться?

Слова давались ему с трудом, как будто в горло напихали резаной бумаги.

Всего пару дней назад он услышал, как Саша — его Саша! — говорила по телефону, и разговор этот не оставлял никаких сомнений в том, что она знает об убийстве Володьки Муркина гораздо больше, чем хочет показать. Он старался не думать об этом, откладывая все свои думы на потом, словно «потом» будет проще и появится возможность как-то примириться с этим и жить дальше. Он не очень представлял себе это спасительное «потом», но знал — начни он думать всерьез, и произойдет то самое худшее, чего он боялся и о чем старался позабыть, потому что предотвратить все равно было не в его силах.

Он всегда отлично умел рассчитать свои силы и всегда знал, что ему по силам, а что нет. Может, если бы он не знал этого так хорошо, он смог бы что-то изменить?..

Прораб смотрел на него с сочувствием, как отец на сына-подростка, которого впервые в жизни побили одноклассники.

Степану казалось, что он все знает и старательно прикидывается, чтобы никому не усложнять жизнь.

Почему-то Степана это злило.

— Ну что ты молчишь, Петрович?

— Я с тобой поговорить хотел, — сказал прораб виновато, — я понимаю, что сейчас не ко времени, но…

— А до завтра никак нельзя отложить?

— И до завтра можно, Андреич, — пробормотал прораб, поднимаясь, — конечно, можно. Что ж я, не понимаю, сколько всего на тебя… навалилось. Я думал, я тебе помочь смогу.

— Ты мне и так очень помогаешь. И еще больше поможешь, если в следующий раз некондиционные плиты сразу завернешь, а не заставишь меня с ними валандаться.

Это был удар не в бровь, а в глаз. Напоминанием о плитах Степан как бы моментально поставил подчиненного на должное, подчиненное, место.

— Я совсем не про то хотел сказать, Андреич, — пробормотал совершенно уничтоженный прораб, — я про Муркина хотел… Да это и не важно, наверное… Ты меня прости, Андреич, что я не в свое дело лезу, просто я думал… А плиты что ж… Последний раз… Будем следить. Как-то все сразу навалилось, и не работали несколько дней, а потом сразу столько всего, вот я и того… недоглядел, но я… Да и бог с ним, с Муркиным этим, а плиты, я знаю, моя ошибка, плиты эти…

Если бы Степан на самом деле услышал хоть слово из того, что растерянно бормотал прораб, если бы все его мысли не были так торжественно-печальны, если бы на десять секунд он перестал жалеть себя и всплыл на поверхность лужи черной меланхолии, в которой он с таким удовольствием пускал пузыри, и выслушал бы то, что Петрович хотел ему рассказать, все кончилось бы. Смерть разнорабочего Муркина была бы разъяснена, и приведенный в движение механизм убийства заклинило бы на следующем обороте.

Но Степан прораба не слушал. Ему было не до прораба и не до его рассказов. Он думал о несправедливом устройстве мира и горевал над своей растоптанной верой в людей.

— Поедем домой, Петрович, — предложил он, краем уха отметив в сбивчивой прорабской речи фамилию Муркина, — у меня в квартире нянька сидит неотпущенная, а мне еще доехать…

Они вышли друг за другом, и Степан погасил свет в кабинете и в приемной.

Ни один из них не заметил приоткрытой двери в коридор и не услышал торопливых и мягких шагов, удалявшихся в сторону лестничной клетки.

С утра начались свеженькие, утренние неприятности.

Спал Степан плохо и потому встал в шесть, злой и раздраженный, как навозная муха, не получившая свою порцию навоза. От горячей воды его разморило, от кофе заболел желудок, а от утренних Ивановых воплей что-то как будто поминутно лопалось в голове и застилало глаза и уши. Иван же, как назло, был необыкновенно свеж, бодр и общителен.

Приняв на себя ежеутреннюю порцию холодной воды и услышав от отца, что он супербизон, Иван уселся за стол, скорчил рожу при виде кружки с морковным соком и принялся подробно пересказывать содержание книжки «Танки», купленной вчера на Арбате.

— А зачем вас на Арбат носило? — поинтересовался Степан, не в силах уследить за сложностями танкостроения двадцатого века в России и ее окрестностях.

— Ну па-а-па! Ты что? Это же очень большой книжный магазин! Там сколько хочешь книг можно купить! Ты разве не знаешь?!

Слегка пристыженный, как будто сын уличил его в склонности к поджогу публичных библиотек, Степан потрепал золотистую макушку.

— А спать ты во сколько лег?

— Да рано, пап! Я так рано не могу слать, но Инга Арнольдовна сказала, что если я хочу, чтобы она мне почитала, придется ложиться в девять. Пап, скажи ей, что в девять даже грудные дети спать не ложатся!

— Нет уж, — отказался Степан решительно, — сами разбирайтесь. Мне разборок с Кларой до конца жизни хватит. Больше не хочу. Кроме того, она права, твоя Арнольдовна. Если ты хочешь, чтобы она тебе читала, значит, подчиняйся ее требованиям.

— Пап, но ведь она у нас работает, правильно? И ты можешь ей зарплату не дать…

Ого! Леночка была бы в восторге!

— Прежде всего, — сказал Степан жестко, — тебя совершенно не касаются вопросы ее зарплаты. Она сделала нам великое одолжение, согласилась сидеть с тобой все лето. Иначе мне пришлось бы отправить тебя в какой-нибудь дом отдыха или лагерь, понял? — Иван только моргал, медленно осознавая, какой жуткой участи ему чудом удалось избежать. — Кроме того, она учительница и лучше нас знает, как ребенок должен себя вести, во сколько он должен обедать, во сколько спать и сколько играть на компьютере. Это тебе понятно, ребенок?

Иван кивнул. Он знал, что сейчас безопаснее всего кивнуть, не раздражая и не нервируя отца, а то потом с ним хлопот не оберешься. Закричит, покраснеет, станет сильно и страшно топать, собираясь на работу, а Иван весь день будет томиться чувством вины и придумывать, как бы им вечером получше помириться, а отец еще, может, и придет поздно, и тогда помириться не удастся до завтра, и завтрашний день будет испорчен тоже… У Ивана была довольно трудная жизнь, и поэтому он все понимал немного не как обычный ребенок.

Инга Арнольдовна явилась секунда в секунду. Не опоздала, даже несмотря на то что вчера уехала чуть не в двенадцать. Это было прекрасно, что она не опоздала, за все время службы она вообще не опоздала ни разу. Умение не опаздывать шло в Степановой шкале ценностей сразу за чувством юмора и непосредственно перед верностью Родине, но в это утро Степан не мог оценить его по достоинству. Его все раздражало.

— Надеюсь, что сегодня вы приедете раньше, чем вчера? — спросила она довольно язвительно, но не без сладости в голосе. — Мне не нравится ездить по ночам, даже в такси.

— Если сегодня никого не прикончат и не изнасилуют, то приеду раньше, — мрачно пообещал Степан, рассматривая ее ноги в джинсах, хотя этого вовсе не следовало бы делать. Ноги, с его точки зрения, были безупречны — длинные, в меру стройные, в меру обтянутые плотной джинсой, тонкие в щиколотках и обутые в блестящие лакированные ботинки с квадратными носами.

Черт бы ее побрал, что такое с ее обувью?!

Почему-то уже не в первый раз ее обувь действовала на Степана несколько… странным образом. Не в силах оторвать тяжелого взгляда от ее ног, он мрачно мечтал стащить с ее длинных ступней лакированные стильные ботинки, взять в ладонь тонкую щиколотку, провести рукой по гладкой коже — снизу вверх, потрогать каждый палец, непременно овальный, розовый и прохладный на ощупь, а ее гладкая кожа в его ручище покроется мурашками от удовольствия и щекотки…

Он заставил себя встряхнуться, как Иван после обливания, быстро налил себе еще кофе и спрятался за кружку.

Взбесился старый!

«Что еще за грезы в реконструктивный период?! Какие ноги, пальцы и щиколотки? Мало тебе Леночки, которая не называла тебя иначе, чем „жирная свинья“?! Разве ты не знаешь, что бывает, когда теряешь над собой контроль?! Разве ты не помнишь, как совсем недавно пытался найти в себе хоть что-то человеческое, а находил только свинскую, кабанью, свирепую похоть?! Ты не можешь управлять собой, ты не умеешь быть независимым, спокойным, чуть ироничным и уверенным в себе, как нормальный мужик твоего возраста и положения. Тебе не свойственны нормальные человеческие чувства, в этом все дело. Ты должен немедленно, сию же минуту подняться, уехать на работу и больше никогда не оставаться с ней наедине дольше, чем несколько минут, необходимых, чтобы отдать деньги за работу. Ну! Сейчас же!»

— Я должен ехать. — Одним глотком он допил кофе и поднялся, заняв сразу очень много места, хотя придуманная дизайнером объединенная кухня-гостиная в его квартире была просторной и очень удобной. Он сам был на редкость неудобным. По крайней мере, таким себя чувствовал. — Если какие-то срочные сообщения, звоните на мобильный, я постараюсь его не выключать. А лучше не звоните.

— Понятно, — сказала Инга Арнольдовна весело, — если у вас будут какие-то срочные сообщения, звоните нам на автоответчик. Мы постараемся его прослушать.

Он не хотел улыбаться. Он только что решил, что сию минуту должен бежать. Он отлично понимал, что опять, как одураченный тигр, послушно прыгает в кольцо.

И все-таки прыгнул.

— Почему вы не добавили — «лучше не звоните»?

— Это было бы невежливо, — ответила она невозмутимо. — Сегодня мы едем в планетарий, так что полдня нас не будет дома.

Господи, какой еще планетарий! Что она выдумывает, эта учительница!

— Не можем же мы каждый день с утра до ночи сидеть в квартире, — сказала она, заметив, как он поджал губы. — У нас разработана целая программа. Если у вас появится возможность выслушать нас, мы ее с удовольствием с вами согласуем.

— Да, пап! — закричал Иван откуда-то издалека. — Нам обязательно надо согласовать, потому что завтра мы собираемся в Парк Горького, там роллеры будут кататься в рампе! Это круто, пап! Помнишь, ты мне в прошлом году обещал, что мы поедем на соревнования?! Инга Арнольдовна сказала, что можно взять коньки и покататься! Не в рампе, конечно, а просто по дорожкам. И она сказала, что мы там будем обедать в шашлычной! — Его голосишко приблизился, и он сам выскочил из Степанова кабинета, оторвав отца от созерцания Инги Арнольдовны. Они оба, отец и учительница, повернулись и посмотрели на Ивана. Лица у них были странные, но Ивану некогда было разбираться, что такое произошло с их лицами, он хотел выложить как можно больше, торопясь и подгоняя себя. — Помнишь, мы в доме отдыха катались? А Инга Арнольдовна сказала, что она свои коньки тоже возьмет и научит меня прыгать. Представляешь, пап, она умеет прыгать на коньках, как по телевизору показывали!

— Прыгать? — переспросил Степан. Это слово наводило его на грустные мысли.

— Ну да! На коньках!

— Вы катаетесь на роликах?

— Да. Немножко. А что вас так изумляет?

— Меня изумляет то, что я уже пятнадцать минут назад должен был уехать, а вместо этого веду с вами какие-то глупые разговоры, — пробормотал он, внезапно приходя в сильное раздражение. — До вечера.

— До вечера, Павел Андреевич!

— Пока, пап!

Разноголосые, бодрые прощания прозвучали уже из-за двери. Он секунду помедлил, прежде чем захлопнуть дверь, и сунулся обратно, очень недовольный собой.

— Не называйте меня Павлом Андреевичем, — сердито сказал он удивленной Ингеборге, — меня так называют только уборщицы и налоговые инспектора. Называйте меня Степаном. Или Павлом. Лучше Степаном. Привычнее.

Выпалив все это ей в физиономию, он захлопнул дверь и скатился по лестнице. Настроение вдруг стало превосходным.

Просто беда с ним, с этим настроением. Скачет, как кенгуру в прерии.

Неожиданно засмеявшись над кенгуру и над собой, он покрутил головой в поисках своей машины и пошел, на ходу доставая брелок, отключающий сигнализацию. Иван маячил на балконе и неистово махал рукой, хотя Степан еще даже не сел в машину.

Это была самая лучшая минута за весь этот долгий день, но, запуская двигатель, Степан еще не знал об этом.

* * *

Около распахнутых сетчатых ворот, через которые на стройку проезжали грузовики и прочая техника, колыхалась жидкая толпа с транспарантами наперевес. Степан даже глазам не поверил — так это было некстати, а поверив, застонал и едва удержался, чтобы не начать биться головой о руль.

Местные сафоновские защитники старины — или черт знает чего — вышли на тропу войны. Более подходящего времени для выхода на эту самую тропу найти было невозможно, даже если искать специально.

Пока Степан, скрежеща зубами, стоял посреди оживленного шоссе, пытаясь повернуть налево, к своему объекту, со стороны села подъехал милицейский «газик» — куда же без него! Лихо проскакал по ухабам разбитой подъездной дороги, взрывая песок, затормозил у самой оградительной сетки, пофыркал напоследок выхлопной трубой, выпуская клубы синего бензинового дыма, и из него, никуда не торопясь, выбрались двое в штатском и один в форме. Закурили, постояли, оценивая обстановку, и разделились — штатские нехотя побрели за забор, в сторону конторки, а тот, что в форме, остался покуривать в виду толпы, на которую появление официальных властей не произвело никакого впечатления.

Визжа шинами, Степан птичкой перелетел встречную полосу, врубился в песок, который его джип расплескивал, как хороший пловец воду, распугал толпу истерическими воплями сигнала, вызвал волну активных проклятий и потрясаний кулаками и убогими самодельными транспарантиками — «Прочь с нашей земли! Не дадим осквернить святое место!» — и догнал уныло бредущих штатских у самой конторки.

— Здрасьте, Павел Андреевич, — сказал, узнав его, один из них, как только Павел Андреевич тяжело выпрыгнул из машины, — давненько что-то мы у вас не были!

— Это точно, — согласился Степан. Менты были «свои»

В прошлый раз их снисходительное безразличие Степан оплатил щедро и был рад, что в этот раз приехали именно они. По крайней мере не придется все объяснения начинать сначала — Бузят ребята понемножку? — доброжелательно спросил второй, протягивая в сторону Степана мятую пачку сигарет. Степан благодарно кивнул и сигарету взял, не столько из соображений политеса, сколько потому, что от раздражения и злости курить хотелось нестерпимо.

— Да впервые после того раза, — сказал он и сильно затянулся, — не знаю, чего им… Вроде в тот раз все популярно объяснили, а тут — на тебе!

— Разгоним, — лениво пообещал первый, — чего там!..

— Зина! — закричал Степан, увидев в некотором отдалении буфетчицу, которая тащила откуда-то пятилитровую пластиковую канистру с водой. — Зина, к нам ребята приехали, собери им чай и закуску какую-нибудь!..

— Да не надо, — не слишком уверенно сказал один из них.

— Мы лучше потом… — поддержал его второй, но тоже без энтузиазма.

— И потом, и сейчас, — сказал Степан настойчиво, прекрасно понимая, что все их отказы — это так, для красоты, — проходите!

В конторке дежурила преданная Тамара, заботам которой Степан моментально передоверил двух милицейских.

— А где Чернов или Фирсов?

— Вадим Алексеевич заходил и ушел куда-то, а Петрович с утра в котловане был…

— Пойду найду кого-нибудь, — решил Степан. — Давно у нас эта бодяга началась?

— Я даже не знаю, Павел Андреевич, я приехала, они уже стояли… Вадим Алексеевич знает, он сегодня здесь ночевал…

— Где ночевал Вадим Алексеевич? — переспросил Степан в изумлении.

— Да здесь. На диване, — пробормотала Тамара, пугаясь. У начальника был странный тон, как будто он только что узнал, что его зам по ночам грабит ювелирные магазины и нисколько этого не скрывает. — Я приехала, он как раз вставал. А что, Павел Андреевич?

Момент для объяснений был явно неподходящий. В дверях маялись милицейские, жидкий пол поскрипывал под их увесистыми башмаками. Им хотелось получить обещанного «чаю с закуской» и отчасти было неловко, что им так очевидно этого хочется. Да и у Степана не было никакой необходимости бежать на улицу и искать Черного или прораба — они вообще ему были не нужны. По-хорошему следовало бы сейчас сесть к телефону, позвонить в сафоновскую администрацию и узнать, выдавали там разрешение на «акции протеста» или не выдавали. Сто против одного, что никаких таких разрешений сафоновская администрация не выдавала, значит, нужно туда ехать, кидаться в ноги главе, умолять о защите и справедливости и сулить очередной «чай с закуской». Все это следует делать быстро, не тратя времени, личного и служебного, на ненужные разговоры.

— Пойду найду Черного, — больше себе, чем Тамаре, сказал Степан. — Тамар, ты посмотри, чтобы для ребят все быстро накрыли, и пошли кого-нибудь к воротам, чтобы позвали их третьего коллегу.

— Хорошо, Павел Андреевич, я все сделаю.

Степан тяжелой рысью сбежал с шаткого крылечка, оглядел свое хозяйство — ему показалось, что митингующих у сетки явно прибавилось, однако массовика-затейника Леонида Гаврилина он среди них не заметил. Один «КамАЗ» с цементом разгружался, второй ждал своей очереди. Кран не правдоподобно медленно, так, что хотелось его поторопить, тащил бетонный блок, земля под ногами чуть вздрагивала от ударов — на той стороне котлована забивали очередные сваи. Скорее всего там должен быть Петрович. А Черный где может быть?

Чернов оказался возле жилых вагончиков. Нагнувшись к металлической загогулине, торчащей из земли, он жадно и торопливо пил, желтая каска была кое-как пристроена на железяке, заменявшей кран.

— Сушняк? — спросил Степан с сочувствием.

Чернов поднял голову, взглянул на него и вновь нагнулся к струйке. Лицо у него было красное, сердитое и небритое.

Напившись, он сунул под мышку каску, закрутил железяку рукавом вытер лицо.

— Ты видел, что у нас творится?

— Видел. Когда это началось?

— Первые стали подтягиваться сразу после семи, как только грузовики пошли. — У Степана народ начинал работать очень рано. И в партнерах он держал только таких, которые могли обеспечивать работу с самого раннего утра. Лишь очень раннюю, до света, работу он считал продуктивной. — Этот их предводитель гребаный только один раз показался и потом пропал куда-то, а менты только что приехали.

— Менты вместе со мной приехали, — сказал Степан, задумчиво рассматривая Чернова, — а почему ты здесь ночевал?

— А потому, что домой меня не тянет, а на дачу больно далеко, — выпалил Чернов злобно, — а что? Ты запретить хочешь?

Степан промолчал.

За ночь, вернее, за тот ее остаток, что он провел в собственной кровати, никакое красивое и благородное решение так и не придумалось. Он по-прежнему не знал, что будет делать дальше, не знал и боялся об этом думать. Так боялся, что у него начинало стучать в голове, как только он вспоминал о том, что должен принять какое-то там решение. Как будто хоть что-то в этом деле могло зависеть от его решений!

Будь проклят тот день, когда разнорабочий Муркин свалился в этот самый котлован, что сейчас гудит у них за спиной!

Гудит, стучит, ревет моторами, кричит на разные голоса — живет, работает…

Впрочем, если честно, Степану было совершенно наплевать на разнорабочего Муркина. Даже себе он не мог соврать, что жалеет его.

Будь проклят тот день, когда они нашли ту самую тетрадь!..

— Ты в администрацию не звонил еще? — вмешался в его мысли голос Чернова.

— Не звонил. Я только приехал. А Белов где?

Чернов сплюнул себе под ноги.

— В …де! Откуда я знаю где? Если он тебе нужен, ты его и контролируй! В Москве, наверное, потому что здесь его совершенно точно нет! И не было!

— Чего ты орешь, как потерпевший, Черный?!

— Я не ору! Мне до смерти надоело все это дело! Я хочу работать как раньше! Утром приходить, вечером уходить и не думать поминутно, кто из нас кого в следующий момент ухлопает!..

— Кто-то из нас? — переспросил Степан. Шум стройки вдруг как-то отдалился, словно освобождая место в голове для того, чтобы он наконец принял ненавистное решение или уложил бы на это освободившееся место еще что-то, столь же пакостное и не правдоподобное, как вчера.

Он ничего не хочет узнавать. Ему уже вполне достаточно. Он тоже, как и Чернов, хочет только одного — чтобы все это прекратилось. Сию же минуту. Прямо сейчас. Чтобы все остановилось на этой точке. И тогда — может быть — он перешагнет это и станет жить дальше. Если сумеет.

— Я же не идиот, Паш, — проговорил Чернов устало и зачем-то нахлобучил каску. — Я же вижу, как ты мечешься, а раз ты не говоришь, значит, это как-то связано… с нами. Значит, ты перестал нам доверять. Значит, ты знаешь что-то, чего не знаю я, и тебя это мучает.

От такого неожиданного всплеска проницательности Степан даже приостановился. Ничего подобного он не ожидал.

Вот так дружишь с человеком двадцать лет, а потом вдруг окажется, что дружил с каким-то вовсе другим человеком, и даже представить себе не можешь, откуда взялся этот, и как с ним следует обращаться, особенно учитывая, что он знает о тебе все — ведь ты-то остался прежним…

— Я не знаю, что ты имеешь в виду. Черный, — произнес он осторожно, — меня тоже достала канитель, и все. Скрывать мне нечего.

Чернов посмотрел на него и усмехнулся.

— И все-таки прежде чем звонить в милицию, поговори со мной, — попросил он непонятно, — может, мы чего и придумаем.

— Может, и придумаем, — согласился Степан. Звонить в милицию он пока не собирался, хотя понимал, что рано или поздно это придется сделать. Вот радости-то будет капитану Никоненко Игорю Владимировичу… — Пойду посмотрю, что там творится, — продолжил он, морщась, словно санки с асфальта стаскивая себя с этих мыслей и насильственно заполняя голову другими, которые не вопили так оглушительно: ты слишком тянешь, ты не знаешь, что тебе делать дальше, ты ни в чем не уверен, ты просто жалок и смешон!

— Пойди, — согласился Чернов. Тон у него был ироничный. — Я минут через двадцать тоже в контору подгребу, чтоб ты без меня не скучал.

И тон, и вся фраза были странными и до нелепости не подходили Вадиму Чернову. По крайней мере тому Чернову, которого Степан знал все эти годы. Кивнув, Степан зашагал к воротам, по широкой дуге обходя котлован и по привычке вылавливая из нормального рабочего гула посторонние звуки, которых, несмотря на сегодняшние осложнения, было не много.

Однако оказалось, что радовался он рано. Как только он, обогнув котлован, оказался с другой стороны стройплощадки, у ворот кто-то трубно закричал в мегафон, толпа подалась ближе к сетке, и Степан перешел на грузную рысь, опасаясь, что ситуация может вот-вот выйти из-под контроля. Его собственные немногочисленные охранники, сторожившие въезд, подобрались, и по их спинам было видно, что они вполне готовы исполнить свой долг до конца.

Степан только никак не мог решить, от того ли это, что толпа шумела угрожающе, или от того, что сзади к ним приближался начальник.

— …твою мать, — от души выматерился Степан, разглядев человека с мегафоном, — вот и наш поп Гапон, а мы-то не знали, где он и на кого он нас покинул…

— Ты о чем, Андреич? — осторожно поинтересовались рядом. От неожиданности Степан оступился, зачерпнул ботинком песку и остановился.

— Что ты подкрадываешься-то, Валентин Петрович! Черт бы побрал вас всех. Вы что решили сегодня утром меня окончательно доконать?!

— Да я не подкрадывался, — забормотал прораб виновато, — я просто за тобой бежал. Я тебе с той стороны махал, махал, а ты не видел и не слышал.

— Значит, плохо махал. — Степан наклонился, с трудом балансируя на одной ноге, стащил ботинок и вытряхнул из него песок. Носок тоже был весь в песке. Поп Гапон за решеткой кричал все громче, так что Степан вполне мог разобрать отдельные слова, долетавшие даже сквозь шум стройки.

— Не… аим… сквернять!.. Дело… осподне… тое дело! Не… пусти… вятотатства… ашей… мле!

— На нашей земле! — передразнил Степан злобно, натягивая ботинок. — Как же! Это не ваша земля, а наша, о чем у нас документик соответствующий имеется. Ты чего такой кислый, Петрович? Или тебя речь не вдохновляет?

— Я где-то клофелин забыл, — сказал прораб и как бы в подтверждение похлопал себя по карманам, — а мне без него неуютно. У меня по весне всегда давление скачет.

— Где ж ты его мог забыть? Дома?

— Не знаю, Андреич. Но где-то забыл.

Степан завязал ботинок и разогнулся.

Он испытывал почти мистический страх перед сердечными и всякими такими болезнями. Мама умерла от сердечного приступа. И еще от того, что ей вечно было недосуг обратить на себя внимание.

— Давай я пошлю кого-нибудь в аптеку за этим клофелином, — предложил он прорабу, — домой я тебя все равно не отпущу, не надейся, а лекарство тебе запросто привезут.

— Не надо, — перепугался прораб, — зачем? Я не могу…

— Я могу, — перебил Степан. — Ну что? Послать?

Одним ухом он слушал стройку, а другим — митинг, и ему хотелось, чтобы прораб не забывал свои таблетки.

— Нет, нет, что ты, Андреич! Я еще в машине не смотрел, может, я их в машине того… вытряхнул. Спасибо тебе.

— Павел Андреевич, у них митинг начался, — выпалил подбежавший охранник, — грузовик с панелями остановили и не пропускают.

— …твою мать! — пробормотал Степан. — А менты где?

— К воротам двинули.

— Саш, что хочешь делай, только чтобы мордобоя в рабочее время не было! На территорию никого не пускать, а за территорией пусть хоть оборутся! С грузовиком я сам решу. Петрович, дуй к работягам, хоть за руки и за ноги всех держи, только чтобы у ворот я никого из наших не видел! Черный! — заорал он, увидев вдалеке Чернова, который скакал через песчаные кучи в сторону заградительной сетки. — Черный, стой!! Звони в администрацию, пусть они сами как хотят разбираются со своими жителями! Скажи, что у нас весь график на… пошел и что мы их заставим неустойку платить! Слышишь?! И особенно не миндальничай, я потом сам позвоню и всех, кого надо, задобрю! Да, скажи, что ты сию минуту звонишь в передачу «Человек и закон», что у тебя там продюсер знакомый и что они через полчаса здесь будут, понял?

— Понял! — издалека проорал Чернов и поскакал к конторке.

— Ну что ж, — сам себе сказал Павел Андреевич Степанов, — если враг не сдается, его уничтожают. — И вышел «в народ», за хлипкую заградительную сетку. Охрана бросилась было за ним, но решительный Павел Андреевич остановил ее, приказав оставаться по ту сторону линии обороны.

Леонид Гаврилин вещал, стоя на ячеистом железном ящике из-под молочных бутылок, наполовину ушедшем в песок. В руках у него был алюминиевый мегафон, и он почему-то напомнил Степану пионервожатого советских времен, призывающего пионеров стоять кучнее.

«Пионеры» и так стояли довольно кучно, так что «вожатому» приходилось вещать прямо в запрокинутые к нему физиономии.

Впрочем, особенного энтузиазма собравшиеся не проявляли, это Степан заметил сразу. Кучка подростков у самой сетки вяло покуривала и обсуждала какие-то вчерашние приключения, употребляя в основном три ключевых слова. Даже Степан, привыкший общаться с работягами, подивился скудости «великого и могучего». Мужики в телогрейках — почему они вечно в телогрейках, когда на улице почти двадцать?! — сидели на корточках, глядя прямо перед собой, в какую-то неведомую точку пространства.

Шумели одни бабки с плакатиками.

Грузовик с панелями фырчал в отдалении Его водитель, высунувшийся из окна почти до пояса, смотрел на происходящее с искренним интересом.

Не чувствуя ничего, кроме раздражения и досады, Степан протопал прямо к ящику из-под молочных бутылок и решительно взял Леонида Гаврилина за тощее запястье, держащее алюминиевый рупор.

Леонид Гаврилин дернулся и скосил на Степана испуганные, налитые кровью глаза.

— Погоди, браток, — попросил Степан душевно, — дай я скажу. А ты потом продолжишь.

Леонид Гаврилин что-то протестующе пискнул, как будто икнул, но рупор опустил и руку попытался выдернуть, однако Степан держал крепко.

— Вот что, дорогие граждане и старушки, — начал он решительно. От этих неизвестно откуда взявшихся «граждан и старушек» ему неожиданно стало весело, как студенту, который проваливается на экзамене и уже знает, что непременно провалится, а потому терять ему все равно нечего. — Вы можете стоять тут хоть до послезавтра, если вас милиция не разгонит, а она вас как пить дать разгонит, потому что митинг у вас несанкционированный и отвечать за него никому неохота. Я начальник этой стройки, и я вам решительно заявляю, что мы тут строили, строим и будем строить, пока все не выстроим.

Старухи заголосили что-то о святотатстве, мужики поднялись с корточек, а подростки приблизились, радуясь неожиданному развлечению. Может, еще и подраться удастся, а они на такую удачу никак не рассчитывали. Однако Степану было наплевать, на что именно они рассчитывали.

Ему нужно было работать. Они мешали ему работать. Только это имело значение.

— Мой грузовик сейчас заедет в ворота, и вы его пропустите. И все остальные грузовики вы пропустите тоже. Орать тут можете сколько хотите, только нам не мешайте! Если еще хоть одна машина встанет на въезде, я вызываю ОМОН. А до ОМОНа и мои ребята вполне справятся. И никаких кулачных боев не будет, — прикрикнул он на оживившихся подростков, — будут дубинки и слезоточивый газ! — Этот газ он придумал для пущей значительности. — Ваши действия незаконны, ваш активист об этом знает, поэтому с этой секунды за вашу жизнь и здоровье отвечает он. Лично. — Степан повернулся к Леониду Гаврилину и спросил душевно: — Это понятно?

— Больно прыткий! — закричали из толпы. — Образованный больно! Ты скажи лучше, зачем на святом месте базар сооружаешь?! Бога не боишься?! Все денег мало?! Еще не все захапали, сволочи! Самое последнее отнимают, землю святую, только чтобы денег урвать и народ ограбить!

— Святая земля в Иерусалиме, — сказал Степан мрачно, — а чтоб зарабатывать, работать надо, а не по митингам брехаться! Короче, так, орать — орите, а будете мешать, ребята моментально всем обеспечат досуг в райбольнице. — Он снова повернулся к Леониду Гаврилину и снова спросил нежно: — Это понятно?

Леонид Гаврилин дергал руку. Под замызганным свитером она ходила ходуном, как у эпилептика. Запрокидывал голову, тряс бороденкой, и Степан его отпустил — мало ли, может, и впрямь припадочный. Потом отошел от ящика и махнул рукой водителю «КамАЗа»:

— Проезжай!

Водитель торопливо швырнул в песок окурок и медленно, как бы примериваясь, тронул с места машину.

«Так, — подумал Степан стремительно, — или он сейчас проедет и станет ясно, что я победил, или начнутся широкомасштабные военные действия».

Ему стало страшно, но почему-то только на секунду. На ту самую секунду, что грузовик нехотя тронулся и поехал прямо на жиденькую группу людей, стоящих у него на пути.

«Ну! Расходитесь! Сейчас же! Сию минуту! Ну!! Вам же нет никакого дела до этой стройки! Девяносто процентов из вас не верят ни в какого Бога! Да и не делаем мы ничего, что могло бы его прогневать! Последние триста лет здесь был пустырь, а храм снесли еще при царе-косаре! Да разойдитесь же!..»

Грузовик мягко катил по сырому песку, все ближе и ближе.

Озираясь, как волки, мужики, составлявшие ядро людской кучки, стали расходиться по разные стороны изрытой шинами песчаной дороги. Грузовик катил к распахнутым воротам.

Степан шумно вздохнул, неожиданно осознав, что не дышал довольно долго, так что воздух теперь резал съежившиеся легкие. Ни на кого не глядя, он вытер холодный влажный лоб и пошел следом за грузовиком на свою территорию. Все мышцы ныли, как будто он все утро грузил уголь.

— Паш, что за митинг ты там устроил? — спросил Чернов растерянно. — Кому это надо? Что за чудеса человеческого общения? А если б они там все пьяные были, что бы ты делал? Сам в райбольнице отдыхал?

— Пошел в жопу, — сказал Степан устало и обернулся к охранникам, которые прятали от него глаза. — Ребят, вы от ворот ни на шаг не отходите и, если что, сразу зовите милицейских. Мне кажется, что проблем с транспортом у нас на сегодня уже не будет.

— Это точно, — пробормотал один из охранников.

— Черный, ты в администрацию дозвонился?

— Дозвонился, едут уже. Петрович ребят контролирует, все работают, все идет по плану.

Они посмотрели друг на друга и разом усмехнулись.

Жизнь была бы такой простой, если бы хоть что-нибудь в ней когда-нибудь шло по плану!..

— Ты не знаешь, Петрович нашел свой клофелин или он тоже собирается в райбольнице отдыхать?

— Я даже не знаю, что он его терял, — ответил Чернов удивленно, — а что такое клофелин?

— Да какая-то фигня от давления. Он же сердечник. Не хватает нам только, чтобы он где-нибудь с сердечным приступом свалился!

Чернов знал о Степановом отношении к сердечным болезням, поэтому в подробности вдаваться не стал.

— Ладно, Степ, я еще на ту сторону сбегаю и вернусь в контору. Ты когда уедешь?

— Если войну не объявят, то сразу после того, как деятелей из администрации дождусь. Мне бы часам к двум на Профсоюзную, а на шесть Белов «Линию график» назначил. Он должен сначала сюда подъехать, а потом на Дмитровку. Я думал, дождусь его, но не буду. На Профсоюзной опять какие-то осложнения…. — Ты молоток, Пашка, — неожиданно искренне сказал Чернов и что было силы хлопнул Степана по плечу, так что его сильно качнуло вперед. Чернов поддержал его под руку. — Настоящий полковник.

Так они разговаривали раньше, пока еще между ними ничего не стояло и не было необходимости ничего скрывать, а жизнь — смешно сказать! — казалась такой сложной, хотя на самом деле была простой и приятной. Только они тогда об этом не знали.

Через несколько минут после того, как Чернов и Степанов разбежались в разные стороны, с тихим скрипом открылась дверь в пустой вагончик. Никого не было ни внутри, ни поблизости от вагончика, только канцелярским звоном трещал желтый телефон на заваленном чертежами столе и вдалеке, на той стороне котлована, тяжело бухала чугунная «баба», забивающая сваи.

Чистая синяя куртка с оттопыренными от долгой носки карманами болталась на спинке стула. Одно движение — и крошечный пузырек с белыми таблетками легко проскользнул в карман.

Дверь тихо проскрипела и закрылась.

Телефон на столе продолжал заливаться, и чугун продолжал тяжело бухать в сырой песок.

* * *

Саша Волошина всегда старалась жить так, чтобы окружающим было совершенно ясно, что в ее жизни все не просто хорошо, а прямо-таки превосходно.

Поначалу это была игра с самой собой. Она придумала эту игру, когда стало совсем худо и неизвестно было, где взять силы, чтобы жить дальше. Игра позволяла делать вид, что силы есть, и они и вправду появлялись.

В последнее время делать вид удавалось все хуже и хуже.

Чернов совершенно точно знал что-то определенное. И Степан знал. А ей, как затравленной собаками лисице, оставалось только ждать, когда безжалостный и проворный охотник вытащит ее из норы за хвост.

Идиотская кража бумаг из сейфа только все обострила.

Саша убедилась, что кто-то из них знает все и таким сложным способом пытается ее прикрыть. Только вот кто?

Вадим или Степан?

Степан или Вадим?

О существовании тетрадки Саша не знала, однако подозревала, что рано или поздно непременно всплывет что-нибудь в этом духе, тогда ей не отвертеться.

Она и не отвертелась. Приведение приговора в исполнение откладывалось на неопределенный срок, только и всего.

Лучше бы не откладывалось. Лучше бы привели — и дело с концом.

Ей так хорошо жилось все последнее время, что она почти поверила, что это навсегда, что прошлое наконец-то отпустило ее и больше не будет мучительных и тревожных снов-воспоминаний, отчаянных и безуспешных попыток начать все сначала.

Тикали часы, отсчитывая по секунде Сашину жизнь. Из кухни несло какой-то дрянью, то ли вареной рыбой, то ли тухлой капустой — не разобрать. Соседи готовили ужин, перекликались по квартире как в лесу. Хотелось горячего чая, но для этого нужно было встать и выйти на кухню, где в данный момент находился соседский сын, горячий Сашин поклонник, а встреча с ним никак не входила в Сашины планы.

Она редко приезжала домой так рано, как сегодня, обычно засиживалась в офисе дольше самых рьяных уборщиц и почти наравне с программистами, поэтому пылкая любовь соседского сына не слишком ее беспокоила. Кроме того, в ее жизни был Степан. И Вадим.

По крайней мере до последнего времени.

По телевизору шла очередная серия суперфильма «Менты» или что-то в этом духе. Запомнить название не было никакой возможности, потому что герои суперфильма скакали с канала на канал, как блохи, и на каждом канале назывались по-разному.

Размножение клонированием. Вполне во вкусе сегодняшнего дня.

Саша бесцельно переключала программы, потому что клонированные менты были совсем уж невыносимы, хотя в недавней — хорошей — жизни Саша относилась к ним с симпатией.

По второй программе показывали Анатолия Чубайса, который как раз объяснял россиянам, почему в самое ближайшее время в их домах отключат свет. Оказывается, потому, что большинство предприятий задолжало Чубайсу какие-то бешеные деньги. При чем здесь дома россиян, было неясно, хотя Чубайс старательно пытался объяснить или делал вид, что пытался.

По третьей программе хвалили мэра и ругали министра печати, но делали это на редкость скучно. Сразу хотелось разлюбить мэра и полюбить министра печати, хотя ничего хорошего от министра печати никто никогда не видел, а мэр заставил фонари на улицах светить, а транспорт ходить в некотором соответствии с расписанием.

По четвертой программе рассказывали, как Анатолий Быков убивал конкурентов, находясь при этом почему-то то ли в Греции, то ли в Венеции. Покойные конкуренты все до одного были криминальными авторитетами, поэтому средний зритель немедленно проникался симпатией к Анатолию Быкову и недоумевал, за что такого хорошего человека упекли в каталажку. Он ведь не честных граждан убивал, а бандюганов, елки-палки!..

По пятому каналу шел сериал «Бандитский Петербург», если не клон, то брат-близнец давешних «Ментов».

По шестому три феминистки обсуждали судебный процесс над четвертой, которая зарезала своего мужа. Или не зарезала, но пыталась. Или не пыталась, но написала в редакцию, что мечтает об этом. Саша решила, что все они, исключая ведущую, просто больные и неуверенные в себе женщины. Ведущая была хороша и очень в себе уверена. Смотреть на нее было приятно. И было бы еще приятнее, если бы она не так старалась втолковать окружающим, что она обыкновенная — как все — и добилась успеха, славы и собственной передачи исключительно своими силами. Это была не правда, и все понимали, что это не правда, поскольку знаменитого папу-режиссера знали и любили в народе, и от этого постоянного «я как все» было почему-то не то чтобы стыдно, а неловко.

На этом возможности Сашиного телевизора иссякли, и она поняла, что если сейчас же не выпьет чаю, то завоет на весь дом от безысходности, тоски и страха. Давным-давно пора купить нормальный электрический чайник и кипятить его в комнате, а не таскаться на кухню, где воняет рыбой и соседи перекликаются как в лесу, но в последнее время Саше совсем расхотелось жить и стало наплевать на чайник.

Вздыхая, она обмоталась пледом и, чувствуя собственную непривычную толщину под мышками, побрела на кухню.

— О! — радостно завопил соседский сын, едва увидев ее на пороге. — Наша краля объявилась! Что так рано? Мы думали, тебя нету!

— Я есть, — ответила Саша мрачно, и соседка-мамаша посмотрела на нее с неодобрением.

Сосед-папаша несколько лет назад помер, приняв по неосторожности такую дозу технического спирта пополам, как водится, с одеколоном, с которой даже его закаленный организм не справился. Сын с матерью остались вдвоем в двух комнатах старинной московской коммунальной квартиры.

Саша занимала третью. Откуда взялась в их крепких крестьянских умах мысль о том, что если Петька женится на Саше, то квартира будет в их полном и безраздельном владении, — неизвестно. Сама ли родилась, или подсказал кто-то из многочисленных родственников, которые съезжались на праздники из рязанских сел, пели заунывными голосами «А я люблю женатого» и еще почему-то «Все могут короли» и оставляли в коридоре резиновые сапоги, до голенищ измазанные глиной, и неопределенного колеру непромокаемые плащи, от которых несло навозом и бензином, но с некоторых пор идея женитьбы и овладения всей квартирой соседям не давала никакого покоя.

Когда все еще было хорошо, идея эта Сашу забавляла, а сейчас ей было не до них.

— Чего ж ты пряталась там, а? — приставал Петька, пока она ставила на плиту свой щегольской сверкающий чайник, который в прошлом году Степан привез ей из Лондона. В боку чайника отражалась Саша в пледе — голова и ноги узкие-узкие и длинные-длинные, а живот и плечи огромные и толстые, — и соседский сын в тренировочных штанах и майке. Почему-то Саша не выносила мужчин в тренировочных штанах.

— Нет, ну чего ты пряталась? Вышла бы, я бы, может, тебя в кино пригласил! Или в бар. Хочешь в бар?

— Не хочу я ни в какой бар. Я чаю хочу.

— Ну ты даешь! Я ж тебя в бар приглашаю, а не куда-нибудь! Смотри, мать, какая она крутая стала! Со мной не идет…

— Рылом не вышел, — отозвалась соседка язвительно и, покопавшись пальцами в зубах, торжественно выложила на край тарелки рыбью кость, — высшего образования не имеешь.

— Сейчас это образование никому не надо. Вот я простой шофер на комбинате. Ну и что? Получше многих живу! И начальство мне то и дело в ноги кланяется — выручай, Петя, кроме тебя, некому… Зарплату регулярно получаю, и не самую плохую!

— Что ей твоя зарплата, когда она сама себе королевна и принцесса, в каждом ухе по три серьги и все небось с бриллиантами! И не на комбинате, а в этом… как его… в офисе работает! С тунеядцами, которые народ грабят, в одной комнате сидит, ногти с утра до ночи краской мажет!

Они могли препираться так бесконечно, Сашино присутствие или отсутствие никак на родственную беседу не влияло.

Саша почти никогда не вникала в смысл этих дискуссий, но сейчас почему-то вышла из себя.

Это кто тунеядцы?!

Паша Степанов тунеядец, который на работе днюет и ночует, который двести человек штата содержит и всем зарплату платит — побольше, чем на комбинате! — который мотается каждый день по Москве и Подмосковью, за всем следит, все помнит, все знает, которому в любое время дня и ночи можно звонить, если возникают какие-то непредвиденные обстоятельства?! И его работа в шесть не заканчивается, у него в шесть разгар дня, и в субботу у него работа, и в воскресенье работа, и еще ребенок, и полоумная бывшая жена, и много всего. Или, может, Вадик Чернов тунеядец?!

— Короче, приглашать меня никуда не надо, я все равно не пойду, — сказала Саша неприятным голосом и покосилась на соседкину тарелку с рыбой, которая воняла невыносимо, — и откуда вообще идиотская идея, что я куда-то с тобой пойду?! Где ты ее взял, я давно хочу спросить?! У меня своя жизнь, к тебе никакого отношения не имеет! И не пойду я никуда и никогда — ни в кино, ни в бар, ни-ку-да! Ясно тебе?

Соседка перестала ковыряться в своей рыбе, а незадачливый кавалер оскорбление моргал белесыми ресницами.

Ничего ему было не ясно.

Бабья блажь все это, вот что! Оттого блажит, что уже под тридцать, а мужика все нет. Вот и приуныла. Вот и нравится ей самостоятельность изображать, и гордость, и норов демонстрировать, и в бутылку лезть! А потом, что с нее взять — образованная! Небось в институте косинусы-синусы проходила, а грибы солить так и не научилась. Только кочевряжиться и умеет. А он, Петька Зайцев, жених очень даже неплохой — пьет умеренно, по праздникам и выходным, машину имеет — «Москвич» батянин отладил, еще сто лет пробегает, — работает неплохо, в карты с приятелями по вечерам не дуется, денежки за просто так не спускает, лежит себе на диване, кроссворд отгадывает или кино смотрит. Что она воображает?! Да если б не квартира, он, Петька Зайцев, в ее сторону не плюнул бы даже! Кому они нужны, ханжи и чистюли хреновы?!

А вообще она так… ничего себе… Волосы белые, как у одной в кино. Он видел, но иностранную фамилию запомнить не мог. Правда, у той, из кино, главной достопримечательностью были не волосы, а необъятные сиськи. Соседка эдакой красотищей не страдала. У нее тоже сиськи имеются, не так чтоб совсем без них, но у той, из кино… аж слюни капают!

Зато эта стройная. Толстых Петька Зайцев, ценитель и знаток женской красоты, не любил. Увивалась за ним одна, медсестриха с автобазы, так у нее был пятьдесят шестой размер! Петька ее отверг, хотя она была смирная и добрая, смотрела ему в рот, а уж как индейку белым хлебом фаршировала — лучше мамани!

— Зря ты нами бросаешься, — проговорила маманя, поджимая губы после каждого слова. Так в кино пятидесятых поджимали губы актрисы, играющие оскорбленных красавиц. Такой у них был прием. — Пробросаешься, жалеть будешь!

— Не буду, — буркнула Саша, — вот скука какая, пристали, и не отвяжешься от них!..

— Ты бы, девушка, язычок-то придержала. А то, говорят, до беды он доводит, длинный-то язычок! Я ведь не посмотрю, что образованная и в серьгах, я так по морде смажу, что на ногах не устоишь! Я в деревне росла, церемониям не обучена…

— Это точно, — согласилась Саша. Ей было смешно. — С церемониями у нас дело плохо, это ясно как день.

Лондонский чайник, словно опасаясь за нее, неожиданно наддал, запыхтел, а потом тоненько, примериваясь, засвистел в свой деликатный и радостный английский свисточек — я готов, я вскипел, где льняная скатерть, полированный столик, тонкие фарфоровые чашки, кекс с изюмом, серебряная вазочка с джемом и вся остальная славная, приветливая и такая простая жизнь с осенним садом за окнами, столетним боем часов, ранними сумерками, поскрипыванием деревянных качелей, в которых сидит малыш, толстой клетчатой периной, под которой уютно и легко спится, где грусть светла, а радость искренна и наивна, где никто не любит страдать, где нет страшных вопросов, а те, что есть, решаются разом и навсегда?..

Саша подхватила чайник, пробормотала что-то среднее между «будьте здоровы» и «пропадите вы пропадом» и ушла в свою комнату.

Никто вместо нее не ответит на страшные вопросы, которые в последнее время совершенно обнаглели и лезли из всех щелей. Ей нужно было подумать, а думать она боялась. Не думать было гораздо безопаснее.

Цейлонский чай, заваренный в глиняном чайничке, с задачей справился моментально. Густой, как будто рубиновый аромат через пять минут вытеснил ненавистный запах рыбы — или все-таки капусты? — и на душе полегчало. Саша налила себе большую чашку и решительно уселась в кресло — думать.

Итак, она знает, кто приезжал на стройку в ту самую ночь, когда Муркин свалился в котлован.

Машину, которая тогда приезжала, она узнала бы из тысячи, и вовсе не потому, что была такая необыкновенная автомобильная специалистка, а потому, что у машины не горел правый задний тормозной фонарь, и она сама, Саша Волошина, искала для ее хозяина телефон ближайшего к офису сервиса, поскольку пилить в «Тойота-центр» у него возможности не было.

Она сама приехала сразу после дождя и чуть раньше той машины. Только она приехала не к воротам, потому что боялась, что кто-нибудь обязательно разглядит ее под светом единственного уцелевшего фонаря, болтавшегося как раз над воротами.

Саша Волошина обожала свою работу, своих коллег, начальников и все без исключения объекты, которые сооружали «Строительные технологии».

Саша Волошина знала не только каждую складку на ковре в центральном офисе и каждую кадку с фикусом в коридоре, но и каждый объект. Знала отлично, как собственную комнату, могла в темноте и с закрытыми глазами три раза обойти по периметру и не свалиться в лужу, и не угодить в яму, и не ошибиться в направлении.

Конечно, она знала место, где в заградительной сетке была круглая, с рваными проволочными краями дырка. Эту дырку проделали воздыхатели собаки Весты, которые сначала подрыли песок, а потом в порыве чувств отогнули и разорвали металлическое плетение — оно, очевидно, в этом месте было слабым и непрочным. Петрович сто раз приказывал дырку заделать, но что-то всем было недосуг, и забывалось, и не хотелось…

Она сразу решила, что не поедет к воротам, а полезет именно в эту дырку. Ночью это было самое глухое, самое дальнее, самое темное место. Несколько раз за ту неделю она подходила к сетке и с тоской смотрела на дырку и даже присаживалась на корточки и трогала ее проволочные края, а потом опрометью летела прочь, опасаясь, что кто-нибудь из своих увидит ее возле этой дырки…

Господи, как ей было страшно, когда среди ночи она объезжала темный, полный неясных и ужасающих теней строительный остров, в центре которого должно было родиться громадное, как стадион, новое здание. Как она скулила, чувствуя запах дождя, свежей земли и сырого песка. Как она грызла пальцы, чтобы немудреная боль хоть немножко отвлекала ее от страха и от мысли о том, что будет дальше…

Она выбралась из «девятки» и полезла в идиотскую дырку, цепляясь волосами и курткой за ржавую проволоку, в ботинки моментально набрался песок, а джинсы стали мокрыми на коленях, и вокруг была непроглядная загородная весенняя темень, а впереди в невообразимой высоте сиял одинокий фонарь, и Саше было нужно именно туда, под этот одинокий фонарь…

Она почти дошла до него, когда вдруг услышала неуверенный голос, несколько раз повторивший одно и то же, какое-то движение, неясный и глухой стук, как будто мешок с тряпьем упал со второго этажа на асфальт. Если бы она тогда знала, что это за мешок с тряпьем! Насторожившись, как Веста, она остановилась и долго и чутко прислушивалась, но больше не расслышала ничего, никаких шагов, или звуков, или разговоров.

Сжатые в кулаки пальцы сводило судорогой в карманах стильной куртки «Беннетон», купленной в Манеже за бешеные деньги и с единственной целью хоть чем-то себя утешить. Она жила как человек, получивший подтверждение неизлечимого диагноза, после того, самого первого, телефонного звонка.

А потом она увидела, как машина, мигнув единственным тормозным огнем, стала выбираться со стройплощадки, и поняла, что за человек приезжал в этой машине. И тогда она чуть не упала в обморок. Первый и скорее всего последний раз в жизни.

Зачем он приезжал?! Что он мог знать о Сашиных делах?

Почему он приехал, когда Саша должна была встретиться с тем, другим? Откуда он узнал, что встреча была назначена именно на эту ночь?!

Пальцы сводило так, что не было сил терпеть. Она осторожно вынула из карманов руки и попробовала разогнуть. Они не разгибались, твердые, холодные, чужие, как будто сделанные из железа.

Звук двигателя затих где-то на шоссе, и она снова осталась совсем одна в мире, и помощи ей ждать было неоткуда.

Сделав еще несколько шагов, она оказалась на самом краю котлована, куда доставал синий свет фонаря. И в пятне этого синего света на краю искрящейся белым плиты лежал тот, другой. Он был мертвый.

Чашка дернулась в руке. Пятно коричневого цейлонского чая расползлось по светлому пледу. Запахло мокрой шерстью Что было потом?

Потом она мчалась домой и остаток ночи тряслась в углу, за креслом, и дрожащими руками вставляла в видеомагнитофон кассеты, только чтобы не оставаться совсем одной в чистой и темной комнате…

Утром ей позвонил Вадик, милый и славный Вадик, который всегда нравился ей, и сказал, что у них ЧП, и она прилетела в Сафоново. Потом приехали милиция, Степан, Эдик, откуда-то вынырнул Петрович, и только тут она поняла, что все кончилось и ей больше нечего бояться. Человек, который мог разрушить всю ее жизнь, лежал на дне котлована, неестественно вывернув руку, а вокруг него ходил задумчивый милицейский капитан, выглядевший, как герой пресловутого сериала о ментах.

Только бы никто не узнал, что она почти что собственными глазами видела, как все было, и твердо знала, что никакой это не несчастный случай!

А потом был звонок, и все началось сначала…

Господь Вседержитель, помоги нам, спаси, сохрани и помилуй нас, грешных.

Что же делать?

Она знает, кто тогда был с Муркиным в котловане, а он знает все о ней. Ведь неспроста пропала муркинская тетрадочка. Каждый день он наблюдает за ней и ждет.

Чего?

Может, просто выбирает подходящее время, чтобы прикончить?

* * *

Во рту было сухо и горячо, как в мартене. В желудке черти тоже, кажется, варили сталь или кипятили смолу, что ли, и встать не было никакой возможности.

Чернов осторожно приоткрыл глаза, боясь увидеть перед собой чертей и отблески адского пламени, но увидел дощатый потолок, как будто молоком, залитый серым утренним светом. При мысли о молоке Чернова чуть не стошнило.

Потолок был совсем незнакомый, но все-таки он явно был на этом, а не на том свете, и на некоторое время это Чернова успокоило. Несколько минут он лежал неподвижно, боясь шевельнуться и не уверенный до конца, есть ли у него руки и ноги.

Что такое происходило с ним вчера вечером?..

А сейчас что происходит? Где он?..

Глаза разлепить было очень трудно, но Чернов все-таки разлепил их. Дощатый потолок странно накренился, грозя вот-вот обрушиться на него, и он трусливо прикрыл глаза, спасаясь.

Он в Сафоново. Вот уже второй день он ночует в Сафоново, потому что ночевать в непосредственной близости от жены Вали у него не было моральных сил.

Да, точно, он в Сафоново.

Но вспомнить это было довольно просто. Гораздо сложнее было вспомнить, что именно происходило вчера. Почему он так нажрался? Вроде особых причин никаких не было.

Или были?..

Внезапно он понял, что сию минуту должен встать или хотя бы сесть, что если он пролежит еще хоть одну секунду, то непременно умрет, и стал медленно подниматься, придерживая себя руками. Руки по крайней мере были на месте.

В голове со звоном лопнули все сосуды, и кровь залила глаза, уши, рот и нос. Он осторожно попытался застонать, не смог и пристроил лопнувшую голову на спинку дивана Оказывается, он лежал на диване.

Вчера был трудный день.

С самого утра началась какая-то ерунда с местными жителями, которые вяло протестовали против стройки. Потом Степан зачем-то полез грудью на амбразуру, навел на всех шороху, однако добился того, что весь остаток дня «КамАЗы» с грузом проходили беспрепятственно. Потом приехал глава местной администрации и долго и бестолково объяснял, почему он ничего не может сделать, а Чернов со Степаном угрожали, льстили, умоляли и предлагали взятки. По очереди. Сначала говорил Степан, а Чернов отдыхал. Потом говорил Чернов, а отдыхал Степан. Потом приехал Белов, и они со Степаном быстро укатили, оставив Чернова одного.

Под вечер прикатили снова, привезли водки и зачем-то все нажрались.

Белов, как самый трезвый, уехал на своей машине. Степана увез завскладом, тщедушный унылый язвенник, которому пить запретили еще в 72-м году и который всегда выручал начальство, когда начальству было угодно перебрать. Чернов и Петрович остались вдвоем и решили, что не грех бы добавить, и так добавляли полночи.

— М-м-м… — замычал Чернов, подивившись тому, что голос у него все-таки прорезался. Мычать было трудно, потому что во рту что-то цеплялось одно за другое, мешало, и звук выходил жалостливый и слабый.

Они добавляли и добавляли, и в середине ночи стало ясно, что привезенной водки не хватит и придется двинуть в дело резерв главного командования. Бутылка, которую накануне купил Чернов, собираясь как следует напиться, никак не находилась, и в конце концов они нашли под Степановым столом еще какую-то, довольно подозрительную, и — что самое скверное — местного производства. Но им было уже не до изысков.

Чернов, запивая скверной водкой свои подозрения и несчастья последних дней, долго и заунывно рассказывал о них Петровичу, который оказался человеком на редкость тонким и понимающим. Он слушал Чернова внимательно и даже кивал, пока еще мог кивать, и даже сочувствовал, пока еще мог сочувствовать, Хороший мужик.

Сейчас хороший мужик Петрович спал на раскладушке у противоположной стены, отвернувшись от Чернова, и Чернов, который уже почти все соображал, вдруг пожалел его — ему еще только предстоит проснуться и осознать, что он не в аду, а в конторке в Сафоново, и голова кружится, как у плохого космонавта на тренажере, и в желудке разлита не проваренная как следует огненная сталь, и лет все же не тридцать восемь…

— Петрович, вставай!.. — прохрипел Чернов. — Утро уже. На работу пора.

Петрович — ясное дело! — не шелохнулся.

Держась рукой за стену, Чернов поднялся с продавленного дивана и осторожно двинулся в сторону двери. Проклятая дверь заскрипела так, что опять пришлось прикрыть глаза и постоять некоторое время, успокаивая желудок, который от этого скрипа почему-то завязался мертвой петлей.

На улице было холодно и серо — очень рано. Птицы сонными голосами перекликались в ближнем лесу.

Вот черт побери. Днем, когда гудят машины, никаких птиц не слышно.

Может, и впрямь здесь нельзя строить? Вон тишина какая…

Покачиваясь и старательно контролируя каждое движение, Чернов пошел к вожделенному крану, из которого тоненькой струйкой подтекала: вода — даже отсюда был виден ее матовый ртутный блеск.

Сейчас он попьет холодной водички, и ему станет легче.

Потом он умоется и еще попьет. А потом еще. И будет пить сколько захочет, хоть до завтра.

Он пил долго, всхлипывая от удовольствия, и вода с привкусом железки казалась ему райским наслаждением, куда там «Баунти»! Потом умылся и вытер колкие щеки полой мятой рубахи, вытащенной из джинсов.

Стало легче, но все-таки не настолько, чтобы можно было продолжать жить.

Ну и ладно!.. Ну и черт с ним со всем!..

Рядом с длинным навесом, где обедали рабочие, примостилась фанерная будочка летнего душа, обращенная, как водится, к лесу передом, а ко всему остальному миру — задом.

Никто в этом душе отродясь не мылся — во-первых, потому, что было холодно, а во-вторых, потому, что особым пристрастием к чистоте строители не отличались.

Клацая зубами от холода, Вадим Чернов содрал с себя одежду и пошвырял ее на лавку. Поджимая пальцы ног на холодном и влажном песке, он мелкой рысью пробежал в будочку, втянул голову в плечи и отвернул ржавый вентиль.

— А-а-а!.. — завыл он протяжно, когда ледяная вода полилась из мятой алюминиевой насадки прямо на его больную голову. — А-а-а… твою мать!

Впрочем, выл и матерился он не слишком громко, чтобы не разбудить рабочих, спавших в вагончиках в какой-то сотне метров от него. Еще не хватает, чтобы кто-нибудь вышел и увидел голого, трясущегося от холода и похмелья шефа, принимающего в фанерной будочке летний душ!

Он выскочил из будочки, отряхиваясь, как мокрая собака, и приплясывая от холода, принялся напяливать на себя одежду.

«Ну что? — это было сказано голове, которая настороженно притихла. — Чья взяла? Моя или твоя?»

В мокрых носках ногам было противно, рубаха моментально прилипла к спине, зато вполне можно было жить дальше. И есть захотелось, хотя еще пять минут назад одна только мысль: о еде казалась совершенно убийственной.

— Петрович! — заорал Чернов вполне человеческим голосом. После утренней улицы дышать в вагончике было совсем уж нечем, поэтому снова пришлось строго прикрикнуть на желудок и первым делом распахнуть хлипкую раму. — Петрович, вставай, утро красит нежным светом стены древнего Кремля!..

Петрович продолжал спать.

— Давай-давай, сейчас чай станем пить, а я тебе не лорд-канцлер, а ты мне не английский король Эдуард, я тебе в постель подавать не стану! Петрович!

Однако прораб так и не поворачивался и вообще даже и не думал просыпаться.

Чернов притащил из соседней комнаты чайник, малодушно решив, что остатки вчерашнего пиршества уберет верная Зина — он ее об этом попросит, в ножки упадет! — включил его и подступил к прорабу всерьез.

— Петрович! Ау! Сейчас начальство приедет, а мы с тобой тут в таком… отвлеченном виде! Слышь, Петрович!

Он потянул Петровича за плечо, и тот как-то подозрительно легко перекатился на спину. Толстая рука с синими венами проехала по животу и глухо стукнулась об пол.

В голове у Чернова как будто взорвалась граната, выметнув вверх черный земляной фонтан, на миг закрывший небо и пробивающееся солнце.

Все было понятно, но зачем-то Чернов снова потряс Петровича и повторил, сердито и жалобно глядя в мертвое лицо:

— Вставай, Петрович! Слышь?! Вставай! Сейчас, говорю, начальство приедет…

* * *

Приехал Степан и сделал все, что нужно было сделать: вызвал машину, которая забрала Петровича, поговорил с врачом — «Сердце, конечно! Тем более у него, вы говорите, гипертония была серьезная! Пить надо меньше, в этом возрасте особенно! Уже надо понемножку, в рамочках, осторожненько… Что ж вы не уследили!..» — услал Белова к прорабской жене, добродушной, полной и веселой тетке, которая на все корпоративные праздники приходила с собственной выпивкой и закуской, вишневой наливкой и капустной кулебякой размером с капот «лендкрузера», приставил к перепуганным работягам спешно вызванного с Профсоюзной прорабского зама по фамилии Юденич, позвонил Никоненко, буфетчицу Зину в полуобморочном состоянии отправил домой и сделал еще два десятка дел, требующих немедленного выполнения.

Чернов, не шелохнувшись, сидел за столом в конторе.

Степан ни о чем его не спрашивал.

Все было ничего, пока было чем заняться. Но Петровича увезли, и все первоочередные дела кончились, и заняться стало нечем.

Степан вышел из конторы, потоптался на крыльце и сел с сигаретой на железной ступеньке, чего никогда раньше не делал.

Никто не работал, но Степану было наплевать на работу.

Что он мог сказать себе?

Что все последнее время он ждал чего-то подобного и смутно надеялся, что ничего такого не будет? Что, если бы он не трусил так отчаянно, Петрович был бы сейчас жив? Что, если бы он удосужился тогда выслушать прораба, ничего бы не случилось?

Но он не выслушал, не удосужился, не проконтролировал до конца, не взял на себя ответственность.

Трусил. Метался. Маялся.

И Петрович умер.

Он умер, и изменить в этом уже ничего нельзя, вот в чем самая главная жизненная подлость.

С этими многочисленными «не», которые за полдня замучили Павла Степанова, теперь придется жить всю оставшуюся жизнь, как он живет с теми «не», что навалились на него после смерти матери, но ни мать, ни Петровича все равно не вернуть.

«Простите меня, — вдруг подумал он и сглотнул тяжело, — простите меня, ребята. Плохо я за вами смотрел. Кое-как».

Еще предстоит выяснить, отчего умер прораб, и сам ли он умер, или кто-то ему помог, но это почти не имеет значения.

Все равно в его смерти виноват именно он, Павел Степанов.

Странно, что бравый капитан Никоненко до сих пор не приехал и не арестовал его, Дверь за Степаном отлетела в сторону, сильно наподдав ему по спине. Степан даже не обернулся.

— Вот что, Паша, — сказал Вадим Чернов твердо, — мне с тобой поговорить бы надо.

— Прямо сейчас? — спросил Степан вяло.

Зачем еще какие-то разговоры?

Он и так прекрасно знал, что именно лучший друг Черный собирается ему сообщить. И был совсем не уверен, что хочет это слушать.

Смерть Петровича все изменила.

— Да, Паш. Нам надо поговорить прямо сейчас.

— Все равно никуда ехать мы не можем, — пробурчал Степан, старательно затягивая время, — я так понимаю, что через часок менты пожалуют…

— Нам хватит, — уверил Чернов злобно. — Пошли, Паш.

В вагончике все еще невыносимо воняло вчерашним перегаром и застарелым сигаретным дымом. Казалось, что воняют стены и щелястый дощатый потолок, и у Степана медленно, но неотвратимо, как раскручивающийся мотор, начала болеть голова.

Он походил по крошечному незанятому пятачку между столом и дверью, поглядывая на бронзовое чудовище, которое, никуда не торопясь, отсчитывало время.

Уж оно-то наверняка видело, что именно произошло здесь ночью. Эта мысль почему-то поразила Степана.

— Паш, сядь, я тебя умоляю, — попросил Чернов раздраженно, — что ты время тянешь, ей-богу!

Степан остановился на полдороге и резко сел, но не на свое место, а на стул у двери — всегдашнее место застенчивого Петровича, которому «в креслах» было неуютно.

— Ну?

— Муркинскую тетрадку из твоего сейфа я попер, — сказал Чернов с таким вызовом, как будто ожидал, что его признание будет встречено аплодисментами, а бестолковая аудитория молчит. — Я сразу решил ее упереть, как только мы ее нашли, а ты мне все время мешал. Я думал, ты ее на столе оставишь, а ты ее в сейф запер.

— Что ж ты мне по башке, не дал? — спросил Степан. — Как Муркину?

— Паш, ты что, — спросил Чернов, помедлив, — в самом деле считаешь, что Муркина я укокошил?

Даже самому себе Павел Степанов не мог ответить на этот вопрос. Поэтому он сказал то, что ему давно было известно:

— Ты вернулся в офис с Профсоюзной в семь часов. Это ты рассчитал точно. В это время народ домой валит, и внизу, на выходе, даже толпа собирается, я раз в нее попал, когда рано уезжал. Никто и внимания не обратил, что ты вернулся, потому что ты… свой, а охранникам не до тебя было. До восьми ты просидел на лестнице, где дверь на чердак. Туда никто никогда не поднимается.

— До девяти, — поправил Чернов, глядя на Степана во все глаза, — на лестнице я просидел до девяти.

— Ну, значит, до девяти, — согласился Степан, — потом ты спустился — в коридорах уже не было никого, — отнес в сортир дымовую шашку, положил ее на унитаз и стал ждать, когда сработает тревога. Тревога сработала, ты из сортира вышел, дошел до нашей двери, открыл ее, зашел в кабинет, открыл сейф, взял тетрадку и ушел тем же порядком на лестничную площадку, пока все самозабвенно унитаз тушили. Ну что ты выставился на меня, Черный?

— Откуда ты знаешь? Ты что, знал с самого начала?

— Не с самого, — сказал Степан грубо, — но знал. Только зачем ты в кабинете курить вздумал, Черный? Чего тебе приспичило? Да ладно курить, но ты еще окурок по рассеянности в пепельнице потушил! Ты что, себя не помнил, Черный?

— Ка…какой окурок?

— Да такой окурок! Обыкновенный, твою мать, окурок. От сигареты. Ты когда тетрадку брал, курил зачем? На лестнице не накурился?

Чернов молчал. Вид у него был растерянный.

Степану хотелось его ударить.

— Раз ты воровать собирался, зачем ты курил, а, придурок?! Пепельница малахитовая, твоя, между прочим! Ты ее припер откуда-то и сказал, что это для почетных гостей! Не помнишь?!

— При чем тут пепельница, Паша?!

— А при том, что когда ее Петрович взял, в ней один-единственный окурок болтался! Твой окурок, Черный! Кроме тебя, «Честерфилд» у нас никто не курит! А в восемь уборщицы все убрали. Они всегда в восемь убирают! Вряд ли они из каких-то там соображений оставили в твоей пепельнице один окурок! Значит, ты, твою мать, курил в кабинете, но уже после восьми, и при этом рассказывал, что с обеда на Профсоюзную уехал! Я потом специально на площадку поднялся, там тоже один «Честерфилд» валялся!.. — Он перевел дыхание и потрогал шею, откуда поднималась к затылку свинцовая боль. — А теперь объясни, какого хрена ты все это проделывал?!

Чернов смотрел в окно.

За окном было тихо и тепло. Апрель подходил к концу.

Второй раз за этот проклятый апрель стройка молчала каменным устрашающим молчанием.

Твою мать!..

— Я сразу все понял, когда окурок в пепельнице увидел, — сказал Степан будничным голосом, каким говорил на совещаниях о том, что с машины уронили ящик стекла и полдня просидели без дела. — Да я и раньше подозревал. Ты чего-то нервничал в последнее время, на себя стал не похож. Особенно после того, как я тебе про Сашин разговор по телефону рассказал…

— Короче, так, Паша, — перебил его Чернов таким тоном, что как-то сразу Степану вспомнилось, что Черный в недалеком прошлом — боевой офицер, по слухам, расчетливый и беспощадный, — Муркина я не убивал. Петровича я тоже не специально до инфаркта довел. Если тебе надо кого-то ментам сдать, сдавай меня, а ее оставь в покое. Договорились?

Свинцовая боль в Степановой голове замерла где-то на уровне висков. Замерла скорее всего от изумления.

— Кого — в покое? Сашу?!

— Да, Сашу, — подтвердил Черный все тем же железным голосом. — Ну что такое? Чего ты вылупился? Ты ж у нас проницательный, как… капитан Никоненко! Так что оставь ее в покое. А меня можешь сдавать, твою мать!..

— Ну да-а, — протянул Степан, помолчав, — конечно. Как это я сразу… Выходит, ты из чистого благородства тетрадь попер, а, Черный? Просто потому, что на тебе от благородства и великодушия пробу негде ставить, да?

— Я тебе в морду дам, — сообщил Чернов в сторону подоконника, — мало не покажется.

— Ну дай, — разрешил Степан вяло.

— Ну и дам, — пообещал Чернов, но тоже без энтузиазма.

Вдоволь посмотрев по сторонам, они встретились глазами и сразу же отвернулись друг от друга.

— Этот козлина, который в котловане помер, он же ее шантажировал, — сказал Чернов через некоторое время. — Это он с нее в последний раз должен был бабки получить. И не получил.

— Не получил потому, что его кто-то в котлован столкнул, — продолжил Степан, — переоценил Муркин свои силенки. Кто-то решил, что до конца жизни платить не станет, и того… прикончил его. Очень даже качественно прикончил. Все решили, что это несчастный случай.

— Один ты сомневался, — проговорил Чернов язвительно. — Дернул тебя нечистый сомневаться!..

— Но остался кто-то еще, кто тогда ей звонил, — продолжил Степан, не слушая Чернова, — и тот, второй, в курсе всех муркинских дел, потому что она тогда сказала, что надеялась, что все кончилось, а оказывается, ничего не кончилось! Я тебе сам про это рассказал. Ты сложил вместе тетрадку, звонок и то, что она про ментов все время выспрашивала и про то, своей ли смертью Муркин помер, получил правильный ответ и решил, что ее сию минуту отволокут в КПЗ. И такое благородство в тебе взыграло, и такие чувства добрые, которые ты лирой пробуждал, и такое великодушие тебя охватило, что ты побежал на Дмитровку и тетрадь из сейфа упер!..

— Да не благородство, твою мать!! — заорал Чернов и вскочил, двинув стол так, что бронзовое чудище неторопливо зашаталось, сдвигаясь все ближе и ближе к краю, качнулось в последний раз и с тяжелым стуком грохнулось на пол. Покатилось и замерло где-то под креслом. Степан и Чернов проводили его глазами.

«Вот и конец всей прежней жизни», — подумал Степан.

Время вышло. Времени больше нет.

— Я ее люблю, — сказал Чернов громко и ясно, — и мне наплевать на то, что она там натворила. Я ее люблю, и я ее прикрою. Ясно тебе?

— Ты… что? — переспросил Степан осторожно. — Что ты придумал, Черный?

— Я ничего не придумал, — ответил Чернов раздраженно, — если ты ни черта не понимаешь, можешь катиться к чертям собачьим. Я все равно ее прикрою. Не было никакой тетради. Она тебе по пьяни приснилась. Тем более ты в офисе всем громогласно объявил, что у тебя из сейфа ничего не взяли. Муркин никого не шантажировал. Саша по телефону ни с кем не разговаривала. В ночь убийства она была со мной. Я с ней спал.

— Вранье какое! — сказал Степан весело. Ему почему-то сильно полегчало.

— А хоть бы и вранье! Ты все равно ничего не докажешь. И Никоненко твой ничего не докажет!

— Ну ты, блин, даешь, Черный! А я себе всю голову сломал, какого х… ты во всю эту бодягу влез! А оказывается, по большой и чистой любви.

— Да, — подтвердил Чернов, — по ней.

Он говорит правду, понял Степан.

Он действительно любит Сашу.

Он никого не убивал. Он все тот же Черный, который хоронил Степанову мать и крестил Ивана в крошечной церковке на улице Неждановой. Кто-то другой — не Черный! — затеял всю эту бодягу. Скорее всего кто-то достаточно близкий, но не такой близкий, как Чернов.

Господи, спасибо тебе!

В голове стало легко и просторно, как будто оттуда вынесли что-то громоздкое и тяжелое, что стояло прямо посередине, мешая нормально жить. Его не смущало даже то, что, по большому счету, ничего не изменилось. Все осталось таким же тяжелым и скверным, как утром, и все-таки, все-таки совсем не таким…

Степан тяжело поднялся со стула и подошел к креслу.

Наклонился и стал шарить. Бронзовое чудовище закатилось далеко, просто так не достать. Степан, кряхтя, встал на колени и полез под кресло.

— Слушай, Черный, — сказал он оттуда, — может, нам с ней просто поговорить, а? Ну, просто спросить, что все это означает? Что-то мне худо верится, что Сашка среди ночи едет в Сафоново, подкрадывается к мужику, толкает его так, что он падает, да еще точненько виском на плиту. И сразу отбрасывает копыта. Не зовет на помощь, не стонет, не орет. А?

С чудищем в руке он выбрался из-под кресла и сел на пол.

— Смотри-ка, — сказал он удивленно, — они даже не разбились. Только почему-то не идут.

— Идут, — возразил Чернов странным спазматическим голосом, — они идут, Паша. Просто ты их держишь вверх ногами.

— Ты катайся, — прокричала Ингеборга, — а я посижу немного! Что-то я устала! Я вот тут на лавочке посижу!

— Ладно! — издалека согласился великодушный Иван. — Только вы все равно на меня смотрите, хорошо?

— Хорошо! — пообещала Ингеборга, подруливая к лавочке.

Непривычные ноги закаменели в икрах, как будто она долго лезла в гору. Худая Иванова спина и синяя кепка «Рибок» скрылись за кустами и снова возникли с другой стороны аллеи.

Уговор был такой — туда и обратно. За пределы аллеи не выезжать, а Иван — Ингеборга это уже знала — всегда соблюдал условия договора, хотя на первой стадии отчаянно торговался, выклянчивая условия получше.

Весь в отца.

Помогая себе плечами, она с трудом стащила рюкзак с мокрой спины и отыскала в нем сигареты. Конечно, курить после физической нагрузки вредно, но что ж поделаешь, если хочется Кроме того, она честно заслужила небольшой перерыв. Они катались уже часа три, и все это время Ингеборга учила, наставляла, держала за руку, показывала, как именно нужно ставить ногу, чтобы обеспечить себе свободу маневра, как преодолевать препятствия, как правильно разворачиваться и тормозить.

Как она и предполагала, коньки у Ивана были очень дорогие, почти профессиональные, а умения — никакого. Однако он быстро и с энтузиазмом учился. Высунув от усердия язык, он по сто раз проезжал все те же десять метров, чтобы шикарно затормозить рядом с Ингеборгой. Худая спина под стильной майкой моментально стала мокрой, а ручка, похожая на прутик, дрожала у нее в руке от напряжения.

Он так старался, что на него жалко было смотреть.

— Ну как?! — развернувшись, заорал он с другого конца аллеи.

— Отлично! — прокричала она в ответ. Он все время требовал одобрения и участия. Наверное, если бы она не выражала его поминутно, он вообще не стал бы кататься.

Ребенок, обойденный вниманием взрослых. Славный, старательный, немножко капризный, очень упрямый одинокий ребенок.

Черт бы побрал его папашу!..

С утра он вновь полетел на работу, как будто от его приезда зависела по меньшей мере чья-то жизнь.

— У нас опять проблемы, — сообщил он удивленной Ингеборге и испуганному Ивану.

Может, у него и в самом деле неудачное время, а может, он всегда такой ненормальный?

Ингеборга наконец-то закурила и с удовольствием огляделась по сторонам. Народу в Парке Горького было не много — в основном мамы с колясками и какие-то неоперившиеся юнцы, намертво приросшие к пивным бутылкам. Интересно, кто-нибудь знает, как они выглядят без бутылки, засунутой в рот?

Сидеть на солнышке было тепло и приятно, лавочка была чистенькой и веселой, вполне готовой к летнему сезону. Неподалеку, за каменной балюстрадой, рабочие монтировали сцену — готовились к первомайским праздникам. Из кафе пахло жареным мясом и свежим хлебом.

Вообще говоря, поесть сейчас самое время…

Иван на полной скорости развернулся на сто восемьдесят градусов и поехал спиной вперед, вызвав панику у двух юных леди, старательно и безуспешно пытающихся разогнаться. Леди кинулись в разные стороны, и одна из них чуть не упала.

— Иван! — закричала Ингеборга. — Будь осторожен! Смотри по сторонам!

— Я классно развернулся?

— Да! Супер!

Газоны были зелеными и свежими, небо голубым и весенним, воробьи на балюстраде веселыми и беззаботными, как и полагается воробьям в апреле, когда тепло и кругом полно еды, и на душе у Ингеборги было, наверное, так же легко, как у воробьев.

Все отлично. Иван замечательный мальчик. С ним вполне можно ладить, особенно если не поддаваться умильной бабьей жалости, от которой хочется ронять на его золотистый затылок сладкие слезы, с утра до ночи кормить плюшками с изюмом, баловать, ухаживать и ничего не запрещать.

Несколько раз ей приходилось вполне серьезно себя останавливать, чтобы не начать проделывать все эти глупости, губительные для ребенка, как говаривала ее профессорша, доктор наук, сухарь и знаток всего на свете. Детей профессорша видала только из окна своей квартиры, расположенной на пятом этаже, когда их выводили гулять на унылые и чахлые просторы каменного сталинского двора.

Ингеборга усмехнулась.

Бог с ней, с профессоршей.

Помнится, еще царь Соломон утверждал, что «и это все пройдет». Вот оно и прошло, в полном соответствии с цитатой. Ивана она будет воспитывать так, как считает нужным сама, и наплевать ей на великие авторитеты!

Именно поэтому сейчас они пойдут в кафе и станут есть шашлык с лавашем и запивать его кока-колой и заедать мороженым, а не поедут домой к правильному вегетарианскому борщу.

Вот так.

Интересно, что она станет делать первого сентября, когда придется отдать Ивана в чьи-то чужие руки? Может быть, она даже не узнает, выпал ли у него последний молочный боковой зуб, который по-хорошему давно надо бы выдрать, только деловому папаше все недосуг. Чем она будет заниматься по вечерам, когда придет время читать Ивану про его любимых мумми-троллей? Куда она денет субботы и воскресенья, которые сейчас можно потратить на поход с Иваном в музей или Парк Победы, тем более его полоумного папаши, как правило, не бывает дома и по выходным?

Она не учла этого, когда согласилась посидеть с Иваном в качестве временной няньки. Тогда она была совершенно уверена, что это просто работа на лето за очень хорошие деньги, Вот дура. При чем тут деньги?..

— Пить хочу, — сказал рядом Иван и деловито полез в ее рюкзак. — А где наша вода?

— В наружном кармане, — ответила Ингеборга и добавила, больше для порядка: — Когда лезешь в чужую сумку, нужно сначала спрашивать разрешения.

Смежив длинные светлые ресницы, Иван глотал воду, на мордахе у него было написано неописуемое блаженство.

— Я же не в чужую, — возразил он, отрываясь от бутылки и дыша тяжело, как набегавшийся жеребенок, — я же в нашу!..

Ингеборга засмеялась.

Что там великие авторитеты думают на этот счет? В смысле «губительных последствий»?

А сумка-то действительно «наша»…

— Иван, мы сейчас пойдем обедать, — объявила Ингеборга, решив, что не будет никаких губительных последствий, если она оставит эту сумку без внимания. — Уже половина третьего.

— А можно я еще разочек прокачусь? — немедленно заныл Иван. — Я только туда и обратно, а вы на меня посмотрите, ладно? Ну пожалуйста…

— Хорошо, — согласилась Ингеборга легко, — один круг, и мы идем обедать. Кстати, ты особенно не старайся выложить все силы прямо сейчас. После обеда мы тоже можем покататься. Если захотим, конечно.

— Что, правда? — спросил Иван недоверчиво, но Инга Арнольдовна лишь посмотрела как-то так, как умела смотреть только она одна, и так, что сразу становилось ясно — она не обманывает, не морочит ему голову и не старается от него отвязаться.

А Клара только и делала, что обманывала его!..

Ножки-дощечки, обутые в двухсотдолларовые коньки, проделали замысловатый пируэт, и, стараясь делать все правильно, Иван покатил по аллее. Худая мокрая спина и несуразно длинные руки, которыми он беспорядочно махал, выражали щенячий восторг.

Ингеборга тоже хлебнула воды из бутылки и засунула ее обратно в карман рюкзака.

Господи, какой скотиной должна быть женщина, которой хватило духу его бросить! Ну ладно мужа — муж действительно не подарок, — но такого мальчишку!

Ингеборга решительно заправила под кепку выбившуюся прядь волос, поднялась с лавочки и подхватила рюкзак. Что-то ее все тянет на ту самую слезливую жалость, которую она так решительно осуждала десять минут назад.

Иван выехал из-за поворота — лицо сосредоточенное, губы сжаты, — с некоторым усилием выровнял ноги и стал разгоняться. И все-таки не удержался, глянул — наблюдает она за ним или нет — и, увидев что наблюдает, улыбнулся короткой победной улыбкой.

Ингеборга шмыгнула носом и помахала ему рукой, хотя он уже смотрел под ноги, а не на нее.

— Здрасьте, — сердито сказал кто-то у нее за спиной, — я вас еле нашел.

От неожиданности она повернулась как-то на редкость неловко, коньки, поехали у нее из-под ног, и, чтобы не упасть, она со всего маху плюхнулась задом на лавочку. Пластмассовая бутылка в рюкзаке издала подозрительно неприличный звук.

Павел Андреевич посмотрел, как показалось Ингеборге, с недоумением.

— Папа?!! — издали заорал Иван. — Папа, это ты?!!

— Нет, — сказал папа, — это не я. А это не ты?

— Папа!!! Папочка!!!

Раскинув руки, Иван подлетел, прыгнул, повис, беспорядочно тычась лицом куда попало. Коньки лупили по скамейке, сияли кривоватые передние зубы, и распластанная на лавочке Ингеборга вдруг подумала, что знает теперь, как выглядит беспредельное, полное, вселенское счастье.

— Папочка, откуда ты приехал?! Как ты нас нашел?! А мы даже не знали, что ты собираешься приехать! Папка!!! Слушай, а ты обратно когда уедешь?

— Завтра утром, — сказал отец и сел вместе с Иваном на скамейку, рядом с Ингеборгой, — у меня… свободное время оказалось.

— Утром? — не поверил Иван и, отстранившись, посмотрел отцу в лицо. Но по его лицу тоже было похоже, что он говорит правду, — ты будешь с нами кататься?

— Я посмотрю, как вы катаетесь, — пообещал отец.

— Меня Инга Арнольдовна весь день учит! Инга Арнольдовна, можно я проедусь, ну, специально для папы, а? Один раз только! А потом обедать. Можно?

Ингеборга кивнула, и, поминутно оглядываясь, Иван покатил по аллее.

— Не смотрите на меня с таким изумлением, — попросил Степан мрачно, — вы меня нервируете.

Иван опять оглянулся, и Степан махнул ему рукой.

— У нас… несчастье. Умер мой прораб, Петрович. Я с ним хрен знает сколько лет работал.

— Как умер? Когда?

— Сегодня ночью. Прямо в Сафоново, где мы вчера водку пили. То ли от водки, то ли от сердца, то ли неизвестно от чего…

— Как неизвестно? — повторила Ингеборга растерянно. — Почему неизвестно?

— Потому что странные дела у меня на объекте творятся, Инга Арнольдовна, — ответил Степан, — ну то есть очень странные…

— Пап! — крикнул Иван. — Ну как?!

— Высший, класс! — прокричал в ответ Степан. — Это вы его научили?

Ингеборга молча кивнула, рассматривая его.

После вчерашнего, когда его привез какой-то сотрудник и с извиняющейся улыбкой почти втащил в квартиру, выглядел он плохо — глаза заплыли, хомячьи щеки горят лихорадочным румянцем, губы потрескались и запеклись. Весь вид выражал отчаяние и покорность судьбе.

Или это не после вчерашнего? Это, пожалуй, что-то похуже, чем банальный похмельный синдром. Неужели так убивается по своему прорабу?!

— Я довел все дела до логической точки и уехал, — зачем-то объяснил Степан. — Продолжать буду завтра. Сегодня у меня сил нет.

Он вдруг наклонился вперед и взялся руками за голову.

— Нет у меня сил, — повторил он глухо, — все кончились.

Тотчас же ему стало противно, что он устраивает такое представление перед училкой, он разогнулся и посмотрел злобно. Однако училка смотрела на него участливо, без заполошного любопытства и укротительского азарта.

Все они поначалу прикидываются сочувствующими и понимающими, а потом находят самое больное место и начинают за него кусать. И кусают до тех пор, пока боль не пожирает все остальные чувства. Тогда они на некоторое время останавливаются и с живым интересом ждут, что будет дальше. И по силе агонии безошибочно определяют, что это — уже конец или еще возможно продолжение…

— Вы можете ехать, — сказал Степан, спохватившись, — я весь вечер пробуду дома, и вам, наверное, нужно хоть раз в неделю приехать раньше двенадцати.

— Нужно, — согласилась Ингеборга. — Спасибо, что предложили, Павел Андреевич, но у нас с Иваном вполне определенные планы на день, и я не могу их ни с того ни с сего менять. Он меня не поймет.

Степан быстро и хмуро взглянул на нее. Она кивнула.

— Он и так всего боится, — продолжила она негромко, — телефона, звонка в дверь, возвращения Клары, грохота мусорки, вашего неудовольствия и так далее. Он должен знать, что есть вещи, которые не могут измениться ни при каких обстоятельствах.

— Например, обед с вами, — подхватил Степан язвительно.

— Да хоть бы и обед. Что в этом плохого?

— Плохого ничего, но обед явно не попадает в категорию вечных ценностей.

— Речь не идет о вечных ценностях, Павел Андреевич. Речь идет о том, что у ребенка расшатаны нервы, и мы должны приложить максимум усилий для того, чтобы привести их в порядок.

— Что вы выдумываете?! Вы-то уж точно ничего не должны! Тем более моему ребенку! Почему вы мне всякий раз указываете, что я чуть ли не довел своего сына до психбольницы, а вы просто ангел небесный, который должен его спасти от тирана и самодура, то есть от меня?!

— Если бы я считала вас тираном, Павел Андреевич, я бы обратилась в милицию!

— Да не называйте вы меня Павлом Андреевичем, сколько раз можно повторять?! Мне это совсем не нравится! И не ставьте на нас никаких педагогических экспериментов, мы не крысы и не обезьяны!..

— Папа?

Они моментально перестали орать друг на друга и уставились на Ивана, который подъехал к лавочке, в отчаянии содрал с головы кепку «Рибок» и уже готов был зарыдать.

— Вот видите, — прошипел Степан, — что вы наделали, черт бы вас взял совсем!

— И вас тоже, — ответила Ингеборга совершенно хладнокровно. — Иван, мы идем обедать. Я считаю, что мы должны пригласить на обед и твоего отца. Сегодня мы обедаем в шашлычной, Павел Андре… Прошу прощения. Пойдемте?

Иван моментально позабыл, что он только что готов был зарыдать, и об опасности позабыл — раз отец сердится, значит, может уехать или — хуже того! — выгнать Ингу Арнольдовну, и кончится его хорошая радостная жизнь с мумми-троллями, планетарием, роликами в парке и даже предполагаемым обедом в шашлычной, а это ведь гораздо лучше, чем дома!

— Пап, ты есть хочешь? Я ужасно хочу! Даже в животе трещит! Ты будешь с нами обедать?

— Конечно, — ответил Степан, несколько больше, чем ему самому хотелось, удивленный мужеством прибалтийской крысы, в мгновение ока сведшей на нет все их диалектические противоречия, — у меня трещит в животе аж с самого утра. А коньки будете снимать?

— Мы не будем, — ответила за Ивана прибалтийская крыса, — мы потом станем еще кататься, а шашлычная на улице, так что нам будет удобно.

— Ну как хотите, — пробормотал Степан.

Шашлычная — белая пластмассовая конструкция, окруженная красными стульями и шаткими столиками, о которые регулярно тушили окурки, — оказалась в двух шагах. Мест было сколько угодно, и не видно подростков с бутылками в зубах.

— Как я устал, — сразу же заныл Иван, повалившись на стул, — и еще я умру от голода. Пап, а здесь долго нужно ждать?

— Лучше бы покормили ребенка вовремя, — пробурчал Степан, не уточняя, однако, лучше, чем что.

— Пап, купи мне попить! И хлеба! Очень есть хочется… Пап, а можно мне два шашлыка?

— Хоть пять. А вам, Инга Арнольдовна?

— Мне пять не надо, — отказалась она, — мне тоже можно… два. И салат. И булку. И воду без газа.

— И мороженое! — завопил Иван, вспомнив. — Мы еще дома договаривались, что сегодня в парке едим мороженое!

Степану стало весело:

— Так, еще раз, только по порядку. Два шашлыка каждому, салат, воду без газа, булку и потом мороженое.

— И мне булку! И мне не воду без газа, а кока-колу со льдом! Ну ладно, без льда. А салат только если из картошки, а если из капусты или помидоров, то мне не надо! И если есть, кукурузу! А воду прямо сейчас, можно, пап?

Степан посмотрел на своего сына и его няньку, в изнеможении развалившихся за шатким красным столом с круглыми оплавленными оспинами от сигарет, и захохотал во все горло.

Ну точно, беда с этим настроением! Ну просто переходный возраст какой-то!..

— Вам помочь? — спросила Ингеборга. Ей понравилось, что он так неожиданно засмеялся. В этом была некоторая надежда.

— Ну помогите! — разрешил он.

На коньках она была очень высокой, странно высокой, непривычно высокой. Ему было неловко от того, что она такая высокая. Кроме того, он не мог оторвать глаз от ее ног, обутых в твердые ботинки со сложными замками.

Внезапно он как будто увидел ее и даже приостановился от неожиданности. Она была в длинной майке и твердом берете, повернутом козырьком назад, как кепка у Ивана. Штанишки из плотной черной ткани обтягивали ноги и аккуратный рельефный зад. Наколенники — кожаные, заслуженные, вполне спортивно потертые, не какой-то там пластмассовый мусор! — вид нисколько не портили, а даже, наоборот, придавали определенную стильность. Рукава свитера, наброшенного на плечи, связаны впереди огромным узлом, волосы торчат из-под берета в разные стороны, темные очки зацеплены за воротник майки, перчатки, тоже не слишком новые, удобно облегали узкие запястья и длинные пальцы. В круглых дырках была видна очень белая кожа.

Всемилостивый архангел Гавриил и все его помощники!..

— Только нам побыстрее, пожалуйста, — попросила Ингеборга, доверительно заглядывая в окошко, из которого по-уличному вкусно и остро пахло жареным мясом, луком, горчицей, горячим хлебом и кофе, — а то мы с голоду умрем!

Наклонившись, она толкнула задом Павла Степанова, но даже не заметила этого. Зато он заметил.

Решив, что снова призывать на помощь архангела Гавриила со товарищи совершенно бессмысленно, он с усилием отвел от нее взгляд и посмотрел вдоль аллеи.

Солнце шпарило, как летом, парочки прогуливались, взявшись за руки, мальчишки на роликах неслись наперегонки, и была еще только середина дня, и он неожиданно подумал, что жизнь прекрасна…

— Помогите мне, пожалуйста, — попросила Ингеборга, — я одна все это не унесу.

Он подхватил пластмассовые мисочки с салатом и хлебом, а она взяла воду и дефективные одноразовые вилки и ножи, и они двинулись к Ивану, который выражал такое нетерпение, что даже привскакивал и подпрыгивал.

«Как это я догадался поехать в этот дурацкий парк? — думал Степан. — На работе я бы точно к этому времени уже сдох. А я поехал в парк и сейчас буду есть шашлык на улице».

Иван уже поедал салат — тот самый, из картошки, — и жевал черный хлеб, и запивал его водой из бутылки, и перед ним стояла еще одна, не начатая, миска с кукурузой, и он посматривал на нее с удовольствием и предвкушением.

Выскочила официантка в неуместно чистом фартуке и выставила перед ними гору мяса. Выглядела гора внушительно.

— Куда нам столько? — спросил Степан, ни к кому конкретно не обращаясь. — Оставим половину!

— Пап, ничего мы не оставим, — уверил Иван вгрызаясь в мясо, — что ты!

— Мы очень есть хотим, — пояснила Ингеборга, — просто ужасно!

— Я вижу, — согласился Степан.

И они действительно все съели.

— Вы знаете, — сказал Степан после того, как его сын слопал последний кусок и вразвалку, как объевшийся щенок, пошел к окошку за следующей бутылкой воды, — я никогда не видел, чтобы он так ел. Что такое?

— Да ничего такого, — пожала плечами Ингеборга, — просто весна, авитаминоз, да еще целый день на улице, да еще на роликах! Он же растет. Его нужно хорошо кормить.

Степан посмотрел на нее подозрительно, но она говорила совершенно серьезно.

После обеда хорошо накормленный Иван стал неудержимо зевать, и стало ясно, что ни о каком продолжении роликового марафона не может быть и речи. Его нужно было везти домой, однако даже Степан понимал, какое горе постигнет его сына, если только он скажет о том, что этот сказочный день закончен и пора возвращаться.

— Вот что я думаю, — начал он осторожно, как будто пробуя слова на вкус, — может, нам лучше мороженого съесть в каком-нибудь кафе? Здесь наверняка мороженое не очень.

— Да, — подхватила догадливая Инга Арнольдовна, — это хорошая идея, а то я что-то устала. А ты, Иван?

— Я — нет, — уверил Иван бодро, изо всех сил тараща глаза. Он боялся, что они как-то незаметно и против его воли закроются и он не успеет ничего предпринять. — Я совсем не устал. Но я согласен.

И он нагнулся — на спине цепочкой выступили позвонки — и стал снимать ролики.

Ингеборга посмотрела на Степана, а Степан на Ингеборгу.

Такой скорой капитуляции ни он, ни она не ожидали.

— Куда поедем? — спросил Степан в машине. — Идеи есть?

Идей ни у кого не было — Иван уже пристроился на нагретом солнцем заднем сиденье, и было ясно, что он уснет в ту самую секунду, как машина тронется с места, и Ингеборга закрывала глаза, делая вид, что от солнца.

С ума от них можно сойти. Что он станет с ними делать, если они сейчас оба уснут? Иван еще туда-сюда, а эта?..

Как это он догадался поехать в парк, наплевав на все проблемы и несчастья? Пожалуй, это было его лучшее решение за последние несколько недель.

— Все ясно, — сказал он громко, и Ингеборга резко выпрямилась, пытаясь вырваться из дремы. Вид у нее был забавный. — Никаких идей ни у кого нет, значит, я буду действовать на свое усмотрение.

— Конечно, — пробормотала она, — пожалуйста.

Ишь какая вежливая! Культурная и хорошо воспитанная.

Черт бы ее побрал.

«Лендкрузер» ловко выбрался со стоянки и нырнул под мост.

Куда бы сейчас поехать, чтобы не нарваться на пробки? Павел Степанов понятия не имел о том, куда можно ехать в будний день в четыре часа — если только в мэрию или в префектуру, но на сегодня эти проверенные маршруты ему не годились.

— Дайте мне сигарету, — попросила рядом прибалтийская крыса, — мои в рюкзаке, а рюкзак в багажнике.

Степан протянул ей пачку и включил кондиционер.

— Ребенка простудим, — проговорила она невнятно от зажатой в зубах сигареты.

— Не простудим. В открытое окно больше дует.

— Куда вы решили ехать?

— Еще не знаю. Пока поедем прямо. — В зеркало заднего вида он посмотрел на Ивана, который спал, подложив под щеку сложенные ковшиком ладони. — Как вы его сегодня… уделали. Он еле до машины дошел.

Ингеборга не очень поняла, осуждает он ее или на этот раз хвалит.

— Вы можете завезти меня домой, если вам все рано куда ехать. Наверное, я вам сегодня больше не понадоблюсь.

«Я вам сегодня не понадоблюсь» — это была фраза из какого-то английского романа. Там героини, как правило, разговаривали именно так.

— Вы же совсем недавно мне объясняли, что в его жизни должно быть что-то постоянное, например, вы или обед или что-то в этом роде, иначе он совсем пропадет!

— Ну, мы почти выполнили свою программу, — сказала Ингеборга невозмутимо и посмотрела в окно. — Я думаю, ничего страшного не случится, если вы проведете вечер вдвоем с сыном.

— С вами тоже ничего страшного не случится, если вы проведете этот вечер с нами, — буркнул Степан, совершенно не понимая, зачем он ее удерживает.

Хочет домой, ну и катилась бы!..

Ингеборга снова посмотрела в окно.

— Тогда расскажите мне, что такое происходит у вас на работе, — внезапно попросила она. — Почему вам постоянно звонят, я вы бросаетесь неизвестно куда на ночь глядя, потом напиваетесь, потом приезжаете в середине дня в Парк Горького и так далее. Что у вас за работа такая необыкновенная и ужасная?

— Нормальная у меня работа, — ответил Степан мрачно. — Просто… стечение обстоятельств. Шестнадцатого числа у меня на стройке в Сафоново погиб человек. — Он коротко глянул на Ингеборгу, вытаращившую глаза. — Не надо так возбуждаться. Он просто упал головой на бетонную плиту, которая лежала посреди котлована. Милиция констатировала несчастный случай и уехала.

— А на самом деле, — подхватила Ингеборга, — это был никакой не несчастный случай, а кровавое убийство.

— А хрен его знает, что это было. Я до сих пор так и не понял окончательно. Только после этого… несчастного случая мы у покойника в вещах тетрадку нашли, из которой явно видно, что он был вымогатель и шантажист, и именно на ту ночь у него было назначено свидание с очередной жертвой, и никаких циферок, подтверждающих, что деньги он получил. То есть денег он не получил. Он отправился за деньгами, назначив встречу этой самой очередной жертве. Следовательно, человек, которого он шантажировал, был в ту ночь в котловане. Он мог и не убивать. Но он скорее всего видел, как все случилось…

— Господи Боже мой, — пробормотала Ингеборга.

— Ну вот. А потом из моего сейфа в главном офисе тетрадка пропала, и я сразу понял, что ее утащил мой зам. У меня два зама. Я работаю с ними всю жизнь. Это… близкие мне люди. Есть еще один близкий человек, Саша Волошина, наш офис-менеджер, и я слышал, как она по телефону сказала, что…

— Она ваша любовница? — Ингеборга знала, что лучше бы промолчать, что это вовсе не ее дело, что это просто неприлично — задавать работодателю такие вопросы, но не спросить она не могла.

— Сашка? — Он как будто удивился и даже посмотрел на Ингеборгу, отвлекшись от перегруженного машинами Садового кольца. — Нет, она не любовница. Хотя две недели назад я собирался на ней жениться. Но она… не любовница. Знаете, это странно, но я, пожалуй, в первый раз задумался, почему, собственно, она не моя любовница.

— И почему же? — спросила Ингеборга злобно. Куда его понесло, этого кретина? И какие еще откровения он для нее приготовил?

— Не знаю, — ответил он искренне, — ни почему. На чем я остановился?

— На том, что эта ваша Саша близкий человек, но не любовница и вы слышали, как она что-то говорила по телефону.

— Да. Слышал. Я понял, что она имеет отношение ко всему этому делу, и покойник мог шантажировать ее.

— И она его убила.

— Я не верю, черт возьми, что она его убила! Этого просто не может быть. Она на это не способна!

«Ого, милый!.. Тебя бросила жена, оставив тебе малыша и вместе с ним всю твою нынешнюю распрекрасную жизнь отца-одиночки, и ты до сих пор веришь в такие вещи, как „способна — не способна“?!»

— Но вы спрашивали ее? Выясняли?

— Нет, — он резко тормознул на светофоре, оглянулся на Ивана и, сильно выкрутив руль, переполз в соседний ряд. Огромная машина слушалась его, как дрессированный слон. — Я ничего не выяснял. Но мой зам, ну тот, что тетрадь утащил, сегодня с пафосом мне разобъяснял, что он ее любит. Сашку то есть. Представляете? Он ее любит и решил спасти!

— А почему вы так веселитесь?

— Да потому, что я несколько дней был уверен, что это он строит какие-то козни против меня, а он… влюблен, мать его! Вы представляете?!

— Как-то не очень, — призналась Ингеборга.

— Да ну вас! — Он махнул на нее здоровой ручищей. — Не понимаете, и не надо!

— А что стряслось с вашим прорабом?

— Ничего особенного, — Степан помрачнел, — он просто умер. Во сне. Сегодня ночью. Я вчера уехал… ну, то есть… увезли меня, а они остались. Они — это Черный, тот самый зам, который влюблен, и Петрович. Они еще пили долго, так мне Черный сегодня рассказал. А утром он встал, а Петрович… неживой уже.

Ингеборга пристально смотрела на большие неухоженные руки, сжавшиеся на руле в здоровенные и беспомощные кулачищи. Ногти были желтые, не слишком чистые, вросшие намертво, как будто Павел Степанов был каменотесом, а не владельцем процветающей компании.

— Врач сказал — сердце скорее всего. Точно он пока не знает. У него сердце было не слишком… и гипертония. Он мне вчера жаловался, что где-то клофелин потерял.

— Клофелин? — осторожно переспросила Ингеборга. — По-моему, это очень сильное средство.

— Черт его знает. Моя мать тоже всегда его от давления принимала. Знаете, у них какие-то свои представления о жизни… были. Они никаких новых препаратов не признавали. Потому что в те времена, когда им выписывали клофелин, все врачи были внимательные и добрые, лекарства помогали, больничные оплачивались и так далее…

Ингеборга смотрела на него во все глаза. Господи Иисусе, это он или не он?

— В общем, умер Петрович. Черт знает, как я без него работать буду. Я без него никогда не работал. И жену его жалко — такая веселая, толстая, вечно пироги какие-то носила и с собакой возилась. У них собака большая, овчарка. Веста. Она у нас на объекте живет. — Они ползли теперь в крайнем левом ряду, за троллейбусом, и водитель троллейбуса страшно нервничал, и поминутно высовывался в окно, и оглядывался назад, не понимая, почему не отстает этот громадный черный джип.

— Но не это самое плохое, — вдруг громко сказал Павел Степанов, как будто решился на что-то. Ингеборга от неожиданности уронила сигарету и уставилась ему в лицо. — Самое плохое то, что он со мной хотел о чем-то поговорить, понимаете? Он что-то хотел мне рассказать еще третьего дня в офисе, когда тетрадь пропала. Но мне было не до него, я подозревал Черного и не знал, что с этим делать. А теперь Петрович умер, и теперь я не знаю, сам он умер или его прикончили!..

— Что? — переспросила Ингеборга. — Что с ним сделали?!

— Прикончили! — ответил он с силой. — Мне даже думать об этом не хочется, но если это как-то связано с тем, что он собирался мне рассказать, то…

— Павел Андреевич, вы же не служите на посылках у местного наркобарона! Или служите?

— Послушайте, я третий раз прошу вас не называть меня Павел Андреевич! Это что, так трудно запомнить?! Или вы специально выводите меня из себя?!

Ингеборга наклонилась и подняла с коврика еще дымящуюся сигарету.

— А как прикажете вас называть? — Она распрямилась. У нее было красное сердитое лицо. — Павлик? Это смешно. Степаном… вас называют только близкие друзья, как я понимаю.

— Называйте как хотите, — разрешил он устало, — черт с вами.

Они помолчали.

— Вам нужно объехать этот троллейбус, — посоветовала Ингеборга задумчиво, — если вы не хотите стать причиной ДТП.

— Что?

— Троллейбус. Вы нервируете водителя. Он забыл про все на свете и только и думает, что вам может быть от него нужно.

Степан посмотрел на троллейбус.

— Вы едете за ним уже минут двадцать. Вы даже на остановках за ним останавливаетесь. Его сейчас инфаркт хватит.

Пока Степан обгонял троллейбус, Ингеборга собралась с силами.

— Неужели вы всерьез думаете, что ваш прораб знал какую-то страшную тайну, за которую вполне мог поплатиться жизнью?! Вы ведь даже не уверены до конца, было ли то, первое, убийство убийством или он сам упал, ваш шантажист и вымогатель! Кроме тетрадки, которую утащил ваш влюбленный зам, у вас нет никаких доказательств того, что он был для кого-то так опасен, что его решили убрать. И ваш прораб — сердечник, потерявший лекарство и всю ночь налегавший на водку! С чего вы взяли, что его смерть как-то связана с тем происшествием?!

— Не знаю, — сказал Степан задумчиво. — Ни с чего. Просто я уверен — таких совпадений не бывает, Инга Арнольдовна.

— Не называйте меня Ингой Арнольдовной! Я в школе до смерти устала от этого имени! У меня есть настоящее — Ингеборга. Называйте меня Ингеборгой.

— Хорошо, — согласился Степан. От ее имени у него почему-то холодел позвоночник.

— И при чем здесь совпадения? Человек умирает от сердечного приступа, только и всего. Конечно, это очень неожиданно, но ведь нет ничего криминального в том, что человек может умереть от сердечного приступа!

— Он умирает от сердечного приступа, так и не рассказав мне о чем-то… В этом все дело. Я не стал его слушать. Убийца знал, что я так и не выслушал его, и убил его раньше! Чтобы он не мог уже ничего рассказать. Понимаете?

— Я понимаю, что вам отчего-то хочется нечеловеческих страданий, — заключила Ингеборга безапелляционно, — вот вы и выдумываете невесть что. Почему-то вам нравится обвинять себя в смерти вашего прораба, и вы обвиняете, а это по меньшей мере глупо. Только в советской художественной литературе положительный герой отвечал за все, Павел Ан… Простите. Я совершенно посторонний человек, я понятия не имею о вашей работе, я совершенно не знаю, какой вы руководитель — догадываюсь, что не самый лучший! — не смогла она удержаться, — но я говорю вам серьезно: вы ни в чем не виноваты. Это ясно как день. Вы не профессиональный Шерлок Холмс, и вы не можете делать какие-то сногсшибательные выводы из мелких и ничего не значащих фактов. Перестаньте обвинять себя — в этом нет ничего хорошего. Это никогда и никому не приносило пользы.

— Я что-то не понял, — тихо сказал Павел Андреевич, внезапно выходя из комы, в которую она повергла его своей пламенной речью, — что вы пытаетесь сказать?

— Я не пытаюсь, я просто говорю вам, что вы лично ни в чем не виноваты!

Совершенно отчетливо он вдруг понял, что она жалеет его.

Жалеет и понимает, как он ненавидит и презирает себя за то, что так и не смог разобраться до конца, за то, что допустил смерть прораба, за то, что подозревал друга, а тот оказался ни при чем, за то, что трусит расспросить обо всем Сашу.

Его жалела мама — когда он в школе страдал из-за веса и невыразительной внешности, когда жил с Леночкой, когда остался с Иваном.

Больше никто и никогда.

Зато в романах он читал, что женская жалость бессмысленна и унизительна для мужчины.

Он не чувствовал сейчас никакого унижения, только благодарность и какое-то приятное размягчение внутри — надо же, эта девица в стильном берете и дырчатых перчатках, как будто выскочившая из рекламного щита, призывающего «брать от жизни все», с пеной у рта доказывала только что, что он ни в чем не виноват! Она ведь ничего о нем не знает, и ей должно быть наплевать, виноват он или не виноват.

Ингеборга сердито смотрела в боковое стекло, не понимая, почему так завелась. Ей-то что за дело? Ее в этой странной семье должен интересовать только Иван. Можно считать, что с его отцом она сегодня впервые заговорила по-настоящему и совершенно неожиданно для себя — и, кажется, для него тоже — принялась скандировать какие-то лозунги!

Зачем? Почему?

Может, потому, что у него так тяжело двигалось горло, когда он говорил о матери, прорабе и клофелине, а может, потому, что у него оказались пальцы каменотеса, а не бизнесмена?..

Машина ехала теперь по каким-то окраинам, среди щелястых и занозистых строительных заборов, наивно зеленеющих тополей и загаженных зимним мусором пробивающихся газонов.

Где ты, где ты весенний коммунистический субботник, когда весь город в едином порыве наваливался на мусорные кучи и прошлогодние листья?..

— Куда вы едете?!

— А? — Он посмотрел на нее, как будто просыпаясь. — А… за город. Ненадолго. Иван очень любит, и я тоже. Мы редко выбираемся, все времени нет, но нам нравится. Я так понял, что вечер у вас ничем не занят?

— Все вечера у меня заняты вашим сыном, — ответила Ингеборга язвительно, — учитывая, что вы в последнее время вообще стали приезжать черт знает когда.

— Да, — согласился он, — каюсь. Но, видите, какая ерунда происходит у меня на работе.

— Да уж! — произнесла Ингеборга голосом Кисы Воробьянинова. — И что мы будем за городом делать?

— Ничего, — он пожал плечами, — просто постоим в каком-нибудь приятном месте, посмотрим, а потом вернемся в Москву. Мороженое-то у нас осталось неохваченным!

Мороженое действительно оставалось неохваченным.

— А почему вы редко выбираетесь за город? Разве у вас нет дачи на Рублево-Успенском шоссе — с трехметровым забором, бильярдной и специальной беседкой для барбекю?

— За кого вы меня принимаете? — спросил он, кажется, даже слегка обидевшись. — За идиота? У нас была дача, нормальная дача в Ильинке. На участке сосны росли, и земляника, и еще такие мелкие синие цветы… Они мне в детстве очень нравились, а потом оказалось, что это сорняки. Мы ее продали, когда мама умерла. Вое равно я там почти не бывал, и… в общем, продали.

— Значит, беседки для барбекю нет, — заключила Ингеборга. Все это требовало осмысления, на которое сейчас времени не было. — Ну и бог с ней, с беседкой. Будем принимать жизнь такой, какая она есть.

— Будем, — согласился Степан и зачем-то протянул ей руку.

Она не раздумывая взяла и осторожно пожала. И отпустила.

Почему-то в этот момент он совершенно ее не боялся и даже не мог вспомнить, почему так боялся раньше.

И все-таки от звучания ее имени — Ингеборга — что-то холодело и вздрагивало у него внутри позвоночника.

Опять навалилось все сразу — похороны Петровича, возобновление работы, объяснения со Степаном, ярмарка в Нижнем, на которую ему пришлось ехать, дотошные немцы, срывы поставок, умные разговоры с заказчиками, которые наконец захотели узнать, что, собственно, происходит.

Ни Чернов, ни Степан о «деле» больше не разговаривали и к Саше ни за какими разъяснениями не обращались. Чернов даже не знал хорошенько, продолжает Степан подозревать ее или понял наконец, как это глупо.

Саша была сама не своя — она даже не похудела, а как-то сжалась, потускнели платиновые волосы, заострился нос, — и выносить ее удрученный вид было выше черновских сил.

Он знал, что дипломат из него никудышный. Он знал, что по части логики и умения вникать и запоминать детали тот же Белов даст ему сто очков вперед, но так же он знал совершенно точно, что дальше тянуть не может.

На следующий день после того, как похоронили бедолагу Петровича, Чернов решил, что поедет к Саше, все равно в офисе никто не работал — все горевали, — а на объекте делать ему было нечего.

Саша на работу не вышла, еще с утра сказавшись больной, и это как нельзя лучше соответствовало его планам.

Он уже собирался уходить из офиса, когда секретарша доложила, что звонит его жена.

Вот черт возьми. Отвязаться от жены не было никакой возможности, хотя он очень старался. Однако посвящать секретаршу в тонкости собственной семейной жизни у Чернова не было никакого желания, поэтому трубку он взял.

— Вадик, — сказала жена у самого его уха, — Вадик, что же нам делать?

Чернов глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Валь, мы с тобой, по-моему, все уже сорок раз обсудили. Я оставляю тебе квартиру. И деньги буду давать. Но я больше не могу, Валь!..

— Вадик, это ошибка! Ты делаешь ошибку! Ты не можешь просто так меня бросить, потому что все эти годы я любила тебя…

— Валя, Валя, — он говорил спокойно, потому что решение давно было принято, и он знал, что ничего не изменится, что бы жена ему ни сказала, — Валя, я не хочу начинать все сначала. И ты не заводись. Ты подумай спокойно. Ничего ты меня не любила, что ты выдумываешь? Даже когда замуж выходила и то не любила, хотя, говорят, в это время все друг друга любят.

— Любила! — закричала безутешная Валя, которую пытался бросить коварный муж. Господи, почему она была такая дура и не родила! Все маму боялась! Куда бы он сейчас делся, будь у нее ребенок!

Чернов покосился на дверь, как будто секретарша могла через стену расслышать Валины завывания в трубке.

— Валечка, тебе без меня намного проще будет. Со мной у тебя столько проблем всегда было!.. Я пиво пью. Курю еще. Со мной хоть изредка, но надо спать, — он усмехнулся, — а тебе, бедной, от всего этого плохо, противно, так ведь?

— Нет! Нет, не так! Ты ничего не понимаешь, Вадик! Я просто всегда хотела, чтобы у нас были совершенные, идеальные отношения, чтобы ты…

Почему-то эти «идеальные отношения» его взбесили.

— Какие еще идеальные отношения? — спросил он злобно. — Я не бог Аполлон, со мной не может быть никаких идеальных отношений! Валь, брось ты выдумывать, в конце-то концов! Или что там? Мамаша ругается? Ну скажи ей, что я квартиру и барахло с собой не заберу, будете жить как жили. И не звони ты мне больше, особенно на работу!

Он швырнул трубку и полез в карман проверить, выключен ли мобильный. Мобильный он не включал со дня смерти Петровича.

— Я в офис не вернусь, — сказал он секретарше, проходя через приемную. Потом подумал и добавил, зная, что все равно через несколько дней сотрудники все узнают:

— Если будет звонить жена, больше не соединяйте, хорошо?

— Хорошо, — пробормотала удивленная секретарша, — не буду.

И Чернов своими глазами увидел, что значит выражение «загорелись глаза». У секретарши они загорелись, как у кошки, попавшей ночью под свет автомобильных фар. Из них даже выражение исчезло, остался один боевой огонь искреннего и неподдельного любопытства, готового смести все препоны на пути к заветной цели получения необходимой информации.

Ну и ладно. Пошли они все на фиг! Ему нет до них никакого дела. Почему-то в «них» он объединил и жену, и секретаршу, приготовившись держать круговую оборону.

Ему нужно добраться до Саши и все у нее выяснить. Пока не поздно.

Он знал, где она живет, несколько раз подвозил ее до дома. но в квартире у нее никогда не был, поэтому обшарпанные стены подъезда, извозюканные углем и еще какой-то дрянью. надписи «Цой жив» и «Митяй — казел», иностранные буквы. которые силились изобразить какое-то слово, но автор, судя по всему, не знал, как сложить их в слова, стойкий запах помойки и давних «бычков» произвели на Чернова странное и сильное впечатление.

Он сто лет не был в таких подъездах и как-то даже забыл, какие они бывают.

Он хорошо зарабатывал — и уже довольно давно. Окружающий его мир был совсем иным, и он так привык к нему, что в какой-то момент перестал придавать ему значение.

Он жил в спокойном и тихом центре, у него была дорогая и надежная машина, в подъезде лежал ковер и стояли фикусы в кадках, соседи, не обремененные соседскими дрязгами на почве лопнувших труб и протекших батарей, были милы и приветливы, бессмертие Виктора Цоя в их доме, похоже, никого не волновало…

Когда пришел лифт, Чернов сначала опасливо и брезгливо заглянул внутрь — ничего хорошего внутри лифта не было — и только потом зашел. Пальцем посчитал кнопки, потому что никаких опознавательных знаков на них не было, нажал нужную, или ему показалось, что это нужная, лифт припадочно затрясся и повез его к Саше.

Во всем этом она живет.

Каждое утро она входит в этот гребаный трясущийся лифт, и смотрит на загаженные стены, и дышит запахом мочи и помойки, и достает свои газеты из ящика, покосившегося так, как будто на нем кто-то специально долго висел, а вечером возвращается обратно, и это, наверное, еще хуже, потому что вечером горит тусклое электричество или не горит вовсе, и от этого только страшнее.

Вадим Чернов знал за собой эту черту — желание защищать сирых и слабых. Его жена Валя десять лет виртуозно ею пользовалась. Он знал, что это ужасно глупо, но прямо тут, в лифте, решил совершенно твердо, что Сашу отсюда заберет.

Куда?.. Зачем?.. И с чего вообще он взял, что она согласится не то что куда-то с ним ехать, но даже разговаривать?!

Почему она должна что-то ему объяснять, в чем-то разубеждать, делить с ним какие-то немыслимые фантазии?!

Лифт дернулся в последний раз и затих. Оставалось надеяться, что трупное окоченение постигло его на нужном Чернову этаже.

Он шагнул на площадку — здесь было почище, чем внизу, очевидно, в силу удаленности от входной двери, и стал по часовой стрелке считать номера квартир. По его подсчетам выходило, что ему нужна крайняя дверь справа.

Он некоторое время постоял перед черной дерматиновой дверью, стараясь справиться с волнением. Оказывается, он очень волновался. Даже не просто волновался, а весь, от горла до ботинок, как будто завязался в узел от страха.

А, черт побери!.. Будь что будет!

Он вытер о джинсы мокрые руки и решительно позвонил Дерматиновая дверь открылась, и за дверью оказался молодой мужик в майке и тренировочных штанах, вытянутых на коленях, — вид исключительно домашний и даже некоторым образом умиротворенный. Чернов от изумления отступил на шаг.

— Вам чего? — спросил мужик с дружелюбным любопытством. — Вам кого надо?

— М-мне… Сашу Волошину, — промычал Чернов почти нечленораздельно.

Этого мужика в майке он в своем плане никак не учитывал, однако же мужик был, вполне реальный, розовый и конкретный, как почему-то определилось у Чернова в голове — А вы… кто? — снова спросил мужик, несколько утратив прежнее умиротворенное дружелюбие. — Вам… зачем?

— Я с работы, — объяснил Чернов, — мне нужно с ней поговорить. Дома она?

Мужик расправил плечи и смерил Чернова неспешным взглядом — с головы до ног.

— А чего, — начал он, — на работе вы никак не могли поговорить?

Чернову стало смешно.

— Да вы мне скажите, она дома?

— Петька, что ты квартиру студишь?! — внезапно послышалось из глубины полутемного коридора, который вырисовывался у мужика за спиной. — Несет и несет полом, как из трубы! Кто там?

В полумраке обозначилась фигура в легкомысленном ситцевом халате и почему-то в валенках.

— Кто пришел-то, Петь? Спрашивают кого?

— Это ко мне, мамань, — быстро ответил тот, кого называли Петей, хотя Чернов точно знал, что пришел вовсе не к нему.

Вышеупомянутый Петя вдруг шагнул на лестничную площадку, оказавшись нос к носу с Черновым, и плотно притворил за собой дверь.

— Давай проваливай отсюда, — велел он Чернову тихим и грозным голосом, — это моя баба, понял? И нечего шляться, твою мать, если не хочешь по роже схлопотать! А то я тебе мигом устрою! Со мной все братки местные за руку здороваются, так что чесал бы отсюда, козлина вонючая…

— Петя! — послышалось из-за двери. — Петя, ты с кем там разговариваешь?

— Да я ж сказал, что ко мне пришли, — с досадой проговорил в сторону двери грозный Петя. — Не, ты понял, блин, что тебе тут ловить нечего?

— Понял, понял, — ответил Чернов тоскливо и слегка прихватил Петю за шиворот, — я только одного не понял, дома она или нет.

На душе у него было погано. Так погано, как в тот самый день, когда он понял — из армии надо уходить или пропадешь. Тогда, приняв решение, он напился в стельку в каком-то замызганном кабаке, а потом проснулся в чужой постели и долго не мог сообразить, в чьей именно, и терзался угрызениями совести, и боялся Валю, и ненавидел себя…

— Мне ведь только поговорить, — преодолевая желание немедленно бросить Петю и уехать, объяснил Чернов, — поговорить только.

Петя беспорядочно молотил руками в сторону черновской физиономии, но Чернов был ученый, и до физиономии Петя достать никак не мог. Выпустить его тоже не было никакой возможности, потому что было ясно как день, что он моментально на Чернова бросится и завяжется идиотская подъездная потасовка.

То-то радости будет Саше Волошиной, предмету романтической черновской страсти, которая, оказывается, живет с Петей, черт бы побрал его тренировочные штаны и маманю в валенках!..

С Петей в правой руке Чернов вошел в квартиру, чуть не стукнув маманю по носу дверью.

— Мне Саша Волошина нужна, — повторил он в тоске, глядя, как открывается для вопля маманин рот, — она дома?!

— Ну конечно, я дома, — сказали за какой-то стенкой, и неожиданно распахнулась еще одна дверь, которую Чернов до сих пор не заметил. — Господи, что здесь происходит?! Вадим?!

— Мне бы поговорить с тобой, — сказал Чернов, придерживая, однако, Петю, — а меня что-то не пускают…

— Кто тебя не пускает?! Боже мой, Петька, ты опять бузишь?! Вера Семенна, да заберите вы его! До чего дошло! Вадим, отпусти его!

Чернов выпустил Петю и посмотрел на Сашу виновато.

— Я поговорить приехал, Саш…

Выпущенный Петька — ясное дело! — моментально кинулся в атаку. Чернов его перехватил, и атака захлебнулась.

— Вера Семенна! — крикнула Саша в отчаянии. — Да что ж это такое, в конце-то концов! Петька, черт тебя побери, угомонись сейчас же!

— Убива-а-а-ают, — тоненько, словно примеряясь, заголосила Вера Семенна, — лю-у-уди!!! Помоги-и-и-те!!!

— Нет, это невозможно! — Саша топнула ногой. Чернов заметил, что она была в одних ярких шерстяных носочках, которые привели его в восторг. — Всем прекратить немедленно! Хватит!!

— Это моя баба! — прохрипел Петька, кося налитыми кровью глазами. — Ты понял, твою мать?!

— Петенька, — запричитала маманя, перестав голосить, — Петенька, на что она тебе?! Брось, Петенька, убьет он тебя, бандюган этот! Отступись!

Все это было так смешно, что Чернов тихонько хихикнул.

— Я тебя выпущу, — сказал он трепыхающемуся Петьке, — только если ты опять в драку не полезешь. Ну? Успокоился?

Придушенный Петька через силу кивнул, и Чернов раздал руку.

— Саш, ты прости, что я твоих родственников обижаю, но мне правда очень надо…

— Родственников?! — вскрикнула взбешенная Саша и снова неслышно топнула своим носочком. — Каких еще родственников?! Не хватало мне только таких родственников! Вера Семенна, закройте рот, или я вызову милицию. Вадим Алексеевич — уважаемый человек, большой начальник, приехал по делу, а Петька на него с кулаками бросился! Да мы три года не разберемся, а Петьку вообще посадят, ясно вам?

— Это хахаль твой, а никакой не начальник, — пробормотал Петька неуверенно, потирая саднящее горло. Саднило не только горло, но и самолюбие.

— Да твое-то какое дело?! Ты мне кто? Брат?! Муж?! Сват?! Вадим, прости ради Бога, я не знала, что они такие бешеные, я думала, что просто ненормальные!.. Вера Семенна, забирайте вашего сына! Хорошо, если Вадим Алексеевич вас простит и никакого дела не затеет!

— Он первый начал, — пробормотал Петька неуверенно.

— Я знаю, кто первый начал, — отрезала Саша. — Вадим, проходи. Это моя комната. Ну что? Вызываем милицию или успокаиваемся сами, без посторонней помощи?

— Повезло тебе, мужик, сегодня, — проговорил Петька в сторону Чернова негромко, но очень грозно, пошел по коридору, но приостановился, — ты еще меня вспомнишь, твою мать! Мало не покажется!

— Петя, перестань! — испуганно дернулась Вера Семенна. — Разве ты не видишь, с кем мы связались?!

— Господи Боже мой, — пробормотала Саша и взялась за пунцовые щеки. — Вадим, прости меня, пожалуйста! Я даже предположить не могла, что его так понесет!

— А я даже предположить не мог, что ты такая находчивая, — ответил Чернов весело, — и милицией пригрозила, и большим начальством!

— Чем же мне им еще грозить, если они никаких других слов вообще не понимают?

— Я так до конца и не въехал, это соседи, что ли?

— Ну конечно! Не родственники же, на самом деле! Слушай, давай кофе выпьем, что-то я никак в себя не приду. Они мне вместе с квартирой достались после того, как… как я сюда переехала.

— А этот… Петя? Он за тобой ухаживает?

— Вадим, ну что ты глупости какие-то спрашиваешь?! Ему кажется, что он за мной ухаживает. Кажется, понимаешь? У них с маманей голубая мечта — чтобы он на мне женился и они получили бы всю квартиру. Такой у них план.

Чернову было так весело, что он готов был встать на голову, и даже поискал глазами свободное место, где удобнее всего было бы это сделать.

Все обошлось.

Саша — все та же Саша, платинововолосая, недоступная, красивая ровной матовой европейской красотой, и придурок в тренировочных штанах не имеет к ней никакого отношения.

Он оглянулся вокруг, сел на низкий диванчик и потер лицо.

— Ты будешь кофе? — дрогнувшим голосом спросила Саша. Он посидел еще секунду, собираясь с силами, потом убрал руки и взглянул вверх, на нее.

— Буду, Саш. Спасибо. Но я вообще-то приехал поговорить. Мне очень нужно с тобой поговорить.

— Хорошо, — согласилась она покорно, — только кофе все-таки сварю.

Это было глупо — так явно затягивать время объяснения а в том, что он приехал объясняться, у Саши не было никаких сомнений.

Приведение приговора в исполнение было отложено, оказывается, совсем ненадолго. До сегодняшнего дня.

Он все знает, этот чужой — свой — человек, который ей всегда так нравился. Нет, ничего такого, он просто нравился ей, и все. Ничего большего она никогда бы себе не позволила хотя бы потому, что он женат и все об этом знали, а она слишком хорошо помнила то время, когда…

— Саш, ты сыплешь кофе в чайник, — сказал Чернов за ее спиной, — посмотри!

Господи, она и вправду зачем-то высыпала полбанки кофе в заварочный чайник! С ума сошла!

Она засуетилась, пытаясь вытряхнуть кофе из чайника, но у нее получалось плохо. Чернов по-прежнему сидел на диване, ничем ей не помогая и только нервируя.

Как много он знает? Что именно из того, что она натворила в своей жизни, ему известно? Почему он сидит так удрученно? Сочувствует? Или презирает, укоряя себя за то, что так в ней ошибся?

Они все в ней ошиблись — и Вадим, и Степан, и Эдик Белов…

Почему, почему все так сложилось, почему у нее совсем не было времени, чтобы подготовить пути к отступлению? Зачем она позволила себе так расслабиться, потерять бдительность, утратить спасительное чувство опасности?!

Чернов смотрел в ее длинную нервную спину, изо всех сил расправленные под цветастой шалью плечи, платиновые волосы и хрупкие лопатки — и ужасался.

Как он станет с ней говорить? Как разрушит это нервное напряженное самообладание, заставит ее объясняться, может быть, оправдываться? Или плакать?

Да кто он такой?! Что он о себе возомнил?!

— Все готово, — сказала Саша, — конечно, сварить было бы лучше, но мне уж очень не хочется на кухню вылезать. И так, видишь, пришлось электрический чайник купить, хотя у меня есть чудный чайничек, который мне Степан в прошлом году из Лондона привез.

Чернов моментально почувствовал, как встрепенулось желание защищать сирых и несчастных.

— Они что, пристают к тебе, эти соседи?

— Ну конечно, пристают, — сказала она успокаивающе, — как же иначе? Но ничего такого, с чем я не могла бы справиться.

— Конечно, — пробормотал Чернов, — раз уж ты с нашим офисом справилась, то с этими справишься в два счета.

— Я мало с ними общаюсь, Вадик. Я и дома-то почти не бываю. Прихожу, и сразу сюда. Я живу в основном здесь, а не на кухне.

Комнатка у нее была небольшая, и в ней было очень мало вещей — гардероб настоящего дерева из какого-то дорогого гарнитура, письменный стол того же происхождения, офисный лэптоп, плоский и громадный, как черное озеро, телевизор, маленький столик и диван, на котором в настоящее время сидел Чернов. Больше ничего.

Ни книг, ни посуды, ни фотографий, ни вазочек, ни трельяжа с неизменным набором косметики — ничего.

Это было странно. Очень странно.

— Ты хотел о чем-то со мной поговорить, — сказала она и села, скрестив ноги, прямо на пол, на коричнево-белый толстый ковер, — о чем?

Чернов был рад, что она не села рядом с ним.

— Саш, — начал он и остановился. Он знал, что ему будет трудно говорить с ней об этом, но он не знал, что это будет почти невозможно. — Саша…

— Что?

Если он собирается сказать ей, что она убила несчастного Муркина, пусть произнесет это сам. Она не станет ему помогать.

— Саш, мы знаем, что этот тип тебя шантажировал, — выпалил Чернов единым духом. Спине стало жарко, и пересохло во рту. — Степан слышал, как ты говорила по телефону. Ты надеялась, что все кончилось, а оказалось, что все продолжается…

— Значит, все-таки Степан подходил, — проговорила она так, как будто говорила не она, а кто-то другой. — Мне тогда послышались в коридоре какие-то шаги, но я думала, что это просто кто-то мимо прошел…

— Сашка, — попросил Чернов шепотом и, взявшись двумя руками, отодвинул в сторону маленький столик с кофе, который разделял их. — Сашка, что произошло? Почему он тебя шантажировал? Ты расскажи мне, Сашка!..

— Хорошо, — согласилась она. Теперь щеки у него были того же цвета, что и белые волосы, — только я хочу, чтобы ты сейчас же позвонил Степану. И Белову. Пусть они приедут. Я расскажу. Но только всем троим.

* * *

— Вы все правильно поняли, ребята. Хотя я не знаю, как вы догадались. Ах да… — Она улыбнулась тусклой улыбкой. — Ты же слышал, Степа, как я говорила по телефону.

— Ну да, — согласился Степан. Он был мрачен и не хотел слушать никаких историй.

Зачем Черный все это затеял, мать его!.. Да еще Петровича только схоронили…

— Саш, ты… не нервничай так, — из угла сказал Белов тихо, — хочешь сигарету?

— Да. Спасибо, Эдик. Ну вот…

Степан, кое-как пристроившийся на подоконнике — больше сидеть было негде, — с тоской посмотрел вниз, на волю.

Чистое стекло дробило и умножало апрельское солнце. В доме напротив мыли окна, и, открываясь, они взблескивали нестерпимо. На хоккейной коробке — неизменной принадлежности всех московских дворов, появившихся в семидесятые, — мальчишки гоняли мяч, и ржавая сетка сотрясалась от ударов с дребезжащим и очень весенним звуком.

У Ивана на сегодня был намечен бассейн.

Может, поехать прямо сейчас в этот оздоровительный центр? Опыт неожиданных — как снег на голову — приездов у него теперь есть. Приперся же он тогда в Парк Горького!.. Как она выглядит на роликах и в плотных черных штанах, обтянувших совершенные ноги, он знает. Теперь хорошо бы посмотреть, как она выглядит в купальнике.

Мокрая эластичная ткань повторяет все, что только можно повторить. Энергичную грудь под гладкой тканью он помнил с самой первой встречи, когда протискивался в дверь в сантиметре от этой самой груди — и это его развлекало, идиота! Мокрые волосы она скорее всего заправляет за уши, или там, в этом бассейне, всех заставляют напяливать на голову шапки?.. Впрочем, даже резинка на голове вряд ли может ее испортить. От физических усилий она ровно и сильно дышит, так что ходят стройные полированные бока, как у молодого дельфина. Вода блестит на белой и очень гладкой коже, и ноги попирают узорчатый кафель уверенно и изящно. Иван носится вокруг нее, фыркает, подныривает и судорожно молотит руками, как собачонка, и весело им, и славно, и нет никакого дела до него, Павла Степанова, который сидит сейчас на подоконнике в тесной и чистой комнатке и не знает, что ждет его дальше!..

На этом месте он страшно рассердился. На себя за идиотские слюнявые мечтания, а на Ингеборгу с Иваном, что было уж совсем нелогично, за то, что им хорошо и без него.

— Саш, — начал он резко, — ну что ты жилы из нас тянешь? Давай говори что хотела, и вместе подумаем, как нам с этим быть.

— Да, — согласилась она испуганно, — да, конечно. Просто мне трудно, Степа…

Чернов сделал зверское лицо и исподтишка показал Степану кулак, но в данный момент высокие черновские чувства Степана не волновали. У него было полно своих, не менее высоких.

— У меня был муж, — неожиданно сказала Саша, и мужики уставились на нее в недоумении. — Это было… в прошлой жизни, поэтому я никогда и никому об этом не рассказывала. Я вышла замуж, когда мне было двадцать лет. Мы с институтом ездили на практику в Одессу, а там снимали какое-то кино, и мы с ним познакомились…

— Он был… актер? — спросил Степан осторожно.

— Он был каскадер. — Она улыбнулась. — На самом деле это еще хуже, Степа.

— Что значит — хуже? — Степан встретился взглядом с Беловым, и ему стало ясно, что Белов тоже ничего не понимает. При чем здесь муж-каскадер из Одессы?

— Да то и значит. Про актеров я не знаю, я никогда не выходила замуж за актера, но каскадер — это… ужасно. Его никогда не было дома, а приезжая, он на второй же день начинал томиться. Со мной ему было тяжко, мои родители его раздражали, особенно папа, который всю свою жизнь был скучный государственный чиновник. У него вечно были какие-то необыкновенные компании и сногсшибательные девицы, они все тусовались то на «Мосфильме», то в ресторанах, то в Сандунах, то еще где-то, а я все сидела и ждала как дура.

Господи, какой ненужной, жалкой, неуклюжей и бледной дылдой она чувствовала себя тогда! Как вылезала из кожи вон, чтобы казаться кем-то другим, чтобы Сережа наконец заметил ее! Он замечал — только когда она опять делала что-то не то.

Саша по очереди посмотрела на всех троих мужчин, которые значили в ее жизни так много и которые так разительно отличались от ее мужа.

— Мы прожили вместе три года, когда на каких-то съемках он сломал спину. Я помню весь тот ужас. Так помню, что иногда мне не верится, что все закончилось, понимаете? Больницы, больницы, врачи, операции, три подряд, ежедневные дежурства, полдня я, полдня мама, институт травматологии, институт ортопедии… И везде одно и то же — полная неподвижность. — Она встала, подошла к двери и зачем-то подергала за ручку. — Понимаете, он ни в чем не был виноват. Не за что было наказывать его так… жестоко. Он был трудный человек и, наверное, совсем не любил меня, но все равно никого нельзя так наказывать. Он не смог с этим справиться. Он даже не старался с этим справиться, потому что понял — его жизнь, такая, как была, кончилась навсегда. Он стал никому не нужен — ни девицам, ни «Мосфильму», ни Сандунам, ни коллегам, никому… Только мы с мамой и остались. И он нас возненавидел. — Голос подвел. Голос уперся куда-то вверх и никак не желал оттуда возвращаться.

— Саш, — позвал Чернов осторожно.

— Нет, Вадим. Подожди. Он пролежал два года и с каждым днем ненавидел нас все сильнее. Папа нанял сиделку, ее он ненавидел не так сильно, как нас. Вы знаете, — она посмотрела куда-то мимо Степана мрачно горящими глазами средневековой ведьмы, — мне стало казаться, что под конец он просто сошел с ума. Он говорил чудовищные гадости, причем не только мне, но и маме, он постоянно нас в чем-то подозревал, он отказывался принимать таблетки, он не давал мне спать по ночам. Он стал поминутно говорить о самоубийстве. Он в деталях описывал, как именно он покончит с собой, он рассказывал сиделке, что я только и мечтаю, чтобы он умер, и мы стали очень осторожны с лекарствами. Особенно, конечно, со снотворным. Но он все не унимался. Он ухитрялся как-то прятать таблетки, которые мы ему давали, он копил их и однажды все-таки принял все сразу. Для самоубийства этой дозы было мало, но «скорую» пришлось вызывать, ему долго промывали желудок, а он все твердил, что в один прекрасный день мы его отравим…

Скрюченными пальцами — тогда от постоянных стирок и возни в воде у нее действительно что-то произошло с руками, иногда они совсем не слушались и становились как чужие, холодные, негнущиеся пальцы бабы-яги, — она взяла чашку с остывшим кофе, расплескала его на цветастую шаль и осторожно вернула на стол.

Белов зажег ей сигарету.

— Господи, как я мечтала, чтобы он умер! Я молилась, чтобы он умер. Я знала, что он вовсе не собирается самоубиваться, и больше всего на свете мне хотелось, чтобы он это сделал! Я знала, что он никогда не примет реально опасную дозу чего бы то ни было, но я как будто тоже сошла с ума. Мне казалось, что он никогда от нас не отвяжется. Что тот человек, который был моим мужем, все-таки погиб на съемках, а это вовсе не он, это сатана, который пришел, чтобы всех нас угробить.

Пепел с сигареты падал ей на колени, но она ничего ни замечала.

— Потом заболела мама. Она заболела от горя, а вовсе не от той болезни, которую у нее нашли. Я осталась одна. Папа помогать мне не мог. Он очень любил маму и ненавидел моего мужа. Я все прятала таблетки, а он все шушукался о чем-то с сиделкой, и я поняла, что у меня есть только один выход — должна его убить.

Она бросила сигарету в чашку с кофе и обвела всех глазами.

Степан перестал дышать.

— И я его убила.

Внизу, на воле, мальчишки лупили мячом в сетку, и надсадно кашлял мопед. Выл стартер, силясь разогнать застоявшийся старенький двигатель, но кашель замолкал на самой высокой ноте, и снова начинал выть стартер.

— Мы давали ему снотворное маленькими дозами, нам так велели врачи после той попытки самоубийства. Фенозепам. Таблетка пять сотых грамма. Я купила такой же фенозепам, только таблетки были по одной десятой грамма. Они почти не отличались друг от друга — крохотные белые таблеточки. То есть, наверное, квалифицированный аптекарь заметил бы подмену, но мой муж не был квалифицированным аптекарем, и он ничего не заметил. Я оставила фенозепам в кармане халата, а халат повесила на стул, который стоял рядом с его постелью. Как будто я просто его там забыла. Но я не забыла. Я знала, что он найдет его и непременно выпьет. Только он даже не подозревал, что там была действительно смертельная доза.

Мопед за окнами кашлял, казалось, из последних сил.

— Я легла спать. Я знала, что произойдет, но я легла и уснула. Наверное, первый раз я уснула по-настоящему за те два года. Я проспала всю ночь и половину следующего дня. Я не видела никаких снов, меня ничто не мучило, и когда я проснулась, конечно же, было уже поздно. Его было не спасти. Я ничего не чувствовала, кроме облегчения. Я все время думала о том, что сейчас поеду к родителям, и мы станем, как когда-то, еще когда мы жили втроем, пить кофе с берлинским печеньем. Его мама очень любила. И нам больше не будет угрожать весь этот кошмар. Но я знала, что сначала мне нужно замести следы. И я снова поменяла упаковки. Пустая упаковка от таблеток по пять сотых грамма у меня была приготовлена. Как будто именно ее он нашел у меня в кармане, а остальное припрятал заранее, как в тот раз.

Степану очень хотелось, чтобы куда-нибудь исчез кашель старого мопеда. Он не мог его слышать. Ему казалось, что во всем виноват именно этот надсадный, старческий, неотвязный звук.

— Приехала «скорая», констатировала смерть. Они сразу же поверили, что это самоубийство, ни у кого даже вопросов не возникло. Тем более он уже один раз пытался… В халате, который я как бы забыла на стуле, смертельной дозы не было. Мне даже сочувствовали — от такой жизни не только халат на стуле, от такой жизни собственное имя забудешь! Тем более все районные врачи знали нас как родных. Ну вот и все. Я похоронила мужа, рассчитала сиделку и стала ухаживать за мамой. Она прожила еще десять месяцев и умерла. А потом папа. И я осталась одна. Совсем. Навсегда. Дай мне еще сигарету, Эдик.

В кармане у Степана зазвонил мобильный телефон. Саша сильно вздрогнула и уронила зажженную сигарету.

— Ничего, — сказал Степан и откашлялся, — ничего, не пугайся.

И выключил телефон.

— Я продала квартиру, в которой мы жили с мужем. В родительской я жить до сих пор не могу. И я стала жить здесь. Это коммуналка, которую моя тетка лет двадцать назад мне завещала. Я все к тому, что найти меня было трудно.

— А… кто тебя искал? — подал голос Чернов. Он поднял с ковра ее сигарету и теперь курил, сильно затягиваясь. Она сбоку посмотрела на него и ничего не ответила.

— Когда… не стало родителей… в общем, я знала, что они умерли из-за меня или, может быть, вместо меня. В конце концов, все случилось потому, что в этой чертовой Одессе я влюбилась в своего мужа, и приволокла его к себе, и вышла за него замуж, и вынудила родителей заниматься своими проблемами. И они дозанимались до того, что оба умерли…

Я плохо без них жила. Меня никогда не мучило чувство вины перед мужем, но из-за родителей я мучилась ужасно! Потом я поняла, что должна что-то делать со своей жизнью, и пошла на курсы, и отослала резюме в кадровое агентство, где Степан меня нашел. И я стала работать у вас, и мне даже показалось, что я такой же нормальный человек, как и все остальные… А потом появился Муркин.

— Кто? — переспросил Степан оторопело. Он как-то совсем выпустил из виду, что Сашина история имеет отношение к его сегодняшней жизни. К Муркину, например…

— Муркин. Он все знал. Он рассказал мне по минутам, как именно я убила своего мужа. Он обещал рассказать все тебе, Степ. И милиции. И всем. Он требовал денег, и я согласилась ему заплатить.

— Подожди, — перебил Чернов. Было видно, что ему тоже трудно выплыть из омута Сашиного рассказа к бережку дня сегодняшнего. — Муркин знал, что ты убила своего мужа?! Откуда?!

— У него был такой бизнес, Вадик, — сказала Саша устало. — Он собирал информацию и использовал ее в своих целях. В данном случае это было нетрудно, потому что он работал на пару со своей женой, а она оказалась подругой моей сиделки. А сиделка обо всем догадывалась. И потом она нашла в мусорном ведре две упаковки от тех таблеток, что я подменила. Я, идиотка, конечно же, просто выбросила их в ведро. А она нашла. Я вообще всегда думала, что ей очень хочется, чтобы мой муж потребовал развода и женился на ней. Тогда она получила бы квартиру и его деньги, хотя квартира была моя — папа купил, а все его деньги ушли на врачей и лекарства.

— Почему ты думаешь, что Муркин работал вместе со своей женой?

— Потому что именно она звонила мне после того, как Муркина… Муркин умер, и я с ней разговаривала, когда Степан подслушал.

— Ты ей заплатила? — спросил Степан резко.

— Да. Только я с ней не встречалась. Я просто перевела деньги, вот и все.

— Она еще объявится, Паша, — вмешался Чернов, — где это видано, чтобы шантажист успокаивался, получив только первую порцию?..

— Так, что дальше? Что происходило в ту ночь, когда убили Муркина? Ты должна была с ним встречаться?

Мопед все завывал, и Степану казалось, что его пытают.

— Да. — Саша посмотрела на него. Глаза у нее по-прежнему горели мрачным ведьминым огнем. — Я приехала в Сафоново, но решила в ворота не заезжать. Я была уверена, что меня там обязательно кто-нибудь увидит. Я решила пролезть в дырку. Там у нас, за крытым складом, очень удобная дырка… Я дошла до котлована и услышала удар, а потом, как он упал. Нет, ребята, ни шагов, ни разговоров, больше ничего… Я даже к котловану не подходила, так мне было страшно.

— Совсем ничего? — уточнил Степан. — Ты услышала удар, а потом звук падения и больше совсем ничего?

— Я видела машину, — сказала Саша, и Степан от неожиданности чуть не свалился с подоконника. Чернов весь напрягся, а Белов вдруг поднялся и взял ее за руку. — Я видела машину, которая уезжала в сторону шоссе.

— Ты ее разглядела? Ну хоть что-нибудь! Светлая, темная? Марка? Номера… хотя какие ночью номера! Наша или иномарка?

Саша пристально, не отрываясь, смотрела на Степана.

— Это была твоя машина, Степа. Я отлично ее разглядела.

— Как — моя? — спросил Степан растерянно. — Почему — моя? Ночью семнадцатого апреля в котловане в Сафоново ты видела мою машину?!

— Да, Степ, — твердо сказала Саша, — именно твою.

— Ну что за ерунда! — Сердясь, Чернов становился похожим на агента Малдера из сериала «Секретные материалы». — Как ты ночью могла определить, что это его машина?! У нас вечно один фонарь на всю стройку, да и тот с другой стороны забора!

— Дело не в заборе! Я точно видела, что это именно джип.

Джип ни с чем не перепутаешь, ни днем, ни ночью, а это был джип! И еще. У него не горел задний правый тормозной фонарь, а я только накануне выясняла, где поблизости можно поменять тойотовский фонарь, потому что ты сказал, что в «Тойота-центр» ни за что не поедешь! Вадим еще предлагал водителя послать, а ты говорил, что полдня без машины прожить никак не можешь!

В тесной комнатке воцарилась тишина, и еще отчетливей стало слышно, как из последних сил старается старенький мотор.

— Моя машина? — пробормотал Степан растерянно. — Задний правый фонарь у меня действительно не горел. И что это означает?

Он по очереди посмотрел на каждого.

— Да мало ли что, — Белов раздраженно пожал плечами, — ты думаешь, в Москве мало машин, у которых не горит задний правый тормозной фонарь?

— Это была не просто машина, — упрямо сказал Саша, — это была именно Степина машина. Я знаю.

Только в этот момент до Степана наконец дошло, что теперь «вся эта петрушка», как он презрительно выражался еще утром, касается его напрямую. Теперь он должен вылезти из кожи вон, но разобраться, что именно произошло в Сафоново в ночь с шестнадцатого на семнадцатое апреля. Если Саша уверена, что это была именно его машина, это означает…

А что, собственно, это означает?

Он никак не мог придумать, но так старался, что от усилий у него заболела голова.

Ну, началось! Теперь молоток пойдет стучать до самой ночи, пока раздолбанный в кровь висок не коснется прохладной подушки и боль не перетечет медленно из головы прямо в подушечью мякоть.

А во всем виноват этот звук за окнами!

И еще Саша с ее признаниями, апрель, сын, которому нет до отца никакого дела, усталость, вчерашнее похмелье и — капкан, стиснувший стальные зубы на истекающей живой кровью волчьей лапе…

Он даже застонал тихонько, так стало больно.

— Я не знаю, что это может значить, — сказал он хрипло и прикрыл глаза, — я только одно знаю точно — той ночью я на стройку не приезжал. Над всем остальным нужно как следует думать. Просто так у меня ничего не получается.

— Да что тут думать! — Белов по-прежнему был раздражен до крайности. Сегодняшние новости были непонятны, а потому пугающи. Он никак не мог решить, как именно следует к ним относиться. — Нечего думать! Если ты на стройку не ездил, значит, это была не твоя машина, только и всего.

— Я в такие дела не верю, Эдик. Совпадений не бывает.

— Да сколько угодно, Паша! Ничего себе неопровержимая улика — тормозной фонарь у машины!

— Пойди к капитану Никоненко, — предложил Чернов мрачно, — расскажи, что у тебя среди ночи начался лунатический припадок и ты в припадке замочил разнорабочего Муркина! Он тебя в психушку отволочет, и будет прав, между прочим!

— А я? — вдруг спросила Саша, о которой все забыли. — А меня куда? Тоже в психушку? Или к капитану Никоненко?

Они разом замолчали, а потом замы посмотрели друг на друга и как по команде перевели взгляд на Степана.

Все как всегда.

Именно он должен принять решение. Принять и объявить о нем, каким бы оно ни было. Потом это решение можно обсуждать, соглашаться с ним или не соглашаться, поносить Степана за тупоумие или еще за что-нибудь, но самое, самое главное — решение все равно уже будет принято, и принято кем-то другим.

Очень удобно.

Страдая от злой боли в виске и от всеобщего человеческого свинства, Степан слез с подоконника и хлопнул по кнопке электрического чайника.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что я тебя прощаю и отпускаю тебе все грехи? Я не Господь Бог, и мое прощение тебе на фиг не нужно. Я рад, что это не ты пристукнула Муркина, — он холодно улыбнулся, — спасибо тебе за это. А все остальное… Мне трудно судить, Сашка. Я понятия не имею, каково это — жить с полоумным паралитиком и знать, что эта жизнь — навсегда, до конца. Я не знаю, как тебе помочь. Справляйся сама, как до сих пор справлялась.

— Ты… не сдашь меня в милицию? — уточнила она осторожно, и Степан разозлился.

— Саш, брось ты комедию ломать! Это не смешно, ей-богу! Я не могу сказать, что был несказанно рад все это услышать, но это не имеет никакого отношения к нашей жизни. Нам бы сегодняшнее дерьмо разгрести.

— И с шантажом мы разберемся, — поддержал Чернов, — поставим определитель, выясним, откуда будут звонить, и отследим последовательно. Так что ты не переживай особенно, Сашка!..

Однако все изменилось, и она ясно это видела, в отличие от мужчин, которые с тупым мужским упрямством пытались убедить себя, что все как всегда.

Прежних отношений — легких, чистых, почти студенческих — больше не будет. Возможно, новые, которым еще только предстоит оформиться, окажутся не хуже, но тех, старых, в которых были запах вереска, натертого паркета и морского тумана, и старомодная рыцарская учтивость, и осторожное прикосновение грубой перчатки к тонкой коже, — не будет никогда.

Они сами еще до конца не осознали, как им следует относиться к женщине, которая только что призналась в том, что хладнокровно отравила своего беспомощного мужа, да еще жила с этим столько лет, да еще так ловко скрывала!.. Ей очень повезло — по крайней мере ни один из них не затрясся от отвращения и гнева, а такое вполне могло быть, и ей пришлось бы принять это. Они имели полное право сию же минуту позвонить своему капитану Никоненко и рассказать, что преступная жена вновь вернулась на проторенную дорожку, а они даже на минуту не усомнились в правдивости ее рассказа. Они сразу поверили, что Муркина она не убивала — и точка! Ей ли в ее положении горевать о каких-то там утраченных высоких чувствах!

Да еще эта машина… Фактически она обвинила Степана в том, что он имел непосредственное отношение к убийству Муркина. Или по крайний мере его машина.

До смерти перепугавшись, Саша вскочила с ковра и схватила Степана за толстое запястье.

— Степа, я совершенно не хочу сказать, что это ты… Я даже толком ничего не видела, только этот дурацкий фонарь. Да я далеко была, я даже не знаю… Степ, ты только не думай, что я все это выдумала, чтобы отвести подозрения от себя!

— Я не думаю, — сказал Степан с досадой и посмотрел на длинные пальцы, стиснувшие его запястье. Он ничего к ней не испытывал, кроме почти что отцовской жалости и сочувствия.

Надо же так вляпаться!.. Да еще муж этот гребаный! И шантаж тут, и осведомленная сиделка, и упаковка от снотворного в мусорном ведре!..

Куда бедной старухе Агате Кристи до офис-менеджера компании «Строительные технологии»! Не доросла.

Почему-то эта самая старуха его развеселила.

— Ладно, мужики. Будем думать, больше нам ничего не остается. На работу все-таки советую всем время от времени ходить. Никто не знает, что там у нас творится?

Никто не знал, но все выразили готовность немедленно поехать и выяснить лично. В Сашином обществе оставаться никому не хотелось, даже Чернову.

Все же на лестницу Степан с Беловым вышли раньше Чернова, который все порывался что-то такое сказать совсем понурившейся Саше.

— А дело-то темное, Степа, — сказал Белов, внимательно изучая побитый пластик лифтовых дверей. Степан искоса на него глянул. — Может, Муркина она в котлован и не толкала, но с мужем обошлась вполне в духе… Марии Медичи.

Степан молчал, и Белов продолжил осторожно:

— Нужно все это как-то проверить, Степа. Ведь Петрович тоже от чего-то помер, а мы так толком и не знаем, от чего…

Они посмотрели друг другу в глаза и больше не обменялись ни единым словом.

* * *

К субботе у Ингеборги обычно накапливалась куча дел. Справиться с ними на неделе не было никакой возможности — все время отнимало воспитание Ивана Степанова.

Иногда она так уставала от этого самого воспитания, что с большим трудом боролась с искушением попросить расчет и больше никогда не браться за выращивание чужих детей.

«Славный, одинокий и очень ранимый мальчик» время от времени начинал выкидывать какие-то фортели и становился совершенно невыносимым, как, например, вчера, когда в припадке капризного буйства сдернул со стола телефон. Блестящая пластмасса жалобно ахнула, и посредине корпуса образовалась безобразная трещина. И преступник, и нянька некоторое время молча созерцали картину разрушений, а потом Иван глянул на Ингеборгу горестно и тихонько заскулил, постепенно осознавая всю глубину приключившегося несчастья.

Кое-как они помирились и отнесли, телефон в ближайшую ремонтную мастерскую.

Вечером приехал папаша, как всегда недовольный всем на свете, всыпал Ивану за разбитый телефон, рявкнул на Ингеборгу, которая попыталась его защитить, и достал с антресолей какой-то древний телефонный аппарат, призванный, очевидно, служить заменой, если что-то случалось с этим, новым и элегантным.

Ингеборге до смерти хотелось узнать, что у них происходит на почве убийств и чрезвычайных происшествий, но расспрашивать его после того, как он наорал на Ивана и как следует рявкнул на нее, было невозможно. Она быстро собралась и уехала домой.

А теперь вот стоит над кучей выстиранного белья и третий час возит утюгом.

Туда-сюда. Сюда-туда.

От этой работы запросто можно спятить.

Интересно, как люди работают в прачечных? Или там вручную никто ничего не гладит? Или их оттуда пачками отвозят в сумасшедший дом?

Все утро она ждала, что позвонит Павел Степанов и скажет, что, как обычно, должен уехать и ей придется посидеть с Иваном. Она сначала выскажет ему все, что думает, и даже еще немного сверх того, а потом соберется и поедет на станцию метро «Китай-город», в тихий центр, где весенним днем совсем мало народу, и пойдут они с Иваном гулять на Чистые пруды, а может, поедут куда-нибудь…

Павел Степанов не позвонил, и она третий час гладит белье.

Туда-сюда. Сюда-туда.

Как бы узнать, разобрался он со всеми своими убийствами, подозрениями и той девицей, о которой сказал: «Она близкий человек»? Или все еще продолжает мучиться?

Иногда у него сильно болит голова.

Однажды Ингеборга своими глазами увидела, как боль грызет его голову изнутри, хотя он не жаловался. Он поздоровался с ней, швырнул портфель, прошел мимо и лег па диван, как был, в пиджаке и ботинках. Лицо у него было желтое и кое-где серое, а глаза совсем больные.

Иван моментально полез на него, стал тянуть за галстуки за руку, что-то громко рассказывать из своих сегодняшних событий — он лежал неподвижно, как мертвый, и Ингеборга Ивана забрала. В тот вечер они дольше обычного читали «Трое в лодке», и Ингеборга против воли прислушивалась к звукам в глубине квартиры — тяжелым шагам, шуму воды в трубах, свисту чайника. Там, в глубине квартиры, Павел Степанов пытался как-то сосуществовать со своей головной болью.

Потом он заглянул к ним и неловко буркнул: «Спасибо».

Все-таки нормально общаться с ним было совершенно невозможно.

Ингеборга свернула льняную простыню. Раз и еще раз. И еще прошлась утюгом по гладкой, приятно пахнущей ткани.

Почему ее тянет нормально общаться с Павлом Степановым? Зачем ей с ним общаться? Он совершенно ее не интересует — неприятный, вздорный, вечно всем недовольный человек из другого мира.

Или интересует?

Да. Наверное, интересует.

Сильно струсив, Ингеборга дернула утюг за электрический хвост и выдернула его из розетки. Хвост болтался у нее в руке, толстый, белый, с солидной блестящей вилкой.

Чем этот интерес может ей грозить? Ничем — если она станет жестко и правильно себя вести.

Никаких контактов, кроме согласований расписания для Ивана. Никакого сочувствия. Ей не может быть дела до того, болит у него голова или нет и как он при этом выглядит. Никакого печенья. Правда, печенье любит Иван — не столько есть, сколько печь, но Иван вполне может обойтись и без печенья. Никакого интереса к его делам, пусть хоть всех его работников спихнут в котлован.

Это она сможет. У нее железный прибалтийский здравый смысл и отличное самообладание. Вполне можно и не крутить в воздухе толстым белым шнуром, рискуя попасть по чему-нибудь стеклянному.

Вот тебе и самообладание.

Звонок в дверь раздался так неожиданно, что Ингеборга вздрогнула и уронила шнур.

Господи, к ней никто не может прийти днем в субботу!

Лучшая подруга Катя Максимова знает, что две субботы из трех Ингеборга проводит в обществе своего подопечного, а третью пытается разгрести накопившиеся домашние дела. На сегодня выход в свет — то есть в ближайший дешевый ресторанчик — у них не запланирован, следовательно, это не Катя.

В этот момент Ингеборге почему-то пришло в голову, что это может быть только Павел Степанов. Не было никаких оснований так думать, и все же она была совершенно уверена, что это он.

Прибалтийский здравый смысл трусливо забился в самый угол и трясся там мелкой дрожью. Ингеборга мрачно глянула на себя в зеркало — джинсы, майка — слава Богу, чистая! — голову она еще утром помыла, — и решительно открыла дверь, даже не спросив, кто там.

За дверью не было никакого Павла Степанова.

Она с трудом перевела дух. За дверью мялся историк Валерий Владимирович со скромным букетом каких-то трудноопределимых цветочков.

— Здравствуйте, Ингеборга, — сказал историк сердечно, — я несколько раз звонил. Но вас никогда нет дома.

— Я все время на работе, — буркнула несколько ошарашенная Ингеборга, — проходите.

Почему-то теперь она решила, что в школе приключились какие-то неприятности, непосредственно с ней связанные, и историка послали, чтобы выяснить с ней отношения. И еще она очень рассердилась на Павла Степанова.

Историк деликатно протиснулся мимо нее в квартиру и огляделся с любопытством. Он был уверен, что может легко определить личность любого человека по окружающей его обстановке, поэтому женские квартиры изучал с особым, неназойливым, но настойчивым вниманием.

— Это вам, — спохватился он, когда за его спиной Ингеборга грохнула дверью, и протянул ей букетик, — первые весенние. В этом году все так рано!

«Первые весенние» были явно голландского происхождения и потому производили впечатление искусственных, но Ингеборга не стала сообщать об этом историку. Когда мужчина приносит цветы, следует выражать радость и восторг, а вовсе не дурацкий скептицизм.

Да и вообще, какое ей дело до этих цветов!

Просто она рассердилась от того, что за дверью оказался Валерий Владимирович, а не Павел Степанов…

— Вы по делу? — поинтересовалась Ингеборга, пристраивая цветы в пузатую стеклянную вазу, прошлогодний подарок родителей на день рождения. Эту вазу она обожала. Каждая отдельно взятая ее деталь была на удивление безобразна, но все вместе они производили такое гармоничное, легкое, радостно-летящее впечатление, что вазу хотелось трогать, двигать, носить за собой и никогда с ней не расставаться.

— По делу? — переспросил историк. Ингеборга оглянулась с изумлением. Историк с жадным любопытством соседки-сплетницы шарил вокруг глазами и поэтому даже не понял, о чем Ингеборга его спрашивает.

Ингеборга с хищным хрустом смяла целлофановую цветочную обертку и спросила громче, чем следовало бы.

— Вы что-то ищете, Валерий Владимирович?

Он сильно вздрогнул, как романтический герой в сериале, застигнутый злодеем над письмом к любимой, и взглянул на нее с улыбкой.

— Нет, не ищу. Просто мне нравится ваше… — он хотел сказать «жилище», но решил, что это будет недостаточно романтично, и поэтому сказал: — убежище. Очень уютно. Чувствуется порядок и в то же время раскованность.

— Особенно учитывая, что это не убежище, а квартира, — сухо поправила Ингеборга, — вы все-таки по делу, Валерий Владимирович?

— А… нет-нет! Дело у меня небольшое. Я заехал просто потому, что стал скучать без вас, Ингеборга. И, прошу вас, не называйте меня Валерий Владимирович! Даже выговорить страшно! Называйте меня… Валера.

Боже, Боже, этого тоже следует называть как-то не так, как он называется на самом деле! Или это теперь новая форма заигрывания, что ли!..

Впрочем, Павел Степанов с ней никогда не заигрывал.

— Кстати, я хотел сделать вам замечание. Вы очень легкомысленно открыли дверь, даже не спросив, кто там! Так нельзя, Ингеборга. В нашем городе, где в день происходят десятки грабежей и убийств…

«Я открыла дверь, потому что была совершенно точно уверена, что приехал Павел Степанов. Приехал, чтобы забрать меня, потому что без меня они с Иваном никак не могут обойтись. Даже в субботу днем, — подумала Ингеборга, — а вместо него явился историк Валера!»

— …будьте хорошей девочкой, всегда спрашивайте, кто стоит за дверью. А то в один прекрасный день может оказаться, что там стоит большой серый волк!

— Кофе будете? — спросила Ингеборга поспешно, изо всех сил стараясь не захохотать.

Никогда в жизни никто из мужчин не называл ее «хорошей девочкой» и не пугал ее серым волком! В этом была такая дивная первобытная неподдельная пошлость, что это было даже забавно.

— С удовольствием! — пылко воскликнул Валерий Владимирович. — Хотя у меня были более серьезные планы. Я собирался пригласить вас на обед, а потом в «Кодак». Там какая-то премьера.

Конечно, куда же еще? Обязательно на премьеру в «Кодаке». К осени подойдет время «Геликон-оперы» и еще — непременно, непременно! — Тарковского в каком-нибудь окраинном кинотеатре повторного фильма.

— Валерий Владимирович, — весело обратилась Ингеборга, доставая кофейные чашки, — а вы Михалкова любите?

— Которого из них? — тут же откликнулся историк. Он любил поговорить на хорошую интеллектуальную тему и был рад, что Ингеборга как раз такую и предлагает.

— Никиту.

Историк сделал вид, что задумался, хотя свое отношение к Никите Михалкову он определил давно и время от времени просто работал над формулировками, оттачивая и доводя их до совершенства.

— Нет, Ингеборга. Я не люблю Никиту Михалкова. — Он подождал удивленного вопроса «почему?», не дождался и продолжил: — В его фильмах нет ни капли творчества, одна сплошная конъюнктура. По крайней мере я это так чувствую. Его стиль заимствован у итальянцев ранних шестидесятых. — Про этих самых «ранних итальянцев» Ингеборга как раз недавно читала в каком-то продвинутом журнале. Когда же это было?.. Ну да. Иван носился на велосипеде, а она сидела на лавочке и читала. — Его герои сплошь похожи друг на друга, а приемы… приемы устарели. Вы видели «Цирюльника»? Это же вообще национальная катастрофа!..

— А Тарковского вы, конечно, любите, — перебила Ингеборга, которую на самом деле совершенно не интересовало отношение Валерия Владимировича к Михалкову.

— Тарковского, — пробормотал несколько удивленный историк, — Тарковского да… люблю… Но ведь вы понимаете, что эти две величины несравнимы! Михалков муравей по сравнению с Тарковским! Просто московский барин!

Ингеборга тоже придерживалась мнения, что Михалков и Тарковский величины совершенно несравнимые, и никогда не стремилась их сравнивать, но точность собственных выводов относительно личности самого Валерия Владимировича ее позабавила.

Валерий Владимирович, которому не дали развить тему, некоторое время помолчал, а потом приступил к основному вопросу:

— Я хотел у вас спросить… — он появился на пороге кухни и остановился, привалившись плечом к косяку и сунув руки в карманы — поза была необыкновенной красоты, — вы и вправду даете частные уроки этому мальчику, Ивану Степанову?

Ингеборга засыпала кофе и теперь нюхала густой кофейный пар, осторожно встряхивая турку.

— Нет, я не даю уроков, — она поудобнее перехватила длинную ручку, — я занимаюсь его воспитанием. И буду заниматься до осени. Мне предложили такую работу, и я согласилась.

— Кто вам предложил?

— Его отец.

Валерий Владимирович вздохнул, деликатно, но довольно громко.

— Отец! Господи, Ингеборга, неужели вы не знаете, что с этими людьми нужно держаться очень осторожно! Они все, даже детей, используют в личных целях. Я же предупреждал вас!

— Валерий Владимирович, я не понимаю, о чем вы! У меня есть диплом педагога, частная практика у нас в школе уставом не запрещена, наоборот, директор это всячески поощряет, я не понимаю, в чем проблема?

— Проблема в том, что в школу на днях приходила мать мальчика. Она убеждена, что отец воспитывает ребенка из рук вон плохо, что ребенок все время предоставлен сам себе и постоянно меняющимся… гм… гувернанткам. Она даже просила директора подсказать ей какой-нибудь специальный интернат, где находятся эмоционально нестабильные дети.

Ингеборга чуть не упала прямо с туркой в руках.

— Какие дети?

— Эмоционально нестабильные. Но это их проблемы, не наши! Наша проблема в том, что вы оказались, как бы это сказать, вовлечены во все это, потому что вы — как раз последняя из его сменившихся воспитательниц. Его мать потребовала, чтобы дирекция предоставила ей полную информацию о вас, о вашем образовании, о вашей жизни, обо всем.

Ингеборга была в бешенстве.

— Дирекция предоставила?

— Вы совершенно напрасно сердитесь, Ингеборга, — Валерий Владимирович шагнул в кухню и успокоительным жестом коснулся ее руки, — у матери есть полное право потребовать…

— У матери Ивана Степанова есть только одно полное право — проваливать к чертовой бабушке, — отчеканила Ингеборга, — и мне нет никакого дела до того, что именно она требовала у дирекции!

— Милая Инга…

— Я не милая Инга! Я квалифицированный преподаватель, и я хорошо знаю мальчика. Интернат для эмоционально нестабильных детей! Да его отец умрет от смеха, когда узнает, что придумала его бывшая жена!

— Простите, — осторожно сказал Валерий Владимирович, никак не ожидавший столь сильной вспышки, — может быть, предоставим им решить все вопросы самим, без нашего с вами участия? Нам нужно подумать, как вам лучше всего вести себя во всей этой истории.

— Я знаю, как мне вести себя в этой истории.

Ингеборга сунула в руку Валерию Владимировичу турку с кофе, и он зачем-то ее взял. Подошла к телефону и решительно набрала номер.

— Что вы делаете? — спросил он из-за ее спины. — Кому вы хотите звонить?

— Я не хочу. Я звоню.

Долго не отвечали, и, трясясь от ярости, Ингеборга рассматривала пузатую вазу с трудноопределимыми цветами.

— Павел Андреевич, — сказала Ингеборга, когда ответили, и в ее речи явственно проступил акцент, — это Ингеборга. Прошу прощения за беспокойство. Скажите, пожалуйста, вы знаете что-нибудь о визите вашей жены к Ивану в школу?

Валерий Владимирович в ужасном волнении приткнул турку на полированный стол и схватил Ингеборгу за локоть. Она даже не заметила.

— Хорошо. — Она послушала и кивнула, как будто собеседник мог ее видеть. Потом еще раз кивнула. Положила трубку и гордо прошествовала в прихожую. Встревоженный историк бросился за ней.

Она сунула ноги в ботинки и натянула щегольскую синюю куртку. Потом сказала Валерию Владимировичу:

— Счастливо оставаться! — вышла и заперла за собой дверь, оставив ошеломленного мужчину в пустой квартире.

* * *

Заточение не было продолжительным.

Примерно минут через сорок в замочной скважине завозился ключ, и Валерий Владимирович, несколько смущенный своим более чем двусмысленным сидением в чужой квартире, бросился на этот спасительный звук, готовясь как следует всыпать строптивой девице за все сегодняшние выкрутасы.

Однако в квартиру вошла не строптивая девица, а Степанов Павел Андреевич, отец Степанова Ивана.

— Здрасьте, — хмуро сказал он историку. — Ингеборга просила передать, что она извиняется, что вас… того… заперла.

— Да ничего, — пробормотал тот, — я альбомы смотрел… и еще телевизор…

И он густо покраснел.

Ни альбомы, ни телевизор его не интересовали. Все сорок минут он старательно шарил по ящикам письменного стола и гардероба, надеясь разыскать что-нибудь… эдакое, интересненькое, пикантное.

Павел Андреевич посмотрел на него внимательно и сказал только:

— Ну да…

Не снимая ботинок, он прошел в гостиную, сел к столу, положил на его сверкающую поверхность тяжелые руки и попросил душевно:

— Вы мне не расскажете, зачем бывшая супруга приезжала в школу?

Валерий Владимирович уж давно был не рад, что затеял весь этот визит.

Никакая баба, даже такая сексуальная штучка, как Ингеборга, не стоила неприятностей, которые могли бы приключиться, узнай начальство о том, что он всем заинтересованным сторонам растрезвонил важную, а может, и конфиденциальную информацию. И сейчас, стоя перед столом, за которым, сложив руки, сидел Павел Андреевич, он чувствовал себя очень неловко, как двоечник на педсовете.

Ну кто мог предположить, что она кинется звонить и докладывать!

Дура безмозглая…

Однако Степанов ждал, и Валерий Владимирович, помявшись под его пристальным взглядом, все же осторожно присел на диван и тут же выложил все, что знал.

Бывшую жену Павла Андреевича он увидел только когда она садилась в машину, но несказанную красоту оценил в полной мере. Конечно, разве сможет такая женщина жить с таким… жирным ублюдком.

При упоминании интерната Степанов, как и предполагала Ингеборга, мрачно фыркнул, но ничего не сказал.

— Собственно, вот и все. Я не знаю, отчего Инга Арнольдовна так взволновалась.

— Я знаю отчего, — произнес Павел Андреевич с нажимом, после чего принялся историка благодарить, чуть не под руку вывел его из квартиры и аккуратно запер за собой дверь.

«А может, он с ней спит?! — осенило Валерия Владимировича, пока он смотрел, как уверенно Павел Степанов запирает дверь чужой квартиры. — Может, он платит ей вовсе не за воспитательные услуги, а за секс, и ребенок у них только прикрытие?!»

Он уже точно знал, кому и как расскажет в школе о том, что скромница и схимница Ингеборга Аускайте пользуется особым расположением некоторых папаш, когда Павел Андреевич, вновь придержав историка под локоток, проговорил значительно:

— Я надеюсь, что весь этот инцидент так и останется между нами, да? Мне не хотелось бы, чтобы поползли слухи. Тем более что слухам взяться вроде бы неоткуда. А?

— Вроде бы неоткуда, — согласился Валерий Владимирович. Он сто раз рассказывал той же Ингеборге о том, как опасны «эти люди», и о том, что с ними нужно держать ухо востро, а сейчас опасность текла прямо из тяжелой руки Павла Степанова в его твидовый локоть, и отравляла кровь, и заставляла желать только одного — скорее вырваться.

Понесло же его хорошим субботним днем к этой дуре, которая втравила его в историю!.. Сидел бы дома, попивал кофе, а под вечер позвонил бы Танечке, сходили бы куда-нибудь, как культурные, хорошо образованные люди. Танечка, конечно, попроще, чем эта самая Ингеборга, оказавшаяся такой истеричкой, но зато с ней и хлопот намного меньше…

Степанов Валерия Владимировича все не отпускал, и они вышли из подъезда «под локоток», как парочка закадычных друзей пожилого возраста, прогуливающаяся в парке.

Посреди залитого солнцем, не слишком чистого двора, между нежно зеленеющих тополей на покривившейся карусели восседали с одной стороны — Ингеборга, смешно поджавшая длинные ноги, а с другой — Иван Степанов в клетчатой курточке и с волосами, торчащими в разные стороны, как у Незнайки.

— Валерий Владимирович! — закричал Иван на весь двор, так что историк затравленно вздрогнул. — Здравствуйте!

— Здравствуй, Иван, — отозвался историк, с каждой минутой чувствуя себя все более неловко. Чтоб она провалилась, проклятая баба, поставившая его в такое двусмысленное положение!.. — Как твои дела?

— Мои дела хорошо! — прокричал Иван в ответ, и историк болезненно поморщился от его вопля. Павел Степанов смотрел на него со странной, непонятной усмешечкой. — Меня теперь Инга Арнольдовна воспитывает! И будет воспитывать все лето!

Иван спрыгнул с карусели, отчего она покосилась еще больше, и Ингеборге пришлось наклониться в сторону, чтобы не упасть, и подбежал к отцу и преподавателю:

— А вы тоже в отпуске, да, Валерий Владимирович? Инга Арнольдовна сказала, что у нее что-то случилось с замком, и папа сказал, что мы должны поехать и ей помочь. А вы сами не могли его открыть? У нас тоже однажды дверь захлопнулась, и папа не мог к нам попасть. Только это давно было, еще когда… Клара была. И она не сама, это я ее захлопнул, но папа меня потом простил, я тогда еще маленький был.

— Иван.

Иван остановился на полуслове, подумал немного, затем сосредоточенно покивал сам себе и взял отца за руку. Ингеборга, кое-как выбравшаяся из карусели, подходила к ним.

— Простите, что я вас покинула так внезапно, — сказала она, подойдя. — Не обижайтесь.

— Да я и не… — пробормотал историк.

Ему нужно было хоть на пять минут остаться с ней наедине, чтобы в лицо высказать все, что он думает о ее поведении.

Он даже почти приготовил речь. Только Степановы должны уехать. Она сделала свое дело, доложила хозяину все, что знала, ну и пусть он теперь проваливает!

Нет, но какова оказалась сука!.. Аж из квартиры выскочила, в таком азарте была, так доложить хотела!..

Однако Степанов не уезжал, а как бы ждал чего-то, сонно глядя в сторону.

Ну и мордоворот. Господи прости!..

— До свидания! — попрощалась Ингеборга. Ей, дуре, отчего-то было весело.

— До свидания! — подхватил Иван Степанов, а его папаша повернул-таки голову и вперил тяжеловесный взгляд в Валерия Владимировича. Этот взгляд как будто отделил историка от них троих. Как Степанову это удалось, историк так и не понял, но именно в этот момент стало ясно, что они трое — с этой стороны, а историк — с какой-то другой.

— Я поеду, пожалуй, — пробормотал Валерий Владимирович, как бы оправдываясь, и шагнул в сторону. На это никто ничего не ответил, даже Иван.

Проводив глазами твидовую спину, Ингеборга сбоку взглянула на Павла Степанова и сказала Ивану:

— У тебя есть отличный шанс. Ты вполне можешь повисеть вон на той перекладине. Только на нее еще нужно влезть.

— Чего на нее лезть-то! — Иван презрительно пожал плечами и поскакал к перекладине, перебирая худыми ногами, как впервые выпущенный на улицу козленок. — Смотрите, как я полезу! Пап, смотри!

— Я смотрю.

— Это очень большая проблема? — спросила Ингеборга негромко. — Или не слишком?

— Думаю, что это совсем никакая не проблема, — ответил Павел Степанов задумчиво.

— Вы сможете как-то… защитить его от интерната для эмоционально нестабильных детей?

Степан сверху посмотрел на нее и усмехнулся.

— Дело тут совсем не в интернате. Моей бывшей супруге нет и не было до Ивана никакого дела. Никогда. Что-то здесь не так, Ингеборга. Материнские чувства в ней проснуться никак не могли, потому что просыпаться там нечему. Значит…

— Пап, я классно висю?!

— Не висю, а вишу.

— Ну, вишу!

— Ты висишь просто как супербизон!

— Мне нет дела до вашей бывшей жены, — холодно заметила Ингеборга, — мне есть дело до Ивана. Если она начнет приставать, вы сможете его защитить?

— Когда она развелась со мной и оставила мне сына, я оформил сто тысяч бумаг. Или двести. Мама на этом настаивала. Ее тоже этот вопрос… волновал. Моя бывшая жена не имеет на Ивана никаких прав. Все запротоколировано, задокументировано, скреплено печатями и штампами. Я ухлопал на это кучу денег. Леночка… Короче, это только мой ребенок, и больше ничей.

Он вдруг засмеялся, и Ингеборга взглянула на него с изумлением. У него были очень белые зубы, приятный смех и множество мелких морщин у глаз и рта.

— Но это просто замечательно, Инга Арнольдовна, что вам есть дело до Ивана и нет никакого дела до моей бывшей жены!

Ингеборга покраснела так, как будто в лицо ей брызнули настойкой жгучего перца. Даже слезы на глазах выступили.

— Я совсем не имела в виду…

Он перестал смеяться и тяжелой лапой обнял ее голову. И на секунду прижал лицом к своему плечу.

Лапа была теплой и жесткой, а плечо под клетчатой рубахой «Рибок» — широким и твердым. От него пахло тонким и горьким одеколоном, чистой кожей, свежевыглаженной шерстью рубахи и еще — совсем чуть-чуть — кухней. Должно быть, он делал что-то на этой самой кухне, когда она позвонила…

Ингеборга совершенно расслабилась, глубоко вдыхая его запах, совсем незнакомый и неожиданно близкий, и даже потянулась, чтобы обнять его, но тут он опустил свою лапу и отстранился.

Она моментально и сильно расстроилась, что ей нельзя его потрогать, и даже потянулась за его рукой, которая больше не держала ее, и пришла в себя, только наткнувшись на его странный, то ли удивленный, то ли испуганный взгляд.

Что это такое? Почему она собирается его обнимать и расстраивается от того, что не может этого сделать?

Ей следует немедленно взять себя в руки и выгнать на свет из темного угла прибалтийский здравый смысл, чтобы он наконец принял участие в ее жизни и взял на себя решение хоть каких-нибудь проблем!

— Инга Арнольдовна, а вы поедете с нами или останетесь? — Иван раскачивался на перекладине вниз головой, зацепившись ногами. Капюшон болтался у него за головой, как парашют.

Вот именно. Ей тоже очень хотелось бы знать, поедет она с ними или останется доглаживать свое белье.

Еще три часа сначала туда-сюда, а потом сюда-туда.

— Я думаю, что не поеду, Иван, — начала было Ингеборга, — сегодня суббота, и ты вполне…

— Не выдумывайте, — попросил Павел Степанов негромко, — ваш кавалер вряд ли сегодня еще раз нагрянет. Лучше съездите с нами в Архангельское. Мы как раз собирались.

Он врал. Ни в какое Архангельское они не собирались.

Больше того, он мечтал только об одном — полежать на диване в тишине и покое собственной квартиры, и чтобы на это время его драгоценный ребенок куда-нибудь испарился.

— Я не знаю, — растерялась Ингеборга, ненавидя себя за тон барышни, которая ломается, перед тем как согласиться. — Я не готова. У меня масса дел на сегодня…

— Да наплевать, — сказал он грубо, — поедемте.

— Инга Арнольдовна!.. — завопил Иван умоляюще. — Пожалуйста!

— Да, — согласилась Ингеборга, — хорошо. Спасибо за приглашение.

Господи, почему она не может хорошим субботним днем съездить в Архангельское, даже если ее и приглашает Павел Степанов, на которого она пять минут назад чуть было не бросилась с объятиями! Хорошо, что он отступил, вовремя почуяв опасность.

Степан понимал ее колебания так же хорошо, как если бы они были написаны крупными буквами у нее на лбу, подобно киношным субтитрам.

Зачем он ее трогал?! Дернул его черт ее трогать!

Он знает теперь ее запах и знает, что у нее теплые атласные волосы, что ее затылок помещается у него в ладони, а щека похожа на виденный однажды в ювелирном салоне розовый жемчуг.

Да еще это дурацкое имя, от которого холодеет в спине!

Куда он ее приглашает?! Зачем он ее приглашает?! Что они будут делать до конца дня? Гулять в парке втроем, как образцовая семья в выходной день?

— Я только поднимусь надену другие туфли, — сообщила Ингеборга холодно, — вы не могли бы вернуть мне ключи, Павел Анд… Простите.

Степан полез в карман и вытащил ее ключи.

— Я хотел сказать вам спасибо, — проговорил он неловко, — это интересно, что Леночка… Мне нужно будет об этом подумать.

— Ну конечно, — согласилась Ингеборга язвительно. Как это часто бывает, теперь, когда она согласилась куда-то с ним ехать, настроение у нее в корне изменилось, и ее раздражал один его вид, — я постараюсь не задержать вас.

И она гордо прошествовала в подъезд.

Степан смотрел ей вслед со смешанным чувством удовольствия и раздражения.

Кажется, он опять прыгает в кольцо. Только на этот раз по собственной воле.

Он закурил, подошел к железной лесенке, на которой болтался Иван, обхватил его поперек живота и стащил вниз.

Иван хохотал и брыкался.

И не было и не могло быть на свете ничего лучше, чем худосочное — все ребра наперечет, — извивающееся, взбрыкивающее, дрожащее от хохота тельце его сына, которое он крепко прижимал к себе.

* * *

Ни в воскресенье, ни в понедельник Степан так и не смог разыскать Леночку. Ее загадочная вылазка в Иванову школу не столько беспокоила его, сколько приводила в недоумение.

Никаких разумных объяснений он самостоятельно, без Леночки, придумать не мог, и ему очень хотелось послушать, что она ему соврет.

В том, что она соврет, у него не было никаких сомнений.

И все-таки зачем-то ее понесло в школу, хотя она там отродясь не была, даже когда Иван в первый класс пошел! Не мог же этот придурок историк все придумать.

В понедельник, следуя неписаным законам московской весны, начались заморозки.

Ингеборга приехала, как всегда, вовремя, пряча в воротник куртки озябший и покрасневший, как у кролика, нос.

— Ужас какой-то, — пожаловалась она, — там мороз, наверное, градусов сорок.

— Или пятьдесят, — предположил Степан.

После проведенной вместе субботы он принял несколько похвальных и осторожных решений, одним из которых было разговаривать с ней как можно меньше.

Сто сорок седьмое китайское предупреждение самому себе.

Последнее.

Возможно, что понадобится еще сто сорок восьмое, самое последнее.

И сто сорок девятое, распоследнее.

Она налила себе чаю в толстую глиняную кружку и устроилась за столом напротив Степана.

— А Иван?

— Спит. Я боюсь, что мы его в субботу простудили.

— Ничего мы его не простудили, — сказала она уверенно, — в субботу было совсем тепло и простывать ему было негде. Просто изменилась погода, а вместе с ней и давление. Вот он и спит.

Во всем, что она говорила или делала, была какая-то удивительная, успокоительная уверенность. Должно быть, она и вправду была хорошей учительницей. Наверное, дети ей доверяли полностью, как Иван, для которого ее слово было истиной в последней инстанции.

Степан улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ, грея руки о свою глиняную кружку.

— Кстати, у нас есть собственное отопление, — сообщил Степан, — будете замерзать, включите. Показать?

Он показал ей, как включается калорифер, и ушел, так и не дождавшись Иванова пробуждения.

Невесть откуда взявшаяся лужица перед подъездом была затянута хрустким льдом, а трава серебрилась чем-то подозрительно похожим на снег или по крайней мере иней. На крыше машины толстым слоем лежал ночной заморозок, и на капоте были белые длинные языки.

Стуча зубами от холода, Степан втиснулся в выстуженный салон и первым делом включил печку.

Вот она, весна-красна.

Вот она, всегдашняя подлость окружающего мира и жизни вообще. Только поверишь во что-то — в тепло, в женщину, в весну, — тут и стрясется что-нибудь вроде этого заморозка Хорошо, если только снегом дело кончится. Не кончилось бы померзшими бурыми листьями и черными клочьями побитой морозом травы.

Удивляясь собственным философским настроениям, посетившим его с утра пораньше, — в морозе, что ли, дело? — Степан вырулил из своего переулка и поехал на Дмитровку.

Значит, так. Об Ингеборге думать он не будет, а будет думать о Муркине.

Саша, которой в ночь убийства Муркин назначил свидание с целью отъема денег, видела на стройке его, Степанову, машину. Вряд ли она ошибается. Пусть Чернов с Беловым утешаются историями о том, что в городе полно других джипов с неработающими тормозными фонарями. Другим джипам нет никакого дела до их стройки.

Сам он на стройку в ту ночь не ездил, это он знал совершенно точно. Значит, на его машине поехал кто-то другой. Вывод, конечно, вполне логичный, но не дающий ответов ни на один вопрос.

У кого могли быть ключи от его машины?

Да у кого угодно. Сто раз он давал ключи ребятам из охраны, чтобы они отогнали или переставили его машину. Сто раз на этой машине его подвозили домой с вечеринок более трезвые сотрудники. Чернов как-то ездил на ней в «Дюпон», потому что его собственная машина была в ремонте. Саша прошлой зимой таскалась на ней в «Тойота-центр» и полдня простояла там в очереди на замену резины. Белов, кажется, тоже на ней куда-то ездил, а Степан почему-то ездил на его спортивном, длинном и совершенно непригодном для жизни на московских дорогах «БМВ».

Он даже представить себе не мог, где могут быть запасные ключи от его машины и существуют ли они до сих пор в природе.

И еще собака…

Собака прораба, которая всегда за три километра чуяла неизвестных и начинала заходиться от безумного лая, спокойно проспала всю ночь у себя в загоне и ни разу не гавкнула В его машине приезжал кто-то из тех, кого Веста отлично знала и считала за своего. Был ли этот «кто-то» убийцей? Или он приезжал посмотреть? Или просто проезжал мимо в Степановой машине, которую взял просто для того, чтобы покататься? Или этого загадочного незнакомца Муркин тоже шантажировал?

Кому могла быть выгодна смерть Муркина?

Саше Волошиной, это ясно как день, и эту версию рассматривать он не станет.

Саша не убивала. Она собиралась ему заплатить, она не собиралась его убивать. Столкнуть в котлован, да так, чтобы человек ударился виском и умер, не так-то просто, и Саша этого не делала.

Она могла отравить… Нет, она могла не предотвратить самоубийства своего мужа, о котором знала, но толкнуть человека в котлован она не могла.

Степан аккуратно притормозил на светофоре и потянулся, заложив за голову руки. В машине стало тепло, и очень захотелось спать. Очевидно, не только на Ивана действует перемена давления.

Залечь бы сейчас на диван, под тяжелый и теплый плед, накрыться по самые уши и спать, спать… И пусть бы рядом посапывал Иван или возился на полу со своим конструктором и книжкой «Трое в лодке». Да, пусть бы Иван возился на полу, а под теплым пледом вдвоем со Степаном была Ингеборга. Он обнимал бы ее, стройную и длинную, гладил затянутое в джинсы бедро и энергичную грудь под тонким свитером — просто так, без всяких видов на продолжение, потому что ему очень нравится ее гладить и думать о том, как все у них будет ночью.

Все будет так, как было у них уже сто раз, и в предсказуемости самая главная прелесть. Прелесть и чувство защищенности, безопасности, собственной состоятельности и… человечности, о которой он всегда так мечтал, а находил только бешеную кабанью звериную похоть.

И в уютном и близком тепле будет еще обещание рая, из которого его никогда не выгонят за грехи.

Светофор переключился и, наверное, довольно давно, потому что зеленый уже не горел ровным светом, а вовсю мигал, и очередь ревела могучим разноголосым оскорбленным ревом.

Степан встряхнулся, как внезапно вышедшая из оцепенения собака, и нажал на газ.

О чем он думал, прежде чем размечтался, как хорошо ему будет под пледом рядом с Ингеборгой? Ах да. Об убийцах и их, жертвах.

Белов прав — в свете последних признаний нужно еще раз попытаться проанализировать смерть прораба. Неужели Петрович тоже мешал кому-то незримому, но стоящему так близко, что Степану страшно было об этом даже подумать?

Что Петрович мог знать об убийстве Муркина, о чем он хотел рассказать Степану? Или он ничего не знал и хотел рассказать вовсе не об этом, а о том, что поставщик опять прислал некачественные плиты? Как это теперь проверить, у кого спросить?

Степан был очень обижен на Петровича. Обижен и зол.

Он никак не ожидал от него такой подлости. Он даже предположить не мог, что Петрович способен бросить его одного в такое трудное время. Как он мог так поступить? Зачем?! Раньше они никогда и ни в чем не подводили друг друга.

Он был страшно зол на мать, когда она умерла. Он целый год не мог привыкнуть к тому, что она умерла. И сейчас он не мог простить Петровича за то, что тот тоже умер.

Сговорились все, что ли!..

Нет, не зря он боится, и ощущает себя цирковым тигром, и везде чует подвох, и не верит ни в какие высокие чувства.

Нет никаких высоких чувств. Ты заставляешь других прыгать в кольцо, если тебе это выгодно. С кем-то это получается лучше, с кем-то хуже, но это просто такая игра. Кто кого перехитрит. Доверие и любовь выдумали для того, чтобы, прикрываясь ими, уцепить как можно больнее. До крови, до костей.

Все, кого он любил или кому пытался доверять, бросили его, ушли в самый неподходящий момент.

Нет и не будет теплого пледа в середине дня, и полудремы, сквозь которую слышно, как возится на полу Иван, рассыпая по ковру конструкторские детали, и радостного покоя, в котором все хорошо не только сию минуту, но будет хорошо всегда, и легкого дыхания лежащей рядом женщины, и уверенности, что все это никуда и никогда не денется.

Черт побери, почему его опять сносит в какие-то высокие материи?! Он хотел подумать о Муркине и о прорабе, а о чем думает на самом деле?!

Она налила себе чаю в чашку так, как будто всю жизнь прожила в его квартире, и сунула замерзшие ноги в его собственные меховые тапки, привезенные в прошлом году из Австрии, так, как будто имела полное право на все это — на тапки и чашку… Как будто ее вовсе не мучает вопрос, что будет дальше. Как будто она ничуть не замечает его тягостного к себе внимания — или на самом деле не замечает?

Как будто она просто живет, а не пытается заставить его прыгать в кольцо.

Или на самом деле не пытается?

Да еще это кошачье имя — Ингеборга!

Степан передернул плечами, как будто от холода, хотя в машине стало почти жарко, огляделся по сторонам и пристроился поперек двойной разделительной полосы. Конечно, по-хорошему следовало бы доехать до светофора и развернуться, но иногда он позволял себе мелкое хулиганство, особенно если поблизости не просматривались гаишники. Заприметив разрыв в плотном машинном потоке, он нажал на газ, двигатель рыкнул, как разгневанный тигр, и через секунду Степан уже въезжал на тротуар перед собственным офисом.

Белов запирал свою машину и помахал Степану. Ему досталось место получше, хоть и ближе к проезжей части.

Нужно было приезжать раньше, а не распивать на кухне чаи с этой самой, которая с кошачьим именем и в его собственных тапках!..

— Ты чего такой злой? — спросил Белов, подойдя. — С Иваном что-нибудь?

— Ничего я не злой, — сказал Степан очень сердито, — с Иваном все в порядке. По крайней мере было, когда я уезжал.

— А почему тогда злой?

— Да не злой я! Нормальный я! Как всегда!

— А-а… — протянул Белов, — ну-ну…

— И нечего нукать! Я тебя вчера как человека просил — позвони мне вечером, или ты в Сафоново вчера не ездил?

— Ездил, хотя вчера, между прочим, воскресенье было.

— Да наплевать мне на воскресенье! Я тебе сказал, чтобы ты позвонил, а ты даже не почесался!

— Я не позвонил потому, что у меня в телефоне батарейки сдохли, — сказал Белов громче, чем следовало бы уравновешенному и хорошо воспитанному человеку. — И докладывать мне было абсолютно нечего. Все работали как обычно. Все было как обычно. А потом, уж ты меня прости, Степа, за прозу жизни, я к любовнице поехал, а не домой! А от любовницы мне звонить было неудобно!

— Ну да. Неудобно. — Степан и сам прекрасно понимал, что напал на Белова совершенно не по делу, а просто так, от недовольства собой, но как остановиться, не знал. — К любовнице тебе ехать удобно, а мне позвонить неудобно!

— Паш, не все такие смиренные монахи, как ты! Не все по выходным с детьми английский учат. У некоторых есть еще личная жизнь.

— Да пошел ты!..

Почему-то слова Белова сильно его задели.

— Да. Я отойду, пожалуй. А то еще подеремся. Кроме того, мне нужно сигарет купить.

Белов круто повернулся и пошел назад, к табачному киоску, хотя до магазина было ближе и выбор там был лучше. Почему-то этот киоск они всем офисом дружно не любили и почти никогда в нем ничего не покупали. Степан, вместо того чтобы пойти наконец на работу, остался стоять на тротуаре. Ему казалось, что он высказал заму еще не все претензии.

Белов был в двух шагах от киоска, когда невесть откуда на тротуар выскочила грязная зеленая машина и понеслась прямо на него. Немногочисленные прохожие шарахнулись в разные стороны, как перепуганные гуси на сельской дороге.

У Степана отчетливо и тоненько зазвенело в ушах.

Он нелепо взмахнул руками и, кажется, даже побежал, чтобы остановить эту взбесившуюся машину, но оказалось, что так и не двинулся с места. Он очень ясно понимал, что машина летит прямо в беззащитную беловскую спину и что через секунду она его убьет.

— Эдик!! — заорал он, и Белов оглянулся Степан еще успел заметить, какое изумленное у него стало лицо. Он прыгнул в сторону, но тонна обезумевшего железа настигла его.

Степан услышал короткий удар, глухой стук, как будто на тротуар упал мешок с мукой, — и все.

Больше он ничего не слышал.

— Что? — растерянно переспросила Ингеборга. — Что вы говорите?

— Я говорю, что моего зама сегодня у меня на глазах сбила машина, — повторил Степан, морщась, — поэтому я и опоздал. Как Иван?

Ингеборга помолчала, как будто не сразу поняла, о чем он спрашивает.

— А… У нас все в порядке. Он сегодня поздно встал и весь день вел себя не слишком хорошо. Простите, пожалуйста, я не совсем поняла, что такое с вашим замом.

— Все вы поняли, — проговорил Степан устало.

Ему казалось, что к лицу у него прилипла тонкая целлофановая пленка, сквозь которую невозможно дышать и почти невозможно видеть. И все время хотелось ее содрать. Он то и дело тер лоб и щеки, но содрать проклятую пленку никак не удавалось.

— Но… он хотя бы… жив? — осторожно спросила Ингеборга, во все глаза глядя, как Степан снимает ботинки. Зачем-то он сел на пол, прямо под дверь, и вяло поддавал одной ногой другую в надежде, что ботинок снимется сам.

— Он в больнице.

Ингеборга перевела взгляд на его лицо, и он добавил, сердито пытаясь содрать проклятую пленку:

— Жив, жив. Если бы был… не жив, был бы в морге, а не в больнице!

— А что за машина его сбила?

— Откуда я знаю! — сказал он с досадой. — Обыкновенная машина. Зеленая.

— Она его случайно сбила?

— Она его сбила уж точно не случайно! Его тоже должны были убить, но почему-то не убили. Хотел бы я знать, кого должны убить следующим…

Ингеборга смотрела на него с ужасом.

Он все пытался содрать с ноги ботинок, а потом, очевидно, поняв бесплодность своих попыток, тяжело поднялся и зашаркал по коридору.

Он зашел в комнату к Ивану и немного постоял рядом с ним. Иван сопел ровно и успокоительно — от души. Было время, когда даже во сне он дышал длинно и тяжело, с протяжными нервными всхлипами.

Все прошло. В Ивановой жизни все теперь хорошо. Насколько это возможно.

Степан осторожно потрогал золотистый затылок и повыше натянул толстое клетчатое одеяло — в комнате в связи с наступившими майскими морозами было прохладно.

Странное дело. Под одеялом оказался медведь, тот самый, которого он купил после того, как идиотка Клара выбросила Леночкиного. Иван нового медведя не признавал, и медведь коротал свой век на книжной полке. Степан оглянулся и посмотрел. На книжной полке медведя не было.

Худая рука с острым шишковатым локтем прижимала медведя к ровно дышащему боку, к синей байковой пижаме, надетой по случаю холодов.

Степан еще раз оглянулся на книжную полку. Это был действительно тот самый медведь.

Наверное, все дело было в том, что он так сильно устал. А может, в том, что сегодня на людной улице он своими глазами видел, как тонна металла пыталась погубить близкого человека и почти погубила его, а он, Павел Степанов, даже не мог двинуться с места, чтобы помочь, предупредить, спасти…

А может, дело было в чем-то еще, чего Павел Степанов пока не понимал. Отказывался понимать.

Он выскочил из комнаты Ивана, как будто обнаружил, что ошибся дверью и попал в чью-то чужую комнату.

— Что с вами? — спросила Ингеборга, мимо которой он промчался на всех парах, отчаянно топая уличными ботинками.

— Уезжайте! — приказал он сквозь зубы, но даже не притормозил. — Уезжайте сейчас же!

После чего заперся в ванной.

Вода успокоительно и мощно запела в новеньких трубах.

Из блестящего крана она широким веером летела в белоснежную ванну с такой силой, что казалось, кипит.

Сгорбившись, Степан сидел на краю и тер, тер лицо. Он был уверен, что если перестанет тереть, то обязательно заплачет, и это будет означать конец всей его жизни. Последний раз Павлик Степанов плакал в детском саду, когда воспитательница прогнала его с деревянной, ярко раскрашенной лошадки.

Это была не лошадка, а мечта. Ничего ему так не хотелось, как посидеть на этой лошадке. Но детсадовскими правилами это было почему-то запрещено.

— Лошадка, — проговорил он с усилием и перестал скрести лицо.

Воды в ванне было уже много. Он подставил руку — горячая. Ему хотелось, чтобы вокруг него было очень много горячей воды.

Белов в больнице, и его жизни, как сказали врачи, а потом еще менты, ничто не угрожает. Зеленая машина — ясное дело! — не найдена.

«У кого из ваших сотрудников есть зеленые „Жигули“ пятой модели?»

«Понятия не имею. Я знаю, какие машины у моих замов. Знаю, какая машина была у Петровича и какая у Саши Волошиной. Ни одна из них не похожа на „Жигули“ пятой модели».

«Кажется, это не первое чрезвычайное Происшествие в вашей конторе?»

«Не первое. В середине апреля у нас погиб рабочий, а несколько дней назад мы похоронили нашего прораба».

«Надо же, сколько интересных совпадений! А говорят еще, что вы ведете в Сафоново какую-то почти нелегальную стройку, что вы там храм снесли, а на его месте то ли магазин сооружаете, то ли автобусную остановку, то ли сортир».

Степан подставил лицо под жесткие струи воды, которые больно хлестали и сверкали, как алюминиевая проволока, зато, кажется, сдирали проклятую пленку.

Кому мог мешать его зам? За что его пытались убить? Не было ли у него связей в криминальном мире? Не проигрывал ли он много в казино? А наркотики? А проститутки? Какие именно — девочки или мальчики? Сколько у него детей и есть ли внебрачные? Почему вы встретились на тротуаре около конторы? Вы всегда так встречаетесь или только сегодня?

Степан долго и тяжеловесно соображал, в чем именно его подозревают и почему он должен отвечать на какие-то совершенно идиотские, беспардонные вопросы, да еще отвечать так, как будто он оправдывается и никак не может оправдаться.

Нет, он не знает, где именно его второй зам. У них не принято весь рабочий день сидеть в офисе. У них несколько объектов по всей Москве, и они должны контролировать все. Чернов может быть где угодно — в Сафоново, на Профсоюзной, на складе в Балашихе. Это очень просто проверить, нужно только позвонить.

«Не нужно никуда звонить, если нам понадобится, мы все уточним сами. Сколько всего сотрудников у вас работает?»

«Я никогда не считал. Я точно знаю, сколько сотрудников у меня в офисе, а сколько еще на объектах вместе с рабочими… Это лучше уточнить у прораба».

«Ваш прораб, кажется, недавно скончался?»

И так без конца. И все снова. И потом сначала. И еще раз. И два. И три.

Очень решительно Степан завернул горячую воду и до упора отвернул холодную. Сразу стало нечем дышать, и показалось, что через минуту разорвется сердце.

Нужно терпеть. Нужно дышать. Ничего другого не остается.

Он вылез из ванны, радуясь, что зеркало запотело так, что рассмотреть в него ничего невозможно. В данную секунду он отчаянно не желал себя рассматривать.

Офисная одежда кучей лежала на полу, поверх ботинок.

Степан посмотрел на кучу с отвращением. Он не станет к ней даже прикасаться. Ничего такого. Она полежит до завтра на полу, а завтра явится Клара Ильинична… нет, не Клара, а кто там теперь у него работает, и соберет всю кучу.

Сопя, он кое-как обернул себя полотенцем и открыл дверь.

В коридор сразу повалил пар, и, пошарив рукой, Степан включил вытяжку, которая бодро и негромко загудела.

Нужно одеться. В одном полотенце холодно. Степан вышел из ванной и нос к носу столкнулся с учительницей своего сына, Ингой Арнольдовной.

— Я хотела звонить в МЧС и вызывать спасателей, — сказала учительница хладнокровно, — что вы там делали столько времени, в этой вашей ванной?

Он отлично знал, как выглядит со стороны — мокрые прилизанные волосы, красная рожа, медвежья туша, кое-где прикрытая веселым розовым полотенчиком.

Она давно должна была уехать, мать ее!..

Он прохрюкал нечто неопределенное, то ли извинение, то ли проклятие, прошагал мимо — на стенах задрожали картины — и с силой захлопнул за собой дверь в свою комнату.

Нет, это просто невозможно! Что она себе позволяет, эта чужая женщина, поселившаяся в его доме?! Он сразу, с порога, отпустил ее домой, почему, черт ее возьми, она не уезжает?! Что она делала под дверью ванной? Подслушивала? Вынюхивала? Что ей может быть от него нужно?

Он вытащил из гардероба любимые старые-престарые слаксы, в незапамятные времена купленные в Лондоне в магазине «Маркс энд Спенсер», и тоненький свитерок того же происхождения, вытянувшийся от многочисленных стирок настолько, что приходилось засучивать рукава.

И свитерок, и слаксы были проверенными средствами утешения, и Степану немного полегчало, как только он почувствовал кожей знакомую мягкость старой ношеной ткани.

Теперь он был вполне готов. Мужчина, облаченный в свитер и слаксы, сильно отличается от мужчины, обмотанного поперек живота розовым полотенчиком.

Сейчас он выставит нахальную прибалтийскую крысу из своего дома. В два счета.

Он будет строг, холоден и сдержан. Он не позволит себе ни одного лишнего слова. Он даже глаз на нее не поднимет, не то что не повысит голос.

Картина собственного величия, нарисованная воображением, была так заманчива, что он вступил в гостиную-кухню, где шумел чайник и шипела сковородка, величественно и тихо, как и подобает истинному хозяину дома.

— Садитесь, — сказала Ингеборга не оборачиваясь. — Все давно готово.

Степан медленно и утомленно поднял глаза, только что постно опущенные в соответствии с выбранным образом.

Сзади, над ремнем джинсов, у нее порхал пышный бант, на который были завязаны ленточки фартука. В правой руке она держала серебряную лопаточку, а в левой — толстую прихватку, вышитую мещанскими розочками. Однажды в припадке хозяйственной деятельности Степан зачем-то купил эти прихватки в каком-то немецком магазине.

И пахло так вкусно, что в желудке моментально ожил небольшой огнедышащий дракон. Ожил, дыхнул жгучим паром и потребовал немедленной кормежки.

А может, не будет ничего плохого, если он просто поест?

Он только поест и даже не будет на нее смотреть. Он сейчас сядет, потянет к себе тарелку с ломтем горячего мяса и съест его весь до крошечки, и тарелку вычистит хлебом, и хлеб тоже съест, а потом съест помидоры, разложенные красиво, как в ресторане. Кажется, однажды он уже стоял в таком же голодном истерическом припадке над накрытым ею столом, и от запаха ее стряпни у него мутилось в голове.

Если он разрешит себе поесть, будет это малодушием или нет? Или все-таки нужно выгнать ее прямо сейчас?

Он не может выгнать ее прямо сейчас, и это, конечно же, малодушие и слюнтяйство.

— Садитесь! — повторила Ингеборга настойчиво, повернулась и быстрым критическим взглядом осмотрела стол. — Моя бабушка всегда говорила, что нет ничего на свете хуже, чем голод, особенно давний. Она считала, что стоит поесть, и жизнь сразу станет легче.

Павел Степанов неловко приткнул себя за стол.

Все чувства, включая осторожность, недавний страх, раздражение, недовольство собой, необходимость куда-то бежать и что-то предпринимать там, куда удастся добежать, сдались практически без боя. Тарелка с куском дымящегося мяса оказалась намного сильнее всех остальных высоких материй.

Он быстро и жадно съел все, что было, и посмотрел на Ингеборгу вопросительно. Она тут же положила ему еще кусок. И сразу же налила чаю в огромную глиняную кружку и сдернула салфетку с большого блюда. На большом блюде оказалось чуть-чуть подгоревшее снизу песочное печенье. Как в детстве.

И ему было решительно все равно, прыгает он в кольцо или нет.

Ингеборга пила чай, сидя напротив него. Пила сдержанно и красиво, как обычно, и Степан, проглотив вторую порцию корма, неожиданно обозлился на то, что она все делает так сдержанно и красиво.

— Вы вполне могли бы и не утруждаться. Я же сразу сказал, что вы можете уехать.

Она посмотрела на него с другой стороны стола и, кажется, даже усмехнулась.

— Если вы хотите поразить меня своей вежливостью, можете не стараться. Я все и так знаю. Лучше расскажите мне, что такое опять произошло у вас на работе.

— У нас на работе уже довольно давно происходит одно и то же явление. Называется задница, — пробормотал Степан и откусил печенье. Оно было сухим и легким, очень вкусным.

Крошки посыпались на свитер, и он решительно стряхнул их пятерней.

— Задница — это когда вы приехали на работу и поняли, что забыли дома ключи от кабинета, — неожиданно сказала Ингеборга. — А то, что происходит у вас, называется как-то по-другому.

— Это точно. — Степана удивила ее проницательность. — Только я пока не знаю, как это называется.

— Вы всерьез думаете, что будут еще какие-то… жертвы?

— Я не знаю, что именно я должен думать. Один из моих рабочих умер явно не своей смертью. Я так до конца и не уверен, своей ли смертью умер Петрович. А сегодня моего зама у меня на глазах чуть не переехала машина. Второй зам от большой любви забрался в сейф и вытащил оттуда вещественное доказательство, потому что был уверен, что оно повредит его возлюбленной. Сама возлюбленная неожиданно сообщила нам, что много лет назад отравила своего мужа, и тот самый рабочий, который умер первым, ее шантажировал. Она приготовилась заплатить ему, поехала ночью в Сафоново, но с ним не разговаривала и не виделась, потому что кто-то столкнул его в котлован. Зато она видела мою машину, которая из Сафонова в ту же ночь уезжала. Перепутать она никак не могла и клянется, что это была именно моя машина. Что вы так смотрите? — вдруг спросил он грубо. — Закройте рот!

Ингеборга послушно закрыла рот.

— Да, и еще! — продолжил Степан с непонятным злорадством. — Прораб все порывался что-то мне рассказать, а я так и не стал слушать, потому что именно в тот момент понял, что тетрадь из сейфа упер Чернов. И я теперь думаю, имеет это значение или не имеет.

Ингеборга отпила из кружки и сказала решительно:

— Рам нужно обратиться в милицию.

— Я обращался! Мои проблемы так же нужны милиции, как мне проблемы освоения космоса. Кроме того, я не желаю втягивать в свои личные дела еще и милицию!

— Это никак не ваши личные дела! Сколько людей вокруг вас подвергается опасности, а вы даже не хотите выяснить, из-за чего! С чего вы взяли, что сможете разобраться в этом сами? А если завтра в вас начнут стрелять, что вы будете делать?

— Отползать в кусты, — буркнул Степан, — больше мне ничего не остается. Спасибо за ужин, очень вкусно.

Но Ингеборгу трудно было сбить с толку.

— Павел Андреевич! Все-таки вы должны обратиться в милицию и рассказать там все, что знаете! У вас же ребенок Что за ерунда, честное слово, что за игры в сыщиков и воров А Иван? Что, если это… как это говорят сейчас… наезды ваших конкурентов?!

— В том смысле, что я паду смертью храбрых?

Она выпрямила спину, посмотрела ему в глаза — негодование расходилось волнами и грозило вот-вот затопить его стул.

— Я знаю, что вы странный и тяжелый человек, Павел Андреевич! Но у вас есть мозги и вы любите своего сына. Ну сделайте что-нибудь, пока ситуация окончательно не вышла из-под вашего контроля!

— Вся беда в том, что она никогда и не была под моим контролем. — Ему польстило то, что она сказала про мозги и про сына. Он пересел на диван и закинул голову на мягкую плюшевую спинку. Сразу же захотелось спать. — Я знаю, что должен во всем разобраться, но сам. Сам, без посторонних, понимаете?

— Но вы же не разбираетесь!

— Откуда вы знаете? — спросил он миролюбиво. Ему было тепло и очень хотелось спать. — Может, я только и делаю, что разбираюсь?

— Господи, — вдруг сказала она с тоской, — что же я-то делаю? Зачем я лезу в ваши дела? Какого черта я полночи проторчала на вашей кухне?! Как я теперь попаду домой?!

— Останетесь здесь, — предложил Степан, — ляжете в гостевой спальне. Приставать к вам я не собираюсь.

— Еще не хватало, чтобы вы ко мне приставали! — не слишком искренне возмутилась Ингеборга. — Кстати, мы забрали из ремонта ваш телефон. Его починили и даже вернули кассету, которая застряла в автоответчике. Вы мне должны четыреста восемьдесят три рубля. Счет на стойке, под пепельницей.

— Кассету? — переспросил Степан и поднял голову с успокоительной плюшевой спинки. — Какую кассету?

— Я же вам говорю — которая в нем застряла, когда его уронил Иван. Вы что? Не слышите?

Кассета в автоответчике?!

Господи, почему он сразу не догадался?!

— Где она?!

— Кто «она»?

— Ну, кассета эта вместе с телефоном?

— На столе в вашем кабинете. Я не знала, как его включить, и просто поставила на стол. А что случилось?

Ничего еще не случилось. Почему он сразу не подумал про автоответчик?!

Он стремительно вошел в кабинет и сразу же полез под стол, где были телефонная и электрическая розетки.

— Дайте мне провод, — приказал он в сторону двери, уверенный, что Ингеборга притащилась за ним. Тонкая белая рука с зажатым телефонным шнуром, протянувшаяся откуда-то сверху, чуть не ткнула его в лицо, и он улыбнулся.

Она действительно притащилась за ним!

Он вылез из-под стола и размотал провода с обновленного телефонного тела.

— А кассета где? Внутри?

Ингеборга пожала плечами:

— Наверное. Мы с Иваном ее не доставали.

Кассета оказалась на месте, и Степан нажал перемотку.

Только бы в мастерской от излишнего усердия ее не затерли!

Степан нажал пуск, кассета закрутилась с тихим приятным шуршанием.

— Что вы хотите услышать? — из-за его спины спросила Ингеборга с любопытством. Он шикнул на нее, и она притихла.

Запищал сигнал, и автоответчик сказал отдаленным голосом Белова:

«Степ, я только освободился. Я не знаю, как тебе, а мне все понравилось из того, что сделали в „Линии график“. Они молодцы, хоть и дорогие, черти! Я не знаю, то ли мне домой ехать, то ли в офисе тебя ждать. Ты сам-то где?»

— Это кто? — спросила рядом Ингеборга. Глаза у нее блестели от возбуждения и любопытства.

— Это мой зам, — ответил Степан с нетерпеливой досадой, — тот, которого сегодня машина сбила. Все правильно, это как раз тот день, когда Петрович мне что-то сказать хотел. А через день он умер…

«Степ, это Дима Яковлев. Перезвони мне, когда сможешь. У тебя что-то с мобильным, я целый день не могу дозвониться».

«Павел Андреевич, это Егорова Люба, из мэрии. Евгений Алексеевич сегодня все бумаги подписал. Приезжайте или присылайте кого-нибудь. Кстати, я хотела спросить, вы ребенка на лето за границу не отправляете? А то нам посоветовали одну фирму, вроде при правительстве, а я сомневаюсь, стоит с ними связываться или не стоит».

«Иван, это Илья. То есть Соколов Илья. Ты сказал, что позвонишь, когда узнаешь, разрешат тебе на день рождения ехать или не разрешат. Тебе разрешили?»

Снова писк, молчание, глубокое, как мельничный омут.

Трубку положили.

«Андреич, это я… Фирсов Валентин Петрович тебя беспокоит, прости, что так поздно, ты небось спишь давно…»

Степан весь подобрался и сунул ухо чуть не в самый телефон.

Все-таки прав он был, когда решил, что Петрович мог звонить ему в тот вечер!

Петрович звонил. Он хотел с ним поговорить, а Степан не стал его слушать, и он позвонил.

Господи, что может быть проще!..

«Андреич, я тебе хотел сказать, что Муркин наш не просто так помер. Он думал, что хитрее всех, а кто-то и похитрей нашелся Не знаю, чего там у тебя украли сегодня, только странные дела у нас в конторе творятся. Ты поговорил бы с Александрой, Андреич! Я так думаю, что Муркин с ней тоже общие дела имел. Боюсь, как бы чего серьезного не стряслось. Да еще активист этот, который у нас на объекте базары разводит. Я раньше думал, что он совсем с другой стороны, а он, оказывается, тоже с этой… В общем, ты поговори с Александрой, Павел Андреич, и я тебе расскажу, что знаю… Ну, до завтра тогда. Прости, что так поздно…»

— О чем он говорит? — спросила Ингеборга громким шепотом. Общая таинственность ситуации сильно на нее подействовала. Все было как в детективном романе, особенно позабытая, а потом внезапно обнаруженная, и, конечно же, в самый подходящий момент, кассета из автоответчика! — Вы догадались, о чем именно он говорит, Павел Андреевич?

Нет, не знал Павел Андреевич, о чем говорит бедолага Петрович. Даже предположить не мог.

Что знал Петрович о прошлом Саши Волошиной? Откуда? От кого? И насколько много он знал? И что именно? То же самое, что Саша сама рассказала им, или что-то совсем другое, о чем она и не подумала рассказывать? Почему он так настойчиво советовал Степану с ней поговорить? Почему он решил, что разговор может что-то прояснить или изменить?

Так же, как и сам Степан, Петрович безоговорочно верил в ее невиновность?

Ошибался?

Или нет?

— А кто эта Александра, о которой все время говорит ваш… Петрович? — Ингеборге надоело, что он не обращает на нее никакого внимания, как будто она часть кабинетного интерьера. В конце концов, именно она напомнила ему о кассете в автоответчике!

— Я рассказывал вам о ней, — ответил Степан задумчиво, — наш офис-менеджер. В нее влюблен мой зам. Она отравила своего мужа.

— Господи Иисусе, — пробормотала Ингеборга, — когда вы говорите, Павел Андреевич, такое впечатление, что вы бредите…

— Что? — переспросил Степан, но она не ответила, и он поставил запись сначала.

«Андреич, я тебе хотел сказать, что Муркин наш не просто так помер. Он думал, что хитрее всех, а кто-то и похитрей нашелся…Странные дела у нас в конторе творятся. Ты поговорил бы с Александрой, Андреич! Я так думаю, что Муркин с ней тоже общие дела имел… Да еще активист этот, который у нас на объекте базары разводит. Я раньше думал, что он совсем с другой стороны, а он, оказывается, тоже с этой…»

Активист — это, надо полагать, Леонид Гаврилин, народный трибун из села Сафонова. Борец за чистоту жанра. Истинно верующий. Переселенец из Узбекистана. Бывший князь, ныне трудящийся молочной фермы.

Этот еще откуда? Он-то при чем?!

Степан для верности обхватил двумя руками плохо и медленно соображающую голову и стал слушать сначала.

Было что-то еще в сбивчивой и непонятной речи Петровича, чего он так и не уловил, но почему-то был уверен, что это очень важно.

«…Муркин наш не просто так помер… Ты поговорил бы с Александрой, Андреич! Я так думаю, что Муркин с ней тоже общие дела имел… Да еще активист этот… Я раньше думал, что он совсем с другой стороны, а он, оказывается, тоже с этой…»

Степан дослушал до конца и поставил пленку сначала.

Потом еще раз.

Итак, Муркин, Саша и неизвестно откуда взявшийся активист Гаврилин.

О чем же он говорит, старый путаник Петрович?! О чем он собирался рассказать Степану? Что именно он знал?

— С вашего разрешения, Павел Андреевич, — сказала Ингеборга после того, как он прослушал запись в четвертый раз, — я пойду спать. Я что-то сильно устала сегодня.

— Что? — переспросил Павел Андреевич. — А… да-да, конечно.

Как будто она была его секретаршей, которая отпрашивалась домой! Он даже не оглянулся на нее, но она на секунду задержалась в дверях кабинета.

— А почему он говорит «тоже», Павел Андреевич?

— Что? — снова переспросил Степан и наконец оглянулся.

— Ну, он, ваш Петрович, говорит: «Я думаю, что Муркин с ней тоже общие дела имел…» А с кем он еще имел общие дела, этот Муркин? Вы знаете?

— Тоже, — пробормотал пораженный Степан, — тоже…

Муркин имел общие дела с ней тоже… Значит, был кто-то еще, с кем он имел общие дела. Кто-то еще, кроме Саши, и Петрович об этом знал. Твою мать!..

Степан поднялся с кресла, дошел до Ингеборги, поцеловал ее в губы, вышел из кабинета и захлопнул за собой дверь.

Ингеборга только растерянно моргала.

Итак, все вернулось к тому, с чего начиналось.

В истории мог быть замешан кто угодно: Саша, рассказавшая или только половину правды, или вообще не правду, Чернов, который готов за нее в огонь и в воду, карьерист Белов со своими космическими амбициями, активист Гаврилин, которого труднее всех приспособить к этой истории, собственная Степанова машина, мигнувшая Саше одним тормозным фонарем, и мало ли кто еще, до сих пор Степану неизвестный.

Сюда же следует приложить зеленую «пятерку», чуть не угробившую Белова до смерти, лекарство, которое никак не мог найти Петрович, его звонок Степану, покойного Сашиного мужа… и что еще? Или кого?

Было еще только около десяти утра, а голова болела так, как будто накануне он запивал водкой портвейн. Или как там у классика? Водку портвейном?

В больницу к Белову его с утра не пустили, велели дожидаться прихода врача. Врача Степан дожидаться не стал, решил, что заедет попозже, и на всех парах помчался в офис.

Там еще никого не было, кроме бледненькой и хорошенькой Саши, которая в своем кабинете разбирала бумаги. Она подняла на Степана прекрасные виноватые глаза, которые он видеть не мог, но ничего не сказала, от чего Степан немедленно почувствовал себя свиньей.

Господи, неужели и она тоже заставляет его прыгать в кольцо?!

Работа у него не пошла. С чего он взял, что вообще этим утром сможет работать?! Некоторое время он делал над собой усилия, заставляя себя вчитываться в необходимые и срочные бумаги, а потом решил, что лучше он просто подумает.

Просто посидит и подумает.

Заглянула Саша, увидела, что он сидит один, закинув за голову руки, а на столе перед ним лежит снятая с телефона трубка, осторожно прикрыла за собой дверь и через пять минут проворно внесла поднос с кофе.

Как раньше.

Степан сказал спасибо и проводил ее глазами.

Может или не может оказаться убийцей женщина, которая так уютно и привычно приносит огненный кофе в знакомом кофейнике и гору аппетитных золотистых маленьких пирожков и даже салфетки, уголком торчащие из толстого стакана?..

Он ведь уже поверил, что она ни при чем. Нет, он совершенно точно знал, что она ни при чем, а потом Ингеборга принесла из ремонта этот чертов автоответчик, который только все запутал!

А лучший друг? Он тоже может оказаться убийцей? Ведь про него Степан тоже совершенно точно знал, что он ни при чем, пока не услышал в телефоне голос Петровича.

Петровича, которого уже несколько дней нет на свете!..

От всей этой чертовщины, а также от продолжающихся майских морозов и вчерашнего никому не нужного поцелуя с Ингеборгой голова у Степана не просто болела, а как будто разваливалась на куски.

Кто был в котловане вместе с Сашей Волошиной в ту ночь, когда убили Муркина? И был ли кто-нибудь? Чью машину она видела уезжающей из Сафонова, и видела ли? Что еще мог предпринять решительный Чернов, кроме нелепой кражи тетради из Степанова сейфа? Кого имел в виду Петрович, когда говорил «тоже»?

«Муркин с ней тоже общие дела имел…»

За толстой ореховой дверью кабинета послышались громкие голоса, приблизились, зазвучали под самой дверью, а потом она распахнулась, и в кабинет влетел Чернов, очень сердитый и очень похожий на агента Малдера из сериала «Секретные материалы».

— …сто раз предупреждал, что я разговаривать не буду! Если вам так хочется, можете разговаривать с ней сами, а я не буду, вам ясно?!

Он швырнул в сторону своего стола объемистый фирменный рюкзак и, дернув дверь, прикрыл ее перед самым носом секретарши.

— Идиотка проклятая, — пробормотал он, трясясь от негодования, — сто раз сказал, с женой разговаривать не буду. Нет, все равно она лезет: «Может быть, соединить, Вадим Алексеевич?» — проблеял он дурацким голосом, думая, что представляет секретаршу. — Сама бы и говорила, если ей невтерпеж соединяться!..

— Ты чего, всерьез разводиться надумал, Черный? — спросил Степан с веселым интересом. — После стольких-то лет?

Чернов посмотрел на него, ничего не сказал, налил себе кофе в Степанову кружку и жадно выпил.

— Сашка здесь, что ли? Я смотрю, ты кофеек попиваешь!

— Здесь. Я вчера из ремонта автоответчик получил, — начал Степан без предисловий, — его Иван несколько дней назад об пол грохнул.

— Ну?

— Ну а там сообщение от Петровича. Хочешь послушать? Я кассету с собой принес.

Чернов замер, так и не дожевав кусок пирога, который только что засунул в рот.

— Дал бы проглотить сначала, — пробормотал он невнятно, — какое такое сообщение?

— Такое. Будешь слушать?

Чернов кивнул, и они вдвоем прослушали сообщение, которое Степан за ночь выучил наизусть, как хороший студент шпаргалку.

— Ну и что? — спросил Чернов, когда сообщение кончилось. — Ну и о чем тут речь? О том, что он тоже был в курсе Сашкиных дел?

— Прости, Черный, — сказал Степан не слишком искренне, — я не подумал, что ты все это воспримешь как личное оскорбление.

— Да ни при чем здесь оскорбление! — возразил Чернов с досадой. — Я не понимаю, ты что, думаешь, что Сашка могла… пришить этого ублюдочного шантажиста? Ты же вроде ей поверил, когда она рассказала, что в ту ночь в котловане делала?

— Поверил, — согласился Степан, — только теперь не понимаю, что я должен делать. Вправду, что ли, в милицию звонить?

— Кстати, — спохватился Чернов, — Белов звонил пять минут назад. Я от злости на эту дуру в приемной все позабыл. Его отпускают домой. Говорят, что лежать никакого смысла нет.

— Прямо сейчас отпускают? — переспросил Степан изумленно.

— Да уж, наверное, отпустили. Слушай, Степ, надо водителя отправить его встретить. Как он из Склифа до дому доедет с сотрясением мозга?

Степан внимательно посмотрел на своего зама, проявляющего такую активность.

От Белова теперь не было никакого толку. Белов был в больнице, беспомощный и требующий заботы. Чернов был на работе, готовый активно эту заботу проявлять.

Конкуренция между замами была всем в офисе хорошо известна.

— Как же его отпускают? — спросил Степан скорее у себя, чем у Чернова. — А менты? Они за ним присмотреть не желают? А что, если он выйдет на крылечко этого самого Склифа и ему на голову кирпич упадет? Зеленую машину так никто и не нашел!..

Чернов посмотрел на Степана и неохотно пожал плечами.

— Что? — переспросил Степан раздраженно. — Тебя этот вопрос совсем не волнует? Кто-то ведь сбил его среди бела дня на людной улице! А теперь все делают вид, что он просто шел, поскользнулся, упал, очнулся — гипс!..

Чернов кинул в рот сигарету, прикурил и затянулся, сквозь тонкий сухой дым рассматривая брошенный на полу рюкзак.

— Паш, — начал он, и Степан понял, что ничего хорошего не последует. Черный называл Степана Пашей только в редких и, как правило, неприятных случаях, — ты об Эдюне особенно не убивайся. То есть, конечно, убиваться ты по нему вполне можешь, но особенно не старайся. У него даже кости не сломаны. Три синяка и сотрясение мозга, которое то ли есть, то ли нет, так до конца и непонятно, потому как снаружи не видно.

— Ну и что?

— А ничего. Нет менее надежного способа убийства, чем ДТП. Это я тебе точно говорю как лицо, которое много лет только и делало, что воевало. Машиной можно сильно ударить, травмировать, напугать. Но нет никаких гарантий, что с первого попадания клиент откинет копыта. Вероятность почти ноль. Если, конечно, жертва не в параличе, а машина — не бульдозер…

— Ну и что? — повторил Степан, злясь с каждой секундой все сильнее. — Что ты хочешь сказать, Черный? Что Эдик сам на себя машину наслал? Для отвода глаз?

— Ничего я не хочу сказать. Все, что хотел, я уже сказал. А ты можешь возле него хоть круглосуточное дежурство организовать, если тебе так спокойнее!

В этом и было все дело. Степан понятия не имел о том, как ему будет спокойнее. Он вообще не знал, как разобраться в этой чертовщине, и чем дальше, тем глубже он увязал.

— А этот хрен Гаврилин при чем? Ты слышал, что говорил Петрович? Ну, вроде он думал, что Гаврилин с другой стороны, а он оказался как раз с этой… А, Черный? Если ты такой великий аналитик, скажи, при чем здесь Гаврилин?

— Откуда я знаю!..

— И я не знаю, а нам хорошо бы это выяснить. И что это за общие дела, которые были с Сашкой «тоже»!

— Если ты хочешь под Сашку копать, я тебе не союзник, Паша! Я тебе не помогать, я тебе мешать стану. Изо всех сил стану мешать, а сил у меня — тьма. Мало не покажется.

Степан выдрался из кресла, пнул его к стене — оно ударилось с мягким кожаным звуком, — в один шаг вплотную приблизился к Чернову, сгреб его за воротник свитера и потащил вверх.

— Ты полегче, полегче, Паша, — пробормотал Чернов у самого его лица, но Степан плохо себя контролировал.

— А если все это — она? — просипел Степан. — Ну, все, от начала до конца, она одна, а? Что ты тогда будешь делать, твою мать?! Увезешь ее на Сахалин и спрячешь в уссурийской тайге? На всю оставшуюся жизнь?! Ромео гребаный, твою мать!..

— Это не она, Паша, — сказал Чернов твердо и осторожно отцепил Степанову лапу от своего свитера, — я точно знаю, что это не она. Я… После того, как она все рассказала, я расслабился что-то, но я докажу кому угодно, что это не она. Я займусь этим, Паша. Сегодня же.

— Тогда кто же? — спросил Степан мрачно и сел на стол рядом с Черновым, вытащил у него из пачки сигарету. Он уже забыл, что несколько секунд назад отчаянно хотел его убить. — Белов? Или ты? Или я?

Чернов сбоку взглянул на него и сухо усмехнулся.

— Ну ты просто лейтенант Коломбо, Паша. На этом месте я должен был оскорбиться и закричать, что это кто угодно, только не я?

— Пошел к черту, — сказал Степан вяло. Он и в самом деле ожидал чего-то подобного, но ему стыдно было в этом признаться даже перед самим собой.

Зазвонил телефон, и, сидя плечом к плечу на столе, они оба вздрогнули, как парочка мелких хулиганов, застигнутая врасплох внезапным приходом с работы родителей.

«Я стал бояться телефона, — неожиданно подумал Степан, — так же, как и мой сын, я теперь боюсь телефона…»

— Да! — отрывисто сказал Чернов, нажав кнопку громкой связи.

— Вадим Алексеевич, это из милиции звонят. Просят Павла Андреевича…

Степан со всем проворством, на которое он только был способен, обежал стул и сорвал трубку:

— Слушаю. Степанов Павел Андреевич.

— Здравствуйте, Павел Андреевич, драгоценный наш, — сказала трубка задушевно, — Никоненко Игорь Владимирович, ваш старый знакомый, вас приветствует! Или как там говорили в «Семнадцати мгновениях…»? «Здесь Штирлиц»?

Павел Андреевич, несколько отвыкший от манеры капитана Никоненко вести беседу, в первую секунду даже растерялся.

— А-а… что-то случилось в Сафоново, Игорь Владимирович?

— В Сафоново, дорогой мой Павел Андреевич, ничего такого, о чем бы вы не знали, случиться не может. Все дела только вокруг вас и крутятся. Без вас скучно и ничего не происходит.

— Никоненко, — одними губами сказал Степан Чернову, зажав микрофон. Чернов встревоженно сунулся ближе и вопросительно посмотрел на кнопку громкой связи, но Степан покачал головой отрицательно. Совсем необязательно капитану Никоненко знать, что он разговаривает с ним не один.

— Я по поводу вашего пострадавшего, Павел Андреевич. Мне знакомые ребята из управления звонили, рассказывали, что у вас зама вроде машиной сбило…

— Ну и что? — выдавил Степан.

— Нашли, нашли эту машинку, Павел Андреевич! Я ребятам говорю, дайте я позвоню, все-таки мы с Павлом Андреевичем почти друзья!..

— Друзья, — повторил Степан тупо.

— Вы согласны? — возрадовался капитан Никоненко. — Ну, я так ребятам и сказал!.. Так что с вас причитается, Павел Андреевич, и с зама вашего тоже, хотя ему эта информация вряд ли в радость будет.

— Игорь Владимирович! — перебил Степан, не в силах сдерживаться дальше. — Я прошу вас, пожалуйста…

— Да, — согласился Никоненко, — хорошо. Вашего зама пыталась убить его собственная жена. Вы знаете его жену?

— Нину? — переспросил Степан. Ему казалось, что весь разговор происходит как будто в кино, а он, Павел Степанов, смотрит из зрительного зала. И ему не хочется смотреть, ему давно надоел убогий фильм, но встать и уйти никак нельзя. — Да, я знаю Нину. Мы все… знаем Нину хорошо.

— Ну вот. Она и пыталась прикончить вашего зама, то есть собственного мужа.

— Откуда вы знаете? — спросил Степан, понимая, что трудно придумать вопрос глупее.

— Нина?! — в полный голос оказал рядом Чернов. — Белова?!

Степан кивнул.

— Она пришла сегодня утром к ребятам и сама во всем призналась, — объяснил Никоненко с удовольствием, — зеленую «пятерку» купила два месяца назад, чтобы за ним следить. Она давно его подозревала. Ну, что изменяет, не любит и так далее. А недавно поняла, что он решил ее бросить. Она его выследила у любовницы, а потом возле вашего офиса потеряла над собой контроль, и так далее… Экие страсти вокруг вас творятся, Павел Андреевич! Только позавидовать можно. На меня вот никто из любви не покушался, к примеру. А на вас?

— Что?

— Ничего. Посоветуйте вашему заму свои амурные дела лучше от жены маскировать. И пусть наймет ей грамотного адвоката, если только, конечно, он от счастья не заплачет, что так легко от нее избавился. Мне лично ее жалко. Детективы она неплохие пишет, да и вообще… ничего. Так что пусть лучше адвоката наймет, который все дело представит, как будто она с управлением не справилась. Испортил бабе жизнь, пусть теперь хлебает… Правильно я говорю, Павел Андреевич?

— Правильно, — согласился Степан, — спасибо, что позвонили. Заехали бы как-нибудь, что ли…

— Нет, — сказал Никоненко и усмехнулся, — нет, уж лучше вы к нам!

Степан положил трубку, потер затылок, который уже окончательно развалился на куски, и удивительно было, что пальцы не чувствуют липкой и теплой крови.

— Что? — спросил Чернов. — Что, Паша?

— Твою мать… — пробормотал Степан в ответ, — твою мать…

* * *

После обеда за окнами стремительно и бесшумно сгустились сумерки и повалил самый настоящий снег.

— Может, конец света близко? — предположил Чернов, клацая зубами от холода. Нос у него был красный, а под глазами лежала глубокая нездоровая синева. День выдался тяжелый, но не поехать в Сафоново они никак не могли.

— На моей машине поедем, — распорядился Степан, — я тебя потом до офиса подкину, и ты свою заберешь.

— Теперь ехать придется три часа, — пробормотал Чернов, — одни пробки будут, раз снег пошел.

Несмотря на мрачные черновские прогнозы, до Сафонова они добрались относительно быстро.

— Значит, на обратном пути застрянем, — подытожил Чернов, никак не желая прощаться с мрачной картиной жизни, нарисованной измученным воображением, — и вообще надо было резиновые сапоги надевать. Смотри, мы здесь нигде не пролезем.

Степан молчал.

Чернов бухтел всю дорогу, не закрывая рта, и Степан отлично понимал его.

Сообщение о том, что Белова пыталась прикончить его собственная жена Нина, которую они оба давным-давно знали и в гостях у которой не раз и не два пили настоянную на клюкве водку, изготовлять которую Нина была большая мастерица, потрясло обоих до глубины души.

Степан пытался заставить себя порадоваться тому, что покушение на Белова не имеет отношения к делам, творящимся на стройке, но даже с его цинизмом порадоваться никак не удавалось. Белову, заехавшему в офис по дороге из больницы, Степан старательно не смотрел в глаза. Ему, как и капитану Никоненко, было жалко Нину. С его точки зрения, ни один мужик — или баба — не стоят того, чтобы рисковать ради них благополучием или свободой.

Хотя Чернов, наверное, уверен в обратном. Вон как визжать принимается, чуть только Степан намекнет, что его драгоценная Саша может быть замешана в чем-то неприятном, а хуже того — подозрительном.

Степан не желал думать про Нину и все-таки думал. И Чернов тоже думал, потому и ворчал не останавливаясь, как истеричная собака.

— Леночка зачем-то в школу приходила, — сообщил Степан. Вместе с истеричной собакой в голову ему пришла мысль о Леночке. — Представляешь? Пришла и стала выяснять, какая у Ивана нянька, да кто с ним сейчас сидит, да сколько их вообще сменилось… Кино.

— С чего это она?

— А хрен ее знает. Я ей дозвониться третий день не могу. Мобильный не отвечает, и дома ее тоже нет. Может, в теплые страны укатила? Она это любит, по весне особенно.

— Может, и укатила, но в школу-то ее чего понесло?

— Да говорю тебе, что не знаю! Черный, закрой окно, снег прямо в морду лепит!

— Я курю.

— Ну перестань курить! Потерпи. Ехать осталось три минуты.

— Паш, ты не знаешь, какой сегодня день недели?

Степан, на секунду отвлекшись от месива из воды, снега и машин, которое еще два часа назад называлось шоссе, взглянул на Чернова с веселым интересом. И тут вдруг сообразил, что ответить на этот вопрос, пожалуй, не может.

— А черт его знает. Пятница? Или четверг?

— Вроде пятница, — сказал Чернов неуверенно, — вот, блин, живем!.. Какой день недели — не знаем!

— Да какая тебе разница? Сегодня рабочий день, и вчера был рабочий день, и завтра будет тоже рабочий день, как бы он ни назывался.

— Уйду я от тебя, Степа, — пообещал Чернов мрачно, — вступлю в партию Леонида Гаврилина. Буду у тебя под забором лозунги выкрикивать…

— Ну-ну, — согласился Степан неопределенно.

— Не «ну-ну», а завтра, если только завтра действительно суббота, я на работу не пойду. Может у меня раз в неделю быть личное время?

— Не может, если на этой неделе Петровича похоронили, Белова в Склиф сволокли, снег пошел, Никоненко неизвестно зачем позвонил и так далее. Так что будешь завтра работать, Черный!

— Никоненко позвонил, чтобы про Белова рассказать!

— А откуда Никоненко про Белова знает? Он что, баба Ванга? Какое ему, блин, может быть дело до нас и до наших проблем?! Отчет по Муркину сдал, и больше его ничего не должно касаться, а он звонит! Зачем?

— Вечно ты, Паш, какие-то идиотские выводы делаешь, непонятно из чего.

— Какие умею, такие и делаю. Вылезай, приехали.

Снег уже не лепил, а валил, как в новогоднем лесу. Развороченная бульдозерами земля побелела и спряталась, будто под одеяло. Котлован и кран было не разглядеть — только сплошная колышущаяся стена, на которую страшно было смотреть Казалось, что голова закружится, и затянет туда, внутрь, где нет ничего, даже воздуха, только бешеное снежное безумие.

— Черт побери, — пробормотал Степан и, увязая ботинками в раскисшей земле, побрел к конторе. Там было и холодно и грязно, стояли какие-то коробки, а на столе унылым звоном заходился телефон.

— Тамара, — крикнул Степан, топая грязными башмаками и стараясь стряхнуть с них комья песка и глины, — что тут такое? Мы переезжаем или нас обворовали?

— Здрасьте, Павел Андреевич, — выпалила Тамара, показываясь в дверях «кабинета», — я и не знала, что вы приедете. Как там Эдуард Константинович?

— Все в порядке. Отпустили домой. Что у нас творится? Какие-то коробки, и телефон звонит.

— Телефон я не слышала, — призналась Тамара, изо всех сил тараща глаза, — я только вошла. А коробки… это Валентина Петровича вещи. Юденич распорядился собрать все в коробки.

Почему-то от этого известия Степану стало тошно.

— Ты собрала?

— Собрала и сюда поставила. Наверное, надо жене позвонить, пусть приедет заберет…

— Не «пусть приедет заберет», а водителя отправишь! — приказал Степан злобно. — И не когда водителю или тебе удобно, а когда жена скажет. Хоть в три часа ночи. Ясно? Или приказ написать?

— Н-не надо приказа, — пробормотала испуганная Тамара и слегка попятилась. Саши Волошиной не было, а как справляться с начальничьим гневом в ее отсутствие, Тамара представления не имела. — Конечно, я позвоню и отправлю, Павел Андреевич, сегодня же позвоню.

— Дело неспешное, — сказал Степан неприятным голосом, — можно не сегодня и не завтра.

Тамара совсем перестала понимать, в чем дело, только преданно таращила глаза.

— Кофе поставь, — приказал Степан и прошагал мимо нее в «кабинет», — обогреватель включи. Вызови Юденича и Полуйчика. Трубку сними. У тебя что, столбняк? — И усмехнулся гадкой усмешкой.

Уж лучше б ругался и кричал. Тамаре такой способ гневаться был ближе и понятнее, чем двусмысленные усмешки.

Шеф сел за стол, потянул к себе какие-то бумаги, и Тамара моментально выскочила за дверь. Раз попросил кофе, значит, следовало бы сбегать к Зине за пирогами. Тамара была рада до смерти, что у нее появился предлог для того, чтобы хоть на пять минут куда-нибудь убежать.

Степан проводил ее глазами, оттолкнул бумаги, как будто они его тоже раздражали, как Тамара. Поднялся и, пятясь, перетащил коробки из «предбанника» в «кабинет». Почему-то ему было неловко от того, что вещи Петровича стоят посреди дороги, как никому не нужный старый хлам. Степан приткнул коробки к стене, распрямился и сверху посмотрел на них.

Он был совершенно уверен, что должен туда заглянуть.

Зачем? Он не собирался ничего искать, да что можно было найти в барахлишке бедолаги Петровича!.. И все-таки он открыл желтые картонные створки и заглянул внутрь.

Сверху лежала куртка, чистенькая рабфаковская куртка, в которой прораб обычно бегал по стройке. Воротник у нее все еще был оттопырен, как будто куртку только что сняли с крючка. Впрочем, наверное, так оно и было.

Степану расхотелось смотреть, что там дальше, под курткой.

Собаку бы надо пристроить. Конечно, ее скорее всего заберет жена Петровича, но если не заберет, Степан возьмет ее себе. В конце концов, у них больше не живет Клара, которая страдала аллергией абсолютно на все.

Степан рукой потрепал куртку, как будто собачий загривок. Иван будет счастлив. Он этой собакой Степану все уши прожужжал.

Под рукой что-то негромко звякнуло и покатилось, Степан посмотрел с удивлением. Ничего такого, что могло катиться или звякать, не было у него под рукой. У него под рукой была только плотная поношенная синяя ткань. Спецодежда Петровича.

Степан пощупал рукой — ничего. И еще пощупал. Снова что-то как будто рассыпалось, и Степан, сообразив наконец, откуда звук, решительно полез в карман куртки. Пальцы нащупали что-то твердое и холодное, и Степан вытащил маленький аптечный пузырек с лекарством.

«Я где-то потерял клофелин, а мне без него неуютно…»

«Где ты мог его потерять?»

«Не знаю, Андреич. Где-то потерял. Уж я смотрел, смотрел — не нашел…»

Если Петрович тогда потерял свой клофелин и никак не мог найти, то что именно держит сейчас в руках Степанов Павел Андреевич? Петрович был тогда именно в этой куртке, и дело вовсе не в том, что у Степана такая необыкновенная память на куртки, а в том, что Петрович всегда, всегда ходил именно в этой куртке. Даже в жару. А в мороз надевал сверху серую лагерную телогрейку.

Белов ему за эту телогрейку несколько раз собирался выговор объявить.

«Сейчас не тридцать пятый год и мы не Днепрогэс строим! — разорялся он. — К нам немцы приезжают, швейцарцы, заказчики каждый день бывают, а вы, Валентин Петрович, в каком-то абстрактном виде пребываете!..»

— В абстрактном, — повторил Степан и встряхнул пузырек. Негромко звякнули маленькие белые таблеточки. — Как пить дать в абстрактном!..

Ничего такого. Наверное, в конце концов Петрович нашел свой клофелин и сунул его в карман, только и всего.

«Что ты так перепугался? — это было сказано самому себе. — Еще ничего не случилось».

Тем не менее толстые пальцы держали пузырек так, как будто это был хвост оголенного провода, находящегося под напряжением.

Нужно быстро и желательно без лишнего шума установить, что именно в пузырьке — клофелин или нет. И тогда он поймет…

На крылечке вагончика послышались шаги. Степан торопливо сунул пузырек в карман, кое-как прикрыл картонные створки и отскочил от коробки.

— Степ! — позвал Чернов. — Ты где?

— Я здесь, — откликнулся Степан, лихорадочно распахивая и пододвигая к себе папку с бумагами, — где мне еще быть?

— Полуйчик с обеда на склад уехал и до сих пор не вернулся, а Юденич здесь. Сейчас явится отчет давать. Ну что за погода, а? Сдохнуть от смеха можно!

«Можно, — подумал Степан, — но не от смеха».

* * *

Он принял решение, пока дотошный и занудный Юденич бубнил что-то о том, как прошел на стройке сегодняшний день.

Степан его не слушал.

Едва тот закончил бубнить, Степан объявил всем, что сию минуту возвращается в Москву, а за всеми остальными делами присмотрит Вадим Алексеевич. Чернов к такому повороту событий был совершенно не готов — остаться среди зимы за городом, без машины и теплой куртки!

— Тебя кто-нибудь привезет, — сказал Степан изумленному Чернову, — мне правда нужно прямо сейчас уехать, Черный.

— Да ты бы мне раньше сказал, я бы на своей машине поехал! Что я тут стану делать, твою мать, в пятницу вечером? У меня за шиворот вода налилась, и все ноги мокрые!

— Посуши, — посоветовал Степан, — вон из калорифера как теплом несет! Посуши ноги, а то еще, не ровен час, простынешь, Черный!

— Пошел ты! — окончательно вызверился зам, решив, что Степан специально, из каких-то своих соображений, завез его в Сафоново и бросил.

— Я с Дмитровки водителя пришлю! — уже с крыльца крикнул Степан и мерной тяжелой рысью затрусил под снегом к своей машине.

Из машины он позвонил и долго и униженно умолял его соединить, а потом объяснял положение дел, и выслушивал ироничные замечания, и соглашался с ними, и подобострастно хихикал в нужных местах, и вообще мел хвостом изо всех сил.

Вырулив со стройки, он поехал в противоположную от Москвы сторону и некоторое время провел там, куда в конце концов приехал. От непрерывно идущего снега казалось, что уже вечер, хотя время едва-едва перевалило за три часа.

По дороге в Москву Степан позвонил на Дмитровку Саше и сказал, чтобы она придумала, как эвакуировать из Сафонова Чернова.

— Пошли Серегу, — приказал он, — или сама поезжай, только осторожно, снег и вообще черт знает что!..

— Хорошо, — согласилась безмерно удивленная Саша, — только зачем ты ею там бросил?

— Надо было, я и бросил, — буркнул Степан. — Саш, я на работу сегодня уже не вернусь, мне надо еще в пару мест съездить. Если Руднев будет разыскивать, я на мобильном. Если что стрясется, звони мне вечером домой.

— Хорошо, — сказала Саша. Весь разговор происходил как будто в старое благодатное время. «Еще до войны», как определила она про себя.

Ни по каким делам Степан не поехал, а поехал прямо домой. В направлении Москвы поток машин был относительно жидким, зато в противоположную — загородную — сторону змеилась под непрекращающимся снегом многокилометровая пробка. Снег прибивал к мокрому асфальту гарь и сизый выхлоп, отчего казалось, что ту сторону шоссе заволокло химическим дымом. Машины в этой мертвой очереди уже даже не сигналили, стояли смирно, словно коровы, идущие на бойню, и Степан, чтоб только отвлечься от них, на полную громкость включил приемник.

«А где же наши ручки? — заверещал приемник кликушескими девичьими голосочками. — Давай поднимем ручки!»

Степан громкость прибрал — невозможно было слушать про ручки, но он любил «Русское радио» и стоически вытерпел эти самые ручки до конца. Зато после «ручек» ди-джей, очевидно, изнемогший так же, как и Степан, поставил что-то про «проруху-весну», и сразу стало легче. Итак, клофелин.

Был клофелин, потом его не стало, а потом он опять появился. Только пока до конца неизвестно, клофелин ли это.

Степан был совершенно уверен, что не хочет, чтобы ему стало известно «до конца», но он должен был во всем разобраться.

В тот день, после которого Петрович с Черным так отчаянно нажрались, на стройке происходил несанкционированный митинг любителей старины и почитателей святых мест.

Чернов ночевал в Сафоново, это Степан знал точно. Вернее, о том, что он ночевал, Степану доложила верная Тамара, которая в семь часов утра обнаружила Чернова на диване в «кабинете».

В принципе ночевать он мог где угодно, а к семи подгрести в Сафоново. Зачем? Неизвестно.

Вместе со Степаном на объект заехала местная милиция, которая вроде бы наблюдала за порядком, пока жители митинговали. Потом Степан произносил свою почти революционную речь, стоя почти на броневике и придерживая за руку почти народовольца Гаврилина.

Потом приехал Эдик Белов. Как он подъехал, Степан не видел, они встретились уже в конторе.

Саши в тот день на стройке не было, выходит, подбросить прорабу отраву она не могла.

Или могла?

Петрович потерял клофелин и полдня маялся. Саша могла подбросить ему другое лекарство только накануне, в офисе.

Тогда прорабу не пришлось бы ничего искать — отрава, если только там действительно была отрава, лежала у него в кармане, как дожидающаяся своего часа осколочная граната.

Степан вспомнил большие руки с желтыми ногтями и синими, набухшими от возраста венами. Руки бестолково вынимали и пихали обратно в карманы всякую всячину — носовой платок, горсть мелочи, какие-то болтики и гаечки, маленькую отвертку с куском пробки на конце. Все, что угодно, кроме клофелина!

Господи, неужели и Петрович тоже кому-то мешал! Безответный работяга, за всю жизнь не повидавший ничего, кроме профсоюзного санатория в Кисловодске, исполнительный, трудолюбивый, добрый, спасавший собак и больше всего на свете любивший селедку с черным хлебом и луком!..

Степан зарычал сквозь зубы, и опять пришлось прибавлять громкость, чтобы только заглушить внутреннее, болезненное, что грызло и терзало его изнутри.

Ему хотелось увидеть Ивана и о чем-нибудь поговорить с Ингеборгой. О чем-нибудь простом и приятном, не требующем никаких моральных сил и напряжения.

Например, о доме в Озерах.

Интересно, если ее пригласить, может, она поедет с ними в эти самые Озера? Наверное, можно попытаться ее уговорить. Пообещать, что сам он будет спать в бане на берегу огромного черного торфяного озера, в котором теплыми вечерами тяжело, как из пушки, бухали сомы, а она с Иваном в доме на горке. Дом был большой, капитальный, справный — Степан с наслаждением планировал и строил его несколько лет подряд.

Можно соблазнить ее тем, что в двадцати километрах от деревни Литва, и они вполне могут туда съездить, если заранее позаботиться о визах и документах. Должна же ее привлекать собственная историческая родина!..

Надо сказать Ивану, чтобы начал ее уговаривать. Иван кого хочешь уговорит. Отказать ему, когда он смотрит своими глазищами так, как будто от ответа зависит вся его дальнейшая жизнь, невозможно.

Свободного места возле дома было полно — никто еще не вернулся с работы, и Степан шикарно поставил машину почти под своими собственными окнами.

В «Седьмом континенте» напротив Думы он купил каких-то соков, берлинского печенья, ветчины, паштета и огненную упитанную золотисто-коричневую курицу, которая даже сквозь толстый бумажный пакет обжигала руки и пахла на всю машину. Иван такую курицу обожал.

Придерживая пакет подбородком, Степан открыл сначала одну, а потом другую дверь своей квартиры, и навстречу ему в образовавшийся проем хлынула музыка.

Скрипки пели легко и свободно, то ли радостно, то ли печально. Звук был выпуклый и объемный, идущий, казалось, отовсюду, и голос — голос! — царил над звуком, не подавляя, а украшая его. Степану внезапно стало жалко, что музыка течет мимо него прямо на лестничную площадку, утекает из его квартиры, и он торопливо и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Пакет он сунул под зеркало и пошел в глубину квартиры, радуясь и удивляясь этой неизвестно откуда взявшейся музыке.

Ингеборга Аускайте, стоя спиной к нему, что-то делала на плите и во весь голос подпевала Хосе Карерасу, который пел «Памяти Карузо».

Степан смотрел на нее во все глаза.

Она улыбалась, закидывала голову и, взмахивала ложкой, как дирижерской палочкой, и упивалась огромным звуком, шедшим из динамиков, и сама пела, свободно и без стеснения, ничего не замечая вокруг.

Карерас допел, скрипки замерли, обвалились аплодисменты, и Ингеборга сказала в сторону музыкального центра:

— Большое спасибо, — и повернулась с пультом в руке. И увидела Степана.

— Прошу прощения, — пробормотал он, неизвестно почему очень смущенный, как будто только что подсматривал за ней в ванной, — я не хотел вас пугать, я только что вошел. Честное слово, только что…

— Вы меня совсем не испугали, — выговорила Ингеборга, едва переводя дух. Ей было очень стыдно. — Я… я готовила ужин. А… Ивана нет.

Только сейчас вспомнив, она Нажала кнопку на пульте, и диск выехал с мягким приятным звуком.

— Как… нет? — переспросил Степан, отчего-то плохо соображая. — А где же он?

— Он уехал на день рождения к Илье, это его одноклассник. Вы не волнуйтесь, я прекрасно знаю его и его родителей. Заехал его папа, забрал Ивана и повез в детский клуб на Сокол. Они там день рождения отмечают. Сказал, что к семи часам они его привезут. Вот на всякий случай оставил мобильный телефон. Хотите позвонить?

— Нет, — сказал Степан, — не хочу.

— Вы не волнуйтесь. — Она овладела собой. По крайней мере настолько, что ей удавалось говорить почти связно. Она осторожно положила ложку на блестящую поверхность стола, прошла мимо Степана и вынула из гнезда нестерпимо сверкнувший диск.

— Вы любите классическую музыку? — неизвестно зачем спросил Степан.

— Люблю, пожалуй, — согласилась Ингеборга, — но не всю. Я люблю такую классическую музыку, которую любят все плохо образованные люди. Моцарта. Вивальди. Гайдна. Вот Карераса люблю и Монтсеррат Кабалье. Знаете, она однажды пела в Париже, и родители купили мне билет. Я потом год не могла забыть про этот концерт, так это было… необыкновенно. А Стравинского я не люблю. И Шнитке не люблю. Не понимаю.

— Я свожу вас на концерт Монтсеррат Кабалье, — пообещал Степан мрачно, — осенью она приедет в Москву, и я вас свожу. Пойдете?

Ингеборга посмотрела на него и ничего не поняла. Он был какой-то странный, напряженный и как будто сердитый, но явно не на нее.

— Пойду, конечно, — согласилась она осторожно, — спасибо. Только до осени еще надо дожить…

— Это точно, — согласился Степан, — это как раз совершенно точно. Дожить бы неплохо.

— А вы почему так рано? — спохватилась Ингеборга. — У вас опять что-то случилось? Или на этот раз, наоборот, ничего не случилось?

— Я еще не знаю точно, — признался Степан, — может быть, случилось. А может быть, и не случилось. Точно я буду знать только завтра.

— А почему завтра? — спросила Ингеборга, понимая, что это в общем-то совсем не ее дело.

— Потому что завтра я получу ответ, что именно в том пузырьке, который я нашел в кармане у Петровича.

— У кого? — переспросила Ингеборга.

— У Петровича, — объяснил Степан терпеливо, — ну… не у него самого, а в куртке, которую он всегда носил. Сегодня девицы собрали его вещи, и я нашел в кармане пузырек. А он в тот день жаловался, что потерял лекарство.

— Да, — сказала Ингеборга, — я помню. Клофелин. От давления. А… вы совсем приехали или еще куда-то собираетесь?

— Нет. — Он сел за стол и потер затылок. — Я больше никуда не собираюсь.

Ингеборга забрала у него из-под руки длинную ложку, которой мешала в кастрюльке, когда пела «Памяти Карузо».

— Тогда, наверное, вам нужно поесть, — предположила Ингеборга, — хотите?

Он покосился на нее и не ответил.

Он не хотел есть.

С той самой секунды, когда в уши и сердце толкнулась эта привязчивая «Памяти Карузо», он хотел одного — заманить ее в постель.

Попробовать, какова она на вкус. Узнать, как пахнет у нее за ушком и в сгибе локтя. Взять в ладонь тонкую щиколотку, так чтобы пальцы обхватили ее кругом, и погладить выпуклую косточку с внутренней стороны совершенной ноги. Посмотреть, как движется ее грудь, когда она начинает дышать все быстрее и быстрее, как становится влажной белая кожа, как напряженно стискиваются пальцы и делаются похожими на птичьи когти.

Он поспешно взглянул на нее, проверяя, не догадывается ли она о том, что творится у него в голове, и быстро отвел глаза, как жуликоватый подросток.

Он не станет думать ни о чем таком. Он прекрасно знает, чем это может кончиться. Леночка научила его. Он не прости. себе, если поганая свинячья похоть вылезет наружу и напугает Ингеборгу до смерти. Все эти земные радости не для него. Он не способен быть таким, как все, поэтому лучше он будет никаким. Он сейчас встанет, скажет ей, что у него срочные дела, и уедет до семи часов, до возвращения Ивана.

Надо же, как скверно, что именно сейчас его нет дома — Я потушила свинину с луком и цветной капустой, — как ни в чем не бывало объявила потенциальная жертва его сексуальной агрессии, — вы любите тушеное мясо, Павел Андреевич?

— Я должен уехать, — сказал он через силу и поднялся из-за стола, — простите. Я только что вспомнил, что у меня срочные дела в… офисе.

Ингеборга оглянулась на него с изумлением.

— Вы только что сказали, что никуда больше сегодня не собираетесь, — напомнила она осторожно.

— Я наврал, — сообщил он холодно.

— Что-то вы темните, Павел Андреевич, — сказала она с досадой, — ну, не хотите мяса, не надо. Давайте я вам чаю налью.

Нет, это было выше его сил!

Какого еще чаю? Она нальет ему чаю! Он не хочет чаю.

Он хочет заниматься с ней любовью. До завтра. Нет, до понедельника. И пусть всю Москву к чертовой матери завалит снегом или пусть она совсем провалится куда-нибудь вместе со всеми вопросами и так и не найденными ответами! Какое это имеет значение, если с ним будет эта девушка, и он будет вдыхать ее запах, трогать ее волосы, гладить ее кожу и знать, что все это — его, только его, пусть не навсегда, но хоть на время. Чтобы она притворилась, что ей это нужно так же, как и ему, что ей не страшно и не противно, а уютно, легко и свободно рядом с ним.

Нет, он совершенно определенно спятил!.. О чем он думает?! Как это ему в голову пришло мечтать о том, как он заманит в постель Ингеборгу Аускайте!

— Я все-таки должен уехать, — пробормотал он, мрачнея с каждой секундой, — простите. И чаю я совсем не хочу.

Ингеборга посмотрела на него пристально и очень холодно. Потом аккуратно положила ложку на край сверкающего чистотой стола и решительно развязала пышный бант своего фартука.

— Наверное, будет логичнее, если уеду я, а не вы. Мне совершенно не хотелось вас смущать, Павел Андреевич. Хотя я искренне не понимаю, почему так вас раздражаю.

— Вы меня не раздражаете, — пробурчал он.

Собралась уезжать — и скатертью дорога! У него слишком много сил уходило на борьбу с собой. Так много, что даже ладони стали влажными и липкими.

Черт знает что.

Он не собирался ее обижать, но, кажется, опять обижал, понимая, что объяснить ей ничего не сможет.

— Когда вернется Иван, передавайте ему от меня привет, — продолжала она, очень уязвленная. — Не разрешайте ему полночи смотреть телевизор. Лучше почитайте перед сном что-нибудь спокойное и понятное. Мы вчера начали «Тома Сойера», вы вполне можете продолжить. Утром у него болел живот, но мне показалось, что он выдумывает, чтобы отвертеться от морковного сока.

На всякий случай мяса ему не давайте. В холодильнике куриный бульон. Лучше всего съесть его с сухарем.

— Все? — спросил Степан холодно. — Больше указаний не будет?

— Не будет, — подтвердила она, — разрешите, я пройду, Павел Андреевич!

Внезапно он озверел.

— Миллион раз, — проговорил он сквозь зубы и сжал кулаки, чувствуя, как скользят мокрые от напряжения пальцы, — миллион раз я просил вас не называть меня Павлом Андреевичем!

— Пропустите! — И она воинственно ткнула его в грудь кулачком.

Напрасно она это сделала. Совершенно напрасно.

Он понял, что пришел конец всему — самообладанию, выдержке и жалким попыткам сохранить даже видимость собственного достоинства.

Он не справился. Он побежден. Он уже ничего не сможет с собой поделать.

То ли заскулив, то ли зарычав от ненависти и презрения к себе, он схватил Ингеборгу в охапку, так что даже оторвал ее от пола. Он ничего не видел — в глазах у него было темно, а сердце бухало гораздо выше, чем полагается быть сердцу, то ли в горле, то ли в голове. Он тискал ее, прижимал к себе и остро, до боли в стиснутых зубах, чувствовал ее всю — от болтавшихся в воздухе ног до пушистой макушки, которая была прямо под его щекой.

«Что я делаю?! Что я делаю, черт бы побрал все на свете?!»

Ничего не помогало.

Свиное рыло вылезло наружу. Контролировать его он не мог. Оно творило что хотело и как хотело, сопротивление было невозможно.

Он поцеловал ее в губы, зная, что она испытывает отвращение. Потом поцеловал еще раз. И еще.

— Поставь меня, пожалуйста, — вдруг попросила она у его щеки, и от звука ее голоса он не то чтобы опомнился, а как бы понял, что именно происходит и что вот-вот произойдет.

Руки разжались сами, давая ей свободу. Она скользнула по нему вниз, но почему-то не отступила, только взяла его за плечи и повернула, безвольного, так, чтобы взглянуть в лицо.

Он не мог на нее смотреть.

— Что с тобой, Паша? — спросила она строго и с явным акцентом, от которого у него стало щекотно в позвоночнике. — У тебя совсем плохи дела на службе?

— При чем тут служба! — пробормотал он, кое-как сообразив, что именно нужно сделать, чтобы заговорить.

Странное дело, но губы почему-то послушались его.

— Тогда что случилось?

— Да ничего не случилось! — заорал он, неожиданно обретя силы и голос.

Господи, что ей от него нужно!.. В соответствии с его представлениями о жизни она давно должна изо всех сил бежать по улице, опасаясь, что он ее настигнет и изнасилует.

— Паша! — Ингеборга внезапно взяла его за щеки и повернула его голову так, чтобы ей удобнее было смотреть. Он осторожно потрогал ее ладони на своих щеках.

— Ты бы лучше… уехала, — пробормотал он растерянно и снова потрогал ее ладони, — я… мне не хочется тебя пугать, а я… знаю, что… Короче, я понимаю, что… Тебе правда лучше уехать. Я даже смотреть на тебя не могу спокойно, тем более сейчас. Правда. Я боюсь, что я не справлюсь, понимаешь?

— С чем не справишься? — Она была неумолима и не давала ему ни вырваться из ее ладоней, ни уйти от ответа.

— Ни с чем. С собой. Слушай, я правда прошу тебя!..

В его голосе и в глазах было такое отчаяние, что Ингеборга даже засмеялась тихонько.

Что происходит у него в голове?! Чего он наворотил там такого, что стоило бы таких мучений и такой ненависти к себе?!

Впрочем, ей было приятно, что он мучается. Это объясняло все необъяснимое, все его выкрутасы, пируэты, заходы, перепады настроения, угрюмую мрачность и внезапное веселье в самые неподходящие моменты.

И если бы он только знал, как просто для нее было разом избавить его от всех мучений! Как просто, приятно, единственно правильно!..

— Что? — спросил он настороженно и прижал ее ладони. — Тебе смешно?

— Павлик, — прошептала она игриво. Теперь она могла позволить себе все, что угодно. Даже игривость. Даже кокетство. Все стало легко, только он еще не знал об этом. — Павлик! — повторила она, потянулась и укусила его за запястье.

Вид у него стал такой растерянный, что она едва удержалась, чтобы не расхохотаться во все горло.

Господи, как все замечательно! Все просто прекрасно! Она даже представить себе не могла, что все сложится так хорошо.

Только нужно немедленно сообщить ему об этом, иначе дело кончится разрывом сердца или чем-то в этом духе.

«Потом найду его жену и прикончу, — пообещала себе Ингеборга, — причем не сразу, а в несколько приемов, чтоб больнее и дольше».

Она проворно вытащила свои ладони из-под его рук, обняла его и прижалась щекой к черному кашемиру водолазки.

Под водолазкой, совсем рядом с ее щекой, был он, Павел Степанов. Тяжело колотилось сердце, двигалась грудь, он шумно и коротко дышал.

— Ты просто дурачок, Паша, — негромко сказала Ингеборга и улыбнулась, не открывая глаз, — ты мне так… нравишься, что я даже… тебя боюсь. Мне кажется, что я тебя знаю всю жизнь. Я тебя даже приревновала к этой твоей офисной барышне, как там ее?..

— Нравлюсь? — переспросил он. — Я тебе нравлюсь?!

Он ничего не понимал. Он совсем ничего не понимал, кроме одного — почему-то она не кинулась спасаться, когда ей выпала такая возможность. Почему-то она осталась с ним, да еще говорит что-то несусветное, невозможное, странное…

Однако вполне реальной была ее щека на его водолазке, ее руки, обхватившие его, ее ноги, тесно прижавшиеся к его ногам, и мысль о том, что она не собирается никуда бежать, и ее кожа, ее тело — она вся, молодая, стройная, живая и теплая, отделена от него только тонким слоем одежды, эта мысль вдруг взорвалась в голове, и взрывная волна потрясла и сокрушила все, что еще оставалось там целого и вразумительного.

Второго шанса не будет. Больше он не даст ей времени на размышления. Ни за что.

За локти он рванул ее к себе, закинул ее руки себе за шею, стиснул, не зная, дает ли ей дышать. Сам он дышать почти не мог.

Почему-то в этот момент он напрочь забыл о ненавистном свином рыле, которое всю жизнь не давало ему покоя. Не стало никакого свиного рыла. Исчезла неконтролируемая свинячья похоть, осталось человеческое желание, огненное и поражающее воображение, как шаровая молния.

Так же, как и от шаровой молнии, от него не было спасения и избавления. В нем можно было только сгореть.

Ингеборга слегка застонала у его уха, изумляя и радуя его, ногами уцепилась за его ноги и повисла на нем, прижимаясь всем телом.

Никогда женщины не висели на нем. Никогда.

Не висели, не прижимались, не цеплялись лихорадочно, как в кино.

— Боже мой, — прошептала Ингеборга с болезненной усмешкой и изо всех сил дернула его водолазку. Боясь отпустить ее, он одной рукой кое-как стянул водолазку.

В замутненное сознание откуда-то вползла мысль, что его тело, тяжелое, разгоряченное, большое, может только отталкивать, но вновь испугаться он не успел. Ингеборга пришла в восторг. Она гладила его, целовала влажную кожу, она даже укусила его, оставив маленькие красные отметины! Сквозь искореженное и обожженное взрывом в голове пространство он посмотрел на следы ее зубов.

Но всего этого было мало, мало… Он вдруг заспешил так, что остатки света померкли в глазах.

Одежда куда-то пропала, как будто сама по себе, и он наконец взял в ладонь ее щиколотку, оказавшуюся намного — намного! — лучше, чем во всех его эротических снах про нее.

Он гладил эту совершенную щиколотку и дышал на нее, как будто отогревая, хотя ее кожа была горячей. Она вся, с головы до ног, была горячей, как будто внутри у нее горел костер.

Почему-то ему было очень неудобно, и на миг он удивился, поняв, что его локти упираются в паркет, а Ингеборга лежит спиной на куче каких-то тряпок. Но какое это имело значение, когда он был с ней, в ней, вокруг нее, и знал, что этому не будет конца, что сейчас, вот-вот, он поймет что-то, чего никогда не мог понять, станет совсем другим — цельным, единым, всесильным, как боги, и прошлое уже не властно над ним, и ничто не властно, осталось только это, огромное, могучее, жаркое, одно на двоих — только сейчас, только здесь и только с ней.

* * *

— Паша, — сказал рядом с ним преступный, хриплый, неприличный голос, — Паш, если можешь встать, дай мне попить, а то я сейчас умру.

Павел Степанов поднял с паркета тяжелую горящую голову. На светлом дереве осталось влажное пятно от его лба. Он некоторое время бессмысленно таращился на пятно, а потом перевел взгляд на девушку, которую он всем весом прижимал к холодному полу.

— Господи Иисусе! — пробормотал он, не в силах придумать ничего более осмысленного. — Господи Иисусе!..

Она хрипло засмеялась и цапнула его за ухо.

— У тебя интересное выражение лица, — сообщила она ему, — просто прелесть. Паш, мне тяжело и очень хочется пить.

С сожалением, как будто ему неожиданно пришлось отдать чужому человеку что-то важное и личное, он перекатился на бок, но Ингеборгу не выпустил. Его собственная тяжеленная ручища поперек ее живота показалась ему самым прекрасным зрелищем в мире.

— Я не могу встать, — сказал он, не сводя глаз с ее живота, — и тебя не пущу.

Она повернула голову, так что ее нос оказался у него в подмышке, и длинно выдохнула.

— Ну и ладно, — согласилась она. — Моя смерть от обезвоживания будет на твоей совести.

Он засмеялся. Он был так счастлив, что не знал, как ему с этим счастьем быть. Он не умел с ним обращаться. Он был к нему совсем не готов.

Как правило, когда все заканчивалось, он чувствовал только стыд. Стыд и собственную слоновью неуклюжесть.

— Мы даже до дивана не дотянули, — проговорил он хвастливо.

— Не дотянули, — кивнула Ингеборга. Ее дыхание щекотало ему подмышку. — Ну и ну.

Очень осторожно он подсунул руку ей под щеку, приподнял ее голову и заглянул в глаза. Ничего страшного для себя он не увидел в этих глазах, только ласковое, удовлетворенное горячее веселье.

— Ты что? — спросила она и облизнула пересохшие губы.

Она хочет пить, а он лежит тут, как болван, на полу и не делает ни одного движения, чтобы напоить ее!..

Он вытащил руку — Ингеборга посмотрела с удивлением — и торопливо поднялся. Достал с полки высокий пивной стакан и полез в холодильник.

— Тебе боржоми или простой воды?

— Мне все равно. — Подтянув колени, она с трудом села прямо в середину тряпичной кучи, на которой все время лежала спиной, и огляделась, словно опасаясь увидеть какие-нибудь невосстановимые разрушения.

Странное дело, но никаких особенных разрушений не было.

Один из стульев валялся на боку под столом, и Ингеборга, как ни старалась, так и не смогла вспомнить, что именно они делали, когда уронили этот стул. Посреди гладкой черной поверхности обеденного стола лежал один носок, белый с коричневыми коровами, привезенный в прошлом году из Цюриха, где Ингеборга проводила отпуск. Носки были куплены в деревенской лавчонке, и мать, помнится, долго и неодобрительно недоумевала — такие вещи она не могла воспринимать даже как шутку.

Почему-то при виде этого одинокого носка с коровами на полированном черном столе Ингеборге стало очень стыдно.

Она вскочила и сдернула носок. И посмотрела на кучу одежды, валявшейся на полу.

Неужели это ее одежда?! Ее и Павла Степанова?! Неужели это она только что занималась любовью с таким самозабвением, что не помнит, как носок попал на стол, куда и как пропали ее джинсы, джемпер, лифчик, и что это за безобразная куча одежды на полу?!

— На. — Соучастник преступления подошел сзади, обнял ее и сунул ей в руку стакан. Сам он выпил два или три, поняв, что умирает от жажды, только когда увидел, как холодная вода льется из бутылки в стеклянное нутро стакана.

Она быстро и жадно выпила и попросила смущенно:

— Паш, давай унесем куда-нибудь эту кучу. Я ее стесняюсь. Или давай оденемся, что ли?

Но на это Павел Степанов был совершенно не согласен.

— Вот одеваться мы точно не будем, — сказал он внушительно. Нагнулся и разом сгреб в охапку все вещи. — Я это унесу, а ты можешь открыть воду в ванной.

Она посмотрела ему вслед.

Если бы он не нервничал так сильно, возможно, она сделала бы вид, что не придает «эпизоду» никакого значения. Но он нервничал как-то странно и неуместно для человека тридцати восьми лет от роду, имеющего в жизненном ранце за плечами свидетельство о разводе и восьмилетнего сына. Все оказалось гораздо сложнее и проще, Чем Ингеборга поначалу себе представляла.

Он хотел ее, а вовсе не презирал или не замечал, как ей казалось все это время. Он хотел ее и боялся не справиться с собой. Вряд ли когда-то у кого-то еще она вызывала такие же сильные чувства, пусть и замешенные на «чистой физиологии».

Он боялся себя — и ее! — так, что готов был в последний момент сигануть с балкона, и, наверное, сиганул бы, если бы она его не остановила, упершись кулачком в грудь.

Что это такое? Он не похож на истерика или полоумного.

Он уверенный в себе, состоявшийся, успешный молодой мужик, вполне справляющийся с жизнью. По крайней мере имен но такое он производил впечатление на окружающих, в том числе и на Ингеборгу. Может, сам на себя он производил какое-то совсем другое впечатление?

Ей было любопытно, радостно, странно, чуть-чуть стыдно и безудержно весело.

Она все у него выпытает. Теперь она — часть жизни не только его сына Ивана, но и его самого. Она не даст ему избавиться от себя слишком скоро. Она вообще не даст ему от себя избавиться. Он ей нужен, этот здоровый, сильный, странный мужик, который боялся ее прикосновений, как будто она могла сделать ему больно.

А может быть, и вправду могла?..

— Ты еще не утонула? — Он двинул в сторону пластмассовую дверцу душевой кабины и втиснулся к ней в крошечное. заполненное паром пространство.

— Не-а. — Ингеборга моментально направила ему в физиономию сильную, как будто жестяную, горячую струю воды.

Он зафырчал, как лошадь на водопое, и замотал головой, но она не давала ему уклониться и коварно продолжала поливать водой лицо. — Вот ты мне лучше скажи, Павлик, какого черта ты меня все это время не замечал, забывал здороваться, холодность изображал?

— Потому и изображал, — ответил он непонятно и перехватил у нее душ. Пристроил его на стену, а сам взял Ингеборгу за скользкие бока, приподнял и поцеловал в губы, по которым скатывалась горячая вода.

— Я похожа на мокрую крысу, — сказала она, чуть задыхаясь, когда он отпустил ее, и откинула назад мокрые волосы.

— Ты похожа на женщину моей мечты, — пробурчал он как-то не слишком уверенно, но она не стала переспрашивать.

— Ты знаешь, — сказал он задумчиво, когда они лежали на его диване после «второй серии», как деликатно сформулировала Ингеборга, он — закинув руки за голову, она — головой на его животе, — я несколько раз представлял себе, что ты лежишь со мной на этом диване, а я глажу твою ногу или…

— Ноги достаточно, — перебила она быстро и сунула ему под нос гладкую розовую коленку, — ничего другого я сейчас просто не вынесу.

— Не вынесу! — передразнил он, вытащил руку из-за головы и схватил предложенную коленку. — Еще как вынесешь!

Ничего этого не может быть.

Сейчас он проснется где-нибудь на жестком продавленном диване в Сафоново или в опостылевшей Леночкиной спальне и опять зайдется от ненависти и презрения к себе. У него так не бывает. Он не может лежать среди дня в постели, держать в руке гладкую розовую коленку, чувствовать животом чуть влажные волосы, и не бояться свиного рыла, и не мучиться от того, что он неприятен, нежеланен, не нужен, что его принимают только из милости да по старой дружбе.

— Паш, мне больно, — взвизгнула рядом Ингеборга, он слишком сильно сдавил ее ногу, — слышишь, Паша?! — И легко укусила его за живот.

Он быстро разжал руку.

— Ты что? — спросила она, подтянулась на локтях и легла повыше, заглядывая ему в лицо. — Что с тобой? Ты хочешь сию минуту указать мне на дверь?

— Почему ты сделала это? — спросил он мрачно.

— Что? — не поняла она.

— Ну… осталась со мной, легла со мной в постель и так далее…

— Сначала, — сказала она, рассматривая его лицо, — если ты помнишь, я легла с тобой на пол. В постель с тобой я легла уже потом. А что такое? Тебя огорчает мой моральный облик?

— Инга!

Он даже перестал ее гладить. Он должен был добиться от нее ответа.

— Паш, ты… заинтересовал меня сразу. Еще в школе, когда приехал и устроил жуткий разнос за то, что я тебя вызвала. У тебя было странное лицо. Как будто ты вовсе и не хотел устраивать разнос, а просто собирался посмотреть, что из этого выйдет.

— Так оно и было, — буркнул он и, не удержавшись, со брал в кулак ее волосы и поднес к своему лицу. Она подвинулась еще чуть-чуть повыше, чтобы ему было удобнее.

— Ну вот. Я все время старалась тебя расшевелить, задеть, заставить… Не знаю, злиться или смеяться. Каждую субботу я надеялась, что ты придумаешь предлог, и приедешь ко мне, и заберешь меня сюда, и окажется, что вам с Иваном не обойтись без меня… Однажды ты меня по голове погладил, и я вздумала, каково это, когда занимаешься с тобой любовью? Паш я обязательно должна все это тебе выкладывать?

— Обязательно, — сказал он тихо, — просто обязательно. Я никогда в жизни не слышал ничего подобного.

— Но ведь у тебя были… какие-то девушки после развода? — спросила она осторожно.

— Никого у меня не было, — почему-то ему было счет легко в этом признаться, — раз в две недели на правах бывшего мужа я посещал Леночку. Привозил денежки и получал свою порцию здорового секса. Она всегда говорила мне, что я отвратительная жирная свинья, но я все равно исправно являлся за своей порцией. Проходила в школе академика Павлова и условные и безусловные рефлексы?

— Павлик, ты все врешь! — объявила Ингеборга, смутно подозревая, что говорит он чистую правду, и ужасаясь этой правде. — Так не бывает.

— Бывает.

— Почему ты позволил все это с собой проделывать?

— Что проделывать? Я действительно не могу себя контролировать, когда дело доходит до… секса. Я действительно знаю, что я плохой любовник и…

— Откуда ты можешь знать, какой ты любовник, если, кроме жены, которая от тебя ушла, у тебя никого не было?!

Этот простой вопрос поставил его в тупик.

— Знаю, и все.

— Ты не плохой любовник, — сказала Ингеборга с сожалением, — ты просто дурак какой-то.

Зато теперь она совершенно точно знала, как именно ей следует с ним обращаться.

Все-таки она как-нибудь потом найдет его бывшую жену и утопит в Яузе. Можно, конечно, и в Москве-реке, но это будет для нее слишком шикарно. Вот в Яузе — в самый раз.

— Значит, — подытожила Ингеборга задумчиво, — всю жизнь ты живешь с сознанием собственной неполноценности. И тебе даже в голову не могло прийти, что я… тоже мечтаю как-нибудь заманить тебя в постель. И даже придумываю всякие планы, как бы мне половчее это сделать, и уговариваю свой здравый смысл не вмешиваться, и убеждаю себя, что думать об этом — грех, потому что женщина не должна бегать за мужчиной, что у тебя наверняка кто-то есть, скорее всего та краля из офиса, что такой мужик, как ты, не может жить один…

— Ты врешь! — крикнул он испуганным шепотом. — Ты все это сейчас придумала. Из жалости.

— Из жалости, Паша, — сказала Ингеборга надменно и сделала движение, как будто собиралась встать, — не валяются с мужиком по полу в кухне, не начинают все сначала в душе и не продолжают потом на диване, а я только что все это проделала. Так что можешь убеждать себя в чем угодно. Я тебя хотела, и я тебя получила.

Он схватил ее, не давая пошевелиться.

— Ты не могла меня хотеть, — сказал он, отводя глаза, — это невозможно.

Она пожала плечами. Потом подумала и нырнула к нему под одеяло и пристроила острый подбородок ему на грудь, почти на сердце.

— Паша, я ни в чем не собираюсь тебя убеждать. И я не дам тебе испортить мне настроение. В конце концов, я только что переспала с мужчиной, которого долго пыталась соблазнить. Для женщины, знаешь ли, это имеет большое значение. И до Ивана осталось всего полтора часа. И еще мне очень хочется тебя покормить. Пойдем поедим?

Как ему было понять, говорит она правду или это просто-напросто другая школа дрессировки с применением новых, улучшенных методов?! Где ему было справиться с рухнувшей на него массой совершенно новых чувств, ощущений, странных, тревожных и соблазнительных мыслей?! Как ему было вытащить себя из-под обломков и суметь трезво и спокойно что-то оценить, посмотреть со стороны, убедить себя, что это правда, а никакое не прыганье в кольцо?!

Но она была совсем рядом, такая близкая и такая… своя.

Он чувствовал кожей, как двигается ее горло, когда она говорит, как ее волосы щекочут его, как бесцельно скользит ее палец вдоль его закинутой за голову руки, как она улыбается и как дышит.

Он даже подумать не мог спокойно о том, что нужно встать, одеться и продолжать жить привычной нормальной жизнью, в которой он увяз по самые уши.

Что этой ночью останется один. Опять. Как всегда.

— Давай еще полежим, — попросил он, ненавидя себя за жалкий тон вокзальной сироты, — до Ивана целых полтора часа. Давай полежим, а?

— Давай, — моментально согласилась Ингеборга, — поесть мы и с ним вместе можем, а вот полежать…

— Ты уедешь? — спросил он внезапно. Он не собирался спрашивать. Наоборот, он собирался предоставить решение этого вопроса ей самой, но не удержался.

— Ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила она живо. — А Иван нас не застукает?

Он молчал. Какое это имело значение, застукает их Иван или нет! Он спрашивал ее совсем про другое.

— Конечно, я могу остаться, — сказала она задумчиво, — я почитаю Ивану на ночь, а потом мы телевизор можем посмотреть, или что еще ты там делаешь по вечерам…

Он схватил ее и прижал к себе так, что внутри у нее что-то жалобно пискнуло.

Пожалуй, все правда. Пожалуй, это не новый способ дрессировки зверей.

— Вот и хорошо, — сказал он ей в ухо и почувствовал, как покрывается щекотными мурашками ее кожа между лопаток, — а телевизор мы вполне можем и не смотреть. Жалко тратить вечер на телевизор!..

Через десять минут он спал каменным сном насмерть уставшего человека, а Ингеборга жалостливо смотрела ему в лицо. Из художественной литературы и американского кинематографа ей было хорошо известно, что мужчины не выносят, когда их жалеют. Несмотря на всю сомнительность данного постулата, она была рада, что он спит и она может вволю нажалеться на свободе.

Под глазами и на висках у него лежали желтые тени, а светлые ресницы оказались неожиданно длинными и наивными, как у белобрысой деревенской девчонки. Пальцы вздрагивали во сне, сжимались в кулаки, и Ингеборга осторожно распрямила их, как будто стиснутых сильной судорогой. Он дышал почти бесшумно, хотя ей почему-то казалось, что он непременно должен сопеть, как медведь в берлоге. Впрочем, она точно не знала, как именно сопят медведи. Ей представлялось, что очень уютно.

Как посмела та женщина так обойтись с ним? И главное — зачем?! Возможно, он совсем не подходил ей, возможно, он раздражал и злил ее, чего проще было отпустить его на свободу и навсегда забыть о нем?! Зачем ей потребовалось убеждать его в том, что он неполноценное, невыносимое, похотливое животное?! Как он сказал? Жирная свинья?

Почему он терпел это? Его-то что заставляло? Заниженная самооценка, как это называлось в курсе психологии, который преподавали в университете? Или какие-то более сложные мозговые выкрутасы? Извращение? Самоуничижение? Боязнь посмотреть правде в глаза?

Впрочем, меньше всего Павел Степанов был похож на извращенца. Он был похож на нормального мужика, замученного неожиданно навалившимися неприятностями, которые то и дело грозили перерасти в категорию катастрофы.

Ингеборга улыбнулась и повыше натянула на него одеяло.

И поцеловала в сгиб локтя. И потом еще в ключицу. Потом медленно и осторожно вытащила из-под него свою ногу и выбралась из постели. Он даже не шевельнулся.

Она покопалась в куче одежды, нашла свою — второй носок все-таки куда-то пропал, — на цыпочках вышла из комнаты и тихо-тихо прикрыла за собой дверь.

Снег за окном, за голубыми, встопорщенными от крахмала занавесками, продолжал валить.

* * *

Степан проснулся в сумерках и некоторое время лежал, соображая, что с ним такое. Заболел? Когда? И чем? Похмелье? Кто его привез с работы и какой, выходит, день недели?

Все еще пятница? Или уже суббота?

О том, что с утра на дворе была пятница, он помнил очень отчетливо.

И тут он все вспомнил — «Памяти Карузо», сжатый кулачок, упершийся ему в грудь, безумие, разбросанная одежда, пушистая макушка под его щекой, и потом еще много, много всего…

Он так быстро сел, что от резкого движения зазвенело в ушах и в глазах поплыли какие-то огненные точки.

Как это вышло, что он уснул? Он помнил очень отчетливо, как они занимались любовью на его диване, а потом лежали, прижавшись друг к другу, и она рассказала ему, что мечтала его соблазнить, — глупость какая! И он рассказал ей про Леночку и про «свиное рыло», но это было как-то легко, будто он рассказывал не о себе, а о чем-то то ли прочитанном, то ли услышанном и не имеющем к нему самому никакого отношения. А потом он уже ничего не помнил.

Выходит, он уснул, и пока он спал, Ингеборга ушла.

Ничего страшного. У нее могли быть свои планы на вечер, а он приехал рано, и она вполне могла уйти, не имея в виду ничего ужасного.

Несколько часов назад он был почти уверен, что все это правда, а не новый, улучшенный способ дрессировки зверей.

Он выбрался из-под одеяла и стал лихорадочно одеваться.

А Иван? Где Иван? Или она уехала, так и не дождавшись Ивана? Застегивая джинсы, он глянул на часы. Семь. Ивана должны были привезти в полседьмого.

Держа в руке водолазку, он вывалился из комнаты. Свет в коридоре ослепил и как бы придавил его. Он зажмурился и тут услышал бодрый голос сына:

— …такие лазерные. Вы знаете, что такое лазерные пушки, Инга Арнольдовна?

— Не вполне.

— Ну Инга Арнольдовна! Ну мы же смотрели «Звездные войны, эпизод первый»! Вы что, не помните?!

— Я помню, конечно, но не так чтобы очень отчетливо.

— Ну вот, а там всем давали такие лазерные… ну не пушки, а… оружие такое лазерное, и мы друга в друга палили! Я три раза попал, и меня орденом наградили. Он у меня в рюкзаке, я вам сейчас покажу. И папе покажу, когда он встанет. А Илюха все время мазал. Он ни одного раза не попал, вы представляете? Я даже хотел под него подставиться, но потом передумал…

— А что вы ели?

— Мороженое ели. Чипсы ели. Кока-колу пили.

— По-моему, у некоторых с утра так болел живот, что они не могли сделать ни глотка морковного сока, а другие им говорили, чтобы на этой вечеринке они даже и не думали про кока-колу.

— Ну Инга Арно-о-льдовна!..

Степан зажал водолазку коленями и сильно потер лицо.

Она не уехала. Она осталась. Сейчас она на кухне разговаривает с Иваном.

— Кажется, твой отец все-таки проснулся, — сказал совсем рядом веселый голос, и Степан открыл глаза.

Ингеборга стояла прямо перед ним и рассматривала его с веселым удивлением. В руках у нее было большое блюдо.

— Привет, — сказала она тихонько, потянулась и быстро поцеловала в губы, — Иван приехал. Он полдня стрелял из лазерной пушки. Так что готовься.

— Пап! Почему ты спишь?! Ты что, простудился?! Пап, меня только что привезли! Пап, ты знаешь, там, в этом клубе, есть такая программа, что можно просто так приехать, а не только день рождения отмечать. Может, поедем в субботу, а? Ну, не в эту, а хотя бы в следующую? Илюхин папа Инге Арнольдовне все телефоны дал и сказал, что они сами этот клуб только недавно открыли и там можно родителям тоже стрелять. Только ты в меня сразу попадешь. А Илюха все время мазал, а его папа пришел, посмотрел на нас и сказал: «Какой ужас!» — хотя мы ничего такого не делали!

— Как я его понимаю, — пробормотал Степан и, кое-как натянув водолазку, схватил Ивана, сунул под мышку и понес в кухню. Иван хохотал, брыкался и вопил:

— Ну па-а-а-апа!!

— Его хорошо бы на улицу выпустить, — проговорила Ингеборга так, как будто речь шла о щенке, — видите, сколько энергии осталось невостребованной, да еще впечатления от лазерной пушки! Только на улице снег.

— Снег уже не идет, Инга Арнольдовна! Он уже перестал! А Илюхин папа сказал, что это не погода, а издевательство над людьми, которые собирались на выходные за город. Пап, а мы за город поедем?

— Поедем, — пообещал Степан неожиданно. — Поедете с нами, Инга Арнольдовна?

Иван отцепил от Степановой шеи ручки-веточки и немедленно заныл:

— Вот было бы здорово, Инга Арнольдовна! Ну пожалуйста, ну поедемте! Помните, как мы в прошлый раз ездили?! Ведь было же здорово, правда?

— Правда, — согласилась Инга Арнольдовна.

Ей ни капельки не было неловко, и все происходящее нисколько ее не смущало. Ей было весело, уютно и легко, как будто все давным-давно определилось и встало на свои места и осталось только сообщить хорошую новость Ивану, который — конечно же! — придет в восторг. И еще ее очень развлекала почти обморочная растерянность Павла Степанова.

Как будто почувствовав ее настроение, он вдруг пристально на нее взглянул и сказал внушительно:

— Ну вот что. Пойдемте-ка в китайский ресторан. Здесь за углом, совсем рядом. И Ивану погулять не вредно, вы сами сказали, Инга Арнольдовна…

Против китайского ресторана никто не возражал, хотя Ингеборга немного огорчилась. Ей было непонятно, почему ему хочется увести ее из своего дома. Опять пируэты и заходы или на этот раз что-то другое? Нежелание сдаваться? Страх, что попался? Сожаление? Раскаяние?

Она и предположить не могла, что от нереальности происходящего в его жизни у Павла Степанова даже заболела голова. Головная боль, его вечный спутник и враг, по-змеиному вплыла в висок и с наслаждением укусила в первый раз.

Эта рождественская картинка — женщина, с которой у него все так хорошо сложилось, и его сын, веселый и счастливый, только что вернувшийся с праздника, на его собственной кухне, где тепло и вкусно пахнет, и горит неутомительный легкий свет, и сияют глянцевыми боками яблоки в плетеной корзине, и осторожно крадется по черной полированной стойке рыжий фарфоровый кот, и распахнутая книга валяется на диване, и лоснится в переливающейся вазочке малиновый джем — была для Павла Степанова так же неуместна, чужда и кратковременно, как снег в мае.

И самое-самое главное — картинка не могла иметь к нему никакого отношения.

Он заглянул в чужое окошко, только и всего. Или нет. Он по ошибке забрел в чью-то чужую жизнь. Вовсе не его ждали в этой теплой и светлой кухне. Вовсе не он сделал всех такими счастливыми, и, пока еще никто не догадался об ошибке, он должен был обязательно предпринять что-то, куда-то уйти и увести их, разрушить фарфоровую сусальную иллюзию, поверить в которую было так соблазнительно просто.

На улице было влажно и холодно. Снег — вполне реально зимний, а вовсе никакой не майский — лежал на лавочках и деревьях, машины выплескивали с шоссе серую массу, как будто грязную мыльную пену. Иван первым делом слепил снежок и метнул его в ближайшее дерево. Снежок прилип к стволу с мокрым чавканьем.

— Красота какая! — восхитился Иван. — Пап, давай снежками бросаться!

Степан воспринял эту идею с неожиданным воодушевлением. Он не знал, что скажет Ингеборге, если хотя бы на минуту останется с ней наедине.

Она посмотрела в его замшевую спину, независимо пожала плечами и закурила сигарету.

Чего бы он ни напридумывал на этот раз, это его проблемы, так сказала она себе. Он или справится с ними молча, или поделится с ней, или они разрешатся сами собой. Она не станет приставать, выясняя, в чем дело. Уж на это-то ее прибалтийского здравого смысла вполне должно хватить.

Когда они добрались до ресторана, Иван был мокрым с ног до головы и таким же счастливым.

— Вы не сердитесь, Инга Арнольдовна? — заскулил он, подбегая. — Мне папа велел у вас спросить, не сердитесь ли вы?

— Вовсе нет, — ответила Ингеборга немножко слишком любезно, хотя Иван ровным счетом ни в чем не был виноват. Но даже прибалтийское терпение было не бесконечным. — А ноги у тебя такие же мокрые, как и все остальные части тела?

Иван так горячо стал уверять ее, что ноги у него совершенно сухие, что она моментально убедилась в своей правоте.

— Понятно, — перевела она Иванов скулеж, — значит, когда сядем за стол, ты под столом кроссовки снимешь и будешь сидеть без них.

— А так разве можно? — спросил Иван.

— Нет, но другого выхода я не вижу. Если только ты не согласишься сейчас же отправиться домой.

— Не-ет, — прогудел Иван и осторожно взял ее за руку.

Ингеборга посмотрела на тоненькую ручку-прутик в своей руке, и ей стало грустно.

В ресторанчике ничего не изменилось — так же раскачивались разноцветные фонари на липах, иероглифы, намалеванные на досках шли сверху вниз, провожая посетителя по крутой лесенке, щекастый мандарин при входе был так же сладостно приветлив, и девушка в красном кимоно с золотыми драконами и синими стрелами вместо глаз кланялась все с той же, почти китайской грацией.

Иван, вытащив ручку-прутик, промчался вперед, в сумеречное и пахучее тепло ресторана, а Ингеборга сказала в спину Павла Степанова:

— Зачем ты позволил ему так вымокнуть? Он же не понимает, что у тебя такое… своеобразное настроение!

Он покосился на нее и ничего не сказал.

— Пап, я здесь! Инга Арнольдовна, а помните, мы тут с вами встретились, еще когда вы со мной не занимались? Помните?! У нас опять хороший стол, прямо рядом с рыбами! Инга Арнольдовна, а вы умеете есть палочками?

— У вас телефон звонит, Павел Андреевич, — сказала Ингеборга негромко, — вы что, не слышите?

Он не слышал. Он вообще забыл про то, что у него есть телефон.

Он вынул телефон из кармана и посмотрел на него с недоумением, как будто не вполне понимал, что именно должен с ним сделать. Телефон звонил у него в руке, и — странное дело! — Иван не обращал на него никакого внимания.

— Да!

— Паш, это я.

Голос Чернова прозвучал неожиданно близко, и в нем были интонации, к которым за последнее время Павел Степанов уже привык. В нем было обещание близкой и неотвратимой беды.

— Ну? Что теперь? Теперь ты в реанимации?

— Я возле твоего дома. А ты где? Я тебе домой звонил, звонил…

— А что тебе надо возле моего дома?

— Мне поговорить бы с тобой, Паш. Прямо сейчас. Ты где?

Ингеборга посмотрела на Степана и сказала его сыну:

— Пока ты еще не снял кроссовки, может, обойдем этот аквариум со всех сторон? Мне хочется посмотреть вон на тот замок.

— Замок — это ерунда для детей, Инга Арнольдовна! У них тут раньше краб жил, так он жрал всех рыб подряд. Можно было попросить у них рыбу и ему скормить.

— Живую?! — ужаснулась Ингеборга, и Иван моментально почувствовал свое взрослое мужское преимущество.

— Дохлую, — сказал он снисходительно, — дохлую и вонючую. Только он потом куда-то делся.

— Я в «Старике Цао». Помнишь, мы здесь однажды пиво пили? Осенью, по-моему. Ну, на Покровском бульваре. На машине ровно тридцать секунд. Сейчас от дома отъедешь, направо и еще раз направо, на бульвар. Понял?

— Понял, — нехотя сказал Чернов, — жди. Сейчас будем.

Итак, опять что-то приключилось. Через минуту он все узнает. Осталось подождать только одну минуту. Змея в виске уже прогрызла все мягкие ткани и теперь с упоением терзала кость.

Иван маячил с той стороны аквариума, похожий на чудище морское из-за толстого слоя зеленой воды и многочисленных колыхавшихся водорослей. Ингеборга выпрямилась и поверх аквариума посмотрела прямо Степану в лицо.

— Что случилось?

— Я не знаю. Он сейчас приедет. Он звонил от моего дома.

Она помолчала.

— Может, мне лучше увести Ивана?

— Не выдумывай, — сказал он тихо, — как ты его уведешь? Он моментально перепутается. Он у нас натура тонкая.

— Весь в отца, — услужливо подсказала она и опять скрылась за аквариумом.

Чернов показался в дверях полутемного зала даже раньше, чем Степан мог предположить. Из-за его плеча выглядывала Саша, вид у нее был растерянный.

Степан помахал им рукой.

— Вечер неожиданных и приятных встреч, — пробормотал он себе под нос, — Саш, а ты откуда?

— Я привезла Вадима из Сафонова, — скороговоркой сказала Саша, заглядывая за спину Степана, — ты же мне сам сказал.

— Сказал, — признался Степан. — Знакомьтесь, Инга Арнольдовна, это мой зам, Чернов Вадим. Это наш офис-менеджер Волошина Саша. Я вам про них рассказывал. Ребята, это… Инга Арнольдовна, — почему-то он не добавил «воспитательница Ивана».

— Вообще-то меня зовут Ингеборга, — не дождавшись, когда он скажет про воспитательницу, проговорила Ингеборга, — или Инга. Кому как удобнее.

— Ингеборга? — переспросил Чернов с неподдельным интересом и уселся за стол. — Какое красивое имя. Волнующее. Садись, Саш. В ногах правды нет.

Платинововолосая красавица как-то неловко села, даже не села, а приткнула себя за стол, как будто в одночасье у нее внутри испортился механизм, отвечавший за координацию движений.

Что-то с ней не то, определила Ингеборга. Что-то с ней случилось, и непонятно, только что или когда-то давно. Подбежал Иван, ткнулся в Чернова худым животом, боднул головой в плечо и радостно протрубил.

— Привет!

Чернов как будто весь растекся лужицей и сразу перестал напоминать агента Малдера из сериала «Секретные материалы». Под локти он поднял Ивана над столом, потряс немножко, покрутил из стороны в сторону и поставил на место.

— Класс! — оценил он. — Ты стал совсем большой парень Чего к нам не едешь?

— Папа не берет.

— Папа! — передразнил Чернов. — Подумаешь, папа! А ты будь настойчивей!

— Мы еще ничего не ели, — сообщил Степан в пространство, — вы будете?

— Вам, наверное, поговорить нужно, Павел Андреевич, — сказала Ингеборга. Степанов зам ей понравился, а девушка, ясное дело, нет. — Я могу…

Но Степан перебил.

— Ничего не нужно. У тебя какие-то секреты. Черный?

Чернов пожал плечами:

— Да нет. Не так чтобы очень. Просто ты должен знать..

— Ну? Я слушаю. Что я должен знать?

Чернов переглянулся с платинововолосой красоткой, которая стала еще печальнее.

— Я замерз там как собака, в этом Сафоново, — сообщил Чернов, как будто именно в этом было все дело, — я замерз и надел свою куртку, которая у нас в «кабинете» за дверью висела.

— Какую куртку? — переспросил Степан. Почему-то в голове у него была только одна куртка — синяя рабфаковская спецуха Петровича, в которой он нашел пузырек. — Какую куртку, Черный?

— Да никакую, — сказал Чернов с досадой, — мою. Которая за дверью висела. Я в ней… семнадцатого числа на работу пришел. А потом жара началась, и я ее в Сафоново оставил. В «кабинете».

— Ну и что?

— Ну и то. Я в ней был, когда Володьку Муркина нашел, в этой самой куртке. Я тогда вокруг него ходил, ходил, все не верил, что он… того, мертвый. — Тут Чернов из деликатности покосился на Ингеборгу. — Потом я подошел и понял, что он все-таки мертвый, а потом нашел эту самую штуку.

— Какую?!

Время от времени от черновской манеры изложения событий Степан впадал в бешенство.

— Вот, — сказал Чернов и выложил на стол перед Степаном черную с золотом зажигалку «Кельн Мессе». — Она лежала немного выше, в песке, и я решил, что это ты потерял, когда накануне в котловане скакал. Мне тогда в голову не приходило, что Володьку… убили.

Степан во все глаза смотрел на зажигалку, которая поблескивала перед ним на столе.

— Я и забыл про нее, — сказал Чернов виновато. — И вспомнил только когда куртку надел и в карман полез, да и то не сразу. Это твоя зажигалка, Паша?

— Моя, — сказал Степан, — или Сашкина. Я Сашке точно такую же тогда привез. Очень… специфическая зажигалка.

— Моя со мной, — тихо сказала Саша. Видно было, что хоть она и сочувствует Степану как только может, все равно произнести это ей приятно. Она полезла в карман стильной куртки «Беннетон», которую так и не сняла, и достала вторую зажигалку «Кельн Мессе». И положила ее рядом с первой. — Я ее не теряла, Паша. Я вообще очень трепетно отношусь к вашим подаркам.

— Это мы знаем, — пробормотал Степан, — а где я свою потерял, я даже не знаю. И когда…

— А может, это Белова зажигалка? — предположил Чернов осторожно. — Он же тогда на выставку с тобой ездил.

Степан помотал головой.

— Он тогда как раз курить бросал. Это я точно помню, потому что он меня достал этим куревом! В рестораны он со мной не ходил, что-то все нес о вреде пассивного курения и так далее. Он даже сигарет оттуда не привез, не то что зажигалку! А я его еще уговаривал, что в Москве сигареты хуже, чем в Кельне, а курить он все равно не бросит.

— Ну и как? — неожиданно спросила Ингеборга, и все на нее посмотрели. — Не бросил?

Степан усмехнулся:

— Нет. Приехал, поболтал еще малость о вреде активного и пассивного курения и снова закурил. Что ж, говорит, вы на меня будете дымить, я буду страдать, а вред один и тот же!

— Значит, это твоя зажигалка, Паша.

Степан посмотрел на Чернова:

— И зажигалка моя, и машина без тормозного фонаря тоже моя. Как же ты позабыл про зажигалку, Черный!

Чернов нехотя пожал плечами. Взгляд его задержался на персиковой щеке платинововолосой красотки.

— Тогда столько всего навалилось. Да еще сразу! Я же не думал, Паша, что все так сложно обернется!..

— Ну да, — согласился Степан, — конечно.

Он взял со стола зажигалку, которую принес Чернов, и задумчиво щелкнул. Ровное аккуратное пламя осветило его зрачки.

— А вы… давно дружите? — спросила красотка у Ингеборги, и та в ответ улыбнулась сладкой ванильной улыбкой:

— Мы не так чтобы дружим, просто Павел Андреевич пригласил меня летом побыть с его сыном. Я работаю в школе, где учится Иван.

— Вы учительница? — поразилась красотка и почему-то посмотрела на Чернова, как будто тот должен был немедленно ей все объяснить. — Вы учительница Ивана?!

— Да, — подтвердила Ингеборга сухо, — я учительница Ивана.

Интересно, от чего красотка впала в такое изумление? От того ли, что Павел Степанов посещает рестораны в обществе гувернанток? Или от того, что обнаружила соперницу там, где меньше всего ожидала?

— Саш, что ты будешь есть и пить? — спросил Павел Степанов. — Пиво? Утку? Или лапшу?

— Паш, откуда утром семнадцатого числами котловане взялась твоя зажигалка? Да еще такая, на которой только что фамилия твоя не проставлена? Ладно бы ты какую пластмассовую вытряхнул, каких у нас в кабинете по углам сто штук валяется. А эту?..

— Я не знаю, — сказал Степан ровно, — понятия не имею.

— Он понятия не имеет! — раздраженно повторил Чернов. — А кто имеет, Паша? Это тебе не шутки — вещественное доказательство на месте преступления! Наш капитан Никоненко от счастья бы умер, если бы эту зажигалку в котловане нашел.

— Ну и умер бы! Только я все равно не знаю, где, когда и как я ее потерял! А в котловане я в ту ночь не был! Я дома спал.

— Тебя кто-то подставить хочет, Павлик, — сказала Саша осторожно, — как же ты не понимаешь! И машина, и зажигалка. Все одно к одному.

— Я не понимаю, — повторил Степан упрямо, — подставить можно, только если в этом есть какой-то резон. Какой резон в том, чтобы подставить меня? Посадить меня в кутузку, чтобы завладеть моей квартирой? Движимым и недвижимым имуществом? Машиной? Ребенком? И кто станет меня подставлять? Злые люди? Конкуренты, которым самим охота в Сафоново супермаркет построить?!

Ингеборга протянула под столом руку и стиснула джинсовое Степаново колено. Он моментально сжал ее руку горячей медвежьей лапой, вытащил из-под стола и положил на скатерть. Саша с Черновым как по команде уставились на их сцепленные пальцы.

— Но мы ведь так и не узнали, кто платит Гаврилину за митинги протеста, — пробормотал Чернов, глядя на руку шефа, которая держала тоненькие бледненькие аристократичные пальчики учительницы, — может, и вправду конкуренты.

— Ты, Черный, больше на Маринину налегай. Тебе еще не то покажется. Какие, блин, конкуренты? Сицилийская мафия? Неуловимая банда Сеньки Тузика? Ты когда-нибудь от кого-нибудь слыхал про них, кроме как по НТВ?! Или ты думаешь, на наше с тобой теплое место очередь из желающих стоит? Что-то я никого не видал!

— Паша! — осторожно позвала Ингеборга.

— Ты когда последний раз в субботу на работе не был, помнишь? А домой ты когда раньше десяти приезжал? В Большой театр в культпоход ходил когда? В десятом классе? Зато что ни день — то вагоны на станции задерживают., то сваи хреновые заколотили, то окна на Профсоюзной побили, то Муркина укокошили, то Белова пополам переехали, а ты знай себе разгребай! Вот жизнь. «Баунти», блин! Сплошное райское наслаждение!

— Паш, ты о чем? — спросил Чернов весело. — Куда-то тебя совсем не туда понесло!

— Да никуда меня не понесло! Понесло! Ни у кого нет никакого резона подводить меня под монастырь. Я никому не нужен. Я не Березовский с Гусинским, главная развлекуха державы!

— Значит, — вдруг твердо сказала Ингеборга, и все опять на нее посмотрели, — дело в чем-то другом. Ты просто не хочешь признать факты. Это очень понятно, потому что они тебе не нравятся. Но тебе придется их признать и сделать из них какие-то выводы. У тебя нет другого выхода, Паша. — И она ободряюще улыбнулась.

Почему-то ее речь произвела на всю компанию большое впечатление. Они смотрели на нее и молчали.

Может, она сказала какую-то глупость? Или позволила себе лишнее? Или все дело в том, что они «свои», а она «чужая»?

— Инга Арнольдовна, а вы мне покажете, как нужно есть палочками? — вмешался Иван. — И мне правда можно снять кроссовки?

— Кроссовки нужно снять обязательно, — ровно сказала Ингеборга. Ей было очень неловко, — и есть палочками я тебя научу. В этом нет ничего сложного.

— Значит, — Степан опять подцепил ее руку. Ему хотелось подержать ее за руку так, чтобы все это видели, — что мы имеем? Мертвого Муркина, который шантажировал Сашку и кого-то еще, о ком знал Петрович и собирался мне рассказать. Петровича, который умер предположительно от сердечного приступа, так ничего и не рассказав. Зато из его сообщения явствует, что Леонид Гаврилин тоже каким-то боком нас касается. Вроде он совсем ни при чем, а оказывается, при чем. Сашка была в ночь на семнадцатое в Сафоново и видела мою машину. Утром семнадцатого Черный подобрал в котловане мою зажигалку, про которую вспомнил только сейчас. Из всего этого следует, что Муркин шантажировал меня, и я его убил. Правильно?

— А тот, второй зам? — спросила Ингеборга, напряженно ловившая каждое слово. — Ну, которого сбила машина. Или имеется в виду, что его тоже сбил ты?

— Нет, — сказал Степан мрачно и вытащил пальцы из кулачка Ингеборги, — его сбил не я. Его пыталась убить его собственная жена, которая застукала, что он ездит к любовнице. Это менты сказали. Она к ним сама пришла.

— Господи Боже мой, — пробормотала Ингеборга, — ужас какой.

Все помолчали, как на поминках.

— Каким-то образом нужно точно установить, моя машина была той ночью в котловане или не моя, — наконец сказал Степан, — и если моя, то кто на ней ездил.

— Кто только на ней не ездит! — подала голос Саша. — Как это можно установить, когда столько времени прошло?

— Не знаю, — буркнул Степан, — понятия не имею.

— А зажигалка? Как она в котлован попала? Когда ты ее все-таки потерял?

— А черт ее знает. Я их всегда теряю, эти зажигалки. Я каждый день сигареты покупаю и новую зажигалку.

Ингеборга быстро на него посмотрела. Она еще мало знала его, но, даже зная его совсем мало, она очень отчетливо расслышала в его голосе фальшь. Он явно не хотел сообщать о чем-то своему заму и драгоценной подруге.

— Я должен подумать, — сказал Степан, отвернулся и стал рассматривать рыбок в аквариуме, — Черный, оставь мне зажигалку. Может, я чего дельное вспомню. Только я еще раз хочу сказать, ребята, — я Муркина не убивал. И Петровича тоже.

— С чего ты решил, что Петровича… Петрович же от сердца умер!

— Да, — согласился Степан, — от сердца.

Им было неловко друг с другом, и это было ужасно. Степан не мог рассказать про пузырек, найденный в спецухе Петровича, Саша нервничала, а Чернов делал вид, что ничего не замечает.

Кроме того, и зама, и офисную барышню, как про себя называла платинововолосую Ингеборга, вконец измучило любопытство — появление шефа на людях с дамой, очевидно, было явлением редким и загадочным, требующим немедленного и долгого обсуждения.

Поэтому ужинать ни зам, ни барышня не остались. Чернов еще потискал Ивана, покрутил, потряс, пободал, выражая нежность, а платинововолосая напоследок оглядела Степана и Ингеборгу встревоженными оленьими глазами, и они ушли. Последний раз мелькнули белые волосы и стильная куртка «Беннетон», швейцар в «драконовом», только синем, халате распахнул перед ними дверь, и они исчезли из виду.

— Пап, а мы что, тоже есть не будем?

— Будем, будем, — успокоил Степан сына.

Голова болела, в ней было множество всякого-разного, неприятного и страшного, поэтому в данный момент Павел Степанов Ингеборгу совсем не боялся и думать о новом способе дрессировки зверей ему было некогда.

— Что такого ты знаешь про эту зажигалку? — спросила Ингеборга. — Что ты не стал им говорить?

— Я не стал им говорить, что я свою зажигалку «Кельн Мессе» выбросил в офисе заказчиков где-то в начале апреля. Даже день можно точно установить, потому что у меня в ежедневнике записаны все дни, когда я у них бываю. Это целая история, визит в офис к заказчикам! В апреле я был у них только один раз и зажигалку там выбросил. Точно. Я никак не мог прикурить, в ней газ кончился. Я щелкал, щелкал, как дурак. А потом выбросил ее в корзину. А эта, видишь, работает!.. — Он снова щелкнул зажигалкой и посмотрел на ровное пламя. — Я привез с выставки две — себе и Сашке. Сашкина у нее. Следовательно, это третья.

— Третья?

— Ее мог привезти только Белов. Или это просто какие-то космические совпадения. Таких не бывает.

— Ты же сам сказал, что Белов тогда не курил!

— Ну и что? Он мог просто прихватить ее как сувенир.

— То есть ты считаешь, что в котловане ночью был твой второй зам?!

— Или кто-то, кому он подарил эту дурацкую зажигалку.

— Подарил? — переспросила Ингеборга изумленно. — Кому он мог ее подарить?!

— Кому угодно, — сморщившись, сказал Степан, — Чернову, к примеру. Это вполне в его духе. Тем более Черный злился, что в Германию не он полетел, а Белов. Понятно?

* * *

Приговора осталось ждать совсем недолго. Недаром и снег пошел. Снег в мае после такой жары — верный признак наступающего конца света. Порой ему самому трудно было разобраться в собственных мыслях — где спектакль для деревенских идиотов, а где правда.

Ужасная правда, которая грозила ему клюкой, как смерть, и тень от этой клюки подступала к нему все ближе и уже почти касалась сбитых носов его ботинок.

Дьявольские тени больше не тревожили его, но тех нескольких разов было вполне достаточно. Он знал, что в следующий свой приход сатана потребует от него жизнь, и он безропотно и трусливо отдаст ее, потому что бороться он никогда не умел и вообще не знал, как это делается.

Он замычал от жалости к себе и от сознания, что теперь-то его жизнь уж точно пропала, и взялся руками за голову. От этого движения тени шевельнулись в углах, а собственная голова показалась ему чьей-то чужой головой.

Может… сбежать? Сбежать, пока сатана не пришел за ним?

У него есть деньги — совсем немного, но хватит на билет в общем вагоне до какой-нибудь неблизкой станции, а там — сойти с поезда и идти пешком, через поля, через дремучие леса, через озера, реки и горы до тихой обители, где его примут, пожалеют, оберегут от всех напастей.

Он отнял от лица сухие и жесткие руки и диким взглядом обвел свое жилище.

Вон кровать с серой от грязи и времени наволочкой и сбитым в комья тощим ватным одеяльцем. В нижний переплет окна вставлен кусок желтой фанерки. Стол, а на столе стаканы, грязные тарелки, огуречные хвосты и пристывшие к блюдцам высохшие селедочные кости. И часы тикают так, что тянет сейчас же повеситься над этим столом с селедочными костями, не видеть ничего, особенно желтой фанерки вместо окна…

Как это все с ним вышло? Почему он здесь? Где родители и светлая квартира, залитая спелым, как дынька, южным солнцем? И где запах кофе, чистоты и материнских духов, всегда витавший в кухне? Кто теперь спасет, защитит, не даст пропасть? Кому он теперь нужен?!

Или нет. До обители он не доберется. Его схватят по дороге. Схватят и непременно убьют. Нужно искать того мужика, главного на этой проклятой стройке.

Может, он и не убьет.

Может, и вправду он не убьет? Простить не простит, но ведь… и не убьет же! Это страшно, это во много раз страшнее, чем купить билет в общий вагон, но это единственный способ спастись.

Господи, помоги, вразуми сироту!.. В последний раз наставь на путь истинный.

А что он ему скажет, тому мужику? Что сатана заставлял его делать всякие пакости, а теперь грозится совсем убить, если он, Леонид Гаврилин, не сделает еще одну, последнюю?

Не поверит тот мужик. Ни за что не поверит. Да будь на его месте он сам, Леонид Гаврилин, ни за что не поверил бы полоумному субъекту с расплывчатым взглядом и трясущимися руками.

В допотопном телевизоре, что-то неслышно бормотавшем в углу, вдруг сбилась картинка, пошла серыми трескучими полосами, и он понял, что начинается самое страшное.

Как у зайца, выскочившего на дорогу, в свете автомобильных фар делается что-то вроде столбняка, так у Леонида Гаврилина внезапно отнялись ноги, а загривок словно бы вскипел — на крыльце сильно топали и ругались, дергали и ломились в хлипкую дверь.

Спасенья нет. Он опоздал на свой поезд до тихой обители.

Он не успел уйти. Сейчас его будут убивать.

У него хватило сил только чтобы закрыть глаза, чтобы не видеть, как именно его будут убивать.

Дверь отлетела, ударилась о стену, и негромкий голос сказал презрительно:

— Ну что? Что с тобой делать-то? Тебя предупреждали? Предупреждали! Просили? Просили! А ты?!

* * *

Утром неожиданно объявилась Леночка.

Леночка обладала потрясающей, ни с чем не сравнимой способностью объявляться именно тогда, когда она была меньше всего нужна.

— Степ, ты мне звонил? — спросила она ласково, и ее голосок вполз ему в ухо, пробил все слабые и хилые перепонки и в полном соответствии с правилом буравчика ввернулся в мозг. — Я в Греции была. Грелась. Знаешь, как хорошо холодной весной на теплом солнышке погреться? М-м-м… Только ты никогда со мной не ездишь. Почему, Степ?

На кухне приятно позвякивала посуда, бодро бубнил утренний телевизор, еще не отягощенный никакими дневными катаклизмами, Иван канючил, но не противно, а как-то легко, тоже по-утреннему, и среди всего этого главным, не правдоподобным, пугающим и славным был голос Ингеборги Аускайте, с которой Степан провел всю сегодняшнюю ночь.

— Сте-епа! — позвала в трубке Леночка. — Ты что? Спишь еще? Зачем ты меня искал? Я на автоответчике три твоих послания прочитала! Денежек хотел дать?

И она засмеялась.

Степан прикрыл дверь в ванную, отделяя себя от голосов Ивана и Ингеборги, от утренних звуков и вообще от всей только что начавшейся новой жизни.

Черт его знает, зачем он ее искал. И когда это было? Зачем-то она была ему нужна, он действительно несколько раз ей звонил, но вот зачем?!

— Степ, ты ко мне сегодня приедешь? Я тебя жду. Я загореленькая, славненькая, отдохнувшая. Приезжай. Ты так давно не был.

— Нет, — сказал Степан, удивляясь тому, как легко это произнеслось, как будто само собой, — нет, не приеду. Я же сказал, что больше к тебе не поеду. Ты просто забыла.

— Ты столько раз говорил мне, что больше ко мне не поедешь, что я со счета сбилась, — засмеялась Леночка, — приезжай, не кривляйся! Или у тебя сегодня такое настроение, что я должна тебя уговаривать, да? Умолять? Господи, какой ты предсказуемый, Степа!..

— Конечно, предсказуемый, — согласился он. У него теперь была Ингеборга, и сам черт ему был не брат. Вдруг он вспомнил, зачем искал Леночку. — Слушай, ты к Ивану в школу ходила?

Похоже, Леночка оказалась застигнутой врасплох, потому что промычала нечто неопределенное, но вполне утвердительное.

— А зачем?

— Ч-то? — спросила она с некоторой запинкой.

— Зачем ходила? Чего это тебя туда понесло? Про Ивана какие-то вопросы задавала, про учительницу его! Ты что это? Обалдела?

Он никогда — никогда! — не разговаривал с ней в таком тоне, и Леночка даже растерялась немного, а сверло, которое засело у него в мозгу, вдруг вступило в противоречия с правилом буравчика и куда-то делось из головы, как будто его и не было вовсе.

— Степ, просто я… решила поинтересоваться, как наш сын… — начала она, очевидно, не в силах сразу придумать, что бы соврать потолковее, но Степан перебил.

— Стоп. Вот про нашего сына никаких заходов мне не надо. Ты точно помнишь, в каком именно он классе, или тебе подсказал кто?

Ей бы собраться, ей бы взять себя в руки, быстро и четко проанализировать ситуацию, по новой оценить и не дать бывшему мужу ни одного очка форы. А Леночка… растерялась.

Впервые в жизни она растерялась в разговоре с такой тряпкой и валенком, каким ей представлялся Степан.

С каждым словом он как будто выходил из-под ее контроля. С каждым своим хамским вопросом он удалялся от нее, и это было как-то совершенно ясно, и еще было ясно, что вернуть его под свой контроль Леночке будет очень трудно.

И хуже всего было то, что он отлично знал об этом.

— Так зачем ты к нему в школу приперлась? — наслаждаясь своим новым положением, настаивал он. — Что ты хотела узнать?

— Степ, я хотела узнать… я хотела узнать, как он учится. Мне ведь тоже интересно.

— Ну да, — согласился Степан, — интересно тебе.

Леночка немножко пришла в себя и мужественно соскребла в кучку остатки прежнего тона.

— Ну и что такого? Я же понимаю, что он неблагополучный ребенок, — начала она более уверенно, — твоя мамаша умерла, у тебя на него совсем нет времени, кроме того, ты в последнее время тоже весь издерганный, Паша! Я же не слепая. Ты ко мне приезжаешь все время в какой-то истерике. Мне, в конце концов, захотелось узнать, может, это из-за ребенка? Может, тебе стоит его… подлечить? Или в интернат пристроить?

У Степана потемнело в глазах.

Мысль о том, что он должен подлечить Ивана, как будто Иван был слабоумным, или пристроить его в интернат, показалась ему худшим из всех Леночкиных оскорблений.

— И вообще, — твердо продолжала Леночка, — нам с тобой надо поговорить.

— Нам с тобой говорить вовсе не надо, — возразил Степан с досадой.

— Нет, Степа. Ну, если ты боишься приехать ко мне, давай я приеду к тебе на работу, хочешь? Или домой. Лучше домой. Хочешь, я приеду к тебе часам к одиннадцати?

— В одиннадцать я обычно бываю на работе.

— Ну а сегодня в одиннадцать побудь дома! Особенно если ты боишься, что у себя в квартире я тебя изнасилую!

Черт его знает, может, он и в самом деле этого боялся — Леночка знала его очень хорошо, слишком хорошо, — а может, ему просто хотелось от нее отвязаться, но он согласился.

Он решил, что сразу после завтрака куда-нибудь выпроводит Ивана с Ингеборгой, а сам повстречается с Леночкой, выяснит все, что ему нужно выяснить, запугает ее чем-нибудь — вернее всего будет запугать ее сокращением денежных ассигнований, — и больше в его жизни не будет никакой Леночки.

Никогда.

— Пап! — закричал Иван под дверью. — Пап, выходи, мне еще обливаться, а ты уже скоро уедешь!

— Да! — отозвался Степан. — Выхожу!

— Ты что, — поразился Иван, когда Степан открыл дверь, — в ванной по телефону разговаривал?

— Я брился, — объяснил Степан, — я брился, и тут зазвонил телефон. А что? Какие-то проблемы?

Иван пожал плечами — ему не нравилось, когда взрослые делали что-то по секрету от него, например, разговаривали по телефону в ванной. В таких секретах он чувствовал подвох и угрозу своему шаткому благополучию.

Степан потрепал его по золотистой макушке и слегка шлепнул по заду:

— Полезай в ванну, — распорядился он, — мне и вправду скоро ехать…

Он опрокинул Ивану на голову ведро холодной воды, сообщил ему, что он супербизон, и вышел на кухню к Ингеборге.

Она пила чай из большой глиняной кружки и смотрела на Степана весело. Не удержавшись от соблазна, он поцеловал ее сзади в шею, под теплые волосы, завивавшиеся концами внутрь, и налил и себе чаю.

Что бы такое соврать ей, чтобы она ушла из дома и увела Ивана, пока он будет разбираться с Леночкой?

— Звонила моя бывшая жена, — сказал он неожиданно и посмотрел в окно мимо Ингеборги, — по поводу своего визита к Ивану в школу. Она сказала, что в одиннадцать приедет. Может, ты куда-нибудь сходишь с Иваном?

Ингеборга растерялась.

С одной стороны, несмотря на страстное желание утопить бывшую жену в Яузе, в планы Ингеборги никак не входила встреча с ней в Степановой квартире. А с другой стороны, было странно и обидно, что он выпроваживает их с Иваном из дома, чтобы на свободе потолковать с Леночкой о личном.

— Она… обязательно должна приехать сюда?

— Мне не хотелось ехать к ней, — объяснил Степан не очень понятно, — и мне совсем не хочется, чтобы ее видел Иван. Он только-только перестал ее вспоминать. Кстати, как тебе удалось всучить ему того медведя? Ну, который раньше на книжной полке стоял?

— Никак не удалось. — Ингеборга послушно дала увести себя от неприятной темы. — Просто он как-то сказал, что у него нет медведя, а я спросила, чем плох тот, который на полке. И оказалось, что ничем. Что он всем хорош, да к тому же еще и папин.

— Я ее увезу, — пообещал Степан и посмотрел на Ингеборгу, проверяя, понимает ли она, что речь идет о Леночке. — Я не стану с ней разговаривать здесь. Но на всякий случай я тебя прошу увести Ивана.

— Хорошо, — согласилась Ингеборга. Все-таки ей до конца не было понятно, что заставляет его так подлаживаться под требования и капризы какой-то дуры, которую много лет назад угораздило выйти за него замуж, но прибалтийский здравый смысл подсказывал, что задумываться над природой их отношений в данный момент нет никакого резона. — Мы как раз собирались на Арбат, в книжный. Кстати, ты вполне можешь оставить нам денег. У меня мало, а Иван хотел еще какие-то компьютерные игры и кассеты.

— Оставлю, — пообещал Степан, — конечно, я оставлю вам денег. Кстати, сегодня суббота и по идее у тебя выходной. Тебе нужно домой? Если нужно, я провожу Леночку, заскочу в Сафоново и отвезу тебя, хочешь?

Ингеборга засмеялась.

— Пашка, ты просто потрясающий мужик! Конечно, мне хотелось бы попасть домой хотя бы для того, чтобы переодеться. Я третий день хожу в одной и той же кофте!

— Какое горе, — пробормотал Степан.

— Конечно, это не горе, но она мне надоела! Кроме того, сегодня на мне еще и твои носки, поскольку где мой второй носок, я не знаю. А мне твои носки велики. Сильно.

Почему-то упоминание о том, что на ней надеты его носки, привело его в отличное настроение. Он моментально представил себе ее длинную изящную ступню и розовые пальцы, очень похожие на миндальные орешки, и совершенные тонкие щиколотки с выпуклой косточкой, и все остальное, что приводило его в восторг и всю ночь безраздельно, полностью и целиком принадлежало ему, только ему, ему одному, и он даже заставил себя ненадолго поверить в то, что это будет принадлежать ему всегда.

Он засопел и поставил на стол свою кружку. Взял кружку у нее из рук и тоже поставил на стол.

— Паш, ты что?

— Ничего. Просто мне… нужно тебя потрогать.

Он осторожно провел кончиками пальцев по ее лицу и сунул руку ей под волосы. Ее шея вся поместилась у него в ладони.

Ингеборга закрыла глаза и потерлась виском о его запястье. Его изумляло, что она не испытывает отвращения и не пытается отстраниться, что она так славно трется виском о его руку, как будто ей на самом деле это доставляет удовольствие.

Грохнула дверь в ванную, Ингеборга дернулась и распахнула глаза.

— Опять морковный сок, — начал Иван еще из коридора, — он мне надоел, этот морковный сок! Пап, а что, нельзя вместо морковного пить апельсиновый?! Зачем обязательно морковный?

— Затем, что он полезный.

— Да, но сам-то ты его не пьешь!

— Хорошо, я буду пить вместе с тобой.

— Лучше я не буду пить вместе с тобой.

— Лучше, — вмешалась Ингеборга, — пить через день. День морковный, день апельсиновый, и никому не будет обидно. Апельсиновый сок тоже очень полезен.

Уже не в первый раз Степана приводило в восторг, как моментально она ухитрялась разрешить все их глубочайшие внутренние противоречия.

Иван, обрадованный перспективой замены морковного сока на апельсиновый, плюхнулся на стул, зажал нос и залпом выпил положенную утреннюю кружку.

— Сейчас мы поедем на Арбат, — объявила Ингеборга, — ты должен как следует поесть, потому что вернемся мы не скоро.

— Пап, ты с нами?

— Я поеду на работу. Но ненадолго. К обеду вернусь.

— Ладно, пап. Тогда мы купим какую-нибудь игру и вечером поставим, ладно? Ладно, Инга Арнольдовна?

Степан вытащил из цветной коробочки еще один пакетик чаю, сунул в свою кружку и налил воды, задумчиво глядя, как над кружкой поднимается тонкий ароматный пар.

Странное дело.

Его почти не занимали мысли о том, что происходит у него на стройке и в жизни вообще. Все место в голове занимала Ингеборга и все новое, славное, настоящее, что было связано с ней. Он не вспоминал про зажигалку «Кельн Мессе», про тормозной фонарь, про отравленного Сашиного мужа, про сообщение от Петровича, оставленное на автоответчике, про Белова, которого едва не угробила Нина.

Нынешним утром его это не интересовало. Он только напряженно и внимательно подсчитывал, сколько ему понадобится времени, чтобы разобраться с Леночкой, а потом доехать до Сафонова, и в котором часу он уже сможет быть дома. С Иваном и Ингеборгой.

А вообще говоря, ему бы надо позвонить. Конечно, еще рано, особенно учитывая, что сегодня суббота, но позвонить ему все-таки надо. Всякое может быть, вдруг ответ для него готов.

Вспомнив о звонке, он уже не мог думать ни о чем другом и едва дождался, пока Ингеборга и Иван соберутся на улицу Иван одевался, как всегда, очень долго, три раза перешнуровывал ботинки, потому что что-то все время ему мешало, потом препирался насчет шапки — какие шапки в мае! Ну и что же, что снег! — потом искал свой носовой платок и, не найдя, просил свежий, потом он забыл рюкзак и возвращался за ним с лестницы, потом приключилось что-то еще, и Степан уже начал орать, а Ингеборга наконец выставила его сына из квартиры.

Как только за ними закрылась дверь, Степан позвонил, но, как и следовало ожидать, никого не застал. Он задумчиво сунул трубку в гнездо и почесал в затылке, надеясь, что прямой массаж головного мозга поможет ему соображать быстрее.

Даже без той информации, которую он должен был получить, ему все равно было о чем подумать.

Он думал довольно долго и даже нарисовал на листе бумаги, вырванном из блокнота, какую-то нелепую схему, в центре которой был он сам, а вокруг близкие ему люди. Стрелы от них шли прямо к нему, переплетались и тыкали друг в друга и в него самого.

С отвращением порассматривав схему, он перевернул листок на другую сторону, но больше нарисовать ничего не успел. Зазвонил телефон, и Степан схватил трубку.

— Да!

— Доброе утро, Павел Андреевич! — душевно начал капитан Никоненко. — Небось и не ждали так рано?

— Я вам уже звонил, — буркнул Степан, — у вас в конторе не отвечал никто.

— Ну, кто же станет отвечать у нас в конторе утром в субботу! А мобильные для милиции в бюджет не заложены. Так что… неча на зеркало пенять, коли…

— Ну да, — сказал Степан и усмехнулся.

— Сделали мне анализ таблеток, Павел Андреевич. Деньги, конечно, зло, но без ваших денег меня знаете куда послали бы? А так сделали. За один вечер.

Спина внезапно похолодела, и трубка показалась тяжелой и непривычной, как боевая граната на учебных стрельбах.

— И что?

— Ну конечно, никакой это не яд, Павел Андреевич! Но и не клофелин, да будет вам известно. Это сильнодействующий сосудорасширяющий препарат. В продаже его нет, это довольно сложная химия. Сказать вам, как именно он называется? — Никоненко зашелестел бумажками. — Там много каких-то умных слов вроде «тринитробутан» или «этил-бензол»…

— Да хрен с ним, с названием! — перебил Степан. — Суть-то в чем?!

— А суть в том, Павел Андреевич, что если эту химию запить алкоголем, то моментально произойдет нечто ироде кровоизлияния в мозг. Инсульт. Если человек в принципе здоровый, до смерти не убьет, но башка вполне отказать может, а также руки-ноги. А если человек сердечник или гипертоник — все. Скорее всего летальный исход. Так все и вышло с вашим прорабом. Он ведь, как я понимаю, весь вечер с вашим замом водку пил?

— Пил, — согласился Степан.

— Ну вот. Выходит дело, ваш зам его и… отправил на тот свет.

— Почему зам?

— А кто же, Павел Андреевич? Именно зам знал, что они вечером будут пить водку, именно этот ваш зам целый день проторчал на стройке в обществе вашего прораба, именно он собирался ночевать на объекте, потому что накануне он вроде бы поссорился с женой, и так далее…

Именно этот зам притащил вчера позабытую им в кармане зажигалку «Кельн Мессе», которую он нашел в котловане рядом с мертвым Володькой. Именно этот зам вытащил из сейфа тетрадь, опасаясь, что она может повредить его драгоценной Саше. Именно этот зам больше всех настаивал поначалу на том, что Володькина смерть — это просто несчастный случай на производстве…

Хрен знает что.

Полный «аллес капут», как говорили в каком-то фильме.

— Вы… в Сафоново собираетесь, Павел Андреевич? — осторожно поинтересовался Никоненко в трубке.

— Да, — сказал Степан. Черт побери. Час назад в его жизни все было просто прекрасно. — Я подъеду к обеду, Игорь Владимирович!

— Ну и я подъеду, — пообещал Никоненко, и это обещание прозвучало угрозой, — тогда до встречи, Павел Андреевич!

Степан положил трубку на стол и крутанул ее вокруг своей оси. Трубка закрутилась на гладкой поверхности, как волчок. Степан задумчиво смотрел на нее.

Нет.

Что-то здесь не то.

Это не может быть Черный.

Черный, наверное, мог бы прикончить кого-нибудь в драке. Застрелить. Покалечить своими дикими восточными приемами, которых он знал множество. Но отравить?!

Пить с Петровичем водку и знать, что эта водка в сочетании с той дьявольской химией вот-вот его прикончит?! Что еще полчаса, и он начнет помирать? Прямо здесь, прямо на глазах, помирать неотвратимо и страшно, и ничего, ничего уже нельзя будет сделать, чтобы остановить эту смерть?!

Нет. Только не Черный.

Саша? С ее платиновой красотой, с ее прошлой жизнью, с ее умением пользоваться лекарствами, с ее талантом все организовать и доводить до конца?

Он не мог сидеть, глядя, как крутится на столе перед ним полированная телефонная трубка. Он должен немедленно что-то сделать. Например, встать и выйти на улицу.

Когда подъехала Леночка, Степан сидел на мокрой лавочке перед домом, курил и время от времени вытирал с шеи тяжелые капли, которые падали с оттаявших деревьев.

— Привет! — Леночка выпорхнула из такси, не считая, сунула водителю какие-то деньги, подбежала, стуча каблучками, и горячо и нежно поцеловала Степана в щеку. — Почему ты на улице? Или ты не хочешь, чтобы я заходила в твою квартиру?!

— Не хочу, — честно признался Степан и поднял на Леночку тяжелые больные глаза, — если хочешь говорить, можем поговорить в машине. Я подвезу, куда тебе надо. Если тебе это не подходит, я уезжаю. У меня… неприятности на работе.

Сколько раз за последние несколько дней он произносил эту фразу, чтобы объяснить Ингеборге свое отсутствие по вечерам и выходным?

— Какие еще неприятности! — сказала Леночка презрительно и провела перчаткой по мокрому сиденью лавочки, раздумывая, присесть или не стоит. Решив, что не стоит, она потянула Степана за рукав и ловко пристроилась к нему на колени. — Что еще за неприятности в выходной день! Давай лучше сходим в ресторан и поедем ко мне. Кстати, а где… ребенок?

— Гуляет, — ответил Степан, тяжеловесно недоумевая, как именно Леночка оказалась у него на коленях, — а что? В тебе проснулись материнские чувства?

— Ну, Степа! Ну что ты какой странный! Стоило мне раз в жизни сходить к нему в школу, и ты уже целое расследование затеял! Но это же смешно, ей-богу! Просто мне кто-то сказал, что ты нанял ему учителку и спишь с ней, только и всего!

Она поняла, что сболтнула лишнее, сразу же. Больше всего на свете ей захотелось вернуть эти слова обратно в рот, сделать так, чтобы они никогда оттуда не вылетали, но было уже поздно.

— А что? — воинственно спросила она, глядя в его изумленное лицо. — Это же небывалый случай, чтобы ты стал с кем-то спать!.. Или ты думаешь, что мне это не любопытно? Господи, да я ждала этого много лет, я всю голову себе сломала, кому мне тебя пристроить, и вдруг — такое событие!

Чем быстрее она стрекотала, тем все отчетливее становилось, что дело совсем не в этом. Степан смотрел на нее, и ей казалось, что она видит, как крутятся внутри ширококостной головы плохо смазанные шестеренки и колесики.

Ух, как она его ненавидела!..

— Поедешь со мной? — вдруг спросил он как ни в чем не бывало, и шевеление его лба прекратилось. — Куда тебя подвезти? Домой?

Везти ее домой он никак не должен был, и поэтому Леночка моментально придумала парикмахерскую.

Почему-то эти идиоты мужики безоговорочно верят в любую самую невероятную ложь, если только в ней фигурирует парикмахерская.

В парикмахерской можно просидеть до часу ночи. Необходимость посещения парикмахерской сводит на нет все деловые договоренности. В парикмахерскую можно ходить по три раза на день, и все три раза это объяснение будет признано удовлетворительным.

Козлы.

Он открыл ей пассажирскую дверь «лендкрузера», обошел машину и уселся сам.

— Пристегнись, — велел он. У него был какой-то постоянный психоз насчет привязных ремней. — Так о чем ты хотела со мной поговорить? — спросил он, выбираясь на проезжую часть. Вчерашняя шикарная парковка прямо под окнами теперь оборачивалась другой стороной.

— Ну как о чем? О ребенке, конечно! Я же понимаю, как тебе несладко, Степа. Ну, наверное, хватит уже! Можно остановиться. Хочешь, я поговорю с людьми, которые действительно в этом понимают? Его можно отдать в отличный интернат, где ему будет хорошо и спокойно, и ты не будешь постоянно нестись домой, чтобы отпустить очередную няньку или, наоборот, найти ее…

Степан поерзал в своем кресле, старательно пытаясь справиться с горячим желанием немедленно вышвырнуть бывшую жену из машины. Включил приемник, который голосом Филиппа Киркорова заголосил про красную розу.

Все же это было лучше, чем Леночкины излияния относительно Ивановой судьбы.

— Гадость какая, — сказала Леночка про Киркорова. Где-то она слышала, что люди с тонким вкусом не слушают таких исполнителей, как он. — Степ, выключи.

Степан помотал головой. Пребывание с Леночкой в тишине тесного автомобильного салона могло кончиться мордобоем. По крайней мере он за себя полностью отвечать не мог.

— Я не могу это слушать — продолжала тонкая натура Леночка. — Это какое-то убожество!

И переключила приемник с «Русского радио» на компакт-диск, чего Степан никогда в жизни не делал. CD-плейер с середины завел какую-то песню Гребенщикова. Очевидно, кто-то когда-то забыл в нем именно этот диск.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала Леночка, — по крайней мере это можно слушать.

Степан покосился на нее с некоторым недоумением. О ее тонком музыкальном вкусе он даже и не подозревал. Как и о том, что она специально поехала в школу, чтобы установить, с кем именно спит Степан, ее бывший муж.

В том, что она поехала в школу именно за этим, он ни секунды не сомневался. Вовсе не Иван ее волновал. И вовсе не из-за Ивана она назначила сегодня встречу на Степановой территории. Просто ей нужно было убедиться, что учителка существует в жизни бывшего мужа.

Он притормозил на светофоре и потянулся за сигаретами.

Прямо перед ним на панели приемника зеленым огнем горели большие иностранные буквы.

CD. И Гребенщиков пел заунывно.

Стоп.

Когда-то это уже было с ним. Именно с ним, именно в его машине.

Он никогда не слушает в машине ничего, кроме «Русского радио». Он приземленный, грубый мужлан с отсутствующим вкусом. «Русское радио» подходит ему больше всего. Он никогда не переключает приемник с радио на компакт-диск, и тем не менее когда-то, не так давно, приемник был точно так же переключен.

И не на другую радиостанцию, а именно на компакт-диск.

Когда?

— Степ, ты что застыл? — спросила рядом удивленная Леночка. — Гребенщикова никогда на слышал?

Он никогда не слушал Гребенщикова в своей машине.

Было утро. Он торопился, потому что позвонил Чернов и сказал про труп в котловане, а он должен был еще завезти Ивана в школу. Он вытирал стекло, опираясь ладонью о капот, и капот показался ему странно теплым, как будто нагретым на солнце. Капот не был нагрет на солнце. Он был теплым потому, что его машина вернулась из Сафонова только под утро. Ее видела там Саша Волошина, Когда Степан сел в машину, радио не работало. На панели горели те же дурацкие зеленые буквы CD.

Тогда он выругал Ивана за то, что тот трогал приемник.

«Я ничего не трогал!» — верещал Иван. Он действительно ничего не трогал.

И зажигалка. Черная с золотом зажигалка «Кельн Мессе».

Как сказал Чернов? «Как будто на ней твоя фамилия написана»?

К тому моменту как он высадил у парикмахерской на Новом Арбате бывшую жену, он понял очень многое.

Почти все.

* * *

В Сафоново он оказался гораздо раньше, чем предполагал. Ему нужно было во что бы то ни стало приехать до капитана Никоненко.

Машина Чернова, наклонившись влево, стояла на утрамбованной колесами площадке перед конторой. Рядом с ним был припаркован чей-то чужой, грязный и не слишком новый джип.

Принесло кого-то! Кто бы это ни был, Степан сейчас разбираться не станет. Всего только полчаса — и он будет знать все. Полчаса любые дела могут подождать.

И еще он должен предупредить Ингеборгу. Черт, давным-давно можно было купить ей мобильный телефон и не сидеть без связи, как медведи в тайге. Как это он не догадался?

Он о многом не догадывался.

Страшно даже подумать, сколько всего он пропустил мимо ушей, мимо глаз, мимо мозгов, тупица чертов!..

Он тяжело выпрыгнул из машины, захлопнул дверь и взбежал на шаткое крыльцо конторы.

— Черный, что тут у нас происходит?! Ты где?! Чья там машина? Я сейчас ни с кем не могу разговаривать!..

Он толкнул дверь «кабинета» и замер на пороге.

— Привет, Паш. — Чернов вылез из-за «главного» стола, у него было напряженное лицо. — У нас, как видишь, гости сегодня с утра.

— Здрасьте, Павел Андреевич, — проговорил здоровенный белобрысый мужик в кожаной куртке и джинсах, — это мы вас дожидаемся.

И тут он пнул под ребра своего соседа, который, сгорбившись, как вопросительный знак, трясся на соседнем стуле.

Сосед вскинулся тощим тельцем, сделал некое движение, которое можно было расценить то ли как приветствие, то ли как отчаяние, болтнулся вперед, поспешно натягивая на синие венозные руки замусоленные рукава бумазейного свитера.

— Ну, с Ленькой-то вы как пить дать знакомы, — пробасил здоровяк, косясь на соседа, — а меня Виталием зовут. Я местный, сафоновский. Фермер вроде.

— Здрасьте, — буркнул Степан и посмотрел на Чернова вопросительно. Он ничего не понимал. — И давно ждете?

— Да порядочно, — согласился белобрысый Виталий. — Но вы не беспокойтесь, много времени мы у вас не отнимем.

Давай, Леонид, заводи пластинку. Выкладывай, что к чему, как мне вчера выложил. И не трясись ты так, небось не припадочный!..

— Может, чаю? — предложил Степан неуверенно. — Или кофе?

— Да мы, Павел Андреевич, этого кофе по уши надергались, пока вас дожидались. Мы ведь по делу пришли. — И он снова на соседа покосился, как бы прикидывая, способен тот заговорить или все еще нет. Потом перевел взгляд на Степана. — У нас с Ленькой еще в апреле разговор был, чтобы он прекратил тут у вас демонстрации демонстрировать. Я его как человека предупредил, сказал, что если не прекратит, неприятности у него большие могут выйти. Не то что вы нам так приглянулись, — тут белобрысый улыбнулся хитрой деревенской улыбкой, и Степан улыбнулся ему в ответ, — а просто… магазин ваш — дело нужное. Мы бы рядышком базарчик свой открыли. Яблоки, свинину, огурчики, доски, гвозди продавать стали. Мало ли что проезжий человек купит. Хоть на дачу, хоть на пикничок. А там…

— Оно конечно, — согласился Степан и снова посмотрел на Чернова. Чернов качнул головой.

— Ну вот. А Ленька нам с вами все дело портил. Я даже опасаться стал, как бы местные начальники вам чего сгоряча не запретили. Я, конечно, с кем мог потолковал по-дружески. Например, с замом районным. Мы с ним в одной части пшенку жрали. Ну и еще там… А вчера не выдержал. Думаю, совсем мужик взбесился, в смысле Леонид-то наш! Опять по селу какие-то слухи, что он народ собирает, чтобы на вашу стройку идти бульдозеры останавливать, что ли!.. Ну, я к нему и пошел. Поговорить с ним хотел. Растолковать, если он чего до конца не понял. Ленька, говори давай! Не все мне за тебя говорить! — Тут он так пнул бедолагу-народовольца под ребра, что народоволец завалился на бок. — Я пришел, а он сидит белый, трясется, как в горячке, и все про какую-то дьяволицу толкует. Я решил было, что спятил он, допился, стало быть, а потом понял, что нет, не похоже. Ну? Давай-давай, рассказывай, твою мать!..

— Она первый раз еще зимой пришла, — шумно сглатывая и трясясь всем телом, заговорил Леонид Гаврилин как-то так, что Степан сразу понял: он не пьян, не спятил и не в белой горячке. Он просто смертельно напуган и не знает, как избавиться от своего страха, — она пришла и приказала на стройку идти, чтобы, значит, не допустить ее. Я послушался. Я не мог не послушаться! — взмолился он, обводя мужиков умоляющим взглядом. — Она сказала, что мне все равно конец, потому что жизнь моя давно под откос пошла и нет мне прощения ни на том, ни на этом свете.

— Это дьяволица так сказала? — переспросил Степан.

Леонид Гаврилин кивнул, кося налитыми кровью глазами.

— Она приходила несколько раз и каждый раз говорила мне, что я должен делать. И говорила, что, если я не выполню приказа, немедленно погибну. На месте… Она все, все говорила — как я должен собрать народ, в какой день прийти к воротам, что обещать, за что проклинать. Она говорила, что я должен ее слушаться, и тогда она меня отпустит. Навсегда.

— Как она выглядела, эта твоя дьяволица? — вмешался Чернов.

Леонид Гаврилин отшатнулся от него, как будто Чернов сам и был этой дьяволицей.

— Не знаю. Я боялся смотреть. Я не мог смотреть. Молодая. Плащ длинный. Лицо… такое.

— Какое?

— Такое… дьявольское лицо.

— Красивое?

— Не знаю, — плачущим голосом сказал пророк и закрылся сложенными ковшиком ладонями, — не знаю я! Я боюсь, боюсь, я знаю, она придет за мной, найдет меня… Господи, спаси и помилуй!

— Да прекрати ты! — прикрикнул на него белобрысый Виталий. — Дальше говори.

Степана удивило, что нужно говорить что-то еще. Ему казалось, что уже вполне достаточно.

— Она в последний раз вчера приходила. Нет, позавчера. Нет. Не помню. Сказала, чтобы я взял топор и сегодня ночью пришел сюда, к воротам. Сказала, что сегодня она за все мне заплатит. За все труды. Что я больше ни о чем не буду беспокоиться. Что я должен сделать последний шаг.

Чернов длинно присвистнул.

— С топором, значит? — переспросил он Леонида Гаврилина. — К воротам? Ночью? Твою мать!..

— Я не хотел! — припадочно закричал Леонид Гаврилин. — Я не хотел!!! Я говорил, что не пойду, не смогу!!! А она сказала, что все равно меня найдет! Заставит! За волосы к воротам приволочет!!!

Он вдруг сполз со стула прямо к ногам своего спутника, зарыдал так отчаянно и громко, что Павел Степанов всерьез перепугался.

— Черный, дай воды! Да перестань ты рыдать, нас тут смотри сколько, мы твою сатанистку и близко не подпустим! Черный, дай, блин, воды!

— Воды ему еще! — пробормотал здоровяк презрительно и сильно дернул рыдающего Леонида Гаврилина за волосы. — Хватит, Ленька, кончай вопить! Ну!

Леонид Гаврилин утих на удивление быстро, с пола поднялся самостоятельно и, пошарив трясущейся рукой, вернул себя на стул.

— А ведь электрик! — тоном человека, который огорчается из-за того, что потерял почти новые рукавицы, сказал Виталий. — Сто раз говорил, бросай пить, приходи ко мне, я тебе платить буду, жить станешь как человек!.. Да что говорить!

И он махнул здоровенной натруженной ручищей.

— Спасибо, мужики, что предупредили, — проговорил Степан негромко, — ну, Черный? Что делать станем?

— В милицию звонить, — буркнул Чернов, — по-моему, самое время настало.

— Оно, конечно, может, и настало, — согласился от двери никем ранее не примеченный капитан Никоненко, — только вполне можно и не звонить. Милиция уже прибыла.

* * *

В полном соответствии с планом Чернов уехал, как только начало смеркаться. Никоненко отбыл еще раньше, так что если кто и наблюдал за объектом, должен был удостовериться, что к ночи Степан остался в конторе один.

Он лежал на продавленном, воняющем чем-то кислым диване, курил, смотрел в дощатый потолок, на котором от уличного фонаря лежали косые синие тени, и вяло думал о том, что сейчас вот-вот все закончится.

Все закончится, он поднимется с проклятого дивана, впившегося в бока всеми пружинами, и поедет домой к Ингеборге.

Конечно, она не поняла из его объяснений, почему он так и не приедет сегодня ночевать, и, кажется, даже рассердилась, по крайней мере, акцент четко проступил в ее обычно такой правильной речи.

Степан улыбнулся, щурясь на дым, который в мертвенном уличном свете висел как привидение.

Все закончится, он перестанет мучиться над проклятыми загадками, навалившимися на него в последнее время, и сделает Ингеборге предложение.

Классическое предложение руки и сердца — с бриллиантовым кольцом, с букетом белых роз и двухнедельным пребыванием в номере для молодоженов в лучшем отеле Ниццы.

Нет, это как-то уж слишком пошло.

Пусть будет кольцо — женщины любят бриллианты. Хотя что он знает о женщинах?!

Пусть будут розы. И еще шампанское. Настоящее, французское, с белой печатью, замороженное в серебряном ведерке. Интересно, где он возьмет серебряное ведерко? В его хозяйстве такого отродясь не было.

И — хрен с ним! — пусть будет номер для молодоженов в Ницце. Или лучше на Мальте. Он был на Мальте год или два назад, и ему там очень понравилось. А куда они денут Ивана?

В номере для молодоженов предусмотрено детское отделение или предполагается, что у молодоженов нет детей?

А может, она еще и не согласится. Скорее всего она не согласится. Они провели вместе полдня и одну ночь, с чего он взял, что теперь она согласится выйти за него замуж?!

Он уговорит ее. Или Иван уговорит. Иван кого хочешь уговорит, когда ему нужно.

Степан усмехнулся и потушил сигарету в переполненной пепельнице. И закурил следующую. Так ему до утра никаких сигарет не хватит.

С крыши мерно капала вода — тепло возвращалось, и снег медленно, но верно отступал. К утру от него ничего не останется.

Интересно, что останется к утру от него самого?

Негромкий шум иностранной машины надвинулся на него, когда курить он уже не мог и глаза слипались неудержимо, но он твердо знал, что не должен и не будет спать. Он моментально проснулся и приподнялся на локтях на продавленном вонючем диване.

Так и есть. Урчание двигателя замерло довольно далеко, должно быть, у самых ворот, и больше не возобновилось.

Тот человек решил, что к конторе ему лучше подойти пешком. Без шума. Степан вслушивался в глухоту весенней ночи за окнами так отчаянно, что у него зазвенело в ушах и даже где-то глубже, внутри головы. Он был уверен — знал совершенно точно, — что тот человек уже здесь и теперь просто выжидает. Присматривается, Хочет удостовериться, что все идет так, как он задумал.

Степану отчаянно захотелось сесть. Лежа на спине, он чувствовал себя открытым и беззащитным, как глупый плюшевый медведь на книжной полке его сына. Но он не мог себе позволить сделать лишнее движение.

Скрипнул мокрый песок. Человек приближался. Очевидно, ничего подозрительного он не заметил, а может, в машине остался второй, готовый в случае чего прийти на помощь.

Степан глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Заскрипели ступеньки шаткой лесенки, открылась и закрылась дверь — они никогда ее не запирали, если кто-то из них оставался ночевать в конторе.

Шаги в «предбаннике», полоска вспыхнувшего желтого света, очевидно, от фонаря, всхлип внутренней дверцы, секунда тишины, и Степан нажал кнопку выключателя в изголовье.

Обрушившийся сверху яростный свет ослепил и его, и вошедшего, но Степан первым пришел в себя.

— Здорово, Эдик, — сказал он Белову, — что так поздно? Я тебя раньше ждал!

* * *

— Ну, собственно, это ничего не меняет, то, что ты догадался. Я всегда знал, что ты вовсе не так глуп. Медлителен малость, но не глуп. Но ты догадался слишком поздно, Паша. Кстати, можно узнать, каким образом?

— Можно, — согласился Степан, — только ты мне сначала скажи, с чего все началось-то? И кто все задумал? Ты? Или?..

— Леночка, конечно, — усмехнувшись, сказал Белов, — когда эта скотина Муркин решил, что нас он тоже может шантажировать — ну, раз я сплю с твоей бывшей женой и так далее. Леночка решила, что, убрав его, можно провернуть блестящую комбинацию, в конце которой мы получим то, что нам обоим так хотелось получить, — твой труп.

— А зачем вам мой труп? — спросил Степан с искренним интересом. Он продолжал лежать на спине, закинув за голову правую руку, а Белов задумчиво покачивал пистолетом перед самым его животом.

— Паш, контору унаследовал бы твой сын. Леля унаследовала бы твоего сына, все равно его больше некуда девать, и я получил бы твое место. Отличное место, уже нагретое, приработанное, раскрученное. Что тут непонятного? Твоим замом я бы оставался до конца жизни, своей смертью ты бы помер еще не скоро, а так я буду хозяин. Кстати, гораздо лучший, чем ты!

— Ну да, ну да, — согласился Степан.

— Я дал Муркину по башке, он свалился в котлован, и его роль в этом деле закончилась. Я же не знал, что он шантажировал еще эту дуру Волошину и что Петрович об этом догадывался! Самое главное было, что он больше нам с Лелей не мешал. Потом все так запуталось, Сашка оказалась замешанной, мне все это было очень смешно, особенно твои потуги сообразить что-нибудь связное! Ты все пыжился, пыжился, и все у тебя получалась какая-то ерунда. Меня это забавляло. Потом Чернов муркинскую тетрадь украл из твоего сейфа, чем очень мне поспособствовал: ты стал его подозревать. Потом Петровича пришлось… успокоить, потому что он тебе все что-то обещал рассказать, а я никак не мог понять, что именно он знает. Я тогда на Большой Дмитровке за дверью стоял и слышал, что он тебе пытался что-то объяснять, а ты его не слушал. Потом Сашка вылезла со своими откровениями, стало и вовсе забавно.

— А Гаврилин при чем?

— А Гаврилина Леля еще зимой отыскала. Понимаешь, он такой придурок, что на него все запросто можно свалить, если надлежащим образом все подготовить. Мы все подготовили. Она несколько раз его навещала, говорила, что он должен делать. Правда, она… перестаралась малость, он перепугался слишком, но это ничего. Сегодня ночью он придет на стройку и подожжет вагончик, в котором ты будешь спать. Пьяный. Вагончик вместе с тобой сгорит дотла, а Гаврилин где-нибудь рядышком повесится. А может, тоже сгорит. Для пущего религиозного фанатизма. Сейчас это все любят. Местный Пуаро Никоненко на это очень даже купится. Деревенские же все чудные. Я вполне допускаю, что все решат, что это место и вправду святое, что оно за себя мстит и так далее.

— А если он не придет?

— Кто не придет?

— Ну, Гаврилин не придет сюда. Чтобы меня поджигать.

— Придет, — успокоил Белов, — я проверял. Он дома. После тебя я к нему съезжу и привезу. Так что все будет хорошо.

— Столько хлопот, — проговорил Степан почти сочувственно, — и все из-за какой-то паршивой конторы!

— Контора не паршивая, Паша, — покосившись на него, сказал Белов, — ты сам это отлично знаешь. Мне такую контору только отнять можно. Сам я такую создать не способен.

— А Иван? — вдруг спросил Степан. — С ним что будет?

— Слушай, ну какое это имеет значение?! Тебе жить осталось ровно столько, сколько ты будешь мне рассказывать, как ты догадался, а тебя волнует непонятно что! Какая тебе разница? Это уже не твоя забота. Все. Твои заботы все кончились.

Первый раз за весь этот дурацкий разговор Степану стало страшно. За себя и за Ивана.

Иван не может и не должен остаться один. Это невозможно.

— Чернов нашел в котловане зажигалку с кельнской выставки, где мы с тобой были. Свою я выкинул. Сашкина осталась при ней. Третья могла быть только у тебя и больше ни у кого. И машина. Я сегодня подвозил Леночку, и она переключила радио на компакт-диск, как тогда, семнадцатого числа. Я сел в машину, и оказалось, что радио не работает. Я думал, что его Иван скрутил, а Иван сказал, что ничего не трогал. Потом она зачем-то к Ивану в школу поехала. Я решил, что она почву готовит для каких-то дальнейших действий. А сегодня она сказала, что у меня появилась училка, с которой я сплю, и она как бы поехала проверять, что это за училка. Понимаешь, об этом еще никто не знает. В смысле, что я сплю. Леночка могла узнать об этом только от тебя или от Чернова. Чернов ее всю жизнь не выносил, они, наверно, двух слов друг другу не сказали. Значит, она узнала про училку от тебя. И еще я Рудневу звонил, и он мне — просто так, в разговоре — сказал, что ты к нему заезжал. Он-то думал, что я в курсе. Зачем ты мог к нему ездить? Все переговоры с заказчиками веду я. Значит, ты тоже для чего-то почву готовил. И Петрович… Черный не мог его отравить, это… совсем не в его духе. Сашки в тот день не было, иначе я на нее бы подумал. Значит, остались ты и я. Я его не травил. Значит, ты.

— Молодец, — похвалил Белов и ткнул пистолетом в беззащитный Степанов живот, — только очень медленно ты соображал. Я соображал быстрее. Вставай, Паш. Мне не хочется в тебя стрелять, шуму больно много и лишние дырки в организме. Вставай, слышишь? Не упрямься! И руки за голову! Все равно я тебя свяжу, так что не мешай мне.

— Ты хочешь спалить меня заживо? — удивился Степан. — Сможешь?!

— Не пугайся, Паша. Ты будешь без сознания. У меня есть препарат специальный. У меня брат химической лабораторией заведует, у меня много всяких препаратов. Руки давай, только не упрямься и героя не изображай! А я тебе могу пообещать, что с твоим сыном ничего не будет. Вырастет.

Степан не собирался драться. Он никогда не умел драться. Даже в школе он дрался хуже всех, но тут что-то как будто лопнуло у него внутри. Лопнуло, и горячая влага потекла, заливая все внутренности.

С его сыном ничего не будет?!

Вырастет?!

Он выбил из беловской руки пистолет. Пистолет отлетел в сторону, проехал по полу и стукнулся о противоположную стену. Степан навалился на человека, который казался ему в эту секунду средоточием вселенского зла, он наугад лупил куда придется, что-то горячее и красное заливало ему глаза и нос, что-то рушилось и падало на него и вокруг него, а он все лупил и лупил…

— Паша! Пашка, твою мать!

Что-то сильно дернуло его, как отбросило, он оторвался от тела, которое корчилось перед ним, и тяжело сел к стене. И вытер то красное, что заливало его глаза. Вокруг что-то гремело, топало, перемещалось, падало, но ему почему-то трудно было рассмотреть, что именно.

— Вовсе не надо было так стараться, — сказал откуда-то сверху Игорь Никоненко, — ты же обещал сдерживаться, Павел Андреевич!

— Сдерживаться, — повторил Степан, тяжело дыша, — я сдерживался, твою мать!..

— Ты ведь все знал заранее, — продолжал Никоненко. Присев на корточки, он очень близко рассматривал лицо Степана. — Вот, черт побери, современные истеричные люди! Все психи как один!

— Я не псих, — возразил Степан мрачно, — просто я не смог дальше терпеть.

— И не надо было ничего терпеть. Я уже за ручку двери взялся, когда ты на него кинулся. Зачем, мать твою? А если бы он выстрелил?

— А… Леночка?

Никоненко сунул пистолет за ремень джинсов и усмехнулся холодно.

— Все в порядке с вашей Леночкой. С ней вообще никаких хлопот не было. Ее увезли давно. И… этого сейчас увезем.

— Паш, давай я тебя… тоже домой отвезу, — сказал Чернов где-то рядом, — можно, капитан? Или он тебе сегодня еще нужен?

— Сегодня он больше ни на что не годен, — пробормотал Никоненко, — вези давай. И пусть на ночь водки выпьет. Пол литра. Залпом.

— Пошли, Паш. Давай-давай, пойдем потихоньку!..

В конторе толпились какие-то незнакомые люди, висел сизый махорочный дым, и всполохи мигалки на двух милицейских «газиках» выхватывали из ночи то ближайшие кусты, то доисторические горы песка на краю котлована. Степан хотел сказать Чернову, что никуда не поедет, пока не разберется со всеми этими людьми, что контору нельзя оставлять без присмотра, что нужно вызвать Юденича или Полуйчика, но Чернов подталкивал его в спину, и Степану внезапно подумалось, что никакие его указания в данный момент значения не имеют.

Все прошло, все закончилось. Указания вполне могут подождать до завтра, а пока здесь разберутся и без него.

У него есть люди, которым он вполне может доверять.

Близкие люди. Например, Черный. Или капитан Никоненко Игорь Владимирович.

Степан улыбнулся, втискиваясь на пассажирское сиденье «лендкрузера».

Всю дорогу они молчали, только уже в Москве Степан попросил, не открывая глаз:

— Ты все-таки вернись в Сафоново, Черный! Возьми мою машину. Посмотри, что там к чему. Деньги есть, чтоб ментам заплатить?

Чернов покосился на него.

— Конечно, вернусь. Ты не переживай, Паш, — добавил он, подумав, — самое главное, что все уже закончилось…

В окнах его квартиры горел свет, и Степан вдруг подумал, что еще совсем не поздно, особенно для субботнего вечера.

Сколько там? Полдвенадцатого?

— Давай я тебя до квартиры доведу, — предложил Чернов. — Машину я утром пригоню. И больше ключи от нее никому не давай, а то на ней еще кого-нибудь укокошат и скажут, что это ты!

— Пошел ты, Черный!..

В квартиру он поднялся сам. Не хватало еще в завершение этого чудного дня устроить сцену на лестничной площадке в присутствии Чернова. Степан был совершенно уверен, что сцена непременно состоится: он приехал среди ночи и в несколько причудливом виде — с разбитым лицом, в разодранной рубахе, обильно политой кровью.

Черт знает что!

На шум ключа, поворачивающегося в замке, в коридор выглянула встревоженная Ингеборга с книжкой в руке. И вытаращила глаза.

— Паша?!

— Послушай, — сказал он торопливо, — я знаю, что все это нужно делать не так, но все-таки выходи за меня замуж, а? И черт с ними, с розами, и номером для молодоженов! А?

Она швырнула книгу на пол и осторожно подошла поближе, как пловец, который все еще не уверен, стоит лезть в воду или не стоит. Лицо у нее дрогнуло.

— С каким номером для молодоженов, Паша?

— С таким, — выговорил он, чувствуя, как плохо шевелятся разбитые губы, — выходи за меня замуж. Пожалуйста.

Она подошла к нему совсем близко и неуверенно обняла за шею. Он прислонился щекой к ее макушке и закрыл глаза.

— У меня есть условие, — вдруг сказала она, и он открыл глаза.

Все, что угодно.

Он был готов на любые условия.

— Я за тебя выйду, Паша, только если ты не станешь приставать ко мне со сменой фамилии. «Ингеборга Степанова» звучит как-то странно, правда?

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем именно она говорит. А когда он понял, оказалось, что сегодня — самый лучший день в его жизни.

— Ладно, — решил он и крепко прижал ее к себе, — черт с ней, с фамилией!