Всеволод Остен

Встань над болью своей

Сайт: "Партизанская правда партизан": http://www.vairgin.ru/

Издание: «Советский писатель», Москва – 1989 г.

Источник: Владимир Нечаев (vukomir@yandex.ru)

Всеволод Остен

Встань над болью своей

Мемуары без вести пропавшего. Рассказы узника Маутхаузена

(Москва - Советский Писатель -1989)

От Автора

Мемуары без вести пропавшего — это не воспоминания в полном смысле этого слова. Скорее всего, это повесть, основанная на реальных событиях. Подавляющее большинство людей, названных в повести поименно, на самом деле воевали под Запорожьем в августе — сентябре 1941 года. Лишь в тех случаях, когда я не помнил имена бойцов и командиров или по разным причинам не хотел упоминать их, я использовал вымышленные фамилии.

 Что же касается дат и названий населенных пунктов, номеров воинских частей и описания боевых операций, то здесь нет и капли вымысла. Все соответствует тому, как это было в действительности.

Я многое помнил, но нельзя надеяться только на собственную память. Поэтому мне пришлось воспользоваться и архивными документами, и воспоминаниями участников обороны Запорожья — бойцов и командиров 274-й стрелковой дивизии, подразделений НКВД, комсомольского истребительного батальона и народного ополчения.

Большую помощь в сборе фактического материала мне оказали недавно ушедшие из жизни В. С. Верезубчак, М. С. Воронюк, Н. К. Пересыпко, Г. И. Решетилов, И. Д. Жернаков, М. Л. Минкин, а также ныне здравствующие Ф. П. Федоренко, Л. С. Зиньковский, П. А. Пустовит, К. Д. Жилинский.

Огромное спасибо тем, кто помог мне в работе над этой повестью!

Вс. Остен

Вместо эпиграфа

ПРИКАЗ

ВОЙСКАМ 12-Й АРМИИ

7 сентября 1941 г.                                 № 0011/1                                                 Действующая Армия

В течение трех дней с 4 по 6 сентября 1941 года части 274-й стрелковой дивизии вели ожесточенные бои с противником на острове Хортица. Враг упорно оборонял остров как важный и непосредственный подступ к г. Запорожью.

Выполняя приказ военного совета, части 274 с. д. доблестно сражались за захват острова и уничтожение противника на нем, показав в этих тяжелых боях образцы мужества, отваги и беззаветного служения Родине.

Стремительным ночным ударом в ночь с 5 на 6 сентября 1941 года остров был захвачен, уцелевший враг, бросая оружие, обратился в бегство, оставив на поле боя около 500 человек убитыми, много оружия, снаряжения и боеприпасов. Взято в плен 30 солдат.

В боях за остров целый ряд бойцов, командиров и политработников показали образцы мужественных, смелых и решительных действий.

Овладение островом Хортица значительно улучшает оборону г. Запорожья, этого гиганта советской индустрии, делает его оборону еще более прочной, еще более устойчивой.

Бои за остров Хортица показали, что если части, подразделения и отдельные бойцы, командиры и политработники действуют смело и решительно, дерзко, и к тому же в ночных условиях, — враг бежит, не выдерживая натиска, силы и мощи советского оружия. Военный совет требует воспитывать у всего личного состава армии эти качества, чтобы сделать наши части бесстрашными и непобедимыми в боях с врагом.

Главком юго-западного направления Маршал Советского Союза т. Буденный и военный совет армии поздравляют с победой бойцов, командиров и политработников, принимавших участие в разгроме врага на острове Хортица, и выражают твердую уверенность, что части армии будут и впредь мужественно сражаться с подлым врагом, свято выполняя указание товарища Сталина — не допустить ни одного вражеского солдата на левый берег р. Днепр.

Главком Маршал Советского Союза т. Буденный объявляет благодарность всему составу, участвующему в боях на острове Хортица.

Военный совет надеется и уверен, что части 12-й армии и впредь будут показывать образцы доблести и геройства в деле защиты Родины с великим именем Сталина.

Приказ довести до каждого бойца, командира и политработника.

 Командующий 12-й армией                                                                 Член военного совета армии

Генерал -майор ГАЛАНИН                 дивизионный комиссар ДОРОНИН

Начальник штаба армии комбриг БАРАНОВ.

КУШУГУМ

1

Наша дряхленькая полуторка «ГАЗ-АА» с грохотом катилась по селу. Она так отчаянно скрежетала металлом и скрипела деревом, что порою становилось страшно. Казалось, вот-вот машина рассыплется на тысячу частей, а наши бездыханные тела останутся лежать на дороге.

Но шофер так не думал: он лихо перебирал руль на поворотах и не снимал ноги с педали газа.

Село было большое, красивое, утопавшее в зелени яблоневых и абрикосовых садов. Вечерело, и огромное багровое солнце медленно опускалось вниз где-то на западе, за Днепром. Но нам было не до красот природы. Судорожно вцепившись в крышу кабины и широко расставив ноги, мы с трудом удерживались в кузове грузовичка, который, как необъезженный конь, бросал нас то вверх, то вправо, то влево...

О черт! Прикусил язык! — выругался лейтенант Осипов.

Всего час тому назад мы с Осиповым вышли из школьного здания, где размещался штаб дивизии, и в нерешительности остановились на крыльце. Своего попутчика я знал, по существу, только в лицо — в училище мы были в одной роте, но в разных взводах и нам почти не приходилось общаться. Правда, как-то раз Осипов в чем-то проштрафился и угодил на гауптвахту. А я, будучи выводным в составе караула, конвоировал его на работу. Помню, как я с винтовкой сидел на штакетнике, а Осипов лениво расчищал снег у входа в ком- составскую столовую. На этом наше знакомство и закончилось...

Зато в списке выпускников мы оказались рядом: этого требовали армейский порядок и русский алфавит. Наши фамилии начинались на одну и ту же букву, мы получили назначение в одну и ту же дивизию, а теперь ехали в один и тот же саперный батальон. Нам предстояло воевать рядом...

Итак, мы, нерешительно оглядываясь, остановились на школьном крыльце. По большому двору во всех направлениях сновали озабоченные люди в военной форме, то и дело въезжали и уезжали легковые и грузовые автомобили. А в тени старой груши мирно дремал закамуфлированный броневичок.

Здравствуйте, — сказал кто-то сзади.

Мы обернулись. Перед нами стоял низенький толстячок в новенькой военной форме. Его пухленькую грудь и выпуклый животик туго обтягивали скрипучие ремни полевого снаряжения, на правом бедре висела кобура нагана, а на левом — щеголеватый планшет. В правой руке он держал потертый клеенчатый чемоданчик.

Рядом со старшим лейтенантом, увешанным всеми атрибутами боевого командира, мы выглядели неказисто. На нас были те же кирзовые сапоги, те же солдатские ремни и то же хлопчатобумажное обмундирование, в которых мы ходили на занятия и топали по училищному плацу. И только не успевшими выгореть черными петлицами с золотой окантовкой да двумя малиновыми кубиками мы отличались от рядовых.

Наше производство в комсоставское звание протекало в более чем скромной обстановке. Двадцатого июля после обеда две курсантские роты — четвертую и шестую — срочно построили на училищном плацу. Потом начальник училища полковник Варваркин скороговоркой зачитал приказ Наркома обороны, поздравил нас с присвоением воинских званий и вручил каждому парочку петлиц с двумя «кубарями». Комсоставской формы и портупеи, о которых — чего греха таить! — мечтали многие, нам так и не выдали.

А сутки спустя мы уже тряслись в стареньком пассажирском поезде, увозившем нас на юг, в Днепропетровск, в штаб Юго-Западного фронта. Ехали и мечтали о том, что будем воевать рядом и встречаться чуть ли не каждый день. Но из днепропетровского Дома Красной Армии, где находился штаб фронта, мы уходили по двое, по трое. Уходили без особой печали, убежденные в том, что встретимся с однокашниками по училищу через полгода-год. Мы были уверены, что война долго не протянется...

Здравствуйте, — как-то робко, по-штатски повторил толстяк, перетянутый ремнями полевого снаряжения. — Извините, это не вас мне приказано подбросить в саперный батальон? Я, видите ли, начфин батальона. Приезжал за... за денежным довольствием для личного состава. Значит, это вы? Мне сказали два таких молоденьких в хб/бу...

Так точно! — сухо прервал разговорчивого начфина Осипов.

Стало быть, мы, — улыбнулся я.

Это очень кстати, — сказал начфин. — А то у меня тут такие деньги...

Он потряс в руке обшарпанный чемоданчик и добавил:

Никогда таких денег в руках не держал. Я даже побаиваться начал. Одному, знаете...

Не закончив фразы, толстяк повернулся и крикнул в глубь двора:

Леня! Заводи!

Из полуторки, стоявшей в тени акации, неторопливо вышел шофер-кадровик, так же неторопливо сунул под радиатор машины заводную ручку.

И вот мы едем в часть, где нам с Осиповым предстоит служить.

Впрочем, не служить, а воевать. Не сегодня, не завтра, но очень скоро.

Полуторка круто сворачивает вправо и катится с пригорка вниз по полевой дороге, густо присыпанной речным песком.

А минуту спустя, истошно взвизгнув тормозами, она как вкопанная останавливается на дощатом причале. Перед нами лежит неширокая река, на противоположный берег которой, провисая в воду, уходит основательно проржавевший трос. «Паромная переправа», — догадываюсь я. Потом вглядываюсь в тот берег и вижу небольшой паром, стоящий в тени ракит.

Тем временем наш шофер выходит из кабины, складывает ладони рупором и кричит:

Ого-го-го! Пахомыч! Шуруй сюда!

И почти сразу же на противоположном берегу раздается ритмичное почавкивание, и в такт ему начинает дрожать и скрипеть причал. Паром довольно быстро пересекает реку.

Полуторка лихо вкатывается на осевшую под ее тяжестью палубу, мы с Осиповым выпрыгиваем из кузова и хотим облокотиться на перила, как слышим голос начфина:

Надо помочь паромщику... Такой здесь порядок...

Крепкий старик с прокаленной солнцем лысиной и длинными и густыми сивыми усами мощными рывками гонит паром на тот берег. Я невольно любуюсь им ни дать ни взять настоящий запорожский казак!

А старик, передавая нехитрое приспособление для захвата троса, при помощи которого передвигается паром, ласково хлопает меня по плечу. Затем, глянув в сторону Осипова, восхищенно говорит:

Какие вы оба маленькие да ладненькие!

...Маленькие да ладненькие! Вот уж не ожидал. Ведь именно так, а не иначе называли нас московские девушки, когда наша шестая курсантская рота, четко печатая шаг, маршировала по столичным мостовым. Не знаю уж, кто это придумал, но в Московском военно-инженерном училище все роты были укомплектованы курсантами примерно одинакового роста. Если, скажем, первая рота состояла сплошь из гигантов, рост которых превышал 185 сантиметров, то в нашей, шестой, рост правофлангового равнялся ровно 165 сантиметрам. Это было, на мой взгляд, и красиво и удобно. При построении на плацу училище выглядело не частоколом, а этакой аккуратно продуманной лестницей. Были в этом комплектовании рот и практические выгоды: например, на марше замыкающим не приходилось то и дело трусцой догонять ротную колонну, а старшинам не нужно было долго ломать голову, если требовалось заменить курсанту гимнастерку, брюки или сапоги...

Но курсанты — народ молодой и веселый — нашли и в этом смешную сторону. В ход пошли самые разные — и не всегда тактичные — прозвища. Если курсантов первой роты величали «гренадерами» или, на худой случай, «битюгами», то нас называли куда обиднее: «козявками», «малявками», «недомерками». Однако еще обиднее звучало для нас прозвище «мерзавчики». Перед войной в каждом гастрономе можно было купить водку в стограммовой бутылочке. Так вот эти бутылочки и назывались «мерзавчиками».

Однако у «мерзавчиков» из шестой роты была собственная гордость. Они ни в чем не уступали курсантам других рот, а в марш-бросках неизменно были первыми Как известно, в этом виде соревнований учитывается командное время. Другими словами, суммируются лучший и худший результаты, после чего время делится пополам.

Среди «гренадеров» было немало длинноногих бегунов, обладавших широким, размашистым шагом. Но были среди них и такие, которые выдыхались на первом километре. Бежишь, бывало, по большаку, петляющему среди подмосковных рощиц, и видишь сквозь пот, заливающий глаза, привычную картину. В тени дерева лежит долговязый «гренадер», а два других уговаривают его подняться и взваливают на себя его снаряжение: винтовку, лопату, ранец и противогаз...

У нас в шестой роте таких случаев не было. Мы финишировали дружно, и разрыв между первым и последним составлял не более одной-двух минут. А это не так уж плохо, если учесть, что дистанция марш-броска равнялась 12 километрам: 750 метров мы двигались ускоренным шагом, следующие 750 метров — бегом. И так до конца, до финиша.

Сказать, что марш-броски были для нас тяжелейшим испытанием — значит не сказать ровным счетом ничего. Уставали мы смертельно, и после каждого броска два- три дня болели буквально все мышцы, а обыкновенные кирзовые сапоги казались сделанными из свинца. Ткань гимнастерок, пропитанная на груди и спине потом, становилась жесткой и ломкой, как фанера.

Но зато разденутся ребятки в бане — и любо-дорого на них посмотреть. У каждого — ни одной капельки лишнего жира, а под молодой здоровой кожей можно четко отличить все мышцы рук, ног, груди и живота. Одним словом, наглядные пособия для изучения анатомии человека!

...Паром плавно уткнулся в хлипкий дощатый причал, мы вскарабкались в кузов нашей полуторки, и шофер осторожно вывел ее на дорогу, уходящую в низкорослый смешанный лес. А спустя минуту или две мы выехали на залитую солнцем поляну, по краям которой стояло несколько жилых бараков и двухэтажный, покрытый белой штукатуркой дом с черепичной крышей. Шофер круто развернул машину и резко остановил ее у крыльца, над которым косо висела выгоревшая на солнце вывеска:

НАРКОМЛЕС УССР

КУШУГУМСКОЕ ЛЕСНИЧЕСТВО

Штаб! Кабинет командира на первом этаже, — коротко объявил толстенький начфин и, деловито помахивая чемоданчиком, поднялся на крыльцо. Мы спрыгнули с кузова полуторки, оправили гимнастерки и пилотки и пошли следом.

2

Пересохшие от жары ступеньки жалобно скрипят под тяжелыми кирзовыми сапогами. Мы с Осиповым скатываемся с крыльца штаба и останавливаемся, оглядываясь по сторонам. Где тут вещевой склад?

Потом Осипов подзывает к себе пожилого солдата, несущего на костлявом плече десяток саперных лопат, и строго спрашивает:

Товарищ боец! Где здесь у вас склад ОВС?

Боец совсем не по-военному пожимает плечами:

Мабуть, там...

Он делает неопределенный жест рукой и пытается сказать что-то еще, но его прерывает отчаянный возглас за нашей спиной:

Урра! Мерзавчики прибыли!

Мы оглядываемся и видим, как со стороны леса к нам бегут два молоденьких лейтенанта в новенькой, с иголочки комсоставской форме. Они похожи на братьев- близнецов: оба черноволосы и горбоносы, оба среднего роста, поджары и сухощавы.

Мы не ошиблись? — кричит один из них на бегу, — Вы из МВИУ? Из шестой роты?

Вы не ошиблись, — хмуро отвечает Осипов. Он явно не ожидал того, что и здесь, в части, его будут называть мерзавчиком.

Обмениваемся рукопожатиями и знакомимся. И я еще раз убеждаюсь, что расстановка кадров в армии тесно связана с алфавитом. Фамилии наших будущих сослуживцев начинаются на букву «Б». Один из них, более подвижный и горячий — Гога Бессаев, родом из Северной Осетии, другой, посдержаннее — одессит Борис Брезнер. Первый временно, до полного укомплектования батальона комсоставом, командует третьей ротой, а другой — четвертой.

Вам, видимо, дадут первую и вторую роту, — уверенно говорит Брезнер. — Конечно, временно... До тех пор, пока не прибудут кадровые командиры. Но это, как говорят в штабе, вилами на воде писано...

И Брезнер и Бессаев наши однокашники, только из четвертой роты. Их выпустили из училища в один день с нами, но в батальон они прибыли на три дня раньше. Им не пришлось болтаться без дела в Днепропетровске и ждать назначения в штабе фронта. Их откомандировали в Запорожье буквально через час после появления в отделе кадров...

Мы вчетвером отправляемся на вещевой склад. Два дня — небольшой срок, но Брезнер и Бессаев уже успели основательно ознакомиться с жизнью саперного батальона, который формируется на территории Кушугумского лесничества. И им явно не терпится поделиться своими наблюдениями.

Нам крупно повезло, братцы! — шутит Брезнер. — Мы попали в саперно-кулинарный батальон...

Как это: кулинарный?

Да очень просто! Начальник штаба у нас — капитан Ситников, который до призыва в армию был директором хлебозавода. Комиссар батальона Кац всю жизнь проработал директором ресторана в Бердянске. Начальник артснабжения Захарович — заведовал столовой на «Запорожстали». Начфин — бывший главбух треста столовых. Даже старшина первой роты — мой земляк Нетахата — и тот из этой компании. Когда-то был метрдотелем в ресторане на Дерибасовской...

А это неплохо, — осмеливаюсь пошутить я.— Значит, голодовать нам не придется...

Кормят нас от пуза! — подхватывает Бессаев. — С запада на восток без конца гонят скот, и наш повар каждый день ездит в Запорожье. И там ему выделяют любую корову, какую он только захочет... И в щах и в каше у нас больше мяса, чем капусты и крупы...

Все это чепуха! — перебивает словоохотливого Бессаева рассудительный Осипов. — Ты лучше расскажи о личном составе. Что за народ?

Вот с этим неважно, — говорит Брезнер. — В основном старички. Многим за сорок... У большинства — три-четыре класса образования...

А строевая выправка? — горячится Бессаев. — Смех, да и только! Ходят как коровы на льду...

И это чепуха! — повторяет любимое словцо Осипов. — На одной выправке далеко не уедешь. Да и не нужна она. Война — это не парад. Надо учить бойцов другому...

Вот ты и поучи попробуй. Он возьмет в руки учебную мину, а сам трясется как бараний хвост. Боится, что взорвется и его детишки останутся сиротами...

Не загибай, Гога! — сухо говорит Брезнер. — Я не вижу ничего смешного в том, что человек думает о семье, которую ему пришлось оставить. И других солдат нам не дадут. Придется командовать теми, что есть. Не исключена возможность, что пополнение будет помоложе. Да и сержанты у нас — по два, по три на роту — в основном кадровые...

Все это правильно, — уже на полтона ниже говорит Гога. — А комбата до сих пор нет. Его заменяет пекарь. Пусть пекарь самой высокой квалификации, но нам нужен сапер. Причем не какой-нибудь, а кадровый...

И опять Борис обрывает горячего кавказца:

Во-первых, Ситников — капитан запаса. Это значит, что он что-то умеет. А во-вторых, комбата нам обязательно пришлют. Не могут нас послать на фронт без командира-кадровика.

Мы подходим к вещевому складу, разместившемуся в старом ветхом сарае. У ворот сарая скучает боец лет сорока — сорока пяти с самозарядной винтовкой Токарева за спиной. При нашем появлении он перемещает винтовку на грудь.

Товарищ боец! —окликает Бессаев. — Где старшина?

А бис его знае, — отвечает боец. — Пийшов кудась... Казав, що шесть часов будэ...

Часов никто из нас четверых не имеет. Поэтому мы недоуменно переглядываемся. А боец, видимо, догадавшись, в чем дело, солидно кашляет, достает из кармана брюк старенькие серебряные часы и объявляет:

Без двенадцати шесть! Почекайте трошки...

Мы садимся на груду бревен, сваленных у сарая, и ждем.

3

Я огорчен.

Меня радуют пахнущие конской сбруей новенькие ремни полевого снаряжения, гимнастерка, плотно облегающая мои раздавшиеся за время пребывания в училище плечи, и поскрипывающие на каждом шагу яловые сапоги. Но все портит воротник!

Моя детская шея торчит из воротника гимнастерки, как стебель фикуса из цветочной кадки. Я оборачиваюсь и гляжу на Осипова. У него дела обстоят лучше, поскольку он вообще не имеет шеи. Голова растет у него прямо из ключиц, и воротник подпирает тугие, круглые щечки.

Я кручусь перед зеркалом, раздобытым где-то старшиной вещевого склада, становлюсь и так и эдак. Но ничего не меняется. Вытянувшаяся из воротника шея предательски подчеркивает мою незрелость и несолидность. Больше того, она как бы увеличивает оттопыренные, как у дошкольника, уши...

А старшина — красномордый и упитанный здоровяк — еще острит:

Шея подкачала! Но меньшим размером мы не располагаем...

Что же делать? — спрашиваю я.— Может быть, ушить воротник?

Не выйдет! — убежденно говорит старшина. — Вырез ведь не убавишь...

Но так тоже не годится! — сопротивляюсь я.— Можно ведь что-то сделать?

Можно, — хохочет старшина. — Шею наедать надо! Благо харчи у нас хорошие! Вот вы и налегайте, товарищ лейтенант!..

Проклиная солдатский юмор старшины, я выхожу со склада. В руках у меня — петлицы и шевроны, которые надо еще нашить на воротник и рукав гимнастерки. Следом за мной выходит Осипов.

На бревнах, греясь в лучах закатного солнца, сидят Бессаев и Брезнер. Они дожидаются нас. Бессаев вскакивает и кричит:

Теперь завалимся к медичкам. Поболтаем в дамском обществе. А тем временем девушки пришьют вам петлицы и шевроны...

Нашел тоже девушек, — передразнивает своего друга Борис. — Там одни старухи! Самой молодой — двадцать шесть...

Для нас, девятнадцатилетних, женщина двадцати шести лет — уже старуха. Впрочем, что мы знаем о женщинах?

По дороге словоохотливый Гога рассказывает, что в нашем батальоне пять женщин-медичек. Это врач — начальник санчасти и четверо фельдшеров — ротных санинструкторов. Военврач третьего ранга — старая дева. А санинструкторы — старшины и сержанты, которые никакой субординации не признают и ведут себя как на гражданке. Поселили их в небольшом глинобитном домике, стоящем на отшибе.

Когда мы переступаем порог домика, в дамском обществе начинается небольшой переполох. Три девицы, щеголявшие в связи с жарой в одних нательных мужских рубахах с тесемками вместо пуговиц, с визгом скрываются в дальней комнате. Врач, женщина лет тридцати пяти, устало поднимает глаза от журнала, в который она что-то записывает, здоровается и снова погружается в работу.

А черноволосая, хрупкая, похожая на цыганку женщина, которая сидит, заложив ногу за ногу, вынимает изо рта папиросу и говорит:

Новеньких мальчиков привели! Опять возникла нужда в пошивочных работах!

Потом она бросает взгляд на меня и небрежно добавляет:

А вам, молодой человек, я советую замочить на ночь воротник гимнастерки. Может быть, он усядет...

Чертов воротник! Я вспыхиваю от обиды и гнева. Я еще не знаю, что эта бойкая на язык женщина — санинструктор моей роты, что мне предстоит восхищаться ее мужеством, что она проводит в последний путь одного из нас — Бориса Брезнера...

4

А произошло это так.

В ту сентябрьскую ночь мы ставили противопехотные мины на никем не обороняемом просторном пляже неподалеку от села Балабино. Работы предстояло много: надо было за ночь поставить три ряда мин на участке протяженностью почти полкилометра. Поэтому моей изрядно поредевшей команде придали взвод из роты лейтенанта Брезнера. Вместе со взводом, хотя в этом и не было особой необходимости, пошел на задание и сам Брезнер.

Хочу заняться минным делом, — заявил он. — А то с самого августа только и знаю, что копаю КП и НП...

Бойцы снаряжали взрыватели, копали лунки в песке, укладывали рядом с ними мины, а потом аккуратно прикрывали их сверху слоем песка. Однако самую главную работу — установку мин в боевое положение — выполняли я и Брезнер. Конечно, можно было поручить это дело рядовым или сержантам, но они работали гораздо медленнее нас. А времени было в обрез: пока мы скрытно пробирались по плавням к пляжу, прошла уже половина ночи.

Не могу смотреть, как они копаются! — имея в виду бойцов и сержантов, нервно дернул плечом Брезнер. — Давай покажем им класс!..

Было темно, сыро и неуютно. Моросил тихий и вкрадчивый дождь, и мы с Брезнером работали в плащ-палатках. Тяжелая, намокшая ткань плащ-палаток не только сковывала движения, но и не пропускала воздуха. Под ее покровом было душно, как в парной, и пот градом катился по моему лицу, по груди и спине...

Немцы, видимо, и не подозревали, что происходит на противоположном берегу Днепра. Они время от времени пускали над рекой одну пулеметную очередь, потом другую и надолго затихали. Зато нас постоянно беспокоили осветительные ракеты.

Через каждые двадцать минут над Днепром ослепительно вспыхивала, подобно маленькому солнцу, ракета, а следом за ней с правого берега доносился слабый щелчок выстрела. Потом несколько минут ракета, подвешенная на парашютике, медленно спускалась вниз, встречалась со своим отражением в воде и гасла. При первой же вспышке ракеты наши бойцы плашмя падали на мокрый песок. И только я и Брезнер застывали в полной неподвижности, превращались на какое-то время в живые статуи. Падать нам было нельзя: любое резкое движение, когда у тебя в руках мина и взрыватель, могло окончиться печально.

Так же, как и я, на какое-то время превращался в неподвижную фигуру и мой ординарец Коля Лесовик, неотступно ходивший следом за мной.

На груди — под плащ-палаткой — у Коли болталась противогазная сумка, наполненная снаряженными взрывателями, и он время от времени совал мне в ладонь очередной взрыватель.

Только не вздумай падать! — строго предупредил я его. — Со взрывателями шутки плохи! И пуговиц не соберешь...

Первый ряд мин мы с Брезнером поставили сообща.

Шли с разных концов навстречу друг другу. А потом разделились: Борис начал ставить второй ряд, а я третий. И здесь дело пошло быстрее — в нас возник дух соревнования.

Взлетали и повисали над Днепром ракеты, я застывал в неподвижности, потом протягивал руку за очередным взрывателем, нащупывая крошечное отверстие в толовой шашке, вставлял в него взрыватель, опускал снаряженную мину в лунку и протягивал руку снова...

Отстаешь! — задорно крикнул Борис.

Я посмотрел вперед и увидел, что он на самом деле обошел меня на две или три лунки. И я уже собирался сказать ему, чтобы он не спешил, что в таких делах лучше придерживаться поговорки: «Тише едешь — дальше будешь», — но опоздал.

Там, где на коленях, склонившись над очередной лункой, стоял Борис Брезнер, взметнулось пламя, ахнул взрыв и что-то мягкое, похожее на большую лягушку, с силой ударило меня по лицу (только много позже я догадался, что это была кисть левой руки Бориса).

«Неужели немцы? — подумал я в первый момент. — Неужели обнаружили? Тогда почему я не слышал свиста снаряда или визга мины?»

Я понял и бросился к Борису.

Он по-прежнему стоял на коленях, вытянув вперед руки и покачивая из стороны в сторону головой, с которой слетела каска. Уже начинало светать, и я разглядел, что у Бориса начисто оторвана кисть левой руки, а на правой остался только большой палец.

И тут я услышал странный звук. Показалось, что где-то рядом из неисправного водопроводного крана сочится слабая струйка. А потом я увидел, как из левой руки Бориса, из рассеченной артерии фонтанирует на песок даже в темноте алая кровь...

Я оглянулся. Мои саперы вели себя по-разному. Одни лежали там, где застал их взрыв. Другие, втянув голову в плечи, бежали по направлению к плавням.

Лесовик! — скомандовал я.— Снять сумку и бегом за Машей!

Но Лесовика, обычно ходившего за мной как тень, рядом не было. Видимо, он, как и я, сначала ошибся и решил не маячить со своим смертоносным грузом в зоне артобстрела.

А Маша уже бежала ко мне. Надо думать, что она, как обычно, мирно дремала под шум дождя в нашей крытой брезентом двуколке, когда взрыв разбудил ее. Она вышла из кустов, где мы оставили двуколку, услышала мою команду Лесовику и помчалась на помощь...

Тем временем Борис перестал качать головой и выдавил сквозь огромные обожженные взрывом губы:

Сам виноват... Наступил на полу плащ-палатки... Покачнулся, сдавил мину... И вот... Ничего не вижу... Ничего не слышу... Пристрелите меня...

А Маша была уже рядом. На бегу она потеряла пилотку, но даже не оглянулась. Тяжело дыша, опустилась на колени рядом с раненым и зло крикнула:

Чего стоишь? Снимай свою плащ-палатку! Живо!

Она ловко освободила Брезнера от окровавленных лохмотьев, перетянула жгутами его руки, достала из сумки шприц, сделала укол и распорядилась:

Положить на плащ-палатку и отнести к двуколке!

Потом медленно поднялась с колен, отряхнула мокрый песок с подола юбки, выпрямилась и сказала куда- то в пространство:

Растяпа! Стоит и хлопает ушами!

Я действительно стоял после взрыва как истукан. Минуту, может быть, две... Я не раз видел, что способна натворить маленькая двухсотграммовая мина, если взорвется в руках сапера...

Но тут был мой друг!

Бориса увезли, а я остался. Надо было заканчивать работу: нам предстояло поставить во втором и третьем ряду около шестидесяти мин.

Повозку с раненым мы нагнали в тот момент, когда она стояла в предместье Запорожья Николаевке, у какого-то барака, над входом которого висел флаг с красным крестом. Борис уже лежал на медсанбатовских носилках. Он пытался поднять сплошь забинтованную голову и прохрипел сквозь распухшие губы:

Володя здесь? Прости, Володя... Подвел я тебя... Прости и прощай. Больше мы не увидимся...

Ну что ты? — по-детски пролепетал я.— Мы с тобой еще...

И смолк. Что я мог ему обещать? Да и слышал ли он меня?

Маша осталась в медсанбате, а мы следом за уже пустой двуколкой зашагали в Зеленый Яр, где в те дни квартировал наш саперный батальон. Лесовик понуро плелся в трех шагах позади меня, ожидая взбучки. Но мне было не до него...

Маша появилась в комсоставской столовой во втором часу дня. Она остановилась на пороге и громко сказала опять куда-то в пространство:

Умер. Через час после того, как ему ампутировали обе руки и удалили оба глаза. Похоронили его рядом с медсанбатом. В яблоневом саду...

Пухленький начфин, еще вчера игравший в шахматы с Брезнером, уронил ложку и растерянно спросил:

Надо бы написать родным. А?

А куда? — в свою очередь спросил комбат. — В Одессу ведь не напишешь...

5

Но все это еще впереди. А пока все мы — и Брезнер, и Осипов, и Бессаев, и я — веселы, беспечны и беззаботны, как трехнедельные щенки. Нас радует все вокруг: новенькое обмундирование, и домик, который командование выделило для нас четверых, и синие июльские сумерки за окном, и даже старые скрипучие железные койки, застланные вместо матрацев плащ-палатками...

Я собираюсь в свою роту. Ради первого знакомства смахиваю пыль с сапог, до блеска драю пуговицы на гимнастерке, аккуратно подшиваю свежий подворотничок и старательно скоблю безопасной бритвой белесый пушок на щеках и подбородке. А мои друзья наслаждаются немыслимой в курсантской жизни роскошью: они прямо в сапогах лежат на кроватях и лениво обмениваются ироническими замечаниями по моему поводу.

Ишь как старается! — степенно рассуждает обо мне, как о ком-то отсутствующем, Осипов. — Решил удивить наших «дедов». А не понимает, что они в свое время царских генералов видели при эполетах и алмазных звездах на лентах. На блестящие пуговки им наплевать...

Ему бы усы отпустить, — в тон Осипову продолжает Гога. — Это прибавит ему солидности. А главное — сразу было бы видно, что перед тобой особа мужского пола. А он, чудак, задумал бриться...

Зря вы так, ребята, — подчеркнуто серьезно говорит Борис. — Все у него на месте. Можно только позавидовать его шее, которую так красиво оттеняет модное декольте...

Ну вас к черту! Трепачи! — беззлобно огрызаюсь я, изо всей силы хлопаю дверью и выскакиваю на крыльцо. Вслед мне из распахнутых настежь окон глинобитного домика несется оглушительный хохот.

Командный состав батальона расселили в домах и бараках, где прежде жили рабочие и служащие Кушугумского лесничества, а рядовые ночуют в шалашах, изготовленных из ольховых веток и камыша. У каждой роты — свой ряд шалашей, вдоль которого проложена дорожка. В начале дорожки стоит наскоро сколоченный грибок для дневального, а над ним возвышается столб с тусклой электролампочкой. Все это в какой-то степени напоминает военный лагерь мирного времени.

Когда я появляюсь в круге света, отбрасываемого стосвечовой лампочкой, рота, построенная в две шеренги, уже ждет меня. Старшина, заранее предупрежденный мною, чтобы все было по форме, зычным, поистине старшинским голосом подает команду:

Рота, смирно! Равнение направо! Товарищ лейтенант! Первая рота построена на вечернюю поверку...

Вольно! — говорю я.— Начинайте поверку...

Старшина уже было раскрывает книгу с ротным списком, когда в запланированный мною ход событий вклинивается нечто непредвиденное. Из темноты, с левого фланга, раздается удивленный свист и кто-то довольно громко спрашивает:

Откуда это? Из какого детсада?

Старшина тут же захлопывает книгу и вопросительно смотрит на меня: он ждет, чем я отвечу на этот выпад. А в шеренгах роты вспыхивает и угасает приглушенный смешок. Но я делаю вид, что ничего не произошло, и строго спрашиваю:

Старшина! В чем дело? Почему не начинаете перекличку?

Старшина подчеркнуто выпрямляется, раскрывает книгу и произносит первую фамилию:

Ананчук!

Кабанец. Козолуп. Непейвода. Оселедец. Пацюля. Репа. Сапа. Сивоус. Таранец. Чепурной. Чуприна... Старшина одну за другой называет фамилии, а я стараюсь запомнить лица. И тут же подмечаю одну странную деталь. Несмотря на то что в строю большинство украинцев, традиционные украинские фамилии с окончанием на «ко» и «чук» почти не встречаются. Большинство фамилий, которые называет старшина, напоминают озорные клички.

А потом меня осеняет. Ведь все мои бойцы мобилизованы из сельских районов Запорожской области. А это значит, что они — потомки лихих казаков, основавших когда-то Запорожскую Сечь. Ну что ж! Это совсем неплохо. Можно надеяться, что потомки соратников Тараса Бульбы не будут праздновать труса на поле боя. Правда, умение размахивать саблей и лезть напролом — саперам ни к чему. Саперам нужны другие качества: скрытность и терпение, осторожность и выдержка. Однако и без мужества не обойтись, оно в основном определяет поведение солдата перед лицом опасности...

Перекличка закончена. Старшина докладывает мне, что весь личный состав роты налицо. Я выхожу на середину строя и говорю:

Товарищи! Я временно назначен командиром вашей роты. Зовут меня...

Коротко рассказав о себе, я продолжаю:

Только что — перед началом вечерней поверки — в роте произошел возмутительный случай. Кто-то позволил себе свист и выкрики в строю. Для меня не составляет большого труда выявить и примерно наказать виновного. Но я не буду делать этого. Я приму во внимание тот факт, что многие из вас давно не служили в армии и подзабыли армейские порядки. Но это последний раз. С завтрашнего дня я буду строго требовать с вас во всем объеме существующих уставов. Я прекрасно понимаю, что все вы старше меня по возрасту, что некоторым из вас я гожусь в сыновья. Но я ваш командир, и от этого никуда не денешься. И главное тут не в том, что кто-то назначил меня вашим командиром. Главное — в другом. Я специально изучал инженерное дело, я разбираюсь в работе саперов лучше любого из вас. А если так, то кому же еще учить вас, кому же еще командовать ротой? Завтра мы начнем боевую учебу. Будет нелегко, придется попотеть и мне, и вам. И я не буду давать каких-либо поблажек ни вам, ни самому себе! Хотя бы потому, что я хочу, чтобы все вы вернулись домой, к своим семьям. Хорошо обученный боец всегда имеет больше шансов уцелеть на поле боя. И наоборот: тот, кто не умеет воевать, становится удобной мишенью для врага. Тот, кто отлынивает от учебы, сам обрекает себя на гибель! Вот, пожалуй, и все, что я хотел вам сказать на первый раз…

Я поворачиваюсь к старшине, командую: «Ведите роту на вечернюю прогулку» — и ухожу а вслед мне доносится тот же голос:

Силен пацан!

Прозвище «Пацан» прилипло ко мне как банный лист. Но узнал я об этом значительно позднее и случайно.

В конце сентября мы минировали подступы к городу на Софиевском направлении и ночевали в одной из пустующих хат колхоза «Сичь». Бойцы вповалку спали прямо на полу в горнице, а я, сержант Коляда и мой ординарец Лесовик — на кроватях в небольшой комнатенке рядом.

Ночью один из бойцов пошел по нужде на двор, а возвращаясь, зацепил в темноте винтовки, прислоненные к стене. Оружие с грохотом повалилось на пол. Я, как всегда спавший очень чутко, тут же проснулся и услышал отчетливый шепот:

Тише, дьяволы! Пацана пожалейте... Ведь он только что прилег...

В том, что речь идет обо мне, сомнений не было. За полчаса до этого я ходил проверять, как несет службу сторожевой дозор...

6

Начался август. Стоит несусветная жара. Даже ночью, лежа под одной простыней, обливаешься липким потом. Но несмотря на это, я сплю как убитый. Это объясняется просто: ежедневно я провожу на ногах пятнадцать-шестнадцать часов.

Я прихожу в роту за пять минут до подъема, наблюдаю за обязательной физзарядкой, веду бойцов на Кушугум купаться, провожу утренний осмотр и только после этого иду завтракать.

А после завтрака начинаются занятия. Первую половину дня я, как правило, отвожу тем дисциплинам, которые требуют физических усилий: строевой подготовке, штыковому бою, тактике одиночного бойца и действиям бойца в составе взвода.

Занятия мы проводим на большой, густой заросшей жухлой травой поляне, которая по ширине равна футбольному полю, а по длине — в два с половиной раза больше. Мои «старички» старательно маршируют и выполняют повороты в строю, добросовестно «бодают» саперными лопатами (винтовок еще не подвезли!) камышовые чучела. Труднее даются им перебежки и переползания. Даже относительно молодым сержантам приходится туго: ведь совсем непросто под немилосердно палящим солнцем пробежать, падая через каждые шесть секунд, 250 метров или проползти то же расстояние по-пластунски. А каково «старичкам», многим из которых перевалило за сорок? Но они с суровым упорством крестьян, привыкших к ежедневному физическому труду, без единой жалобы пересекают поляну и возвращаются на исходный рубеж, чтобы по команде «Вперед!» снова бежать и падать, бежать и падать. Гимнастерки потемнели от пота, а на спинах появились белые пятна высохшей соли...

Только после обеда, когда солнце неподвижно повисает в зените, я увожу роту в тень деревьев и начинаю занятия по уставам и наставлениям.

Сегодня я решаю поговорить о самом главном — о том, что нам предстоит делать на фронте. Я поднимаюсь с пенька, на который присел, чтобы дать хотя бы минутный отдых гудящим ногам, и говорю:

Судя по событиям на фронте, нам с вами предстоит в основном заниматься подрывными работами и установкой минных полей. А работа со взрывчаткой имеет свои особенности. Если, скажем, промах стрелка или артиллериста не приносит непосредственного вреда ему самому, то любая ошибка сапера может окончиться печально не только для него, но и для окружающих. Все зависит от того, заряд какой силы взорвется в руках у неумелого и неосторожного сапера.

Поэтому я считаю необходимым хотя бы вкратце ознакомить вас со взрывчатыми веществами и их свойствами.

Первым взрывчатым веществом, которое изобрели люди, был порох. Однако порох горит сравнительно медленно, и образующиеся при этом газы как бы ищут слабое место в окружающей среде и устремляются туда. Это свойство пороха человек умело использовал в огнестрельном оружии. Пороховые газы по мере сгорания заряда выталкивают из ствола оружия пулю или снаряд.

Но там, где надо взорвать кирпичную кладку или металл, порох малоэффективен. Здесь нужно вещество, способное мгновенно заполнить окружающее пространство огромным количеством газа.

Таким веществом явился динамит, изобретенный в прошлом веке шведом Нобелем. Если динамитом зарядить патронную гильзу и выстрелить, то заряд не только вытолкнет пулю из ствола, но и разорвет патронник винтовки.

После динамита вскоре появились его братья — аммонит и аммонал. Их до сих пор используют при прокладке туннелей и горных дорог, при добыче полезных ископаемых. Но в военном деле эти вещества применяют крайне редко: они очень чувствительны и взрываются от удара или при соприкосновении с открытым огнем.

Поэтому саперы пользуются тринитротолуолом, или — попросту — толом. Эта взрывчатка не боится ни ударов, ни открытого огня. Правда, при длительном хранении в плохих условиях тол покрывается налетом, напоминающим иней. В таких случаях он опасен и может взорваться от удара или при нагревании до двухсот градусов.

Тол взрывается только от детонации — то есть от воздействия сильной взрывной волны. В военно-инженерной практике для этой цели используются специальные стандартные капсюли-детонаторы, начиненные особо чувствительной и мощной взрывчаткой.

У нас тол выпускается в шашках весом 200 и 400 граммов. Для специальных целей выпускаются также круглые шашки весом 70 граммов. Упаковывается тол в стандартные ящики...

В это время за моей спиной раздается приглушенный кашель. Я оборачиваюсь и вижу осточертевшего мне рядового Синькина. Этот пройдоха из пройдох ничуть не смущен тем, что опоздал и прервал занятия. Он нагло смотрит мне в глаза, и я тщетно ищу в них хоть какой-нибудь отблеск тревоги и беспокойства.

В чем дело? — сухо спрашиваю я.— Почему вы отсутствовали?

Ходил в санчасть...

А кто вас отпускал?

Никто, — пожимает плечами Синькин. — Вас не было... А мне после обеда стало плохо...

В Семене Синькине я ошибся...

Поначалу я считал его человеком внутренне неорганизованным, а посему абсолютно непригодным для армейской службы. В каждой роте, пожалуй, есть такой боец-неумеха, боец-грязнуля, своего рода посмешище для остальных. И когда в группе бойцов, окружавших Синькина, раздавался дружный хохот, я не удивлялся.

Смеяться было над чем. Синькин постоянно опаздывал в строй, внешне выглядел неряшливо. Во время утренних осмотров я каждый раз делал ему замечания то за косо подшитый подворотничок, то за висевшую на одной ниточке пуговицу, то за клочок портянки, торчавший из голенища. Но мои внушения повисали в воздухе.

Даже на фоне «старичков», выглядевших отнюдь не богатырями, Синькин выделялся хилостью и худосочностью. По утрам, когда вся рота мылась до пояса в холодной речной воде, он явно стыдился своего недоразвитого тела. Узкие плечи, впалая грудь, округлый яйцевидный животик, руки и ноги, начисто лишенные каких-либо признаков мускулатуры, свидетельствовали о том, что их обладатель всю жизнь избегал физического труда.

Впрочем, так оно и было. За свои тридцать лет Синькин сменил уйму профессий: он успел поработать и официантом, и счетоводом, и экспедитором, и помощником режиссера в кукольном театре, и массовиком в санатории, и кем-то еще. Но ни на одном месте долго не задерживался.

Само собой разумеется, что армейские порядки пришлись ему не по душе, и Синькин всячески отлынивал от занятий и нарядов. Почти ежедневно он отпрашивался в санчасть, а при удобном случае бегал туда тайком.

Однако вскоре я убедился, что Синькин не так прост. Оказалось, что бойцы смеются вовсе не над ним, а над тем, что он рассказывает. Рассказывает и изображает. Он знал массу анекдотов, был находчив и умел вовремя подкинуть реплику, вызывавшую общий смех. Не прошло и недели с того дня, когда была сформирована рота, а у многих бойцов и младших командиров появились клички, придуманные Синькиным.

Эй ты! Мамонт! Пошевеливайся! — орал он двухметровому правофланговому Бурмистрову, и кличка «Мамонт» навсегда прилипала к неповоротливому и медлительному гиганту.

Кроме того, Синькин мастерски копировал движения и жесты окружающих. Правда, тут он был осторожен и не осмеливался передразнивать рядовых, поскольку можно было схлопотать по шее. Он отыгрывался на командирах.

Как-то издалека я увидел, как Синькин, приволакивая правую ногу, прошелся по поляне, и тут же раздался громкий смех бойцов. Сомнений быть не могло: Синькин изображал начальника боеснабжения, раненного в ногу в финской кампании.

Затем дошла очередь и до меня.

Однажды во время перекура я подошел к группе бойцов, в центре которой что-то оживленно рассказывал Синькин. Он стоял спиной ко мне и, разгоряченный общим вниманием, не заметил, как изменились, посерьезнели лица его слушателей.

Командир обязан, — продолжал уже давно, видимо, начатый рассказ Синькин, — учить личным примером. А наш Пацан? Только и знает, что ходит за нами следом, как пастух... Мы, извините, в полной выкладке, с вещмешками и противогазами ползаем, обливаясь потом, а он в тени посадки, в холодке прогуливается для аппетита. Нет! Ты мне сам покажи, как надо делать перебежки, как переползать, как окапываться. А так, заложив руки за спину, может каждый! — И Синькин моментально преобразился. Он заложил руки за спину, наклонил голову, как молодой бычок, приготовившийся бодаться, и, медленно, лениво выбрасывая ноги, пошел по кругу. Потом, не услышав привычного смеха, оглянулся, встретился со мной взглядом и оторопел.

Продолжайте! Продолжайте! — сказал я.— У вас хорошо получается. Только для полного сходства заправьте портянку в сапог. А то она у вас опять вылезла, как панталоны у неопрятной дамочки...

Раздался приглушенный смех, но я тут же погасил его:

Кончай курить! Сержант Коляда! Построить роту!

Я выскакиваю из кабинета комиссара.

В один прыжок, через четыре ступеньки, мимо оторопевшего часового я слетаю с крыльца штаба и прямо по лужам шагаю в расположение санчасти.

Вот сволочь! — вслух думаю я.— Нажаловался, нагородил всякой чепухи! Да и комиссар тоже хорош!

Комиссар встретил меня подчеркнуто спокойно.

Здравствуйте, — мягко, по-штатски сказал он. — Садитесь...

Я сел на грубо сколоченную табуретку и, все еще не понимая, чем вызван срочный вызов, оглянулся. Комиссар сидел напротив меня за стареньким письменным столом, заваленным газетами, книгами и брошюрами. Его массивная рыхлая фигура почти целиком загораживала маленькое оконце, за которым, касаясь рваными боками вершин деревьев, плыли черные тучи.

Кац несколько секунд всматривался в мое лицо, а затем ошарашил меня. Я ждал чего угодно, только не этого.

Мы решили, — сказал Кац, — забрать из вашей роты бойца Синькина и перевести его в хозяйственный взвод...

Зачем? — чувствуя, как в горле застревает ком обиды, спросил я.

По двум причинам. Во-первых, Синькин не очень пригоден к строевой службе. А во-вторых, наблюдается... наблюдается, мягко говоря, ваше необъективное отношение к нему.

В чем это выражается?

Вы сами знаете, — голос комиссара по-прежнему звучал мягко. — Пристальное внимание, которое вы уделяете Синькину, не приносит пользы делу...

Позвольте! — перебил я.— Имею я право как командир проводить индивидуальные занятия с отстающим бойцом? Имею или нет?

Имеете, — согласился Кац. — Но в данном случае лучше...

Нет, не лучше! — я вскочил на ноги. — Лучше, если оставить Синькина в моей роте и дать мне возможность обучить и воспитать его, сделать из этого огородного чучела что-то похожее на бойца. А вы... Вы подрываете мой авторитет!..

Ишь ты! Какой горячий! — комиссар тоже понемногу начинал заводиться. — Хорохорится, как петух. Да ты сядь...

Я выпрямился, принял стойку «смирно» и, глядя прямо в глаза с набрякшими веками, отчеканил:

Я вам не петух! И не официант из вашего ресторана. Я лейтенант Красной Армии...

Хватит! — комиссар грузно поднялся со стула и недобро глянул на меня. — Вопрос о переводе Синькина я согласовал с комбатом. Значит, это приказ. Вам ясно?

Ясно! — я вытянулся и старательно щелкнул каблуками. — Разрешите идти?

Подождите!

Комиссар сел, снял пилотку и не торопясь вытер лысину. За окном шуршал дождь, в комнате было сыро, темно и душно. Кац сунул в карман носовой платок, подошел к двери и распахнул ее. И лишь после этого сказал:

Я вызвал вас не для того, чтобы согласовывать с вами приказ о переводе Синькина. Приказы, как известно, не обсуждают. Я хотел, чтобы вы сделали выводы из случившегося...

А случилось вот что.

Я проводил занятия по тактике одиночного бойца и не спеша шел за ротой, развернутой в цепь. Мои «старички» с лопатами наперевес бежали, падали, вскакивали и снова бежали. Я поглядывал на часы с секундной стрелкой, заимствованные у сержанта Коляды, засекал время и изредка покрикивал:

Непейвода! Не задерживаться! Вперед! Запомните: шесть секунд на перебежку, шесть — на стрельбу из положения лежа. Промедлите — и вражеский стрелок успеет прицелиться в вас...

И тут я заметил, что мой ординарец Лесовик, бежавший впереди и справа от меня, загадочно улыбается. Я проследил за его взглядом, и у меня перехватило дух.

Опять Синькин! Этот пройдоха снова хитрил. Он вразвалочку бежал по лесной посадке, окаймлявшей поляну. Опередив всех, он осторожно ложился в траву, минуту-другую ждал, когда ротная цепь поравняется с ним, а затем поднимался и бежал дальше. Лопату он волочил за черенок по земле, и ее лоток подпрыгивал на кочках и неровностях.

Недавняя обида с новой силой обожгла мое сердце. Каков наш ротный болтун! Ну ничего! Сейчас я тебя поучу! Поучу наглядным показом и личным примером!

Когда последний боец добрался до опушки леса, я построил роту и вернул ее на исходный рубеж. Потом достал из полевой сумки Устав гарнизонной службы, протянул его сержанту Коляде и распорядился:

Посадите роту где-нибудь в тени и займитесь изучением обязанностей часового. А мы с рядовым Синькиным сделаем еще несколько пробежек. Я хочу заняться с ним в индивидуальном порядке. Боец Синькин! Выйти из строя!

Синькин вышел из шеренги, повернулся лицом к строю. А я добавил:

Сержант! Отдайте свою винтовку Синькину. И возьмите пока его лопату...

Саперная лопата весила один килограмм сто граммов, а винтовка примерно в семь раз больше. Для себя я взял винтовку ординарца, привычным движением подбросил ее вверх, поймал за шейку приклада и повернулся к Синькину:

Ваша задача очень простая. Вы будете передвигаться к рубежу атаки в пяти-шести метрах позади меня и в точности повторять каждое мое движение. Больше ничего от вас не требуется...

Я отошел от Синькина, взял винтовку наперевес, скомандовал «Вперед!» и побежал к опушке. Следом за мной затопал «кирзачами» Синькин.

Зная, что бойцы не столько слушают сержанта Коляду, сколько наблюдают за мной, я невольно радовался тому, что не ударю лицом в грязь. Мое гибкое, молодое и натренированное тело подчинялось мне как хорошо отлаженный механизм. С точными интервалами в шесть секунд я бежал, падал, одним рывком вскакивал с земли и снова бежал...

Трижды мы с Синькиным пересекли поляну. В первый раз, добежав до опушки, он повалился на траву, вытер мокрое от пота лицо изнанкой пилотки и хрипло выдавил из себя:

Одолел все-таки...

Плохо одолели! — сухо сказал я.— Вы не бежали, а только изображали бег. И не падали, а укладывались, как беременная баба! Придется повторить!

После второго раза Синькин снова как куль повалился в траву. Он задыхался и только вопросительно посмотрел на меня. Но я ограничился командой:

Встать! На исходный рубеж — марш!

На третий раз у меня самого подкашивались ноги, но заученный автоматизм движений и хорошо поставленное дыхание не подводили. А Синькин сел посреди поляны, отбросил в сторону винтовку и закрыл лицо руками. Я вернулся к нему.

В чем дело?

Я больше не могу! — зло выкрикнул Синькин. — Я устал. Понимаете, устал!..

Но я не стал вдаваться в объяснения. Я мог бы сказать Синькину, что в армии не существует слова «устал», что на фронте ему придется в десять раз труднее. Я опять ограничился командой:

Отставить разговоры! Встать! Перебежками вперед — марш!

И Синькин, спотыкаясь на каждом шагу, неуклюже побежал...

А потом когда я вел роту на обед, я заметил, что многие бойцы избегают моего взгляда, стараются не смотреть мне в глаза. Я тогда еще не понимал, что перегнул палку.

Женские руки поистине творят чудеса. Как преобразилась мазанка, в которой поселились наши медички! Подобно первому снегу сияют свежепобеленные стены, на окнах — кокетливые занавески из марли, а крыльцо отмыто и выскоблено добела. Когда я ставлю ногу на первую ступеньку, вокруг подошвы расплывается грязный водянистый след.

В помещении санчасти чисто и прохладно. В передней комнате, где обычно ведется прием больных, только двое — батальонный врач и санинструктор моей роты Маша.

Здравствуйте, товарищ военврач! — говорю я.— Меня интересует здоровье бойца моей роты Синькина. Он у вас постоянный пациент.

Бросьте вы эти китайские церемонии, — морщится старая дева. — Зовите меня просто Анна Федоровна. А что касается постоянного пациента, то у него либо язва, либо гастрит...

До чего же точна наука медицина, — насмешливо говорю я.— То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет...

А что я могу сделать? — спрашивает врач. — Для точного диагноза необходимы анализ желудочного сока и рентген. Мы такими возможностями не располагаем. Вот и приходится основываться на показаниях больного. Что прикажете делать, если Синькин постоянно жалуется на боли под ложечкой? Кроме того, у него печень увеличена. Видимо, выпивал он изрядно...

Ясно, — говорю я.— До свиданья!

Я иду к двери, а вслед мне доносится вопрос Маши, адресованный в пространство:

И чего это они все вокруг этого Синькина забегали? Два часа назад комиссар приходил, а теперь ротный...

7

Наконец-то появился долгожданный кадровый комбат! Эту новость сообщил вездесущий Гога.

До начала послеобеденных занятий оставалось еще полчаса, и мы лежали прямо в сапогах на своих плоских, покрытых одними плащ-палатками кроватях. Осипов лениво ковырял в зубах спичкой, Брезнер, закинув руки на затылок, упорно смотрел в потолок, а я перелистывал томик стихов Лермонтова. После сытного обеда не хотелось ни говорить, ни шевелиться. Клонило ко сну...

И тут в нашу хижину ворвался Гога.

Комбат приехал! — заорал он. — Отличный мужик, скажу вам!

Как всегда, Гога переборщил, поддался первому впечатлению. Комбат оказался не таким уж идеальным. Во всяком случае, многие сочли его грубияном. Особенно возмущались — конечно, не в открытую — командиры, призванные из запаса.

Фамилия комбата была Ворон, и она удивительно соответствовала его наружности. Смуглый, горбоносый и темноволосый старший лейтенант напоминал собой зоркую и злую птицу, готовую в любой момент больно клюнуть кого угодно.

До войны он служил в Туркестанском военном округе, командовал эскадроном конных саперов. Начало войны застало его в Ялте, в санатории Наркомата обороны. Ворон тут же выехал в свою часть. Но военный комендант Казанского вокзала в Москве, к которому Ворон обратился с проездными документами, откомандировал его в распоряжение отдела кадров МВО. Здесь старшего лейтенанта направили на месячные курсы, а оттуда — на Юго-Западный фронт.

Ворон, видимо, никак не мог забыть своих конных саперов и образцового порядка, заведенного им в казарме и на конюшне. Он целыми днями мотался по расположению батальона, сравнивал, сопоставлял и возмущался. Первым делом комбат разнес в пух и прах батальонную кухню. Узнав о том, что наше обеденное меню неизменно состоит из супа с макаронами, гречневой каши с мясом и чая, он произнес целую обвинительную речь:

Безобразие! Такое допустимо только в полевых условиях! А мы с вами находимся в глубоком тылу, где сады ломятся от яблок, где уже убирают ранний картофель и овощи. Чтобы завтра же на обед были борщ, гуляш с картофельным пюре и компот!

Начальник ПФС и повара виновато молчали.

На следующий день комбат совершил обход домиков, в которых разместился командный состав. Его сопровождали комиссар, начальник штаба и батальонные интенданты. Увидев, что наши кровати застелены только плащ-палатками, Ворон зашипел, как рассерженный гусь:

Эт-то что такое? А где матрацы? Почему командиры спят в таких условиях?

Но мы не ощущаем неудобств, — пытался разрядить обстановку Брезнер. — И потом, мы сами виноваты... Могли бы сами позаботиться.

Отставить разговоры! — оборвал его комбат. — Я не вас спрашиваю. Я его спрашиваю!

И Ворон указал пальцем на побледневшего начальника ОВС — пожилого техника-интенданта.

У него, видите ли, отвалятся ноги, — продолжал комбат, — если он пройдет по домикам и поинтересуется бытом командиров. Хорошо хоть, что хватило ума на то, чтобы набить соломой тюфяки для рядового состава...

 Комбат круто повернулся и пошел к выходу. На ходу, не глядя на провинившегося, бросил:

Обеспечить весь комсостав постельными принадлежностями. И через час доложить об исполнении!

Особенно круто обошелся Ворон с начфином. Как-то вечером мы сидели с комбатом в его комнате. Ворон знакомился с планом ротных занятий, составленным мною. Временами он быстро, по-птичьи поворачивал голову в мою сторону, вглядывался в меня и снова углублялся в чтение.

В это время вошел начфин. Безмятежно улыбаясь, толстячок произнес «Добрый вечер!», положил на стол перед комбатом какую-то бумагу и сказал:

Подпишите, пожалуйста, Владимир Семенович...

Ворон вздрогнул, будто его ударили по лицу. Смуглые щеки покрылись желваками и побледнели. Он медленно поднялся и указал пальцем на дверь:

Распустились окончательно! А ну-ка выйдите за дверь, войдите снова и доложите как положено по уставу!

Пухленький начфин оторопело заморгал глазами, покраснел, пожал плечами и вышел. Я выскочил следом за ним.

Начфин стоял в коридоре и чуть не плакал.

Вы не волнуйтесь, —сказал я.— Войдите снова, приложите руку к козырьку и скажите: «Товарищ старший лейтенант! Разрешите обратиться?» Вы же видите, что он занят?

А я специально к комиссару бегал, — обиженным голосом сказал начфин. — Специально узнавал имя- отчество комбата. Выходит, что зря.

В общем, наш комбат не отличается особой выдержкой и приятными манерами. Командиров, призванных из запаса, он жучит в хвост и гриву. Зато к нам — недавним выпускникам военных училищ — он относится мягче. Надо полагать, помнит старый служака свою молодость. Хотя какой он старый? Ему всего тридцать три — тридцать четыре года...

Занятия окончены. Я веду роту в шалашный городок. Уставшие за день бойцы с трудом волокут ноги по пыльной, покрытой толстым слоем песка полевой дороге. Я иду сбоку по обочине, по траве. В руках у меня прутик, которым я сбиваю головки не виданных мною доселе цветов.

Товарищ лейтенант! Комбат! — громким шепотом сообщает мне маленький и юркий сержант Коляда. Я смотрю вперед и вижу Ворона. Он стоит на небольшом холмике, там, где дорога делает крутой поворот. Я отбрасываю прутик в сторону, оправляю гимнастерку и даю команду:

Взять ногу! Подравнять ряды!

А когда голова ротной колонны приближается к холмику, я громко и протяжно подаю новую команду:

Рота, смирррно! Рравнение на-право!

Вольно! — говорит довольный комбат.

Вольно! — повторяю я.

Ворон сходит с возвышения, подает мне руку и говорит:

Поручите роту кому-нибудь из сержантов. Мне надо сказать вам несколько слов...

Хвост колонны скрывается за поворотом, на дорогу медленно оседает пыль, поднятая двумя сотнями сапог, а Ворон все еще молчит. Потом в упор спрашивает меня:

Почему рота ходит на занятия и с занятий без песни? Это непорядок!

Во-первых, народ устал, — отвечаю я.— Не до песен после такой нагрузки. А во-вторых, я не уверен, что мои «старички» помнят хоть одну строевую песню...

«Уверен», «не уверен», — повторяет мои слова комбат. — Несерьезный разговор! Завтра же подобрать запевал, разучить три-четыре песни и ходить только с песнями. Песня поднимает дух и сплачивает бойцов.

Есть подобрать запевал и ходить только с песнями!

Ворон внимательно всматривается в меня, стараясь разглядеть насмешку в моей подчеркнутой исполнительности, и снова огорошивает непредвиденным вопросом:

А почему на вас такая гимнастерка? Воротник как у майки-безрукавки...

На складе нет других размеров... Ношу, что дали...

Вот бездельники! — слова комбата явно относятся к интендантам. — Им, видите ли, трудно прогуляться в дивизионный склад ОВС. Не понимают эти товарищи с гражданки, что внешний вид командира — не пустяк, что с этой мелочи начинаются дисциплина и порядок в армии. Придется напомнить!

Я молчу. Не могу же я сказать прямо в глаза комбату, что мне нравится его неистребимая любовь к порядку. Это будет похоже на лесть. А он по-отцовски кладет руку на мое плечо:

Ладно! Пошли ужинать...

Затем цепкими пальцами ощупывает мое плечо и спрашивает:

Отчего ты такой костлявый? Ешь, что ли, мало?

Да нет, на аппетит не жалуюсь, — улыбаюсь я.

А сколько раз подтягиваешься на турнике?

Двадцать шесть.

Тогда все в порядке!

8

В послеобеденные часы в ротах проводились прививки против столбняка. Я поручил наблюдение за порядком старшине, а сам завалился спать. Моему примеру последовали Осипов, Брезнер и Бессаев.

Мы как убитые проспали до ужина, быстро поели, а теперь я и Бессаев готовились к «вылазке» в село Кушугум. Гога надраивал бархоткой яловые сапоги и попутно подводил теоретическую базу под намечаемое мероприятие:

Если часть передислоцируется на новое место, то командование обязано наладить контакты с местным населением, изучить его настроения, его возможности и нужды...

Ясно! — насмешливо перебивает Брезнер, — Значит, вы идете в село не просто так, а в интересах службы?

Вот именно! — Гога многозначительно поднимает палец. — Интересы службы превыше всего!

Несколько дней назад наша четверка ездила в штаб дивизии, а на обратном пути мы с Бессаевым сошли с машины в Кушугуме и прошлись по селу. Словоохотливый и общительный Гога моментально познакомился с Двумя девушками. Одну из них — крупную, румяную и чернобровую — звали Катей, другую — бледненькую, худенькую и гибкую, как тростинка, — Галей. Первая работала учительницей в начальных классах местной Школы, а другая была студенткой Харьковского пединститута, приехавшей на каникулы в родное село.

Гога мертвой хваткой вцепился в дородную Катю и не скупился на знаки внимания. А когда мы, договорившись о свидании, шли к переправе, он то и дело повторял:

Какая девушка! Какая фигура! У нас таких на Кавказе не встретишь!

Завертевшись в ротных хлопотах и заботах, я уже было забыл о свидании. А Гога помнил...

Большого зеркала у нас нет. Поэтому, перед тем как покинуть домик, мы с Гогой придирчиво осматриваем друг друга. Вроде все в порядке: ремни полевого снаряжения плотно облегают наши мальчишеские фигуры, ослепительно блестят сапоги, шевроны на рукавах и скрещенные топорики на петлицах. От нас за версту несет «Тройным» одеколоном.

Однако наш нарядный вид не вызывает восторга у паромщика Пахомыча. Он недовольно бурчит:

Начались гулянки-свиданки! Но вы не думайте, что я буду катать вас среди ночи туды-сюды. У меня до четырех утра перерыв. И будьте ласковы, не будите меня раньше...

Тут уж ничего не попишешь, и мы, разделившись на пары, гуляем с новыми знакомыми по улицам села, по его роскошным садам почти до рассвета. Перед восходом солнца становится холодно, с реки поднимается туман, на траву ложится густая роса, и озябшие девчата покидают нас.

Месяц спустя я буду старательно вспоминать, о чем говорил всю ночь напролет с милой и нежной харьковской студенткой, и не вспомню ни одного слова. А ведь каждая фраза, произнесенная в ту ночь, казалась такой важной, такой многозначительной!

Запомнилось другое. Стоило мне попытаться пристроить свою руку на плече девушки, как она гибко ускользала в сторону и строго говорила:

Убери руку!

Такими неприступными недотрогами остались в моей памяти девушки первых дней войны. Впрочем, не все. Я отчетливо видел, что рука Гоги, шедшего впереди, мирно покоилась на Катиной талии, а иногда соскальзывала на могучее бедро...

Мы спускаемся с косогора на паром, заспанный Пахомыч сердито хмыкает и кряхтя снимает причальный конец со вбитой в берег сваи. Гога становится у борта, тянет на себя мокрый, заржавевший трос, и паром, поскрипывая при каждом рывке, медленно набирает скорость.

В это время с противоположного берега раздается металлический звук, напоминающий не то треск сенокосилки, не то стрекот мотоцикла. Он нарастает, становится все громче — и какое-то мгновение спустя из-за верхушек деревьев выскакивает самолет. Серовато-синий моноплан с четырехгранным фюзеляжем и длинными, как ноги журавля, стойками шасси летит на бреющем полете, в двадцати пяти — тридцати метрах от воды. Несмотря на туман, я отчетливо вижу черные кресты на крыльях и свастику на хвостовом оперении самолета. Больше того, я успеваю разглядеть фигуры двух летчиков.

Немец! — орет Гога.

Я бросаюсь к нему на помощь и голыми руками начинаю тянуть мокрый, холодный и колючий трос на себя. А самолет взмывает на косогор, делает разворот над селом и возвращается назад. Летчики, видимо, заметили двух людей в военной форме, находящихся на пароме.

Так оно и есть! На этот раз самолет обходит паром с другого борта, с того, у которого отчаянно тянем трос я и Бессаев. А когда он равняется с нами, летчик-наблюдатель, сидящий позади пилота, вытягивает в нашем направлении руку, и треск мотора перекрывают два оглушительных выстрела из тяжелого пистолета. Одна из пуль выбивает щепку из настила парома, другая — уходит в воду, подняв фонтанчик брызг...  

Еще секунда-другая — и самолет скрывается за деревьями, чуть левее нашего лагеря.

После подъема я иду к комбату и докладываю о самолете. Подробности «вылазки» я, конечно, опускаю. А Ворон и не интересуется деталями. Он долго молчит, долго раскуривает папиросу и произносит:

Значит, фронт где-то рядом... Такие самолеты- корректировщики базируются на полевых аэродромах и далеко не летают...

Наконец-то мы снимаемся из лагеря и уходим ближе к фронту!

Я проводил очередные занятия по фортификации.

Мои «старички» под наблюдением сержантов откапывали учебные НИ и пулеметные гнезда, а я лежал в тени деревьев и подремывал. После бессонной ночи слипались глаза.

Но подремать мне не пришлось. Разбудил посыльный из штаба батальона.

Товарищ лейтенант! Вас вызывает начальник штаба!

Капитан Ситников был явно не в духе. Он сидел за столом, накрытым картой, и нервно, барабанил по ней пальцами. Но, увидев меня, обрадовался, вскочил с места.

Задал мне задачку комбат! — сказал начштаба. — Он только что звонил из штаба дивизии и объявил, что вместе с комдивом выезжает на рекогносцировку местности. А мне приказал немедленно написать приказ на марш батальона из Кушугума в Кичкас и раздать его командирам подразделений. Кичкас я на карте нашел, а как писать приказ — ума не приложу! И времени —в обрез. В 16.00 выступаем...

Ия подумал, — после паузы продолжал Ситников, — что приказ сможете написать вы. Как-никак, а вы недавно из училища — и все эти премудрости еще свежи в вашей голове...

Я мог бы ответить, что изучал боевой Устав пехоты только в рамках действий взвода и роты, что все, связанное с командованием батальоном, для меня такой же темный лес, как для него, Ситникова. Но я не хотел расписываться в своей беспомощности. Больше того, мне очень хотелось утереть нос этому штатскому с капитанскими шпалами в петлицах. И я бодро сказал:

Сейчас сочиним! У вас есть БУП, часть вторая? Если есть, то давайте его сюда!

Обрадованный капитан со вздохом облегчения устремился к книжной полке, на которой стояло несколько десятков уставов и наставлений. А моя уверенность покоилась на том, что боевой устав снабжен приложением, в котором даны примерные приказы на марш, на встречный бой, на оборону и т. д. Таким примерным приказом я и решил воспользоваться.

Минут через сорок приказ был готов. Оставалось только размножить его.

Молодец! — похвалил меня Ситников и добавил: — А теперь подберите пять-шесть грамотных бойцов, возьмите полуторку и выезжайте в Кичкас. Там вас будет ожидать комбат. Вы поможете ему подобрать квартиры для личного состава. А насчет своей роты не беспокойтесь. Ее на марше возглавит начхим. Все равно он ничего не делает...

Тут Ситников был прав. Каждой части по штату полагался начальник химической службы. У нас эту должность исполнял мой ровесник Костя Рыбкин — застенчивый и веснушчатый лейтенант. Занят он был буквально два часа в сутки. Проведет занятия в одной из рот, расскажет о свойствах отравляющих веществ или поучит пользованию противогазом и слоняется по лагерю, страдая от безделья. Начальство стремилось хоть как-то загрузить штатного бездельника, но это не всегда удавалось...

...И вот я иду вдоль длинной колонны повозок, загруженных шанцевым инструментом, сборными деталями понтонов, ящиками с противотанковыми и противопехотными минами. Батальонный обоз готовится к маршу: ездовые еще раз проверяют сбрую, смазывают тележные оси, закрепляют понадежнее поклажу, кормят перед дорогой лошадей.

У меня на руках все личное имущество: шинель, плащ-палатка и новенький чемодан из фибролита. Явиться к комбату с такой ношей было бы не по-военному. И я ищу повозку, на которую можно было бы пристроить вещи.

Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — слышу я подозрительно знакомый голос за спиной. Неужели опять Синькин? И я не ошибаюсь: на сиденье одной из повозок с огромной цигаркой в зубах сидит именно он. В руках Синькина — кнутовище. Значит, он теперь ездовой.

Давайте мне ваши вещички, — улыбается Синькин. — Я их надежно упрячу и доставлю к месту назначения...

Он приподнимает крышку сиденья, под которой открывается вместительный ящик, и аккуратно укладывает чемодан, а поверх него — шинель и плащ-палатку.

Я поворачиваюсь и иду к ожидающей меня полуторке, а Синькин, дурачась, кричит вдогонку:

Не извольте беспокоиться! Все будет в полной сохранности! Как в сберкассе! Тайна вкладов охраняется законом!

Я налегке вскакиваю в кабину полуторки и хлопаю по плечу пожилого усатого шофера:

Вперед, на Кичкас! Не сегодня завтра мы покажем гитлеровским воякам кузькину мать!

КИЧКАС

1

Но уже полчаса спустя мое боевое настроение резко пошло на убыль...

Полуторка промчалась мимо обширных садов совхоза имени Сталина, оставила позади Балабино, въехала в город, миновала вокзал, прокатилась по улице Карла Либкнехта — главной магистрали Старого Запорожья — и неожиданно притормозила.

Дорогу нам преграждал пестрый поток беженцев. Десятки тысяч людей, покинувших родные, обжитые места на Правобережной Украине, шли и ехали на восток, и казалось, что этому потоку не будет конца.

Каких только видов транспорта тут не было! И председательские брички, и бригадирские бедарки, и допотопные линейки, и утлые бестарки, и самые обычные крестьянские телеги. Но больше всего было арб — длинных и неуклюжих сооружений, предназначенных для перевозки соломы. На каждой такой арбе размещалось по две-три семьи со всеми ребятишками и со всем скарбом: подушками и перинами, глечиками и макитрами, зеркальными шкафами и никелированными кроватями, поросятами и ягнятами, курами и индюшками. А позади арбы, как правило, была привязана корова: она осторожно ступала по булыжнику шоссе сбитыми в кровь копытами и время от времени протяжно мычала...

А для того чтобы все эти арбы, повозки и тележки могли передвигаться, беженцы приспособили все, что только могло служить тяглом: медлительных и жующих свою бесконечную жвачку волов, красавцев рысаков с конских заводов, разномастных степных лошадей и даже дойных коров.

Но счастливчиков, обладавших живым тяглом, было гораздо меньше, чем тех, кто нес или вез все свое имущество на себе. Одни катили пожитки на тачках, другие — в детских колясках, третьи приспособили для этой цели садовые тележки, на которых обычно развозят навоз. Однако еще больше было таких, кто обходился без всяких подручных средств. Эти несли все, что смогли унести, в рюкзаках, вещмешках, чемоданах.

Вот с кабиной нашей полуторки поравнялся худой и небритый старик. Несмотря на августовскую жару, он был одет в зимнее пальто и шапку-боярку. Обливаясь потом, старик упрямо толкал впереди себя скрипучую тачку с налипшими на борта ошметками навоза. А на тачке, поверх покрытой пыльным пледом поклажи, лежала стопка книг, перевязанная шпагатом.

Я бросил взгляд на обложку верхней книги и прочел: «Фармакология. Санкт-Петербургъ. 1913 год». «Аптекарь!» — догадался я.

Следом за аптекарем шел и беззвучно плакал босой деревенский мальчик лет шести. Он волок огромный чемодан, перепоясанный алюминиевой проволокой. Через несколько шагов мальчик перекладывал чемодан из руки в руку и упорно волок его дальше, цепляя днищем за булыжник. И каждый раз, когда мальчик чиркал чемоданом по дороге, испуганно вздрагивала его мать — крупная, чернобровая украинка, шедшая в трех шагах позади. Но помочь сыну она не могла: одной рукой она прижимала к груди младенца, а другую оттягивал большущий узел, из которого торчала бутылочка с соской...

Мужчин среди беженцев почти не было: большинство мужского населения Правобережной Украины было либо призвано в армию, либо уже эвакуировалось на восток с тракторами, комбайнами или скотом.

И тут я заметил, что яркий августовский день померк, потускнел: лучи солнца плохо пробивались сквозь марево пыли, поднятой тысячами колес и ног. Ни на минуту не стихал своеобразный гул, кудахтали куры и гоготали гуси, блеяли овцы и визжали поросята, мычали коровы и изредка пронзительно и тревожно ржали кони.

И только люди — даже дети! — молчали. Они шли и ехали, глядя в землю, и лишь время от времени кто-нибудь поднимал голову, молча оглядывался и спрашивал глазами: «Куда это меня занесло?»

На развилке дорог, у въезда в Старое Запорожье поток беженцев встречал заслон из милиционеров в касках с винтовками за спиной. Они должны были следить за тем, чтобы никто из пришельцев с правого берега Днепра не проник в город, и направлять их в степь, в объезд.

Но милиционеров просто не замечали, никто не тревожил их ни просьбами, ни протестами, ни вопросами...

Река неизбывного людского горя медленно текла по проложенному кем-то руслу.

Полуторка, то и дело сигналя, осторожно пробирается сквозь встречный поток беженцев, а я мысленно рисую сердитое лицо комбата, который уже третий час ждет меня на правом берегу, в неведомом мне Кичкасе. Судя по карте, дорога должна была отнять не более тридцати — сорока минут, а я уже два часа пробиваюсь через заслон, через водоворот лошадей, людей, тачек и повозок. Полуторка ползет со скоростью пешехода, а иногда надолго застревает во встречном потоке. В таких случаях мне приходится выходить из кабины и, где просьбами, где угрозами, прокладывать себе дорогу.

Наконец пытка медленной ездой заканчивается, наша машина въезжает на большую круглую площадь и скатывается вниз, на плотину Днепрогэса. Здесь бойцы роты НКВД, охраняющей гидростанцию, навели относительный порядок: по одной половине проезжей части идут воинские грузовики и повозки, а по другой навстречу им движется поток беженцев. Шофер облегченно вздыхает и прибавляет газу...

Днепрогэс! Широкая проезжая часть на гребне плотины, длинная галерея стальных ворот верхнего бьефа да отполированные до блеска глыбы камня, торчащие из-под воды далеко внизу, — вот, пожалуй, и все, что я уношу в своей памяти после первой и быстротечной встречи с этим легендарным сооружением. И еще — надолго остается потом в ушах яростный рев воды, падающей на бывшие пороги из открытых шлюзов...

Шофер, видимо, из местных. Он хорошо знает дорогу, уверенно ведет машину по улочкам какого-то поселка, и через несколько минут полуторка останавливается у двухэтажного здания из красного кирпича. Над деревянным крыльцом висит голубая вывеска, которая начинается словами: «Опытное хозяйство...» Дальше идут буквы помельче — и ничего не разберешь.

Я не ошибся. Комбат уже кипит, как самовар. Он нетерпеливо ходит взад-вперед возле крыльца и свирепо хлещет по голенищам сапог ивовым прутиком. Увидев знакомую полуторку, Ворон останавливается, одергивает гимнастерку и выпрямляется. «Будет серьезный разговор», — решаю я и пулей лечу к крыльцу.

Не дослушав до конца мой рапорт о прибытии, Ворон резко обрывает меня:

Где вы пропадали? Я жду вас три часа. Мне давно пора быть в штабе дивизии. Послал же бог помощничков на мою голову!

Простите, — говорю я.— Но я не мог...

Я хочу сказать, что мне помешал поток беженцев, двигающийся в хаотическом беспорядке, что я не имел права ехать по головам и давить колесами измученных женщин, детей и стариков, но Ворон снова перебивает меня.

«Не мог»! — повторяет он мои слова. — Запомните: в армии слова «не мог» не существует! «Не мог» равнозначно «не хотел»!

Он круто поворачивается ко мне спиной, долго стоит так, а потом с яростью ломает прутик и отбрасывает его в сторону. Наступает неловкая пауза. Шофер, начавший какой-то треп с бойцами, стоящими в кузове полуторки, испуганно замолкает. Становится отчетливо слышно, как потрескивает остывающий радиатор автомашины, а над крыльцом беспечно чирикает какая-то пичужка.

Но вот комбат поворачивается ко мне, и его голос звучит уже спокойнее:

Учтите: на следующий раз отдам вас под трибунал за невыполнение приказа! А сейчас займитесь делом! Помещение для штаба и командного пункта я уже нашел. Ваша задача — подобрать квартиры для рот и хозвзвода. Найдите площадку для полевой кухни. Подыщите место для складирования противотанковых и противопехотных мин. Лучше всего где-нибудь в лесопосадке. Отройте небольшой погреб для хранения капсюлей и взрывателей. Все! Вечером доложите! Выполняйте!

Есть! — с облегчением выдыхаю я и поворачиваюсь лицом к полуторке: —Лесовик! Непейвода! Ананчук! Козолуп! За мной!

Бойцы дружно вываливаются из кузова автомашины. А я думаю о том, что Ворон шутить не любит. Суровый мужик! Но к моему прежнему чувству восхищения «военной косточкой» прибавляется почему-то чувство горечи...

Куда только не забрасывала меня судьба в годы войны и сразу после нее! Мне приходилось подниматься к ледникам Альп и ездить на собачьих упряжках по колымской тундре, нежиться на пляжах Крыма и рыбачить в окрестностях Беломорска, бродить среди вековых сосен по прибалтийским дюнам и нести службу в продуваемом всеми ветрами крошечном домике на берегу Татарского пролива. Тысячи городов и городков, сел и поселков, железнодорожных станций и морских гаваней остались за моей спиной. Названия многих населенных пунктов выветрились из памяти.

Но Кичкас я не забуду никогда!

Он ничем не знаменит, этот поселок на правом берегу Днепра. Правда, два века назад здесь денно и нощно несли дозорную службу передовые разъезды запорожцев. А когда в степи появлялась вражеская конница, над холмами Кичкаса поднимались к небу столбы дыма от костров, разложенных дозорными. И тогда на Хортице тревожно гудел набат, созывающий обитателей острова под знамена Запорожской Сечи...

Позднее, когда российская императрица приказала сровнять Сечь с землей, здесь стоял богатый казачий хутор. А в тридцатых годах нынешнего столетия сюда пришли строители Днепрогэса и в короткий срок возвели несколько десятков однотипных домиков для иностранных специалистов.

Днепрогэс построили, специалисты разъехались, и в уютных домиках, окруженных садами и цветниками, поселились сотрудники опытного хозяйства одного из научно-исследовательских институтов. Я до сих пор убежден, что хозяйство специализировалось на селекции томатов. Во всяком случае, где бы мы ни ставили мины в те дни, повсюду были плантации, усыпанные крупными, багровыми помидорами. Разломишь, бывало, такой помидор — и мякоть на изломе серебрится инеем...

Я не знал тогда, что пройдет несколько дней — и от этих богатых плантаций не останется и следа. Спелые красавцы помидоры будут втоптаны в чернозем солдатскими сапогами, иссечены в буро-багровое крошево разрывами снарядов и мин и густо перемешаны с человеческой кровью...

Кичкас я никогда не забуду, потому что здесь я многое испытал. Тут я пошел в первый бой и увидел первого живого немца. Тут я первый раз увидел, что могут сделать с беззащитным человеческим телом пули и осколки, и услышал, как истошно кричат от боли люди, как надрывно ржут раненые лошади...

В Кичкасе я испытал первую любовь. Если, конечно, можно назвать любовью случайную и короткую встречу с молодой, пылкой и не очень серьезной женщиной.

Август уже перевалил за середину. Население Кичкаса увеличилось в несколько раз. Он кишит, как развороченный муравейник. Кроме нашего батальона и взвода артиллерийской разведки, занятого поиском удобных огневых позиций, в поселке полным-полно штатских — женщин, стариков и детей. Это — беженцы, которые никак не решаются переправиться на левый берег Днепра и ждут-надеются, что наши войска вот-вот погонят немцев назад, на запад.

Возле каждого дома можно увидеть телеги с задранными оглоблями, арбы со снятыми дышлами. Беженцы ютятся в сараях, беседках и на сеновалах, некоторые из них соорудили шатры из рядна, одеял и других попавших под руку материалов. А многие спят прямо под открытым небом — вернее, под деревьями в садах и посадках вдоль дорог.

Наш батальон живет строго по распорядку дня, предусмотренному уставом. После подъема и завтрака роты направляются в степь, где весь день занимаются закладкой минных полей. Обед доставляется прямо к месту работы, а вечером запыленные и прокаленные солнцем бойцы возвращаются в поселок. Потом — ужин, свободное время и отбой. Все это очень напоминает размеренную жизнь войск в летних лагерях. Только мины, которые мы ставим в степи, отнюдь не учебные...

Кстати, в минах недостатка нет. Ежедневно два-три «ЗИСа» из дивизионного автобата доставляют нам несколько тысяч квадратных металлических коробок, окрашенных в зеленый цвет. Это противотанковые мины «ТМ-3,5». Иногда завозят и противопехотные мины «ПМ-1» — продолговатые деревянные коробочки, похожие на школьные пеналы. А вот со стрелковым оружием дело обстоит неважно

Вчера я заглянул в штаб батальона, разместившийся в конторе опытного хозяйства. Ворон сидел за письменным столом в кабинете директора и разговаривал с кем-то по телефону. Аппарат, еще недавно служивший директору, был отлично отлажен, и я отчетливо слышал начальственный басок, доносившийся с другого конца провода.

Вы поймите меня правильно! — увещевал в трубку комбат. — У меня на четыреста двенадцать человек — всего семнадцать винтовок и четыре нагана. Винтовки мы ежедневно передаем взводу, заступающему в караул. А револьверы распределили так: один ношу я, другой — комиссар, третий — начштаба, а четвертый поочередно вручается дежурному по части. Разве это порядок? Одно название — воинская часть... А что, если...

Не паникуйте! — покровительственно пробасила трубка. — Во-первых, у нас не хватает винтовок и пистолетов даже для стрелковых полков. Во-вторых, того, что вы имеете, вполне достаточно для несения караульной службы в тылу. И в-третьих, вам пока ничто не угрожает: бои идут под Уманью, а до нее, как мне известно, более двухсот километров! Не порите зря горячку! И не надоедайте нам ежедневными звонками. Этим делу не поможешь. Поступит оружие — мы не забудем о вас. А пока обходитесь тем, что есть! До свидания!

Разгоряченный Ворон еще несколько мгновений держал трубку на весу, затем со злостью швырнул на рычажки аппарата.

Я на цыпочках вышел из кабинета, молча вручил начальнику штаба схему очередного минного поля и зашагал в степь к своим саперам...

3

Пользуясь правами квартирьера, я подобрал для своей роты тихую улочку из шести домиков-близнецов. И сам поселился тут же — в чистом и аккуратном домике, принадлежащем агроному Даше. Хозяйка дома — высокая и стройная украинка лет двадцати восьми — целыми днями пропадает на работе: она занята эвакуацией имущества опытного хозяйства в Воронеж, куда уже перебрался директор. А всем домом заправляет толстая сварливая старуха — мать Даши, которую ротные остряки уже успели окрестить «тещей». Она то и дело по всякому пустяку скандалит с моими бойцами, а потом кричит через забор соседке, что «москали испоганили всю хату и просмолили ее махоркой». Самое смешное тут, пожалуй, то, что во взводе сержанта Коляды, разместившемся в доме, нет ни одного русского, все сплошь украинцы...

Взвод Коляды спит вповалку на шинелях и плащ- палатках в зале, как здесь принято называть самую большую и чистую комнату, предназначенную для приема гостей. А я вместе со своим «штабом» — старшиной роты и ординарцем Лесовиком — живу наверху, в небольшой мансарде.

Мы выполняем боевое задание, и нам иногда выдают по сто граммов водки на брата. Вечером старшина приносит в нашу комнату чайник с пахучей жидкостью и начинает «соблазнять» меня. Он до краев наполняет граненый стакан водкой и говорит:

Достал у интендантов немного лишнего. Специально для вас. Попробуйте...

Я уже говорил вам, что не пью...

А вы попробуйте! Честное слово, не повредит...

Сколько раз можно повторять эту комедию?

Тогда разрешите мне. За ваше здоровье!

Старшина залпом опрокидывает водку в рот, закусывает корочкой хлеба, гладит себя по животу и блаженно закатывает глаза:

Хорошо пошла!

—- Больше не пейте! — строго говорю я.— Вам еще проводить вечернюю поверку...

Не извольте беспокоиться! — скалится старшина. — Для меня это как для слона дробина!

И в самом деле, он никогда не пьянеет. Не зря же проработал пятнадцать лет метрдотелем в ресторане...

Я натягиваю гимнастерку, застегиваю портупею и говорю:

Старшина! Остаетесь за меня! В случае чего, пошлите Лесовика за мной в третью роту.

Есть! — отвечает старшина, а когда я выхожу на лестничную площадку, громко резюмирует: — Пошел дружков проведать...

Единственный недостаток моего нового жилья — это то, что я оторвался от Гоги, Бориса и Осипова. Теперь, чтобы повидать однокашников, мне приходится топать на другой конец поселка. Днем Брезнер ставит мины где-то у Разумовки, Бессаев — в окрестностях Бабуровки, а Осипов подвозит и складирует боезапас. Я же оборудую минные поля на западной окраине Кичкаса. Во время утренних планерок у комбата мы не успеваем перекинуться даже парой слов. Вся надежда — на вечер, но далеко не каждый вечер выдается свободным. У ротного командира — масса хлопот и забот.

А сегодня я решил плюнуть на все дела и сходить в третью роту, к Брезнеру.

Я вырос на берегу Тихого океана, где день угасает долго и постепенно. А здесь южная ночь опрокидывается на степь внезапно, сразу, как будто кто-то повернул выключатель.

Сквозь густеющие сумерки я вижу, как под деревьями, растущими вдоль дороги, укладываются на ночь беженцы. Они раскладывают прямо на траве матрацы и перины, перекликаются сонными голосами. Кое-где еще мерцают углями догорающие костры.

Неожиданно дорогу мне преграждает молодая гибкая женщина. Она держит за руку девчушку, которой не больше трех лет.

Простите, — говорит женщина. — У вас нет спичек? Задумала сварить кашу дочке, а спички кончились...

Одну минуточку! — отвечаю я и шарю по карманам. Я не курю, но со спичками не расстаюсь. Этому нас научили еще в училище: спички всегда должны быть у сапера под рукой.

Вот! Нашел! — говорю я и протягиваю коробок незнакомке, но она по-прежнему не уступает мне дорогу. И я невольно любуюсь смуглым загорелым лицом, румянцем во всю щеку, пухлыми, добрыми губами и черными бровями, из-под которых лукаво и призывно сверкают карие глаза. Сквозь ситцевое платье, надетое, видимо, прямо на голое тело, проглядывают высокая грудь, узкая талия и плавные округлости бедер.

Простите, — говорит женщина, — но спички я верну вам позднее... Заберете их на обратном пути. Я сплю вон под тем деревом...

Она показывает на старый дуб, растущий особняком, метрах в шестидесяти от дороги, и добавляет:

А Танюша, — она гладит девочку по головке, — спит вместе с моей мамой на арбе с нашими вещами. Правда, Таня?

Девчушка кивает головой.

Возвращаясь из третьей роты, я то и дело мысленно спрашиваю себя: «Идти или не идти?»

А поравнявшись со старым дубом, некоторое время топчусь на месте, как застоявшийся конь. Потом решительно сворачиваю с дороги. Моя новая знакомая лежит на перине, укрывшись одной простыней, под которой отчетливо проступают очертания фигуры.

Садитесь! — говорит она и отодвигается, уступая мне место на краю перины. Я сажусь и молчу. Я просто не знаю, что полагается говорить в таких случаях.

Женщина подмечает мою нерешительность и берет инициативу на себя:

Между прочим, я давно хотела познакомиться с вами. Но не решалась. Вы такой деловой, такой серьезный: вечно спешите куда-то с озабоченным лицом…

«Судя по ее речи, она не простая колхозница», — думаю я.

А она продолжает:

Так что давайте знакомиться. Меня зовут Валя. А вас?

Она рассказывает, что жила на станции Помешная Кировоградской области, работала в станционном буфете, что вот уже двадцать с лишним дней, как они с матерью в пути. Хорошо еще, что председатель колхоза — родной брат матери. Это он выделил им пару быков и арбу, на которую удалось погрузить часть барахла.

Валя проводит рукой по траве и морщится:

Сыро! Роса садится... Поэтому раздевайтесь и лезьте ко мне под простыню. Небось давно не спали на перине...

Я раздеваюсь, с трудом нащупывая ватными руками пуговицы, и лезу под простыню. А у самого давно вертится на кончике языка самый главный вопрос. И я задаю его:

Валя, а где твой муж? На фронте?

Нет у меня мужа и не было!

А откуда же девочка?

Ветром надуло! — хохочет Валя...

...Потом я долго лежу молча и гляжу в небо, усыпанное махровыми южными звездами. И это все? А я-то думал...

Затянувшуюся паузу нарушает Валя. Она ласково жмется ко мне и спрашивает-

Скажи, Володенька, я у тебя первая? Да?

Не городи чепуху! — грубо отвечаю я.— С чего ты это взяла?

Так ведь ты ничего не умеешь...

Ах, вот оно что! Значит, я ничего не умею! Хорошо! Поищи себе умелого! Я быстро, как по тревоге, натягиваю брюки, гимнастерку, сапоги и встаю.

Ты куда? — испуганно спрашивает Валя.

Учиться! — со злостью отвечаю я.

Эгоист! — несется мне вдогонку...

Приближаясь к дому, я замечаю под яблоней два силуэта. Подхожу ближе и вижу, как маленький и тощий Коляда, став на цыпочки, обнимает и целует Дашу, которая на полголовы выше его. А та не сопротивляется. Наоборот, трепеща всем телом, льнет к сержанту. Какое свинство! И я срываюсь на крик:

Сержант Коляда! Немедленно прекратите безобразие! Насколько мне известно, у вас есть жена. А вы... В расположение взвода шагом марш!

Коляда пожимает плечами и, не оглядываясь, идет к крыльцу. Зато Даша не обнаруживает никаких признаков смущения. Она звонко хохочет и грозит мне пальчиком:

Какой вы строгий, товарищ лейтенант! Просто ужас!

4

Вечером 17 августа взвод Коляды заступает в караул, а я принимаю дежурство по части. Сдает дежурство военветфельдшер Володя, которого с легкой руки Брезнера в батальоне зовут «лошадиным доктором». На доктора худенький, белобрысый и застенчивый Володя совсем не похож, однако в лошадях он разбирается не хуже комбата. И верхом ездит не хуже. На его мальчишеских плечах — большое хозяйство: в батальоне девяносто гужевых и пять верховых лошадей. Это же целый табун!

Я расписываюсь в журнале, Володя передает мне красную повязку дежурного и наган с семью боевыми патронами. Ровно в 18.00 я начинаю развод, провожу инструктаж караула и суточного наряда, а затем мы с Володей докладываем комбату о передаче дежурства.

После ужина я проверяю порядок в ротах. «Старички» исправно несут службу: на крыльце каждого дома меня встречает дневальный и докладывает, что никаких происшествий не произошло. Я возвращаюсь в штаб, некоторое время скучаю у телефона, а потом решаю проверить сторожевое охранение.

В степи, на развилке двух дорог, там, где кончаются плантации помидоров, на невысоком холмике в лунном свете маячит фигура одинокого человека с винтовкой в руках. Я подхожу поближе, но меня останавливает свирепый окрик:

Стой! Кто идет?

Свои...

Пароль?

Патрон. Отзыв?

Патруль!

На холмике, взяв винтовку наперевес, стоит Непейвода — поджарый и усатый боец лет сорока пяти.

А я вас еще издали узнал, товарищ лейтенант, — улыбаясь говорит он. — Но порядок есть порядок!

 Все это хорошо... А где второй? Спит?

 Никак нет! — из придорожного кювета грузно поднимается массивный крупный боец. Я узнаю его. Это Монастырный из взвода Коляды.

То старший по дозору, — говорит Монастырный и указывает пальцем на Непейводу, — загнал меня до канавы. Так, каже, лучше. Будешь, каже, прикрывать меня в случае чего...

Хорошо! — перебиваю я разговорчивого бойца. — А ничего подозрительного не замечали? Шума моторов, например?

Никак нет! — отвечает Непейвода. — Тихо. Правда, час назад проехала в город полуторка с тремя зенитчиками. Веселые ребята! Я их спрашиваю: «Куда это вы на ночь глядя?» А они отвечают: «К девкам!»

Документы проверили?

А как же! Пятьсот сорок шестой отдельный зенитный дивизион. Их батарея стоит в семи километрах от нас, в Широком.

Я возвращаюсь в штаб. Окна закрыты, в помещении Душно. Из соседней комнаты доносится дружный храп спящей смены караула. Я оставляю у телефона помощника дежурного — сержанта Коляду, предупреждаю, где искать меня в случае необходимости, и выхожу во двор.

Рядом с крыльцом стоит наша единственная полуторка. Я вытаскиваю из кабины жалобно звенящее старыми пружинами сиденье, бросаюсь на него и тут же засыпаю...

5

Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

Я открываю глаза. Надо мной наклонился кто-то в белом и осторожно трясет за плечо. Я пытаюсь сообразить, в чем дело, а человек в белом повторяет:

Товарищ лейтенант! Пора пробу снимать! Завтрак готов!

Я окончательно просыпаюсь, узнаю старшего повара и начинаю кое-что соображать. Мне как дежурному по части предстоит снять пробу завтрака на кухне. Без моей подписи в журнале личный состав кормить не будут.

Сейчас приду, — говорю я, захожу в штаб, бужу Лесовика, и мы вместе идем к колодцу. Пока я снимаю гимнастерку и нательную рубаху, Лесовик достает из колодца ведро воды. Потом я наклоняюсь, и ординарец льет холодную как лед воду мне на загривок и спину...

Сегодня на завтрак гуляш с гречневой кашей и чай. К дымку, который исторгают две полевые кухни, примешивается аппетитный запах тушеного мяса, заправленного помидорами.

Я сажусь за сколоченный из горбыля стол, достаю из-за голенища собственную ложку, протираю ее носовым платком и начинаю есть. Но снять пробу и расписаться в журнале я так и не успеваю. Где-то на западной окраине поселка раздается выстрел, за ним — другой, третий... Кто-то отчаянно кричит: «Стой! Стрелять буду!»

Я бегу в штаб. И тут же ко мне приводят двух задержанных. Оба в новенькой форме, на черных петлицах — перекрещенные стволы пушек. Один — невысокий и плотный младший лейтенант, другой — долговязый, начинающий лысеть старшина.

Вот! — задыхаясь докладывает сержант Коляда, которому, очевидно, пришлось побегать. — Я им — «Стой!», а они как зайцы петляют по степу...

                                В чем дело? — строго спрашиваю я.— Почему не остановились? Почему не предъявили документы?

                Напоролись на немцев, — глядя прямо мне в глаза, говорит младший лейтенант. — А потом рванули, куда' ноги вынесут...

На немцев? Давайте по порядку...

Мы с зенитной батареи... Ездили в Запорожье... По личным делам. У старшины вот жена в Зеленом Яру живет. А когда возвращались, наткнулись на немецкий танк. Он неожиданно выскочил из посадки, ударил корпусом по капоту и кабине полуторки... и перевернул ее. Старшину, который стоял в кузове, выбросило в кусты. Шоферу раздавило грудь баранкой, а я кое-как выбрался из кабины и рванул вслед за старшиной...

Ясно! И хватит! — обрываю я заикающегося от волнения артиллериста. — Хватит сеять панику! Сейчас разберемся...

Легко сказать «разберемся». Оперуполномоченного контрразведки у нас в батальоне нет. То ли вакансия свободна, то ли по штату не положено. И я решаю отвести задержанных к комиссару.

Комиссар выходит на крыльцо в одной рубахе, сквозь распахнутый воротник которой топорщится седой волос. Выслушав задержанных, он обращается не столько к ним, сколько к окружившим нас бойцам:

Це дило треба разжуваты... Не верится мне, что немецкие танки где-то рядом... У страха глаза велики...

Комиссар несколько секунд молчит, а затем обращается ко мне:

Давайте разбудим командира...

Но Ворона будить не надо. Он уже бежит к нам, упруго покачиваясь на кривых, кавалерийских ногах. Бежит, одетый по всей форме: смуглую шею оттеняет свежий подворотничок, как лакированные блестят хромовые сапоги.

— Что случилось? Кто стрелял? — хрипло спрашивает Ворон.

Младший лейтенант еще раз повторяет свой рассказ. Он то краснеет, то бледнеет, по его полному лицу струится пот, хотя под деревьями пока еще прохладно.

Понятно! — рявкает Ворон и еще громче добавляет: — Обезоружить и связать руки!

С помощью Коляды и Белоуса я отбираю пистолет ТТ у младшего лейтенанта и наган у старшины, а потом бельевой веревкой, найденной тут же, в саду, мы связываем им руки за спиной.

А может быть, не стоит так сурово? — тихо и задумчиво, как бы сам себя, спрашивает комиссар. — Может быть, они вовсе и не паникеры?

Может быть, и не паникеры, — вопреки моему ожиданию соглашается Ворон. — Но — трусы! Это точно! Почему не побежали к себе на батарею, а назад, в тыл? Да и наши ли они?

Наши, — вмешивается в разговор Непейвода. — Я у них документы... видел...

Отставить разговоры! — командует комбат. — И всем разойтись! Немедленно! Столпились, как на базаре...

Здесь он прав: нас плотным кольцом окружают бойцы из отдыхающей смены караула и дневальные, сбежавшиеся из соседних домов.

Бойцы нехотя расходятся, а Ворон поворачивается ко мне:

Лейтенант! Возьмите полуторку, двух бойцов с винтовками из караула и отвезите этих вояк в штаб дивизии, в особый отдел...

Не с того начинаете! — кривя рот в недоброй усмешке, хрипит младший лейтенант-зенитчик. — Объявляйте тревогу! Пока не поздно...

А вот этого Ворон уж не потерпит! Чтобы младший по званию, чтобы какой-то сопляк... И я не ошибаюсь. Комбат дергается, как от удара кнутом, и шипит:

Ишь ты! Учитель выискался! Я сам... Я сам знаю...

«Я сам знаю»... — передразнивает зенитчик.— А документы проверить не сообразил!

А мне начхать на твои документы, — уже спокойнее говорит Ворон. — Их проверят там, где положено. А я в таких делах не специалист...— Он демонстративно поворачивается спиной к задержанным и громко командует; — Подъем по тревоге! Начштаба ко мне! — Потом через плечо бросает мне: — Сдашь это дерьмо в особый отдел и мигом назад!

Но мигом у меня не получилось...

 На прежнем месте — в здании школы правобережного поселка — штаба дивизии не оказалось. Я прошел по коридору, в конце которого в несколько этажей были нагромождены парты, заглянул в пустой класс. Свежий ветерок, проникавший в помещение сквозь разбитое окно, гонял по затоптанному полу смятую пачку от папирос «Пушка» и комочек копирки. На подоконнике лежала забытая кем-то сапожная щетка...

Я обошел всю школу и не встретил ни души. Лишь во дворе мне удалось остановить двух бегущих связистов, мотавших на катушку провод полевого телефона. Но и они ничего не знали.

Где-то в Старом городе, — угрюмо буркнул пожилой сержант.

В Старом Запорожье стояло обычное рабочее утро. По главной магистрали города — улице Карла Либкнехта — торопился в свои цеха и конторы рабочий люд, мамаши вели в детские сады заспанных малышей, у кинотеатра «Гигант» художник менял афишу, а кругленькая и румяная, как яблочко, девушка снимала ставни с пивного ларька.

Долго я колесил по городу и только через два часа, когда бензин в полуторке был уже почти на нуле, нашел штаб дивизии. Он разместился на узкой улочке неподалеку от Дубовой Рощи, в деревянной школе, построенной, должно быть, еще во времена возведения Днепрогэса.

Я быстро нашел комнату особого отдела и сдал задержанных щеголеватому капитану в очках. А взамен получил расписку, в которой говорилось, что мною «препровождены в особый отдел два подозрительных лица, распространявших панические слухи»...

Все! Вы свободны! — сказал капитан.

Я сделал «налево кругом» и вышел на крыльцо. В углу школьного двора под наспех сколоченным навесом размещалась столовая штаба. И Лесовик, неотступно следовавший за мной по пятам, вполголоса сказал:

Жрать хочется... Не мешало бы позавтракать...

Ты прав, — ответил я и подошел к повару, колдовавшему у походной кухни:

Не накормишь, браток?

А сколько вас?

Четверо...

Можно. Садитесь вон за те столы...

В столовой было пусто. Штабники рангом повыше уже отзавтракали, и за сколоченными из неоструганных досок столами сидели всего несколько писарей и шоферов. Все они дружно, как по команде, смотрели в сторону крыльца. А на крыльце, в окружении усиленного конвоя, стояли доставленные мною зенитчики. Что-то в их внешности изменилось, и я не сразу догадался что. Только вглядевшись попристальнее, я понял, что у обоих спороты петлицы.

Арестованных погрузили в автобус с зарешеченными окнами.

Машина свирепо фыркнула и выкатилась со школьного двора.

Повезли субчиков-голубчиков в трибунал! — хихикнул один из штабных писарей.

Я уже допивал чай, когда на крыльце появился нарядный лейтенант — грузин с кавалерийской саблей на боку. Он громко спросил:

Есть тут кто-нибудь из саперного батальона? Не уехали еще?

Нет! — ответил я, приподнимаясь со своего места.

Тогда это вас вызывает начальник штаба...

Подполковник Мозолин был немногословен. Он ткнул красным карандашом в карту, сделал воображаемый круг и пояснил:

Обстановка такова. Ваш батальон в настоящее время находится в окружении и ведет бой с превосходящими силами противника. Телефонная связь временно прервана. Вы назначаетесь делегатом связи. У вас транспорт есть?

Есть! Полуторка...

Тогда приготовьтесь к выезду в расположение батальона и ждите указаний. Никуда не отлучайтесь. Ясно?

Ясно, товарищ подполковник!

Можете идти...

Я вернулся во двор и крикнул шоферу:

Леня! Раздобудь где-нибудь горючего и заправь машину. Скоро поедем...

 В те дни я имел весьма смутное представление о том, что происходит на огромном фронте, протянувшемся от Белого до Черного моря. Радио я слушал урывками, газеты читал от случая к случаю. Впрочем, услышанное и прочитанное далеко не всегда давало полное представление о положении на фронтах. В сводках Совинформбюро то и дело упоминались засекреченные Н-ские направления, Н-ские части, Н-ские партизанские отряды...

Лишь иногда Левитан с грустной ноткой в голосе сообщал: «Наши войска оставили...» И он называл город.

В таких случаях горячий Гога Бессаев вскакивал с места и размахивал руками:

Почему оставили? Почему не могли устоять?

Тут что-то не то! — соглашался с ним рассудительный Осипов. — Либо кругом — сплошное предательство, либо — у немцев огромная силища, а мы об этом не знаем...

Но мы-то устоим! — гордо вскидывал курчавую голову Брезнер. — Мы не отступим ни на шаг!

Мы еще свято верили в теоретические постулаты, вынесенные из училища. Ведь в боевом Уставе пехоты прямо говорилось о том, что выбравший правильную позицию и хорошо окопавшийся стрелковый взвод является непреодолимым заслоном-на пути противника. А тут отступали полки, дивизии, корпуса...

Мы и не догадывались, что над нашими головами сгущаются тучи, что не сегодня завтра мы окажемся в самом пекле.

В начале августа 1941 года гитлеровской группе армий «Юг» удалось окружить в районе Умань — Новоукраинка нашу 12-ю армию. Командование вермахта оставило часть сил для уничтожения окруженной группировки советских войск, а все механизированные и танковые дивизии бросило дальше на восток, к Днепру. Днепропетровск и Запорожье, не имевшие никакого прикрытия, становились легкой добычей гитлеровцев. И именно к ним устремились танковые колонны, немецкая и венгерская пехота, посаженная на грузовики.

В авангарде войск, рвавшихся к Запорожью через Первомайск, Бобринец и Кривой Рог, наступали 9-я и 14-я танковые дивизии вермахта и механизированный корпус венгерской армии. Не ввязываясь в бои местного значения и обтекая отдельные узлы сопротивления, они днем и ночью мчались к Днепру.

Гитлеровские генералы уже мысленно видели, как танки с черными крестами на бортах стремительно проносятся по плотине Днепрогэса и врываются в «металлургическую крепость» большевиков, первенца пятилетки.

В сложившейся обстановке командованию Юго- Западного направления не оставалось ничего другого, как выдвинуть на западные подступы к Запорожью 274-ю дивизию, которая в те дни формировалась в самом городе и его окрестностях. По замыслу командования, эта еще не полностью укомплектованная и не до конца вооруженная дивизия могла на какое-то время задержать наступающего противника на правом берегу Днепра. А это время требовалось для того, чтобы подготовить к взрыву Днепрогэс и мосты через Днепр, создать прочную оборону на левом берегу реки и обеспечить условия для эвакуации на восток оборудования с авиамоторного завода, «Запорожстали» и завода «Коммунар».

В течение 15—17 августа части 274-й дивизии выдвинулись на правый берег Днепра и заняли оборону. Линия обороны имела форму дуги, левый конец которой упирался в село Разумовка, а правый — в Великий Луг, расположенный выше плотины Днепрогэса.

В тылу, в нескольких сотнях метров от первой линии окопов, оборудованных 965, 963 и 961-м полками, окопались два батальона 157-го полка НКВД, который в мирное время нес охрану Днепрогэса и мостов через Днепр. На танкоопасные направления, с таким расчетом, чтобы держать под прицелом железную дорогу Никополь — Запорожье, перекрестки и развилки шоссейных дорог, были выдвинуты батареи 814-го артполка и 546-го отдельного зенитного дивизиона. На правом фланге, на огромном заболоченном лугу, где противник не мог использовать танки, заняли оборону комсомольский истребительный батальон и отряды народного ополчения, сформированные из рабочих и служащих запорожских предприятий. А перед самой плотиной, в полутора километрах от нее, в поселке Кичкас стоял 545-й отдельный саперный батальон, тот самый батальон, в котором служил я.

Таковы были силы прикрытия, которым предстояло остановить две танковые дивизии немцев и механизированный корпус венгров.

Судя по всему, гитлеровцы располагали точными разведданными о расположении наших войск. На рассвете 18 августа они открыли плотный артиллерийский и минометный огонь по позициям стрелковых полков. Однако 150-миллиметровые пушки и батальонные минометы обстреливали не всю линию обороны. Они обрушили сотни снарядов и мин на полотно железной дороги Никополь — Запорожье, на села Бабурка и Верхняя Хортица. Именно тут стыковались позиции 965, 963 и 961-го полков, именно тут было легче всего проделать бреши в обороне.

Особенно сильный обстрел пришелся на долю Верхней Хортицы, где примыкали друг к другу позиции 961-го полка и народного ополчения.

Потом гитлеровская артиллерия перенесла огонь в глубь обороны и начала бить по окопам, занятым батальонами НКВД. А на участки, подвергнутые интенсивному обстрелу, двинулась пехота.

Немецкие автоматчики шли по кукурузным полям и томатным плантациям во весь рост, закинув каски за головы, расстегнув воротники мундиров и закатав рукава. У многих на груди сверкали ордена и медали, полученные после боев во Франции, Греции и Югославии.

К исходу второго часа боя гитлеровцам удалось расчленить нашу оборону на несколько отдельных узлов сопротивления, и теперь каждый полк вел бой самостоятельно, без связи с соседями. А гитлеровские автоматчики, просочившиеся в бреши на стыках обороняющихся полков, с ходу атаковали позиции батальонов НКВД.

Первым дрогнул 961-й полк. Напрасно командир полка подполковник Леонтович пытался навести порядок и посылал в роты одного за другим работников штаба. Незадолго до полудня, не выдержав натиска немецких автоматчиков, откатилась из своих окопов одна рота, за ней — другая... А спустя полчаса полк превратился в две неуправляемые толпы, которые, теряя оружие и снаряжение, бросая раненых и убитых, мчались по степи. Одна толпа направлялась к мосту, соединявшему правый берег Днепра с островом Хортица, другая — числом поменьше — к поселку Кичкас. Дрогнули и побежали к Днепру ополченцы, начал загибаться правый фланг 963-го полка. И единственной преградой на пути немецких автоматчиков, рвавшихся к Днепрогэсу, оказался наш саперный батальон...

Однако обо всем этом я узнал много лет спустя. А в то ясное утро я, подражая комбату, браво вышагивал по двору штаба, нетерпеливо бил ивовым прутиком по голенищам сапог и поторапливал шофера Леню, заправлявшего нашу дряхлую полуторку. Я не имел ни малейшего представления о том, что происходит на правом берегу Днепра.

7

Наша полуторка на предельной скорости мчится по плотине Днепрогэса. На проезжей части — ни души. Только два бойца в фуражках с голубым верхом и алым околышем угрюмо и озабоченно катят по пешеходной дорожке станковый пулемет «максим».

Сразу же за Кичкасом мы выезжаем на дорогу, идущую вдоль посадки, и здесь на полуторку обрушивается минометный огонь. Мины падают справа, слева и впереди. Судя по всему, нашу машину засек «костыль» — немецкий самолет-разведчик.

До линии окопов остается всего каких-нибудь 300— 350 метров, когда впереди, буквально в двух шагах от полуторки, вспыхивает белое пламя и град осколков загибает переднюю часть капота, вдребезги разбивает ветровое стекло и насквозь прошивает дерматиновую крышу кабины. Но мы с шофером обходимся без единой царапины: нас заслонил радиатор машины.

Я молнией вылетаю из кабины и кубарем качусь в придорожную канаву. Спустя мгновение рядом тяжело плюхаются Лесовик и Белоус. Секундой позже в канаву скатывается шофер.

Раненых нет? — спрашиваю я.

Нет! — отвечает Лесовик.

Тогда слушайте приказ. Остаетесь с машиной. Постарайтесь затолкать ее в посадку. Старший — Лесовик!

Некоторое время я ползу по канаве, потом вижу впереди фуражку комбата, выскакиваю и перебежками бегу по полю, усыпанному крупными, сочными помидорами...

Падая и вставая каждые шесть секунд, продвигаюсь к окопу, из которого видна знакомая фуражка комбата Он у нас один ходит в фуражке. Остальные — в пилотках. На бегу я успеваю заметить, что батальон хорошо организовал оборону, что бойцы успели отрыть ячейки для стрельбы с колена, а некоторые даже для стрельбы стоя. Однако стрелять не из чего: в батальоне всего полтора десятка винтовок да четыре револьвера. Но из окопов, протянувшихся на добрый километр, торчат сотни голов. И это, видимо, сдерживает немецких автоматчиков, засевших в кукурузе, в полукилометре от линии нашей обороны. Они не решаются атаковать малыми силами и ждут подкрепления. А может быть, боятся мин? Мы их понаставили в округе густо...

Над окопами, по-мотоциклетному потрескивая двигателем, кружит «костыль». Он корректирует огонь артиллерии и батальонных минометов. В воздухе то и дело раздается пронзительный вой, который заканчивается хлопком разрыва, и над линией окопов появляется желтоватое облачко. Кто-то истошно кричит:

Санитары! Сюда!

Наше счастье, что гитлеровцы считают только головы...

Я подбегаю к окопу, останавливаюсь на бруствере и прикладываю руку к виску. Но тут же лечу вниз. Комбат резко хватает меня за задник сапога и стаскивает в окоп. Я неловко падаю прямо на комиссара и, должно быть, больно наступаю ему на ногу. Поэтому первым делом бормочу:

Извините...

Придурок! — зло шипит Ворон. — Нашел время демонстрировать выправку! Ты же демаскируешь КП! Ну что там у тебя?

Я коротко передаю приказ начальника штаба дивизии: держаться до подхода подкрепления. А комбат разворачивает планшетку, тычет пальцем в карту и говорит:

Ввожу в обстановку. Батальон занял оборону вот так (палец описывает полукруг). Два взвода твоей роты ставят противопехотные мины в тылу наших позиций, вот здесь. А вот тут, в посадке, третий взвод. Он занят подготовкой взрывателей и подноской их к местам минирования. Как видишь, пока обходятся без тебя... Поэтому я поручаю тебе подготовить к взрыву склад мин. Месторасположение склада ты знаешь. Возьми пару бойцов и действуй. Только поторопись: через час- полтора мы отойдем за минное поле. Ясно?

Так точно! — выпаливаю я, одним рывком выпрыгиваю из окопа и бегу к посадке, где третий взвод снаряжает взрыватели. Мне необходимы несколько капсюлей и порядочный кусок бикфордова шнура. Без них склад мин не взорвешь...

«Да, мне придется сегодня изрядно попотеть и побегать, — думаю я.— До посадки добрых семьсот метров. А потом, когда я запасусь капсюлями и шнуром, надо будет бежать на левый фланг, где находится склад противотанковых мин. Туда — еще почти километр. Ворон не случайно разместил склад подальше от поселка: этого требуют меры предосторожности, правила хранения взрывчатки».

Солнце поднимается все выше, становится жарко. Пот струится по ложбинке между лопаток, заливает мне глаза. И я бегу напрямик: мне надоело падать в помидоры. Я и так уже весь с головы до ног — заляпан томатным соком.

Надо мной с треском проносится «костыль».

Ах, как я радовался ремням офицерского снаряжения, так красиво облегающим грудь и перекрещивающимся на спине! А теперь эти ремни с головой выдают меня. Летчику-наблюдателю с высоты пятидесяти метров сразу видно, что я не рядовой.

Моя догадка тут же получает подтверждение. Одна мина падает в двадцати шагах позади меня, другая — в пятнадцати шагах впереди. Я делаю резкий рывок вправо, а мины кучно ложатся в том месте, где я только что бежал. Выпустив десяток мин по указанному ориентиру, минометы переносят огонь на другую цель.

Все! До посадки остается каких-то тридцать метров. Еще одно усилие, и я скроюсь в спасительной тени деревьев. Но неожиданно впереди, в переплетении ветвей и листьев, вспыхивает второе солнце. И тут же в уши врывается оглушительный грохот, а горячая лапа взрывной волны с силой толкает меня в грудь. Чуть позже теплый ветер бросает мне в лицо охапку листьев, а в ноздри впивается кислый запах взрывчатки...

«Неужели прямое попадание?» — думаю я.

И догадываюсь, в чем дело. Кто-то (то ли комбат, то ли начальник штаба) распорядился разместить пункт снаряжения взрывателей для противопехотных мин в одной из посадок. А вот о маскировке, о том, что надо проинструктировать подносчиков, в спешке забыли. И пять-шесть бойцов-подносчиков, как муравьи, снуют между посадкой и будущим минным полем. Они уже проложили тропку, отчетливо видную сверху.

А летчик-наблюдатель, кружащий над степью, не зря ест свой летный паек. Он делает вывод, что в посадку и из нее бегают связные, что в посадке замаскировался командный пункт. И он по радио дает команду перенести артиллерийский и минометный огонь в заданный квадрат.

Что происходит дальше, легко представить. Капсюли-детонаторы, которыми снаряжают минные взрыватели, начинены мощной и сверхчувствительной взрывчаткой. Достаточно, скажем, сильно дунуть в отверстие детонатора — и вы останетесь без пальцев и без глаз.

А тут рядом с коробками, полными капсюлей, все ближе и ближе рвутся десятки мин и снарядов. Случайного взрыва не избежать. Не нужно даже прямого попадания для того, чтобы чуткие детонаторы среагировали на взрывную волну...

Все эти мысли молнией проносятся в моем мозгу.

В воздухе кисло пахнет отработанной взрывчаткой и тлеющей тряпкой. Я раздвигаю кусты и оцепеневаю в неподвижности. Такого я не ожидал, не предвидел. Вот что могут натворить две безобидные на вид картонные коробки с капсюлями!

Там, где несколько минут мои саперы, шутя и балагуря, снаряжали взрыватели, еще дымятся две неглубокие воронки. А вокруг них в самых немыслимых позах громоздятся иссеченные осколками и щепой от ящиков человеческие тела.

Особенно много бед наделали металлические корпуса взрывателей. Взметенные силой взрыва, они веером вылетели из ящиков и превратились в маленькие смертоносные снаряды.

Вот вверх ногами лежит на поваленном дереве рядовой Козлодуй.

У него оторвана рука, на нем медленно тлеет гимнастерка. Его тоже настиг корпус взрывателя. Металлический цилиндр размером с авторучку вышиб ему зубы и застрял в основании черепа. Рядом, лицом вниз лежит другой боец: взрыватель вонзился ему в шею...

А ближе всех ко мне растянулось двухметровое тело правофлангового моей роты Бурмистрова. Взрывная волна ударила его снизу, со спины, и завернула мышцы и ребра наверх, к лопаткам. Я не могу оторвать глаз от огромной рваной раны, через края которой медленно переливается алая кровь. Я не могу удержать предательской дрожи в коленях при виде обнаженных синевато-серых легких, которые продолжают дышать: они плавно расширяются и сокращаются при каждом вдохе и выдохе.

Я чувствую, как в глазах у меня начинает темнеть, нащупываю рукой ствол поваленного дерева и сажусь на него. Потом закрываю лицо ладонями. Так вот что кроется под тем, что в сводках называют одним коротким словом — потери! Я приучил себя к тому, что смогу встретить смерть в любой момент. Такова моя профессия. Но я ждал внезапной смерти. А умирать вот так: медленно и страдая от невыносимой боли... Упаси боже!

Сколько проходит времени, сколько я сижу, по- детски заслонив лицо ладонями, я не знаю. Из оцепенения выводит тяжелая рука, которая ложится на мое плечо.

Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! Очнитесь!

Я узнаю голос Лесовика. Молодец ординарец! Нашел все-таки командира в такой неразберихе!

Я встаю, оправляю гимнастерку, стряхиваю с нее кожуру и семена помидоров. Потом говорю:

Возьмешь Бурмистрова и отнесешь в пункт первичной обработки раненых. Его развернули в зимнем овощехранилище на окраине поселка...

А может быть, не надо? — отворачивая глаза от Бурмистрова, бормочет мой ординарец. — Ему ведь уже не поможешь. Лучше я с вами...

Оставить пререкания! — неожиданно тонким мальчишеским голосом кричу я.— Выполняйте приказание!

 Дорога каждая минута, каждая секунда. Мне во что бы то ни стало надо найти хоть один взрыватель и кусок бикфордова шнура.

Я вспоминаю, что на западной окраине поселка, в тени густой сливы наш начальник боеснабжения капитан Захарович соорудил запасной склад для ВВ повышенной мощности. Так положено: капсюли-детонаторы, бикфордов и детонирующий шнуры должны храниться отдельно и на значительном удалении от основных складов с толом и минами.

Два-три дня назад саперы отрыли небольшой погреб, перекрыли его жердями в два наката, замаскировали сверху дерном — и образовался небольшой, не приметный с виду холмик. Здесь всегда стоял часовой с винтовкой. Минувшей ночью, будучи дежурным по части, я проверял этот пост.

Туда-то я и мчался в надежде, что уговорю часового и получу несколько капсюлей и метр бикфордова шнура. Искать Захаровича и выписывать у него накладные у меня попросту не было времени. Ведь комбат сказал: «Через час-полтора...»

Но меня снова ждало горькое разочарование. Погреб был на месте, но ни взрывчатки, ни часового уже не было. Вокруг ни души! Только муторно и противно скрипела сколоченная из горбыля дверь погреба, которую раскачивал легкий ветерок.

Видимо, заботливый капитан Захарович заранее подумал о том, чтобы убрать легко уязвимый склад из зоны обстрела...

Я чуть было не заплакал от горькой обиды на свою неудачливость, от сознания собственного бессилия. Надо же случиться такому! Ведь проклятый тол можно жечь на костре, можно лупить кувалдой, но он даже не чихнет! Что же делать?

Я чисто случайно прикасаюсь рукой к гранате РГД-33, висящей на поясе, и тут же успокаиваюсь. Ведь на худой конец склад можно взорвать гранатой! Надо только взвести гранату на боевой взвод, затолкать ее поглубже в штабель мин, а к рукоятке привязать Длинный шнур или веревку. Тогда достаточно только сильно дернуть шнур, и штабель взорвется...

А самому можно будет укрыться за каменным сараем, расположенным в двадцати — двадцати пяти метрах от склада. Конечно, взрыв будет мощным, и меня либо завалит обломками сарая, либо контузит взрывной волной, но у меня нет выбора.

В ближайшем саду я снимаю с деревьев бельевую веревку и наматываю ее, как это делают крестьяне с вожжами, между большим пальцем и локтем левой руки. Затем, решив, что лучше иметь шнур подлиннее, перепрыгиваю через забор в соседний сад, снимаю еще одну веревку и бегу к складу.

Впрочем, склада, в общепринятом смысле этого слова, не существует. Есть штабель три с половиной на три с половиной метра и высотой полтора метра, укрытый сверху новеньким армейским брезентом. Надо только приподнять брезент с одной стороны, вытянуть одну из мин и затолкать в образовавшееся гнездо гранату.

8

Я подбегаю к сараю, останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и стереть пот с лица, и вдруг отчетливо слышу незнакомую речь. Кто-то настойчиво повторяет:

Ейн хундерт зибцен! Ейн хундерт зибцен! Хиир — нахрихтенцуг!

Сомнений нет: немцы уже у склада. Я ложусь на землю и ползу к углу сарая, обжигая руки о старую и злую крапиву. Потом выглядываю за угол и прилипаю к земле.

Прямо передо мной в десяти шагах, широко расставив ноги, стоит немец. Я впервые вижу врага. И меня поражает многое: и каска, которая висит где-то на бедре, и маскировочная куртка с закатанными рукавами, и короткие широкие сапоги с голенищами раструбом, и автомат, похожий на растянутый в длину маузер. Однако в лице немца ничего страшного нет. Это лицо обыкновенного деревенского парня: широкое, загорелое и простоватое. На узкий лоб свисают мокрые потные кудельки волос цвета льна.

Немец держит палец на спусковом крючке автомата и напряженно смотрит поверх крапивы на ближайшую посадку. А за ним — в тени штабеля — я вижу еще четверых. Двое, прислонясь к брезенту, грызут яблоки. Третий с витыми серебряными погонами на плечах сидит на траве и что-то пишет в блокноте. А четвертый, стоя на коленях возле полевой рации, упорно лает в микрофон:

                Ейн хундерт зибцен! Ейн хундерт зибцен!

Где-то слева от меня, прикрытые сараем, есть еще немцы- Иногда я слышу их приглушенные голоса.

Какое-то смешанное чувство гнева, обиды и ярости накатывается на меня. Меня прямо-таки бесит наглость гитлеровцев, их нахальная самоуверенность, их высокомерное пренебрежение к противнику. Расположились как дома! Ну нет!.. Это вам не Норвегия! Эго вам не Франция! Сейчас вы у меня попляшете, сейчас вы у меня испаритесь!

Я осторожно, стараясь не задеть крапиву, снимаю гранату с пояса и ставлю ее на боевой взвод. Затем отношу руку к колену, делаю широкий замах и, приподнявшись на локте, швыряю гранату в сторону штабеля.

Однако забросить гранату на самый верх штабеля мне не удается. Не хватает силенок, да и позиция для броска не самая лучшая. Граната ударяется в стенку штабеля, отскакивает от туго натянутого брезента метра на три и падает позади радиста. Двое любителей украинских яблок, ощутив опасность, как подкошенные падают в траву. И почти одновременно раздается взрыв. Но взорвалась одна граната: мины, прикрытые брезентом, не сдетонировали.

Радист медленно, как бы нехотя, ложится лицом на рацию. Офицер выпускает из рук блокнот и хватается за затылок. Веснушчатый немец успевает выпустить короткую очередь по крапиве, оседает на правую ногу и валится на спину...

А я отползаю за угол, вскакиваю на ноги и, стараясь бежать так, чтобы сарай прикрывал меня со спины, мчусь к посадке. Залегшие было немцы выбегают из- за сарая в тот момент, когда меня от посадки отделяет всего три-четыре прыжка. Несколько срезанных автоматной очередью веточек больно бьют меня по глазам — и я ныряю в спасительную чащу.

На другой стороне посадки я останавливаюсь и оглядываюсь. Передо мной — безлюдное пространство. Только по дороге при въезде в Кичкас пылит одинокая пушка, рядом с которой расстилаются в галопе несколько всадников. И я понимаю, что наш батальон отошел за минное поле и теперь держит оборону в домах, садах и огородах, расположенных в западной части Кичкаса.

И здесь до меня доносится пронзительное конское ржание. Лошадь ржет на самой высокой ноте, ржет не переводя дыхания, не останавливаясь ни на миг. Я вытаскиваю из кобуры наган и иду на звук. На небольшой полянке вижу двух оседланных и привязанных к деревьям лошадей. Рослый жеребец скачет на трех ногах, а из четвертой, оторванной до бабки, как вода из крана, брызжет кровь. Жеребец задирает голову к небу и в предсмертной тоске зовет на помощь. А рядом по тлеющей траве мечется из стороны в сторону сухая, поджарая кобыла. Она тщетно пытается порвать поводья, которыми привязана к дереву.

Я не целясь стреляю жеребцу в голову; у него подкашиваются передние ноги, и он хрипя падает на бок. Напуганная кобылка прижимает уши и скалит зубы. По всему ее телу пробегают волны нервной дрожи. Я глажу ее по шелковистой шее, отвязываю поводья, вскакиваю в седло и, прижимаясь лицом к лошадиной гриве, скачу в Кичкас. Подгонять кобылку не надо: она не хуже меня понимает, что мы уходим от смертельной опасности...

...В Кичкас я влетел на полном аллюре и тут же услышал за спиной: «Стой! Стой, мать твою...» Сомнений не было: я узнал голос комбата. Я осадил коня и оглянулся. Ворон стоял у калитки крайней хаты и нетерпеливо махал мне рукой.

Я подъехал к калитке. Почерневший и осунувшийся Ворон не стал ожидать, пока я спешусь.

Ну как? — отрывисто спросил он. —  Взорвал?

Нет, — облизывая вдруг пересохшие губы, ответил я.— Не нашел ни капсюля, ни шнура... Пробовал гранатой... А там немцы!

Понятно! — чужим, металлическим голосом отчеканил комбат. — Пойдешь под трибунал! И я, надо полагать, вместе с тобой! Подумать только! Полторы тысячи мин немцам подарили!

Он не скрывал ни зла, ни досады. И вдруг с не присущей ему издевкой добавил:

А мне теперь тебя беречь надо. Иначе кого судить будут, если тебя убьют? Поэтому слушай приказ! Собери все, что осталось от обоза, погрузи раненых — и марш-марш на левый берег! А там обратишься к военному коменданту. Вопросы есть?

Нет...

Больше Ворон не произносит ни слова. Он зло поворачивается ко мне спиной и, сгорбившись, уходит в хату, где, видимо, находится К.П батальона.

Перед тем как въехать на плотину Днепрогэса, я останавливаю колонну и скачу в ее хвост, чтобы подтянуть отставших, придать обозу, растянувшемуся на триста метров, стройный походный вид. На одной из повозок во весь рост поднимается Синькин. Раскрыв рот, как шапку, он орет:

Товарищ лейтенант! Ваш чемоданчик в целости и сохранности! Как в камере хранения!

«Вот идиот! —думаю я.— Нашел время для шуточек!»

Но останавливаться некогда, и я не оглядываясь скачу в хвост колонны.

9

Я сижу в кустах на берегу Конки. В этом месте река, обтекая Григоровку, образует плавную пологую дугу. За моей спиной широкий луг, на одном краю которого лагерем поставлено несколько десятков повозок. По всему лугу разбрелись кони. Они жадно щиплют жухлую августовскую траву.

Старшина хозвзвода сходил в село, раздобыл пшена, сала и казанок. И теперь все собрались вокруг костра, на котором булькает каша. С повозок на костер завистливо посматривают раненые. Вокруг них снуют наши санинструкторы Маша и Клава. Тридцать три боеспособных и сорок два раненых бойца, тридцать шесть повозок, семьдесят две упряжных и две верховых лошади — вот все, что мне удалось вывести из окружения после боя в Кичкасе. Военного коменданта города на месте не оказалось: он был где-то у плотины. А замученный, задерганный помощник коменданта ничего толком не знал. И я был вынужден действовать на свой страх и риск. Поскольку все дороги, ведущие из Запорожья на восток, были забиты обозами, беспорядочно отступавшей пехотой и беженцами, я решил двигаться на юг — в Григоровку. А уже отсюда собирался идти на восток, в Камышеваху, где, по моим предположениям, должна была быть военная комендатура. Так было быстрее.

Однако кони и — особенно — люди за день устали. Бойцы шли еле передвигая ноги. И я решил сделать привал. Часа на три-четыре. А для того чтобы бойцы не разбрелись по селу, я приказал остановиться на лугу и перед мостом, при въезде в Григоровку выставил первый пост.

Ужасно хочется спать, шумит в голове. И немудрено: вчера ночью я дежурил по части, а день выдался такой, что я ни разу не присел. Я раздеваюсь, лезу в воду и говорю Лесовику, задремавшему в тени:

Найди в обозе мой чемодан, открой и принеси мне пару чистого белья... Чемодан должен быть в повозке у Синькина...

Вода в Конке теплая, как парное молоко. Но все равно купание освежает: уже не шумит в голове, не так хочется спать.

Я с удовольствием натягиваю на себя свежее белье и слышу за спиной недовольный тенорок лошадиного доктора Володи:

Такую чудесную кобылку испортил! Ты, как варвар, помял ей всю спину!

Сам знаешь, какой из меня кавалерист, — усмехаюсь я.— А что было делать? Не мог же я бегать вдоль всей колонны на своих двоих! А кобылку ты пристрой пока в упряжку. И заодно подбери мне пару лошадей из упряжных порезвее. Я поеду в Запорожье, на разведку. А ты остаешься за меня!

Из всего комсостава батальона налицо пока двое: я и лейтенант ветеринарной службы Володя. Так что командовать больше некому.

Я спрашиваю Лесовика:

Ты можешь ездить верхом? По-настоящему?

Лесовик отрицательно мотает головой. Я иду к костру, вокруг которого уже звенят котелками и ложками бойцы, и повторяю свой вопрос:

Кто может ездить верхом?

С корточек приподнимается низкорослый плотный грузин:

Я, товарищ лейтенант! Рядовой Гургенидзе. Срочную служил в конных саперах...

Хорошо! Иди и седлай двух лошадей. Ветфельдшер укажет тебе которых...

А поесть нельзя? — спрашивает грузин. — Я с утра…

Понял! — говорю я.— Даю на все пятнадцать минут!

Уже поздний вечер. Солнце быстро садится в плавни темнеющие слева. Мы с Шалвой Гургенидзе — бывшим конносапером — скачем по безлюдному, вымершему шоссе в Запорожье.

Я сказал лошадиному доктору, что еду в разведку. Но я не собираюсь проникать в тыл противника. Я поставил перед собой задачу попроще: найти кого-нибудь чином постарше, сориентироваться в обстановке, узнать, что делать дальше, куда отступать.

Мы с Шалвой Гургенидзе осторожно въезжаем в Запорожье. Впереди темной громадой без единого огонька, без единого светлого пятнышка лежит Старый город. Хорошо еще, что ночь не пасмурная. Махровые южные звезды, мерцающие в черном небе, позволяют различать дорогу.

И тихо-тихо... В напряженной тишине, как гусеницы танков, лязгают о булыжник подковы лошадей. Если бы немцы были рядом, они давно засекли нас.

На обычно оживленной улице, ведущей к вокзалу, ни одного прохожего. Кажется, что город вымер.

Наконец недалеко от вокзала в одном из окон первого этажа я вижу слабый колеблющийся свет. Кто-то не побоялся зажечь не то свечу, не то коптилку.

Подъезжаю к окну и, нагнувшись, прямо с седла стучу в маленькое оконце прутом, заменяющим мне хлыст. Свет в окошке гаснет. Я стучу еще настойчивее, так что дребезжит оконная рама.

Окно распахивается. По ту сторону подоконника — старуха с грудным младенцем на руках. Она рассказывает, что немцев в городе пока не видели, что плотину взорвали около восьми часов вечера и сразу прекратилась подача тока, что на левом берегу роют окопы какие-то наши части...

Вот оно, бабье радио «Сарафан»! Иной раз оно действует быстрее и надежнее, чем войсковая связь!

Я облегченно вздыхаю и трогаю повод. Мы переходим на рысь и едем в Новое Запорожье.

Примерно через полчаса мы въезжаем на широкую площадь, с которой начинается спуск к плотине Днепрогэса. Посреди площади маячит одинокая фигура человека в каске и с винтовкой в руках.

Я подъезжаю поближе. Передо мной милиционер, пожилой, усталый человек с большими, грустно повисшими усами. Он освещает меня снизу карманным фонариком.

Как дела? — спрашиваю я.

Плохо! — вздыхает милиционер. — Обещали сменить в восемь, а сейчас уже одиннадцать...

И не страшно? Одному?

А чего бояться? Внизу, у плотины — батальон НКВД. Да и плотину взорвали... Не так просто через нее перебраться...

Мы шагом спускаемся вниз. И все сильнее давит на уши ровный, монотонный гул, напоминающий рев водопада. Это грохочет вода, которая рвется из водохранилища сквозь искалеченное тело плотины. Неожиданно впереди возникает человеческий силуэт и раздается окрик:

Стой! Кто идет?

Свои, — отвечаю я.— Мне нужен ваш командир.

Товарищ капитан! Тут вас требуют, — кричит часовой.

Снизу, из темноты, поднимается человек в фуражке с голубым верхом и шитой на заказ коверкотовой гимнастерке. В петлицах у него — три шпалы. «Странно, — думаю я, — звали капитана, а у этого три шпалы. Как у подполковника. Неужели диверсант?» Потом вспоминаю, что в НКВД свои знаки отличия, и успокаиваюсь.

Человек с тремя шпалами в петлицах представляется, довольно неразборчиво называет свою фамилию и сухо спрашивает:

Чем могу служить?

Я, сбиваясь и путаясь, прошу его ввести меня в обстановку, посоветовать, что мне делать. Он недовольным тоном человека, оторванного от срочного дела, отвечает:

К сожалению, ничем помочь не могу. Знаю только, что наш батальон занимает оборону у моста, плотины и речного порта. Ниже по течению, в районе Дубовой рощи, закрепился 965-й полк майора Отрищенко. А между нами почти десять километров оголенного, никем не прикрытого берега. Я послал туда отделение своих ребят. Пусть жгут костры, пусть постреливают... Может быть, удастся обмануть немцев. На их месте я бы с ходу форсировал Днепр...

Человек в коверкотовой гимнастерке подносит руку к козырьку и растворяется в темноте. Он ясно дает понять, что делать мне здесь больше нечего...

Можно сказать, что я только зря потратил время. Д меня ждут раненые, которых надо куда-то пристроить. Меня ждет обоз, который необходимо вывести в какой-то неведомый мне сборный пункт...

Мы с Шалвой скачем в Григоровку. Однако там, где несколько часов назад стояли повозки, паслись кони и отдыхали мои люди, никого нет. Посреди луга по-прежнему дымит костер. А возле него, морщась от едкого дыма, исторгаемого сырым тальником, сидит Лесовик. Увидев меня, он вскакивает и радостно кричит:

— Товарищ лейтенант! Наконец-то! Я уже подумал...

Докладывайте! — перебиваю я.— Что произошло? Где остальные?

— Да тут без вас побывал какой-то чин из штаба дивизии. Приказал отступать в Новониколаевку, а сам поскакал куда-то дальше. Лошадиный доктор повел колонну, а меня оставил ожидать вас...

Тут Лесовик делает важное лицо, достает из брючного кармана бумажку, разворачивает ее и громко читает вслух:

— Маршрут движения: Камышеваха, Новоивановка, Ясная Поляна, Новониколаевка.

Молодец! — говорю я.— Залазь-ка на лошадь позади Гургенидзе и поехали!

Колонну я догоняю на рассвете 19 августа, на выезде из Новоивановки. Лошадиный доктор Володя докладывает мне, что оставил раненых в Камышевахе, и теперь в моем подчинении семьдесят четыре лошади, тридцать шесть повозок, двадцать девять ездовых, два санинструктора, один старшина и один ветфельдшер. Он всегда начинает доклад с лошадей, этот милый и юный Володя...

ОСТРОВ ПЕСЧАННЫЙ

 1

Батальон возвращается в Запорожье.

Колонна повозок и двуколок растянулась на добрый километр. Бодро шагают отдохнувшие и отоспавшиеся люди, то и дело норовят перейти на рысь сытые и застоявшиеся кони. Ночью прошел небольшой дождь, но уже подсохло, и над колонной висит пыль, поднятая сотнями сапог, колес и копыт...

Всего восемь дней простояли мы в посадке под Новониколаевкой, и за это время вновь возродился наш саперный батальон. Он не только пополнился личным составом, но и получил новое оружие, снаряжение, шанцевый инструмент и транспортные средства. Сначала прибыла маршевая рота из Донбасса — полторы сотни веселых, острых на язык шахтеров. За ней — около сотни хмурых мужичков 1895 года рождения и старше, мобилизованных в хуторах вокруг Гуляй-Поля. А затем пограничники из загранотряда привезли три десятка бойцов из прежнего состава батальона. Эти после боя в Кичкасе разбрелись по степи и шагали куда глаза глядят, пока их не остановили...

Теперь мы не испытываем недостатка в оружии. Всему комсоставу выдали пистолеты ТТ или новенькие офицерские наганы. Кроме того, все командиры рот, командиры взводов и некоторые сержанты получили автоматы ППШ. Весь рядовой состав вооружен либо трехлинейками, либо самозарядными винтовками Токарева.

Правда, мне уже приходилось слышать, что в пехоте «токаревку», имеющую красивый кинжальный штык, называют оружием для парадов. И мы с новым ротным Сергеевым решили сами разобраться в этом, ознакомиться с новым стрелковым оружием поближе. Пошли в степь и выпустили по мятому котелку четыре обоймы.

СВТ (самозарядная винтовка Токарева) разочаровала нас. Из-за слабости возвратной пружины затвор перемещался в крайнее заднее положение очень резко. А недоработка в конструкции извлекающего механизма приводила к тому, что извлекатель срывал шляпку гильзы. Таким образом, сама гильза, раздавшаяся после выстрела, оставалась в патроннике. И тогда — а таких случаев в наших пробных стрельбах было три или четыре! — приходилось шомполом, через ствол, выколачивать стреляную гильзу...

Пополнилась и материальная часть батальона. Мы получили двадцать новых лошадей, два десятка повозок и двуколок, две походные кухни, сотни лопат, кирок, топоров и другой инструмент.

Впереди в степи маячит пара всадников. Это — паре походное охранение. Во главе колонны на отобранной у меня кобылке едет комбат. Ворон вернулся в батальон на третий день после боя в Кичкасе. Говорят, что он два дня писал объяснения не то в штабе дивизии, не то в особом отделе. Я думаю, что это просто слухи. Вернее всего, комбат «выбивал» в штабе людское пополнение и матчасть.

Теперь при встречах со мной комбат больше не заикается о трибунале и оставленных врагу минах. Да и что значат полторы тысячи мин в сравнении с теми потерями, которые понес батальон? Ворон оставил на правом берегу Днепра пять шестых личного состава.

До сих пор ничего не известно о комиссаре. Не покинула тяжелораненых и не ушла из овощехранилища батальонный врач Анна Федоровна. Сложили головы или попали в плен мои однокашники Бессаев и Осипов. Не успели переправиться на левый берег Днепра начхим Костя Рыбкин, помощник начальника штаба очкастый Вассерманн, политрук Рыбальченко и многие другие командиры.

Из командного состава уцелели только Ворон, начальник штаба Ситников, начальник боеснабжения Захарович, шустрый толстячок начфин, лошадиный доктор Володя, я и Брезнер.

Борису Брезнеру, как и мне, пришлось здорово побегать. В ночь на 18 августа он с одним из своих взводов оборудовал командный пункт 963-го полка. А на рассвете, когда немцы атаковали позиции полка, о возвращении в Кичкас, в расположение своего батальона, нечего было и думать. Любой отход в тыл был бы расценен как малодушие, как проявление паникерства.

И Борис разместил своих саперов, вооруженных одними лопатами, в траншеях обороняющегося полка.

А потом, когда полк дрогнул и начал откатываться под напором гитлеровских танков, вместе со всеми побежал и Борис.

А что оставалось делать? — прямо глядя мне в глаза, спрашивает Брезнер. — У меня в кобуре был флакон «Тройного» одеколона. С таким оружием на танк не бросишься...

К концу дня, незадолго до того, как была взорвана плотина Днепрогэса, Борис оказался на южной оконечности острова Хортица. Вокруг него, ожидая решений, стояли пять или шесть бойцов саперного взвода. И тут Борису повезло. Выручили, спасли от неминуемого плена запорожские мальчишки из секции «Юный моряк» при лодочной станции «Динамо». Отважные ребята, рискуя жизнью, сели на весла учебных шлюпок и ялов и начали перевозить в Запорожье бойцов и командиров, скопившихся на южном мысу острова Хортица.

Бориса уже вызывали в особый отдел. Там ему задали всего два вопроса:

Почему бежал сам? Почему не остановил бегущих?

Однако Бориса, как я понял, гнетет не страх наказания, не перспектива предстать перед трибуналом. Его мучает другое: а может быть, действительно можно было остановить необстрелянных и безоружных людей, захваченных вихрем всеобщей паники? Может быть, ему просто не хватило командирских качеств? А если бы ему удалось остановить своих саперов? Что бы это дало? А вдруг опомнились бы пехотинцы, в руках у которых все же были винтовки?..

Плюнь ты на все это, — говорю я.— Не ты один бежал...

Надо же как-то успокоить человека, в честности и смелости которого я не сомневаюсь.

Есть еще одна новость. Из отдела кадров штаба армии прибыло три новых ротных командира: два старших лейтенанта из запаса и младший лейтенант — кадровик. А нас с Брезнером потеснили: мы, как и положено выпускникам училища, стали командирами взводов.

Но я, в общем, доволен. Моим ротным назначен младший лейтенант Сергеев — добродушный, похожий на штангиста-тяжеловеса парень лет двадцати восьми. У него уже есть боевой опыт. Будучи старшиной-сверхсрочником, он воевал под Халхин-Голом. И воевал, должно быть, неплохо: на мощной груди младшего лейтенанта матово поблескивает медаль «За отвагу».

С таким я быстрее найду общий язык, чем с каким-нибудь инженером-строителем, призванным из запаса.

Сейчас мы вдвоем едем впереди ротной колонны. Подо мной крупный гнедой жеребец по кличке Бедуин. Вы видали когда-нибудь в цирке лошадей, на спину которых, как на платформу, вскакивает по шесть—восемь гимнастов? Так вот у Бедуина спина ничуть не меньше. По-лошадиному жеребец — не первой молодости. Ему около десяти лет. Но это заслуженный боевой конь, прежде он ходил в уносе артиллерийского орудия, был ранен в круп, вылечен и возвращен в строй. Лошадиный доктор Володя специально подобрал Бедуина для меня.

Этому ты спину не повредишь, — сказал он. — Будешь ездить как на кровати...

Он никак не хочет простить мне неумелое обращение с изящной, тонконогой кобылкой, которой теперь завладел Ворон.

2

Запорожье просто не узнать! Оно ничем не напоминает тот вымерший и погруженный в темноту город, который я дважды пересек в ночь с 18 на 19 августа.

Тротуары заполнены прохожими. Спешат куда-то по своим делам пожилые мужчины в спецовках, дородные украинские матроны с кошелками в руках, шустрые девушки в ярких летних платьях. По проезжей части время от времени проскакивают «эмки», полуторки и «ЗИСы». Работают столовые, палатки и ларьки.

На улице Карла Либкнехта за оградой детского сада звонко звучат голоса ребят. Напротив, у кассы кинотеатра «Гигант», выстроилась жиденькая очередь. А на дверях фотографии, что наискосок от кинотеатра, седой старик навешивает табличку с мирной, будничной надписью «Обеденный перерыв».

И даже не верится, что рядом, на том берегу Днепра и на острове Хортица, стоит враг. Но о присутствии немцев напоминает артиллерийский обстрел. Не знаю уж, из каких орудий гитлеровцы ведут огонь, но через равные интервалы в десять—двенадцать минут над городом повисает очередной «чемодан». Тяжелый снаряд, буравя воздух, не визжит, не воет, а басовито стонет:

«О-ох! О-ох! О-ох!»

 Потом ветер приносит отдаленный звук разрыва.

Немцы не обстреливают жилые кварталы Старого города. Они сосредоточили огонь на северо-восточной части Запорожья, где расположен крупнейший металлургический завод. Ежедневно десятки тяжелых снарядов падают на территорию «Запорожстали», а там круглые сутки идет демонтаж оборудования и отправка его на восток. Железнодорожный батальон еле успевает латать подъездные пути, разрушаемые артобстрелом. А взвод Бориса Брезнера обезвреживает неразорвавшиеся фугасные снаряды. К счастью, взрываются не все «чемоданы». То ли угол падения слишком тупой и часть снарядов приземляется плашмя, то ли качество головок у них не ахти...

По ночам в затемненных домах запорожцев ярко горят электрические лампочки. Несколько дней назад начали подавать ток из Донбасса.

Многое в городе напоминает о взрыве плотины Днепрогэса. Особенно в прибрежной части, там, где прокатилась волна внезапного половодья, вызванного взрывом. Повсюду можно встретить вырванные с корнем деревья, поваленные заборы, остатки развороченных сараев, затопленные погреба и подвалы.

А рядом с Дубовой Рощей прямо на трамвайных путях лежит на боку катер. И не какой-нибудь прогулочный катерок, а настоящее речное судно водоизмещением двести — двести пятьдесят тонн! На прибрежных улицах и в садах можно видеть лодки: рыбачьи баркасы, самодельные плоскодонки, изящные ялики и шлюпки со спасательной станции. То ли занесло их сюда лихим половодьем, то ли прямо здесь, почти в центре города, высаживались с них бойцы, успевшие переправиться с острова Хортица.

Я ежедневно езжу через Старый город в инженерную разведку. Иногда делаю короткие остановки. Вот и сегодня, поравнявшись со зданием телеграфа на улице Михайловича, соскакиваю с Бедуина, небрежно бросаю повод на седло и взбегаю на крыльцо. За жеребца- ветерана я спокоен: он не убежит и не будет метаться, как собака, потерявшая хозяина. Он будет стоят неподвижно, как афишная тумба, как монумент. И только когда я снова появлюсь на крыльце, он насторожит уши, пожует круглыми, мшистыми губами и вяло махнет хвостом...

В пустом зале телеграфа я быстро заполняю бланк, протягиваю его девушке по ту сторону барьера. Она прочитывает текст телеграммы, поднимает на меня покрасневшие от бессонницы глаза и вдруг тоненько смеется. «Чего тут смешного?» — думаю я и строго сдвигаю брови.

Текст телеграммы гласит:

«ЖИВ НЕВРЕДИМ УЧАСТВУЮ БОЯХ ЛЕЙТЕНАНТ ОСИН».

Семь лет спустя я приеду в отпуск во Владивосток, найду в шкатулке у матери рядом с похоронкой семь или восемь телеграмм, посланных из Запорожья, и буду хохотать и кататься по дивану. Неужели я когда- то был таким важным и наивным?

Если меня спросить, что больше всего угнетает меня в эти дни, то я отвечу двумя словами: «Вынужденная бессоница».

Я катастрофически не высыпаюсь.

Наш батальон стоит в поселке Димитрова. По существу, никакого поселка нет, а есть одна довольно длинная улица, состоящая из одинаковых домиков-коттеджей. Вокруг каждого домика — небольшой фруктовый сад. Здесь во времена строительства «Запорожстали» жили иностранные специалисты. А сейчас в поселке проживает заводская интеллигенция: начальники цехов, инженеры, конструкторы, мастера...

Впрочем, мужчин в эти дни здесь почти не видно. Одни круглыми сутками пропадают на заводе, а другие уже уехали на восток в эшелонах с демонтированным оборудованием.

От поселка Димитрова до берега Днепра, до передовой линии нашей обороны, — путь неблизкий. Особенно если надо ехать на фланги. А я ежедневно четырежды преодолеваю это расстояние.

Вот как обычно проходит мой день.

В седьмом-восьмом часу утра мой взвод возвращается в поселок с ночного минирования. Я даю команду почистить оружие, запотевшее от росы, и помыться до пояса. Затем веду взвод завтракать и завтракаю сам. После этого бойцы вповалку ложатся на пол в двух коттеджах, занятых взводом, и почти тут же помещение наполняет дружный и сокрушительный солдатский храп.

 А я сажусь за письменный стол владельца коттеджа и начинаю колдовать над кроками. Так в инженерных войсках называют глазомерные чертежи местности. На своих кроках я рисую минное поле, обозначаю его размеры и стрелками «привязываю» поле к ориентирам: «на юго-восток — одинокое дерево — 250 метров, на запад — берег Днепра — 60 метров, на северо-восток — заброшенный сарай — 130 метров».

Беда в том, что эти простенькие чертежи отнимают у меня уйму времени. Их надо готовить в трех экземплярах. Один из них уйдет в штаб дивизии, другой — в штаб полка, на участке которого поставлены мины, а третий останется у нашего начштаба. Иначе нельзя! Командование должно точно знать расположение минных полей.

Хорошо еще, что в доме инженера Брусько, где я поселился, сохранилась готовальня, запас мягких карандашей и плотной бумаги, похожей на ватман. Это облегчает мою работу. Хозяин готовальни уже на Урале, откуда шлет телеграммы, а всем необходимым для работы меня снабдила его дочь Женечка — миловидная двадцатилетняя студентка. Женечка часто порхает вокруг меня и строит глазки. Но мне не до любовных интрижек. Мне бы поспать!

В одиннадцать утра я укладываю кроки в планшетку и шагаю в штаб батальона. Здесь уже собрались командиры рот и командиры взводов, выполнявших ночные задания. Они поочередно докладывают начальнику штаба о сделанном. Доходит очередь и до меня. Я говорю о месторасположении минного поля, о количестве поставленных мин, о потерях в личном составе и вручаю капитану Ситникову свои кроки. Он с удовольствием щелкает пальцем по бумаге и говорит:

Молодец! Аккуратист! Такие кроки не стыдно послать и в Генеральный штаб!

У меня от похвалы вспыхивают уши.

А капитан Ситников уже дает задание на следующую ночь. Он тычет пальцем, перемазанным чернилами, в разостланную на столе карту и скороговоркой бубнит:

Третья рота — в распоряжение командира 961-го полка! Будете оборудовать пулеметные гнезда, КП и НИ! Детали согласуйте на месте с начальником штаба полка. Вторая рота — в распоряжение командира 963-го полка. Будете удлинять ход сообщения, ведущий от берега Днепра к плавням западнее Николаевки. Детали согласуйте с командиром батальона. Первая рота — в распоряжение начальника инженерной службы дивизии. Продолжите отрывку щелей-укрытий для личного состава штаба...

Батальон в основном занят отрывкой и оборудованием различных фортификационных сооружений: пулеметных точек, командных и наблюдательных пунктов. И только два взвода — мой и Брезнера — ведут установку мин на самых опасных участках, там, где немцам легче переправиться через Днепр. Или там, где берег не имеет сплошной линии окопов и перекрывается лишь фланговым огнем. Полоса обороны дивизии растянулась на двадцать с лишним километров, и таких «прорех» в ней хоть отбавляй!

Работы минерам хватает.

После короткого инструктажа в штабе я отправляюсь в инженерную разведку. Если предстоят работы в черте города, то я беру с собой ординарца, и мы идем пешком. На дальние расстояния езжу верхом. Но мой Бедуин на редкость упрям и нетороплив. Его с трудом можно заставить бежать рысью. А о галопе и мечтать нечего! Только один раз мой ветеран проявил резвость. Несколько дней назад мы пересекали большую, покрытую песком поляну в плавнях. Немцы засекли нас и бросили наугад три или четыре мины. Вот тут- то жеребец прижал уши, закусил удила и яростно заработал всеми четырьмя...

Теперь моя задача состоит в том, чтобы добраться до передовой, найти нужного пехотного командира и согласовать с ним расположение будущего минного поля. Иногда командиры стрелковых батальонов не осмеливаются принять самостоятельное решение, и тогда приходится ехать в штаб полка.

Закончив формальности, я осматриваю будущее минное поле, определяю его границы, конфигурацию и количество потребных мин, шагами измеряю расстояние до одиноких деревьев, телеграфных столбов, разрушенных сараев и других ориентиров. Ведь это можно сделать только при дневном свете. И я хожу по голому, как пляж, берегу, перед окопами пехоты и на виду у противника. С той стороны иногда лениво постреливают.

Зачастую я отчетливо слышу свист пуль. А вот вздыбленных фонтанчиков песка, которые так часто можно видеть ныне в кино, я не вижу. И я твердо убежден, что это — эффектная выдумка киношных пиротехников.

Перед заходом солнца возвращаюсь в поселок и наскоро ужинаю. А если меня не накормили в пехоте, то заодно и обедаю. Тем временем мои бойцы под наблюдением сержанта Коляды грузят на повозки мины, взрыватели, капсюли-детонаторы, лопаты и трассировочные шнуры.

Порой, если в запасе есть двадцать—тридцать минут, мне удается вздремнуть, но такая удача выпадает очень редко. Наконец все приготовления закончены — и взводная колонна трогается в путь. Дорога к берегу Днепра занимает иногда час-полтора, чаще всего около четырех часов. Ведь оголены, как правило, фланги нашей обороны.

О                том, как работают минеры ночью, я уже рассказывал. Поэтому повторяться не буду. Добавлю только, что редкая ночь обходится без потерь. Противник, заметив какое-то подозрительное движение на нашем берегу, устраивает короткий артналет по заранее пристрелянному квадрату. 13 течение пяти, а зачастую и десяти минут вокруг нас, уткнувших лица в песок, рвутся мины или снаряды. В таких случаях у нашего санинструктора Маши появляется срочная работа.

Бывает — чего греха таить, — что саперы сами подрываются на собственных минах. А причины тут разные: и слабая специальная подготовка, и излишняя самоуверенность, и, наоборот, трусость и нерешительность. Если в руках у человека взрывается противопехотная мина, то он остается обычно без кистей рук и без глаз, если только взрыватель — то без пальцев...

Перед рассветом над Днепром поднимается густой туман. Я еще раз обхожу границы минного поля, проверяю, насколько хорошо замаскированы и упрятаны в песок сотни коварных деревянных коробочек, начиненных толом. А бойцы снаряжают повозки в обратный путь: на одну из них грузят инструмент и неиспользованные мины, на другую Маша укладывает раненых. Если есть убитые, то я сдаю их медикам стрелковых частей, а документы забираю с собой...

А в поселке все повторяется: чистка оружия, утренний туалет, завтрак — и я снова сажусь за осточертевшие кроки.

Когда же наконец я высплюсь?

3

Сегодня что-то новое. Сегодня вместе со мной на разведку едет майор Лобанов.

Теперь майор Лобанов потеснил в моем сердце Ворона, готового при любых обстоятельствах свалить свою вину на подчиненных. Моим кумиром стал начальник инженерной службы дивизии.

Майор Лобанов довольно часто бывает на инструктажах командного состава в нашем батальоне. Обычно он скромно сидит в углу, предоставив полную свободу действий комбату или начальнику штаба. В конце совещания он встает и говорит самое большее пять минут. И все точно, все кратко, все умно. Ни одного лишнего слова!

Я любуюсь им. Сразу видно, что перед вами не только отличный специалист и знаток инженерного дела, но и широко образованный, эрудированный, хорошо воспитанный человек. Он не бубнит себе под нос, как капитан Ситников, и не дергается, не мечется по комнате, как наш комбат. Говорит он, пожалуй, даже тихо, но от него исходит сила и уверенность.

Может быть, сказывается порода или семейные традиции. Отец майора — бывший полковник царской русской армии — сейчас преподает в военной академии. Да и сам майор готовился к экзаменам в академию Генерального штаба, но помешала война.

К самым младшим в батальоне — ко мне и Брезнеру — Лобанов относится с нескрываемой симпатией, по- отцовски. Мы к нему — с восхищением и сыновней преданностью. А в общем-то по возрасту Лобанов нам в отцы не годится: ему всего тридцать один год.

...Его убьют в полдень 6 сентября во время переправы на остров Хортица. Десятикилограммовая бомба, сброшенная со «штукаса», угодит прямо в лодку, и взрыв отбросит майора, сидящего на корме, далеко назад. Его подберут бойцы с лодки, идущей следом. И тогда окажется, что у Лобанова нет правой ноги. Он Умрет на хортицком берегу в тени Дурной Скалы. Умрет от потери крови. О его смерти мне сообщат несколько часов спустя. Но мне будет некогда грустить и печалиться, некогда оплакивать старшего друга. Я буду на брюхе ползать из воронки в воронку и искать лучшие подходы к мосту, который надо взорвать. И ничего, кроме этого проклятого моста, меня интересовать не будет...

Но пока ни я, ни майор Лобанов не знаем, что ждет нас впереди. В пятнистых плащ-палатках и касках, с автоматами на груди мы стоим в помещении штаба и смотрим на мутные оконные стекла. С утра зарядил мелкий нудный дождь.

Это хорошо! — говорит майор. — Это нам на руку. Хуже будет, если дождь перестанет...

В плавнях мы привязываем лошадей к деревьям, находим командира стрелковой роты и вместе с ним идем к берегу. Там, где к Днепру почти вплотную примыкают низкорослые ивы, останавливаемся.

Смотри, Володя! — говорит майор. — Видишь?

Я смотрю. Сквозь густую пелену дождя еле проступают очертания небольшого островка. Больше ничего примечательного нет.

Это остров Песчаный, — продолжает Лобанов. — Длиной он около ста пятидесяти метров, шириной — не больше пятидесяти. Посреди острова проходит дюна высотой полтора-два метра. Но не это главное. От острова до правого берега всего сорок метров. И здесь находится то ли природная, то ли сооруженная давным-давно гребля. Так по-местному называется каменная гряда, соединяющая остров с берегом. Здесь глубина не превышает шестидесяти сантиметров, и по гребле легко перебраться на остров вброд. А немцы, представь себе, совсем обнаглели. Они раздеваются до трусов, переходят на остров и, прячась за гребнем дюны, загорают, как на курорте...

А позавчера, — включается в разговор командир стрелковой роты, — два ганса улеглись на ближнем к нам берегу, по эту сторону дюны. И надо же, как раз в это время в расположение роты прибыл комдив и увидел такую картину. Он приказал обстрелять остров из ручных пулеметов, поскольку «станкачей» у меня нет. Но мы зря потратили патроны. Немцы улизнули за дюну и продолжали загорать...

Молоденький лейтенант ладонью отирает с лица капли дождя и замолкает. В глазах у майора вспыхивают искорки интереса, он понимает, что ротный замолк не случайно, и спрашивает:

- А дальше?

  - А дальше полковник окончательно рассвирепел. Я говорит, не могу снимать артиллерию с более важных участков. Но я проучу этих самоуверенных нахалов! Я приготовлю им хорошенький сюрприз!

__ Теперь ты все понял, — говорит Лобанов. — Это, личное задание комдива. Сегодня же ночью, если не перестанет дождь, ты переправишься на остров и поставишь перед греблей несколько десятков мин. Надо только, чтобы немцы ничего не засекли. Сюрприз должен остаться сюрпризом!

Майор оборачивается к ротному и спрашивает:

Лодки у вас есть?

Есть, — отвечает лейтенант. — Стоят в кустах две старые лайбы. Боюсь, что рассохлись...

А вы их подлатайте. Проконопатьте, — тоном, не терпящим возражений, говорит Лобанов. — Найдите весла. И к двадцати ноль-ноль выделите отделение стрелков с ручным пулеметом. Пусть переправятся на остров и прикроют саперов во время работы. Так будет спокойнее. Ответственный за операцию — лейтенант Осин!

Мы возвращаемся к лошадям. Дымящийся паром Бедуин на этот раз энергично машет хвостом. Он понимает, что мы возвращаемся домой, где его ждет крыша над головой и полная кормушка овса.

А у меня на душе муторно. Конечно, личное задание комдива — большая честь. Но... Если немцы обнаружат нас у себя под носом, то ни один не уйдет живым!

К ночи дождь усиливается. Крупные холодные капли барабанят по кустам и деревьям, по моей плащ-па- латке, по днищам двух перевернутых лодок. Это большие четырехвесельные баркасы, которыми до войны пользовались местные рыбаки.

— Сейчас подойдут, — говорит, поеживаясь от сырости, командир стрелковой роты Кристич. — Я вернул их и приказал сдать документы, письма и фотографии старшине...

Мы терпеливо ждем стрелков, выделенных в прикрытие. Монотонное шуршание дождя по листве нарушает лишь покашливание за моей спиной. Там в кустах устроили перекур мои саперы.

Наконец где-то рядом раздается звук шагов, и из темноты появляется грузная фигура. Плотный, коренастый человек подносит руку к капюшону плащ-палатки и докладывает:

Первое отделение второго взвода прибыло в ваше распоряжение! Командир отделения сержант Вахненко.

Я подхожу поближе и вижу круглое бабье лицо, на котором тревожно бегают маленькие плутоватые глазки Лицо мне не нравится.

Хорошо! — говорю я сержанту. — Постройте своих людей вон там.

Потом оборачиваюсь к кустам и кричу:

Коляда! Выводи людей строиться!

Раздается топот, треск ветвей, шорох задубевших от дождя плащ-палаток, и в двадцати шагах от меня выстраиваются две шеренги. В первой — стрелки, во второй — мои саперы. Я обхожу строй. Мне не нравится экипировка охранения. Если мои саперы сплошь облачены в плащ-палатки и сапоги, то пехотинцы стоят передо мной в насквозь промокших гимнастерках, в ботинках с обмотками. Выделяется только сержант Вахненко: на нем плащ-палатка и добротные яловые сапоги. Сразу видно, что сержант из тех, кто умеет устраиваться. И снова во мне вспыхивает неприязнь к этой сытой бабьей роже. Усилием воли я подавляю раздражение и обращаюсь к Кристичу:

Лейтенант! А нельзя ли послать кого-нибудь за плащ-палатками или — на худой конец — за шинелями?

Чего нет, того нет! — разводит руками ротный. — Пока не подвезли. Совсем забыли о нас интенданты!

Мда! Мои люди вернутся с задания под крышу, успеют отогреться и обсушиться, а пехотинцы снова возвратятся в сырые, вырытые в песке окопы. Стихотворцы любят расписывать удаль русского солдата. А по-моему, его главное качество — это безграничное терпение, которым не обладает никто другой...

Я взял с собой восемь человек. Столько же отбираю из пехоты, а троих — самых высоких и тяжелых — отправляю в расположение роты. С крупными людьми всегда больше шуму, да и лишний груз в лодке ни к чему. Чем глубже сидит лодка в воде, тем меньше ее скорость.

Теперь надо провести инструктаж, и я еще раз повторяю то, что говорил саперам в поселке:

___ В пути и на острове никакого шума! Не разговаривать, не кашлять, не чихать и не щелкать затворами! Не курить! В случае ранения — не кричать, не стонать! Ни одного раненого я на острове не оставлю. Вопросы есть?

Вопросов нет. Мы переворачиваем лодки, сталкиваем их в воду. Затем вставляем обмотанные мешковиной весла в уключины, смазанные постным маслом, которое я выпросил у повара.

На передней лодке иду я с отделением стрелков. С кормы с трудом различаю сержанта Вахненко, который пристроился на носу с ручным пулеметом. На второй лодке — сержант Коляда с саперами. Там же два мешка с минами и цинки из-под патронов с заранее подготовленными взрывателями. Все это надежно прикрыто брезентом.

Берите правее, — командую я гребцам.— Иначе мы выскочим не на остров, а прямо в лапы к немцам!

Погода — хуже не придумаешь! По Днепру идет рябь, и маленькие злые волны свирепо лижут борта лодки. Ветер бьет прямо в лицо, и по моей груди, несмотря на плащ-палатку, уже скользит холодная струйка. Стрелки, сидящие спиной к ветру, отогревают дыханием застывшие руки, растирают озябшие лица. Тепло только гребцам: от их спин поднимается пар.

Наконец лодка с протяжным скрипом врезается в прибрежный песок. Я веду охранение к гребле. Перекат в кромешной тьме нахожу только по слуху. Вода в этом месте журчит и всплескивает погромче.

Еще раз шепотом предупреждаю пехотинцев:

Стрелять только в том случае, когда отчетливо увидите человеческие фигуры. И соблюдать полную тишину!

Располагаю стрелков полукругом в пяти-шести шагах от воды, в том месте, где гребля выходит на берег. Прямо в створе переката устанавливаю ручной пулемет. Бойцы неохотно ложатся на мокрый песок, а я иду к своим.

Расторопный сержант Коляда уже организовал отрывку лунок для мин. И место выбрал правильно: мины в четыре ряда лягут под западным склоном дюны — именно там, где привыкли загорать непрошеные любители солнечных ванн.

Для того чтобы поставить восемьдесят мин, у нас уходит около часа. Я приказываю своим «старичкам» собрать инструмент и двигаться к лодкам, а сам иду снимать прикрытие.

Но что это? Там, где я всего час назад оставил охранение, нет ни души. Кричать нельзя, и я осторожно об хожу весь берег. Повсюду пусто и тихо. Неужели немецкие разведчики отважились на поиск и захватили охранение? Но бесшумно можно взять одного, от силы двух «языков». А тут целое отделение с ручным пуле метом в придачу... В данном случае без шума и без паль бы не обойтись!

Иду к кустам, расположенным на южном мысу острова, и вдруг слышу прерывистый шепот. Вытаскиваю из-под плащ-палатки автомат, нащупываю пальцем спусковой крючок и раздвигаю кусты. Передо мной — четверо насмерть перепуганных стрелков из охранения.

В чем дело? Почему бросили позиции? — злым шепотом спрашиваю я.

С земли поднимается низкорослый боец-армянин в гимнастерке без петлиц. Он оглядывается по сторонам и шепчет:

Они ушли...

Кто ушел?

Сержант Вахненко и с ним еще трое...

Куда ушли?

К немцам... Туда... Прямо по воде...

А оружие?

Бросили... Мы подобрали... Вот тут три винтовки и пулемет...

Армянин раздвигает кусты, и я вижу винтовки, пулемет и две коробки с пулеметными дисками.

Мне все ясно! Раздумывать тут нечего. И я командую:

Взять с собой все оружие! И за мной — бегом марш!

Молодец все-таки сержант Коляда! Маленький, невзрачный, но всегда знает, что надо сделать в данный момент. Он уже успел спустить лодки на воду, развернуть их и рассадить по местам гребцов. Теперь Лесовик и  Непейвода, стоя по пояс в воде, удерживают баркасы на плаву. Остается только вскочить в лодку.

Я плюхаюсь на корму и командую гребцам:

__ А ну, братцы, навались на весла! Иначе нас сейчас накроют...

Баркасы срываются с места, и тут же мои последние снова заглушает грохот разрыва. За первой миной следует вторая, третья... По острову прокатывается гул, похожий на раскат грома: рвутся мины, выпущенные противником, детонируют наши «противопехотки». За моей спиной то вспыхивает, то гаснет зарево, справа от лодок — метрах в пятидесяти — вздыбливаются несколько фонтанов.

Гребцы что есть силы налегают на весла, и мы быстро выходим из зоны минометного обстрела. Но тут, отсекая нас от своих, с того берега, справа и слева, начинают бить два крупнокалиберных пулемета. Однако пули свистят где-то над нашими головами.

На берегу меня радостно встречает молоденький ротный:

Ну как? Все в порядке?

В порядке, да не совсем, — хмуро отвечаю я, — Четверо твоих ушли к немцам...

Как это ушли?

Очень просто! По гребле!

У лейтенанта Кристича отваливается челюсть. Но надо отдать ему должное: он быстро приходит в себя и обрушивается на армянина, оказавшегося рядом:

Амбарцумян? А вы? Вы почему не стреляли по предателям? Вы же видели?

Амбарцумян вздыхает, смотрит на меня, мнется и вдруг выпаливает:

Нельзя было! Этот лейтенант приказал, чтобы тихо...

Кристич явно раздосадован. Он убежден, что я подвел его своим дурацким приказом о звукомаскировке. Но при чем тут я? Разве я мог предвидеть такой поворот событий?

Лейтенант поворачивается ко мне спиной и спрашивает у оторопевшего Амбарцумяна:

А оружие?

 — Оружие они оставили... Мы привезли...

И то хорошо, — говорит Кристич.

«Хорошего тут мало, — думаю я.— Пойдешь под трибунал! Как пить дать! Надо же знать, кого посылать на такие дела».

Я трижды перетряс свой взвод, прежде чем подобрал, восьмерых самых надежных. А он? И я невольно вспомнил сержанта Вахненко, его наглую морду и бегающие глазки...

4

Слава богу! Наконец-то нам дали одну ночь для отдыха! Сегодня мы на передовую не идем!

До обеда взвод отсыпался, а я чертил кроки. Поел» обеда старшина повел всю роту в баню, а я реши, отоспаться. Конечно, не мешало бы помыться, но так хочется спать, что глаза слипаются. Ладно, помоюсь как-нибудь потом...

Однако поспал я всего четверть часа. Неугомонны! Ворон и тут нашел мне работу. Он вызвал меня в штаг, и послал в Зеленый Яр, в 709-й автобат. Надо было договориться о том, чтобы нам выделили два «ЗИСа» для подвозки мин с тылового склада 12-й армии. Само собой разумеется, что заявку в автобат мог отнести посыльный, но Ворон считает, что это несолидно, что нужно налаживать контакты на более высоком уровне А я подумал о том, что моя засаленная гимнастерка и по-детски оттопыренные уши вряд ли произведут должное впечатление на командира автобата.

В Зеленый Яр я отправляюсь пешком, налегке. Мне уже надоело обнимать ногами бочкообразную спину Бедуина.

Вопреки ожиданиям, я быстро улаживаю в автобате все дела, оформляю письменную заявку и направляюсь в штаб дивизии, разместившийся в том же поселке. Я очень хочу повидать Лобанова.

Майора я нахожу в небольшой комнатушке за дверью с надписью «Инженерная служба». Он сидит за столом и что-то пишет. Я вытягиваюсь на пороге, подношу руку к пилотке и щелкаю каблуками:

Разрешите войти?

Майор смотрит на меня все еще отрешенным взглядом, но тут же широко улыбается:

А, Володя! Здравствуйте и проходите. Что привело вас ко мне?

Да вот, — мямлю я.— Был рядом, в автобате…

По пути решил заглянуть к вам... Может быть, у вас есть какие-нибудь инструкции, какие-нибудь распоряжения комбату... Я мог бы попутно прихватить...

__ Не хитрите, Осин! — майор откидывается на спинку стула и улыбается еще шире. — У вас это не получается. Хотите, я скажу, зачем вы пришли? Вы пришли разузнать, как расценивает полковник Немерцалов вашу вылазку на остров? Не так ли?

Так!

                Ну ладно! Только это строго между нами... Комдив очень недоволен тем, что в дивизии появились перебежчики. Это ЧП, и о нем надо обязательно доложить в штаб армии. И приятного для полковника здесь мало. А к саперам, как я понимаю, у него претензий нет...

Как это нет! Сюрприза-то не получилось! Противник наверняка знает, чем мы занимались на острове. Выходит, что я зря рисковал людьми, а толку не добился...

Ну, это как посмотреть, — щурится майор. — Цель-то достигнута: любители солнечных ванн больше не сунутся на остров.

И все равно меня мучает эта история с перебежчиками. Никак не пойму: что побудило их к добровольной сдаче в плен?

— Глупость! Скудоумие! — отвечает майор. — Несколько дней назад над нашими позициями кружил немецкий самолет-разведчик. Он разбрасывал листовки. А в них говорилось о том, что немецкая армия гарантирует всем, кто сдастся в плен, жизнь, нормальное питание и медицинскую помощь. Больше того, немцы якобы обязуются немедленно отпустить домой всех военнопленных украинской национальности. Вот дурачки и клюнули...

«Дурачки ли? — думаю я.— Уж сержант Вахненко на дурачка явно не смахивает...»

Между прочим, одну из тех листовок, о которых рассказывает майор, я совсем недавно нашел, а точнее снял с куста, в плавнях. Она заканчивалась словами:

«Эта листовка служит ПРОПУСКОМ в расположение наших войск. Предъявите ее первому немецкому солдату, которого встретите».

«Хитро задумано!» — подумал я тогда и, скомкав листок ярко-желтой бумаги, отшвырнул его подальше от тропинки.

 А по-моему, — осмеливаюсь возразить я, — предательство не всегда можно объяснить глупостью. Видимо, встречаются также люди, которые сознательно.

Я вас понял! — перебивает меня майор. — И все, же на такой шаг скорее всего способен тот, кто как животное дрожит за свою шкуру, кому наплевать на собственное достоинство, на свой народ, на его прошлое и будущее. Согласитесь, что все это не от большого ума. Впрочем, хватит философии! Идите, лейтенант Мне надо работать...

На крыльце школы, где размещается штаб, я лицом к лицу сталкиваюсь с недавним знакомым — ротным Кристичем. Он весь сияет. Пухлые девичьи губы лейтенанта расползаются в улыбке. Он обнимает меня за плечи и шепчет на ухо:

Все! Пронесло! Гроза миновала! Но об это?» в двух словах не расскажешь. Иди-ка сюда...

Он увлекает меня на скамейку, стоящую под густой акацией, и рассказывает такое, чему не сразу поверишь

На следующее утро, после того как мы поставили мины, на острове Песчаный неожиданно появились четыре фигуры в белом. Они размахивали руками и, суд; по всему, призывали на помощь.

Бинокля у Кристича не было, и ему пришлось бежать на командный пункт батальона. Вернувшись с биноклем, он ясно разглядел сержанта Вахненко и троих бойцов из его отделения. Все четверо были в одном белье и босиком.

А ночью двое лихих парней из разведвзвода полка переправились на остров, сняли перебежчиков и доставили их в расположение роты. Здесь их уже ждал представитель особого отдела.

И чем же эти подонки объясняют свою идиот скую выходку?

Говорят, что промокли, продрогли и решили уйти домой. Кстати, все четверо из Разумовки, Бабуровки и других сел, лежащих в нескольких километрах западнее Днепра...

А почему немцы не отослали перебежчиков и свой тыл? Почему погнали их на остров?

Это надо спросить у немцев, — улыбается Кристич. — Может быть, перебежчиков послали снимать мины. А может быть, решили таким вот оригинальным способом отомстить за потерю пляжа. В общем-то история загадочная. Но в особом отделе, надо полагать, разберутся...

5

Батальон тремя ротными колоннами возвращается в поселок. В строю — небывалая тишина. Не слышно ни соленых шахтерских шуточек, ни разговоров, ни смеха, ни кашля. Бойцы идут как с похорон, и каждый упорно смотрит себе под ноги. Я кожей чувствую, как между ними и мной возникает незримая стена отчуждения.

Только что на пустыре за поселком перед строем батальона расстреляли четырех перебежчиков. Тех самых, что бросили меня и моих саперов на острове Песчаном.

Сначала с речью выступил комиссар дивизии Расников. Затем скороговоркой, как бы стараясь быстрее закончить неприятную процедуру, зачитал приговор военного трибунала майор юридической службы.

Приговоренные к смерти стояли в двадцати шагах от комендантского взвода спиной к посадке. Они вели себя по-разному. Сержант Вахненко исподлобья бросал на комиссара и юриста злобные взгляды. Двое других, заложив руки за спину, смотрели в землю. А четвертый — паренек лет восемнадцати — растерянно улыбался. Он, по-видимому, думал, что с ними шутят, что попугают и на этом кончат.

Но вот командир комендантского взвода скомандовал:

К стрельбе залпами приготовиться. Заряжай! Целься!

И взвод, дружно лязгнув затворами, вскинул винтовки. А паренек упал на колени и пополз навстречу нацеленным на него дулам:

Дяденьки! Не надо! Я больше не буду!

Но прозвучало «Пли!» — вразнобой грянули выстрелы, и паренек уткнулся лицом в траву. Командир комендантского взвода с обнаженным пистолетом устремился к трупам... Один за другим прозвучали еще четыре пистолетных выстрела. Для пущей верности.

...Колонна вступает в поселок. Меня догоняет запыхавшийся Борис Брезнер.

Черт знает что такое! — возмущается он. — Я понимаю, что предатели заслуживают самой строгой кары. Но ведь можно издать приказ и зачитать его во всех ротах. А зачем так? И почему именно в нашем батальоне? У нас, бог миловал, нет ни перебежчиков, ни дезертиров. Так зачем нас пугать?

Помолчи! — отвечаю я.— Самурай рядом...

Совсем недавно в нашем батальоне появилось новое должностное лицо — уполномоченный особого отдела. Это широкоскулый темноглазый старший лейтенант лет тридцати пяти по фамилии Сейфулин. Как бы приклеенная улыбка не сходила с его лица. И с легкой руки ротного Сергеева, воевавшего под Халхин-Голом, особиста прозвали «Самураем». Он наверняка уже знает об этом, но продолжает улыбаться...

Из училища я вынес твердое убеждение, что контр разведка должна опережать и обезвреживать разведку противника. Но наши дивизионные особисты, мобилизованные из комсостава милиции и охраны лагерей занимаются совсем другим. Они рьяно собирают обвинительный материал против командиров, допустивших служебные проступки или тактические ошибки, против лиц, ведущих пораженческие разговоры. В первых двух случаях достаточно власти командира части. Ему решать: отдать провинившегося под суд или нет? А жалобы на нехватку обмундирования и боеприпасов, на отсутствие авиации и танков вряд ли назовешь пораженческими слухами...

Зато фашистская разведка чувствует себя привольно. Каждый раз, когда на Запорожье налетает немец кая авиация, в воздух взмывают десятки ракет, указывающих объекты для бомбометания...

Больше того, контрразведка подчас затрудняет действия войсковой разведки. Я своими ушами слышал как начальник штаба дивизии полковник Мозолин жаловался генералу, прибывшему из штаба армии:

Несколько дней назад ночью с острова Хортии; на самодельном плотике к нам переправился венгерский солдат. Мы собирались допросить его. Но где там! На перебежчика наложили лапу работники особого от I дела и увезли его в Харьков. А мы до сих пор не знаем, кто стоит против нас, какими силами располагает противник.

...Я оглядываюсь и вижу, что Сейфулин уже в двух шагах позади. Между прочим, он уже давно проявляет мне и Борису повышенный интерес. Должно быть, уведомлен о наших «грешках», о наших неудачах во время боя в Кичкасе.

Я беру Бориса под локоть и говорю:

                Не кипятись, Борис! Начальству виднее...

ХОРТИЦА

1

Устал я, — говорит Брезнер.

Мы случайно встретились среди дня на берегу Днепра в районе водокачки и теперь сидим на бревне-топляке, вытащенном кем-то из реки. Стоит конец августа, чувствуется приближение осени. Вода в Днепре потемнела и отливает сталью, как только что сброшенная с наковальни и остывающая подкова.

 Чертовски устал! — повторяет Борис. — Днем шатаюсь по побережью, выискиваю уцелевшие лодки, а ночью переправляю их в укрытия около Дубовой Рощи, Алюминиевой балки и водокачки. Небольшие лодки перевожу волоком на лошадях, а те, что покрупнее, перегоняю вдоль берега по воде. Собрал уже около шестидесяти шлюпок, плоскодонок и баркасов.

Значит, будем наступать?

— Вряд ли! Вернее всего, готовится разведка боем. Потревожим наблюдательные пункты на острове, засечем огневые позиции артиллерии — и на этом закончим. Ведь Хортица торчит у нас как кость в горле. Если глядеть с острова, то весь город как на ладони...

Что правда, то правда! Противник выдвинул на Хортицу полковую артиллерию и в упор расстреливает город. И при этом не испытывает никаких затруднений: с высоких берегов Хортицы можно разглядеть каждую Улицу, каждый дом. А наша артиллерия почему-то молчит. Должно быть, бережет снаряды.

— А тут еще мне роту навязали! — жалуется Борис. — Это только говорят, что ротный командир — слуга Отечеству, отец солдатам. На самом деле он никакой не отец! Точнее будет сказать, что ротный — это задерганная, затурканная мать-одиночка, на попечении которой больше сотни ребятишек! Единственное, чего не приходится ротному делать, так это сопли утирать. А все остальное — и портянки, и сапоги, и патроны, и оружие и шанцевый инструмент, и политработа, и больные, и раненые — висит на мне. И каждый день еще пачка сводок: о проделанной работе, о потерях, о наличии боеприпасов и отсутствии вшей!

С недавних пор Брезнер снова стал ротным. Старичка, командовавшего ротой, перевели на должность, полкового инженера в стрелковую часть, и на голов, Бориса свалились новые заботы и хлопоты. Я по себе знаю, что в течение суток ротному некогда присесть, что если он добросовестный человек, то у него всегда найдутся неотложные дела.

А тебе теперь легче! — не без зависти говорит Борис. — Пятнадцать рядовых, три сержанта — и вся забота! Даже на штатный взвод не наберется!

Несколько дней назад я написал рапорт, в котором предложил создать специальную команду из людей, хорошо знающих подрывное дело. Я особо подчеркну, что количество в данном случае роли не играет. Наоборот, лишние, причем необученные, люди только путаются под ногами, мешают другим, создают опасные ситуации, демаскируют место работ и увеличивают число несчастных случаев.

С легкой руки майора Лобанова рапорту дали ход, и из лучших подрывников разных рот была создана мобильная спецкоманда. Однако костяк остался прежним: каждую ночь со мной уходят на задание сержанты Коляда и Белоус, санинструктор Маша, рядовые Лесовик, Непейвода, Гургенидзе...

Правда, точного названия для команды наши штабники никак не могут придумать. В сводках ее называют по-разному. Сегодня, например, пишут: «В течение ночи команда минеров 545 ОСБ оставила мины в 400 метрах правее Дубовой Рощи». А назавтра читаешь: «В 21.00 команда подрывников 545 ОСБ взорвала трубу кирпичного завода, являвшуюся ориентиром для дальнобойной артиллерии противника»…

Но меня такие расхождения не смущают. Главное достигнуто — с ловкими и умелыми людьми работаете ' легче. Да и несчастные случаи прекратились.

Ну, будь здоров! — Борис встает с бревна и протягивает мне руку.

Это была наша предпоследняя встреча.

Теперь я возвращаюсь с ночной работы, как правило, в четыре-пять утра. Во-первых, свою роль сыграло 0здание мобильной спецгруппы, а во-вторых, темнеть стало раньше. Следовательно, и постановку мин мы тоже можем начинать раньше.

Вот и сегодня моя команда появилась в поселке Зеленый Яр, где стоит батальон, в пятом часу утра, бойцы разбрелись по хатам, а я прошел в дальнюю комнатку дома, отведенного под мой «штаб», не раздеваясь рухнул на кровать и заснул мертвецким сном.

Однако ровно в одиннадцать я с кронами — как всегда в трех экземплярах! — появился в штабе батальона. А там было непривычно пусто и тихо. В большой столовой бывшего детского сада за низеньким обеденным столиком сидел, сгорбившись, на обычном «взрослом» стуле капитан Ситников и что-то сверял по карте. В дальнем углу точно за таким же неудобным столиком скрипел пером батальонный писарь. И больше никого!

Здравствуйте! — сказал я, — Видимо, я сегодня самый первый...

Самый первый и самый последний! — усмехнулся капитан. Он встал, потянулся, разминая затекшее от неудобного сидения тело, и продолжил: — Сегодня инструктаж отменяется. Все наши на Днепре. Поступил приказ: выбить противника с Хортицы. Первая рота обеспечивает переправу пехоты в районе Дубовой Рощи, вторая — на пляже у Больничного городка, третья — в районе водокачки. А вашей команде комбат приказал отсыпаться. Вас поднимут, когда будет нужно... Ясно?

Ясно, товарищ капитан!

Тогда выполняйте!

Я вышел из штаба, заскочил в комсоставскую столовую, умял две миски пшенки с тушеным мясом, вдоволь попил чайку. А потом разбудил Лесовика, приказал ему послать дневальных за обедом для бойцов и Свалился спать.

Это была не виданная и не слыханная доселе роскошь!

2

Нас будят в четыре часа утра. Я выстраиваю команду на узкой улочке поселка, проверяю, все ли в сборе, это время появляется заспанный начштаба.

Совсем забыл! — гундосит он. — Вам приказано не брать ничего лишнего. Скатки, вещмешки, шанцевый инструмент и все остальное оставить в расположении команды под присмотром дневального. И не забудьте взять с собой моток бикфордова шнура и коробочку капсюлей...

Ну, это мне напоминать не надо! После истории в Кичкасе я всегда ношу в брючном карманчике для часов пять детонаторов, укутанных в вату и упакованных в фольгу из-под шоколада. Конечно, это рискованно: в случае прямого попадания разворотит весь живот. Но зато обойдется без мучений, смерть будет мгновенной: удар, шок— и конец!

А моток бикфордова шнура днем и ночью носит с собой мой верный ординарец Коля Лесовик.

Однако я не возражаю Ситникову. Я приказываю сержанту Коляде запастись капсюлями и шнуром, а все шинели, вещмешки, лопаты и прочее имущество сложить в одном месте и назначить дневального.

Коляда выходит из строя, а капитан Ситников вежливо, по-граждански берет меня за локоток и отводит в сторону.

Звонил комбат, — бубнит начштаба. — Вам приказано...

У Ситникова есть забавная черта: он никогда не говорит: «Я приказываю», а использует обтекаемую форму «Вам приказано». И получается, что приказ исходит не от него, а откуда-то свыше, и он, Ситников, тут ни при чем.

Вам приказано явиться в Больничный городок, где сейчас находится начальник штаба дивизии. Там вы получите дальнейшие распоряжения.

А вы хотя бы в общих чертах не знаете, какова моя задача?

Чего не знаю, того не знаю, — бубнит начштаба. — Но нетрудно догадаться, что вам придется что-то взрывать...

Это и Бобику ясно!

Попрошу без шуточек! — морщится Ситников. — У нас большие потери. Ворон звонил, что уже убито восемь и ранено более двадцати наших саперов.

Прошу прощения, товарищ капитан! Обмолвился! — говорю я, поворачиваюсь лицом к строю и командую: — Взвод! Направо! Шагом марш!

Свою команду я оставляю под присмотром Коляды в Алюминиевой балке, от которой до Больничного городка всего каких-то двести пятьдесят — триста метров. А сам в сопровождении ординарца бегу на командный пункт дивизии.

Над Днепром стоит сплошной гул. Натужный рев авиационных моторов то и дело заглушает глухие разрывы. Но видеть, что происходит на реке, я не могу, ее от меня заслоняют многоэтажные корпуса Больничного городка.

Наконец я огибаю главный корпус, и передо мной открывается панорама переправы.

Все пространство реки между Больничным городком и домиком бакенщика, стоящим на отвесном берегу Хортицы, густо усыпано лодками. Одни из них, глубоко осевшие в воду под грузом человеческих тел, медленно ползут к острову. Другие, над бортами которых ритмично покачиваются фигуры гребцов, налегке идут назад, на этот берег. А между черными силуэтами утлых, беззащитных суденышек вздымаются огромные фонтаны обезумевшей воды. По переправе бьет вражеская артиллерия, ее бомбит и обстреливает авиация.

Откуда-то со стороны Кичкаса волна за волной налетают на переправу желтопузые самолеты с черными крестами на крыльях и хищно нацеленными вперед неубирающимися шасси. Злобно тявкают две зенитки, расположенные где-то справа и слева. Но они не приносят никакого вреда самолетам, подходящим к месту бомбометания на большой высоте.

Вот один из них ложится на крыло, клюет носом и со страшным воем пикирует вниз. В какой-нибудь сотне метров от воды самолет, взревев двигателем, выходит из пике и почти вертикально взмывает вверх...

А там, куда был нацелен его нос, возникает серия фонтанов. Тем временем валится на крыло и пикирует следующий бомбардировщик.

На смену отбомбившимся «штукасам» приходят «мессершмитты». Эти выныривают из-за южной оконечности Хортицы и, поливая лодки огнем пушек и пулеметов, веером проносятся над серединой Днепра — и, постепенно набирая высоту, уходят на запад. А высоко в небе, муторно гудя моторами, повисает над переправой новая волна пикирующих бомбардировщиков.

Нет, не зря говорил капитан Ситников о больших потерях. Я отчетливо вижу, как течение уносит вниз несколько перевернутых лодок, за днища которых судорожно цепляются уцелевшие люди...

И в этом кромешном аду больше всего достается саперам, обеспечивающим переправу пехоты. Через час или полтора я увижу, как пехотинцы, благополучно достигшие берега Хортицы, с радостными криками устремятся в спасительную тень оврага. А четверо пожилых саперов в насквозь промокших гимнастерках деловито поплюют на ладони, покрытые кровавыми мозолями, снова сядут за весла и погонят неуклюжий баркас к левому берегу. Если им повезет, то они сегодня еще не один раз пересекут середину Днепра, где от пуль и осколков кипит вода, где вздымаются и рассыпаются на тысячи брызг грязно-белые столбы, остро пахнущие взрывчаткой, где из глубины всплывают и размываются течением пятна крови.

Если, конечно, повезет...

Все это я по-настоящему пойму после того, как сам пройду через этот ад, переправлюсь на Хортицу и с необъяснимой, охватившей все мое существо радостью почувствую под ногами твердую землю...

3

А пока я стою на пляже у Больничного городка и по-мальчишески восхищаюсь картиной переправы. Я рвусь в бой, мне хочется как можно скорее занять свое место среди тех, кто штурмует Хортицу. А то ведь можно и опоздать!..

В таком случае, хватит глазеть! Я приказываю Лесовику спрятаться за угол здания и ждать меня, а сам ныряю в подвал главного корпуса, где разместился КП дивизии. После залитого солнцем пляжа здесь темно, хоть выколи глаз! В подвальных помещениях нет дверей, но кто-то — видимо, из-за боязни сквозняков — распорядился завесить все дверные проемы плащ-палатками. И дневной свет совсем не проникает в коридор.

Поэтому, несмотря на маленький рост, я на первых же шагах с размаху натыкаюсь лбом на швеллерную балку, поддерживающую потолочное перекрытие. Удар настолько силен, что я приседаю и хватаюсь за ушибленное место. Между пальцами, заливая правый глаз, струится кровь.

Неожиданно меня ослепляет свет карманного фонарика. Владелец фонарика участливо спрашивает:

                Ушиблись, лейтенант? Чертова балка! Все за нее цепляются!

По акценту я узнаю уже знакомого мне лейтенанта- гру3ина. Он чей-то адъютант. Не то комдива, не то комиссара.

Вставайте! — все так же мягко говорит адъютант. — Я провожу вас в медпункт. Он у нас в конце коридора.

Он ведет меня по коридору, освещая дорогу фонариком, отодвигает плащ-палатку на одной из дверей, заглядывает внутрь и весело кричит:

Привет, Клавочка! Привел к тебе первого раненого!

Клавочка! Клавочка-красавица! Эту тоненькую девушку с голубыми глазами, белокурыми кудрями и капризно вздернутым носиком знает весь комсостав дивизии. Не одному молодому лейтенанту снится она по ночам, но не каждый осмеливается заговорить с ней при встрече. Клавочка в карман за словом не лезет!

А мне так повезло! Будет что рассказать Брезнеру и лошадиному доктору...

Однако Клавочка строга и деловита. Она молча натягивает на гимнастерку с лейтенантскими петлицами белый халат, усаживает меня на табуретку, осматривает мою рану и говорит:

Пустяки! Небольшая ссадина... Даже шрама не будет!

Она ловко прижимает к ссадине тампон, смоченный йодом, и начинает бинтовать голову. Потом хлопает меня по плечу:

 — Все! Теперь у вас совсем геройский вид. Прямо как у Щорса в кино!

В таком «геройском» виде — с перебинтованной головой и в гимнастерке с пятнами крови — я предстаю перед начальником штаба дивизии.

Подполковник Мозолин стоит у стола, вплотную придвинутого к полуподвальному окну. Из окна на карту, Разложенную на столе, падает яркий квадрат света. Вокруг стола стоят трое или четверо командиров. В углу, на табуретке — два полевых телефона, возле которых на корточках дремлет пожилой боец.

Я собираюсь вскинуть руку к виску, но вовремя вспоминаю, что пилотка у меня заткнута за пояс. Поэтому щелкаю каблуками и громко докладываю о прибытии.

Подполковник не без интереса смотрит на мою забинтованную голову, на гимнастерку. Наверняка на кончике языка у него вертится вопрос: «Где это вас так?», но он подавляет любопытство и сухо говорит:

Подождите. Я займусь вами позднее...

Я без разрешения сажусь на белую больничную табуретку и жду. Один за другим уходят от стола нам штаба невысокий молоденький лейтенант в кубанке, подтянутый капитан с пушками на петлицах, какой-то расхристанный парень в грязном комбинезоне и танкистском шлеме. Наступает моя очередь.

Красный карандаш начштаба четко и уверенно движется по карте, задерживаясь то в одной, то в другой точке:

Ваша задача: взорвать мост через Старый Днепр. Вот здесь! Подготовку к взрыву начнете с наступлением темноты под прикрытием пехоты, которую мы выдвинем на правый берег. Взрывчатка — около двух с половиной тонн — сосредоточена пока на левом берегу, в трехстах метрах ниже Алюминиевой балки. Видите эту группу деревьев? Там же майор Лобанов, который будет руководить отгрузкой и доставкой взрывчатки на остров. В его распоряжение выделено восемь лодок с гребцами.

Подполковник Мозолин на секунду замолкает, морщит лоб, что-то припоминая, и продолжает:

О прибытии на остров обязательно доложите комдиву. От него получите более конкретные указания. Полковник должен находиться на своем НП, в доме бакенщика. Это вот здесь! Вопросы есть?

Есть! — говорю я.— Взрывчатки две с половиной тонны, от места высадки до моста на глазок около шести километров. А у меня всего восемнадцать человек. Даже бегом...

Я вас понял... Простите... Совсем замотался, устало говорит Мозолин. — Для доставки взрывчатки и последующей ее подноски на мост в ваше распоряжение выделена резервная рота. Она уже начала переправляться на Хортицу. Командует ротой лейтенант Бурдаченко. Он будет ждать вас на НП командира дивизии. Еще вопросы есть?

Нет, товарищ полковник! Разрешите выполнять?

В то время когда я стоял на пляже у Больничного городка и наблюдал за переправой, исход боя за остров был уже предрешен.

Еще накануне в 23.00 от небольшой пристани, что ниже Дубовой Рощи, отчалила лодка, заполненная людьми. За ней двинулась вторая, третья, четвертая...

Эго был 340-й разведбатальон капитана Чистова, которому предстояло первым высадиться на южной оконечности острова Хортица и внезапно атаковать противника. Скрытному проведению операции во многом способствовал густой туман, повисший над Днепром. И венгерские солдаты, оборонявшие этот участок берега, обнаружили наших бойцов только тогда, когда те начали спрыгивать с лодок в воду.

Внезапность сыграла свою роль, и венгры поспешно откатились за Казацкий вал, пересекающий остров с востока на запад. Этот вал, сооруженный еще запорожскими сечевиками для защиты от татарских набегов с юга, был удобной оборонительной позицией. Батальон капитана Чистова не сумел взять его с ходу, и командир 965-го полка майор Отрищенко бросил на остров две стрелковые роты.

Но и гитлеровское командование не дремало. Оно стало спешно перебрасывать к Казацкому валу немецкие подразделения, расположенные в средней части острова. У Казацкого вала завязался затяжной бой.

А ровно через сорок минут после того, как на Хортице загремели первые выстрелы, в районе Больничного городка начали переправляться через Днепр две стрелковые роты 963-го полка под общим командованием лейтенанта Воронюка. Не встретив серьезного сопротивления при высадке, роты устремились к мосту через старое русло Днепра. Теперь немецкому командованию, обеспокоенному тем, что южная группировка может оказаться отрезанной, пришлось срочно снять часть подразделений с северной части острова и бросить их навстречу ротам Воронюка.

Между тем в 2.00 в дело включился 961-й полк, которым командовал капитан Коцюр. Два батальона этого полка, сосредоточенные в районе водокачки и имевшие в своем распоряжении тридцать пять лодок, с некоторым запозданием высадились на северной части Хортицы. Вначале они довольно быстро двигались вдоль железнодорожного полотна, пересекающего остров в юго-западном направлении. Однако противник сумел опомниться, провел шесть или семь контратак и остановил наступающие батальоны на подступах к станции Хортица.

Тем временем командование 274-й дивизии, стремясь не упустить инициативу и сломить сопротивление врага, бросало в бой все новые и новые резервы. На Хортицу переправлялись саперные взводы стрелковых полков, комендантский взвод штаба дивизии, сводные роты, наспех сформированные из связистов, химиков, шоферов, поваров и пекарей. Прямо с марша был посажен в лодки батальон НКВД, с боем пробившийся из окружения под Ингульцом...

И перевес в силах сделал свое дело. Противник стал отступать. Немцы и один батальон венгров в организованном порядке отходили на правый берег Днепра через мост. А остальные в панике спасались кто как может: на лодках, на самодельных плотиках и просто вплавь...

Теперь командира дивизии полковника Немерцалова больше всего беспокоил мост через Старый Днепр. Гитлеровское командование могло использовать последний козырь: для этого ему надо было перебросить из резерва или с других участков фронта в район Хортицы танковые части. А наши войска, занявшие остров, не располагали средствами для борьбы с танками. Артиллерия оставалась на левом берегу, в пехоте не хватало даже ручных гранат.

Значит, надо было срочно взорвать мост.

Конечно, в тот день, когда на Хортице шли бои, я ничего этого не знал.

4

Майор Лобанов отлично организовал доставку взрывчатки на остров. Всего около трех минут уходит у моих саперов на то, чтобы принести из укрытия и погрузить на лодку двенадцать — пятнадцать ящиков, в каждом из которых двадцать четыре килограмма тола. Потом в лодку садятся два-три минера и два гребца, которые погонят ее обратно, и можно отправляться в путь.

Всего в распоряжении Лобанова восемь крупных лодок. Этого вполне достаточно для того, чтобы перевезти минеров и всю взрывчатку за один раз. Но майор не спешит.

Подождите! — говорит он гребцам. — Пусть передняя лодка отойдет хотя бы метров на сто пятьдесят...

Он выжидает минуту-полторы и командует:

 — Пошли!

Гребцы дружно налегают на весла, а майор оборачивается ко мне:

 — Береженого бог бережет! Если лодки пустить кучно, то после прямого попадания в одну из них может сдетонировать взрывчатка на остальных. Поэтому будем спешить — не торопясь...

На первой лодке уходит на тот берег сержант Коляда с двумя минерами, на второй — Гургенидзе, на третьей — иду я. Моему намерению отправиться на первой лодке помешал майор Лобанов:

— Не спешите! Я скажу, когда подойдет ваша очередь...

Немецкие артиллеристы, видимо, пока еще не открыли для себя нашу переправу, которую впоследствии в штабных документах назовут Малой. Снаряды падают выше по течению, там, где переправляется пехота и водная гладь испещрена силуэтами самых разномастных судов. А фашистские летчики не придают особого значения редкой цепочке наших лодок, пунктиром пересекающей реку. Лишь дважды, поблескивая огнем пушек и пулеметов, над нами на бреющем полете проносятся истребители. А потом от стаи пикирующих бомбардировщиков отваливает один-единственный «штукас». Он падает на крыло и стремительно идет вниз. Целясь разделенным на клетки плексигласовым рылом в наши лодки, он оглушительно воет, от этого воя закладывает Уши и моментально потеют ладони. Самолет, свирепо Рыча, выходит из пике, и почти одновременно или чуть Раньше посредине реки вздымаются пять или шесть фонтанов. Но бомбы падают в сторону, примерно в сорока метрах от линии движения лодок...

Не дожидаясь, пока лодка уткнется в берег, я прыгаю в воду и бегу к Коляде, который уже успел отправить свою лодку обратно и теперь командует разгрузкой второй.

 Сержант! — кричу я.— Укладывайте ящики вон там, под обрывом. Остаетесь за меня. А я пошел на НП комдива. Лесовик — за мной!

Вместе с топочущим позади кирзачами Лесовиком я некоторое время бегу по узкой, усыпанной галькой полоске под обрывом, потом по склону оврага поднимаюсь на крутой берег и оглядываюсь. Последняя из моих лодок уже вышла из зоны бомбежки и находится недалеко от берега.

Несколько минут спустя мы с Лесовиком перепрыгиваем через плетень, я раздвигаю кусты и вижу перед собой домик бакенщика. Жилище речного сторожа стоит высоко над обрывом, и отсюда открывается широкий вид на все течение Днепра, начиная с моста через старое русло и кончая Дубовой Рощей.

Мне приходилось видеть и комиссара дивизии и начальника штаба. А вот командира 274-й полковника Немерцалова я вижу впервые. Это крепкий мужчина, выше среднего роста, с крупной, красиво посаженной на широкие плечи головой. Хорошо подогнанная по фигуре, отутюженная гимнастерка, в петлицах которой поблескивают четыре шпалы, сразу выдает в нем кадрового командира.

Полковник стоит с биноклем в руках в нескольких шагах от крыльца домика бакенщика в окружении своей «свиты» — адъютанта, штабников и автоматчиков. Не отрываясь от бинокля, он смотрит в сторону Больничного городка откуда все еще идут и идут на остров лодки с людьми. Что-то на переправе не нравится комдиву, и он недовольно опустил вниз уголки губ. Штабники, привыкшие чутко улавливать настроение начальства, молча переглядываются. На меня и Лесовика, с шумом вывалившихся из кустов, никто не обращает внимания.

Я делаю несколько шагов вперед и громко докладываю о своем прибытии. Полковник опускает бинокль, смотрит куда-то мимо меня и говорит:

Весь берег в наших руках. Но подкрепление продолжает высаживаться в одной точке. А немецкие артиллеристы и летчики точно знают место переправы и бьют наверняка. Надо рассредоточить поток лодок. Не беда, если одна из них причалит выше, а другая ниже намеченного места. Двести — триста метров разницы сейчас ничего не решают. А потери будут меньше...

Полковник еще раз вскидывает бинокль к глазам, как бы еще раз убеждая себя в сказанном, и добавляет:

Немиров! Немедленно отправьте коменданту переправы соответствующее распоряжение!

Потом он опускает бинокль на грудь, поворачивает крупную голову в мою сторону, и я трепеща жду, что он похвалит меня. Похвалит за то, что я так быстро преодолел водную преграду, сохранил всю взрывчатку и не допустил потерь. Но полковник возвращает меня на землю. Он жестко и властно бросает:

Приведите себя в порядок!

Я вытаскиваю из-под ремня пилотку, кое-как прилаживаю ее на обинтованной голове и повторяю свой рапорт:

Спецкоманда минеров в составе восемнадцати человек переправилась через Днепр! Доставлено две тысячи четыреста килограммов тола. Потерь в личном составе нет! Докладывает...

Хорошо! — перебивает меня полковник. — А теперь слушайте внимательно. Немиров! Карту!

Адъютант прямо на ступеньках крыльца разворачивает вытащенную из планшетки карту, и палец полковника упирается в зеленое пятно, рядом с которым изображена линия железной дороги.

Ваша задача, — говорит полковник, — доставить взрывчатку сюда, на огороды, что севернее полотна железной дороги Запорожье — Никополь. Здесь вы будете находиться до наступления темноты. А после того как одна из стрелковых рот атакует мост, выдвинется на правый берег и закрепится там, вы подготовите мост к взрыву. Приказ на взрыв будет дан особо. Для подноса взрывчатки я выделил и подчинил вам резервную роту. Лейтенант Бурдаченко!

Из-за крыльца выходит плотный круглоголовый лейтенант лет двадцати пяти. Он, видимо, ранен в ногу и при ходьбе опирается на палку.

 — Обычно, — полковник обращается к Бурдаченко, — саперы придаются пехоте. А на этот раз мы сделаем наоборот. Вы поступаете в распоряжение командира минеров. С этой минуты ваш непосредственный начальник — саперный лейтенант, и никто больше!

Однако Бурдаченко, который явно не лишен самолюбия и притом старше меня лет на пять или шесть, такое положение вещей явно не радует. Он иронично улыбается. Но это не ускользает от внимания полковника.

Амбиции тут ни к чему! — сухо говорит он. — Сейчас взрыв моста — одна из главных задач! И выполнять ее будут минеры, а не рота резерва!

Желая как-то прервать этот неприятный для меня разговор, я подношу руку к виску:

Разрешите выполнять?

Идите! — сердито бросает полковник, но я не успеваю сделать и трех шагов, как он останавливает меня: — Лейтенант! Вернитесь!

Я возвращаюсь, и комдив вдруг ошарашивает меня неожиданным вопросом:

Сколько вам лет, лейтенант?

—- Девятнадцать, товарищ полковник!

В глазах Бурдаченко, все еще стоящего позади комдива, вспыхивает огонек надежды: сейчас полковник переиграет. Но Немерцалов думает о другом. Он мягко, по-отечески, совсем не по-командирски произносит вполголоса:

Вы там... не зарывайтесь. Не лезьте, как говорят украинцы, поперед батьки в пекло... А то я знаю вашего брата... Сплошь герои! Одним словом, не зарывайтесь!

И, как бы избавляясь от минутной слабости, полковник добавляет уже строже:

— Запомните: мне нужен взорванный мост, а не лейтенант, павший смертью храбрых!

Втроем — я, Лесовик и ощетинившийся, как еж, Бурдаченко — спускаемся в пологую балку, где, тесно прижавшись друг к другу и напряженно вслушиваясь в гул ближней переправы, сидят бойцы резервной роты. Мне сразу бросается в глаза, что все они — без оружия.

На всю роту ни одной винтовки? — удивляюсь я.

Как видите, — отвечает Бурдаченко. — На всю роту — одна пушка!

И он хлопает себя по бедру, на котором висит пистолет ТТ.

— А что, если вы напоретесь хотя бы на двух-трех немецких разведчиков? Что тогда?

Тогда хана!

Я приказываю лейтенанту построить роту. Он с явно преувеличенным рвением выполняет приказание, что есть силы орет «Смирно!» и строевым шагом идет ко мне. Одним словом, ломает комедию. Я обрываю представление:

— Вольно!

Потом обращаюсь к бойцам резервной роты:

— Сейчас вы понесете взрывчатку к мосту через Старый Днепр. Но пусть слово «взрывчатка» не пугает вас. Тол, который хранится в ящиках, не опаснее хозяйственного мыла. Он не взрывается даже при прямом попадании пули или осколка. Так что, если кто-то упадет или уронит ящик, ничего страшного не случится. Двигаться будем ускоренным шагом. Все!

Затем говорю ординарцу:

— Лесовик! Отведешь лейтенанта и его роту к тому месту, где мы высаживались. И передашь Коляде: всей нашей команде — бегом ко мне, наверх!

Чуть позднее, когда Коляда приводит моих бойцов в балку, я разъясняю задачу:

— Мы будем сопровождать и охранять колонну подносчиков взрывчатки. Назначаю походное охранение. Головной дозор — Гургенидзе и Червоненко. Два парных дозора слева — Белоус и Непейвода, Бородавка и Витер. Парный дозор со стороны нашего берега — Свиридов и Ананчук. Замыкает колонну, транспортирует взрыватели и следит, чтобы не было отставших, сержант Коляда. Все! Вопросы?

Есть! — весело выкрикивает узкоплечий и верткий Шпильман. — А остальные?

Остальные пойдут со мной в голове колонны. Винтовки и автоматы держать наготове!

Эти меры предосторожности необходимы на острове еще продолжается бой: рвутся снаряды, трещат пулеметы и автоматы, гулко ухают немецкие ручные гранаты. Только что мимо пронесли двух раненых. Короче говоря, можно в любой момент наткнуться на какую-нибудь отбившуюся от основных сил группу противника...

Еще одна балка. Один из ее склонов пологий, другой — крутой, почти вертикальный. А в крутом склоне, как гнезда стрижей, торчат десятка два пещер-землянок. Любопытства ради я захожу в одну из них.

Аккуратисты эти немцы! Прошло всего семнадцать дней, как они заняли Хортицу, а в каждой землянке уже обшиты тесом стены и потолки, настлан пол. Мало того, даже двери успели навесить.

Но подвела немцев их излишняя самоуверенность, пренебрежение к противнику. Они не сомневались, что отобьют наше вторжение на остров. И поэтому, покидая землянки по тревоге, даже не захватили с собой личные вещи. На полочках лежат зеркальца и кисточки для бритья, нары покрыты одеялами, а кое- где к неструганым доскам стен прижаты кнопками фотографии молодых женщин. Конечно же, это жены и невесты: фотографии матерей солдаты с собой не носят...

А в двух шагах от входа в землянку лежит рослый, широкоплечий и узкобедрый венгерский унтер. Лежит лицом вниз. Пуля попала ему в затылок, и черное пятнышко в двух сантиметрах от правого уха уже исследуют крупные зеленые мухи.

Я переворачиваю труп на спину и вижу красивое молодое лицо. Под точеным носом, на самом краю верхней губы — узенькая полоска щегольских усиков. А губы замерли в улыбке: видимо, верил парень, что самое страшное — уже позади.

Я становлюсь на колено, расстегиваю пояс убитого и снимаю с него длиннющий штык-тесак.

С этим тесаком, немилосердно бьющим при каждом шаге по левому колену, я буду потом гордо расхаживать по Запорожью. А затем подарю какому-то рыжему мальчишке. Надоест!

Не надо бы... А? — тихо говорит Лесовик. — Есть такая примета... Снимешь с убитого — сам долго не протянешь...

Чепуха! Бабушкины сказки! — отвечаю я, цепляю трофейный штык к поясному ремню и слышу хриплый торжествующий смешок Бурдаченко:

Прошляпил, лейтенант!

Командир резервной роты опирается на палку, наклоняется над убитым и снимает с него ручные часы. Действительно, я прошляпил! Погнался, как ребенок, за игрушкой! А часы мне нужны как воздух, без них я как без рук! Но ничего не поделаешь!

Не глядя на сияющего Бурдаченко, я выпрямляюсь и кричу:

- Не растягиваться! Шире шаг!

5

Скоро четыре. Или, по-военному, 16.00. Об этом важно сообщил Бурдаченко, бросивший небрежный взгляд на свой трофей. Значит, больше четырех часов прошло с тех пор, как мы залегли на огромной бахче, расположенной севернее насыпи железной дороги. Комдив ошибся: здесь не огороды, а колхозная бахча, ограниченная с четырех сторон посадками. Взрывчатку мы временно складировали в железобетонной трубе, проложенной в насыпи железнодорожного полотна, а сами нежимся под ласковым августовским солнцем среди огромных арбузов и уже пожухших плетей, безжалостно вдавленных в чернозем солдатскими сапогами.

Здесь мы в относительной безопасности. Немецкая артиллерия бьет без перерыва, но снаряды падают где- то южнее, по ту сторону насыпи. Мои минеры и бойцы резервной роты группами по три-четыре человека укрылись в многочисленных воронках, оставшихся от прежнего артналета. Лишь иногда на бахчу залетает шальной снаряд, и тогда во все стороны летят не только осколки, но и полосатые корки, багровая мякоть и семечки арбузов. Из ближайших воронок вскакивают бойцы и начинают отряхиваться.

Ко мне подползает сержант Коляда. Он говорит:

— Может быть, стоит отрыть несколько щелей? Хотя бы для вас и лейтенанта... с часами. Народу собралось почти полторы сотни, а уси лежать без дела... Лежать и жруть кавуны...

Коляда хорошо говорит по-русски, но, когда волнуется, начинает путать украинские слова с русскими.

 — Не надо! — говорю я.— Пусть люди отдохнут. Да и не засидимся мы тут долго. Чует мое сердце, что нас перебросят. Кстати, где Маша? Я что-то ее не вижу...

Коляда смущенно молчит, потом решительно вскидывает подбородок:

А я не став ее будить! Написал записку: назначаетесь дневальным. Нехай поспит! Воно таки жинка!

Ну и правильно! — говорю я, хотя самоуправство сержанта меня коробит. Как ни странно, а маленький Коляда — большой бабник! Но сейчас не время читать нотации, и я говорю:

Обойдемся без Маши. В резервной роте есть старичок-санинструктор. При случае он поможет...

Мое предчувствие насчет скорой переброски не обманывает. Появляется делегат связи не то из штаба дивизии, не то с НП полковника Немерцалова. Худощавый капитан в отглаженной гимнастерке, поверх которой наброшена плащ-палатка, втолковывает мне:

Времени у вас в обрез! К семнадцати пятнадцати вы должны занять траншею, семьдесят — семьдесят пять метров южнее моста. Там на прибрежном гребне еще в июле отрыты ячейки для стрельбы стоя и ходы сообщения. В этих укрытиях вы сможете полностью сохранить своих минеров и получите возможность заранее изучить объект взрыва и подходы к нему. А взрывчатка и резервная рота пусть пока остаются тут. Вы вызовете подносчиков, когда начнете минирование моста. Маршрут вашего движения к старым траншеям таков...

Капитан тычет пальцем в карту, называет часы и минуты, перечисляет ориентиры. А затем в плащ-палатке, развевающейся как королевская мантия, карабкается на насыпь и скрывается за нею.

Я с досадой гляжу ему вслед. Вот он тыкал пальцем в карту, хотя прекрасно знает, что у меня карты нет. Он оперировал точным временем, хотя ему известно, что даже многие комбаты не имеют ручных часов. Он ссылался на ориентиры и страны света, а у меня нет даже компаса!

Впрочем, я зря сержусь на капитана. Его задача — передать приказ, и он добросовестно ее выполнил. Да и беда небольшая: я уже привык обходиться без часов, научился ориентироваться по солнцу и звездам, по мхам и деревьям, по берегам рек и ручьев.

Я подзываю к себе Бурдаченко, который во время моего разговора с капитаном подчеркнуто держался в стороне, и спокойно объясняю:

Мною получен приказ: переместиться в район моста. А вы с ротой остаетесь на месте. По-моему сигналу начнете переноску тола на мост. Я пришлю связного но это будет нескоро, надо дождаться наступления темноты. Попрошу выделить двух связных из бойцов помоложе и пограмотнее. До скорой встречи!

6

Из траншеи хорошо виден одноарочный двухъярусный красавец мост, соединяющий остров Хортицу с правым берегом Днепра. Он построен из огромных стальных балок и колонн, скрепленных клепкой, но кажется легким и прозрачным, как кружево.

Этот мост упал 18 августа в руки гитлеровцам, как перезрелый плод. А произошло вот что.

Был в Запорожье батальон МПВО, подчиненный городским властям. Это полугражданское формирование занималось ликвидацией последствий налетов вражеской авиации — тушением пожаров и спасательными работами. Кроме пожарников и санитарной дружины, в него входил взвод пиротехников, призванный извлекать и обезвреживать неразорвавшиеся авиабомбы. Однако вся деятельность пиротехников сводилась к тому, что они вывозили бомбы за город, в степь, и там взрывали. А обезвреживанием боеголовок у бомб занимались два кадровых сапера, выделенных начальником гарнизона.

Командовал батальоном бывший военный летчик, комиссованный после ранения в Монголии. Этот майор, должно быть, храбро сражался в небе над Халхин-Голом и был заслуженно отмечен двумя боевыми наградами — орденом Красного Знамени и монгольским орденом Полярной Звезды. И, видимо, боевое прошлое комбата заворожило начальство: при приближении немцев ему было поручено взорвать мост через старое русло Днепра. Но лихой летчик оказался плохим подрывником.

Всю вторую половину дня 18 августа через мост бесконечным потоком шли наши отступающие войска. А майор стоял у блиндажа на холме, к которому тянулась тонкая ниточка электропровода, соединявшая взрывную машинку с мощным зарядом на мосту.

Немецкие гаубицы уже били по дороге на правом берегу, по западной части Хортицы. Но рядом с мостом не упал ни один снаряд: гитлеровцы берегли его для себя.

У майора был приказ: взорвать мост в восемнадцать ноль-ноль. Но он не решился на это. По мосту в то время все еще текла разноликая масса отступающих. Тут были представители всех родов войск, раненые и вполне боеспособные, с оружием и без оружия...

Потом майор вдруг увидел, что людской поток, плывший по дороге, начал рассыпаться. Люди бросились в степь, подальше от дороги. А по ней к мосту стремительно приближалось продолговатое облако пыли, впереди которого, покачиваясь на выбоинах, катился тяжелый танк.

И тогда майор решительно крутанул рукоятку взрывной машинки. Но произошла «запланированная случайность» — взрыва не последовало.

Этого можно было ожидать. У майора было время и возможности для того, чтобы наладить дублирующую подрывную сеть. Но он не сделал этого, и теперь было достаточно маленького осколка или пули, чтобы перебить один-единственный проводок.

У майора было время для того, чтобы проверить и опробовать полученную со склада взрывную машинку, которая могла отказать из-за окисления клемм или загрязненности щеток динамки. Но он не сделал и этого.

Проявив запоздалую распорядительность, майор бросил нескольких бойцов на поиски обрыва провода и приказал одному из пиротехников разобрать и осмотреть машинку. Но время уже ушло: немецкие танки огибали холм. И пиротехники в спешке покинули блиндаж...

Если бы бывший летчик сумел взорвать мост 18 августа, то многое обернулось по-другому. Остановив танки противника перед водной преградой, можно было сохранить остров Хортицу, организовать его оборону и избежать массированного артобстрела Запорожья. Больше того, не пришлось бы отбивать остров и бросать в бой почти всю дивизию.

Но такова суровая реальность войны: порой даже за мелкие просчеты одного платят жизнями сотни других...

Потеснив 5-ю роту 963-го полка, мы расположились в траншее, указанной капитаном из штаба. Для себя я облюбовал вместительную ячейку, бывшую когда-то пулеметным гнездом или наблюдательным пунктом артиллеристов. Сейчас стенки окопа обвалились, и трудно установить, для какой цели предназначали его в июле.

Рядом со мной — два Николая: Коляда и Лесовик. Это моя ячейка управления, моя надежда и опора. Они очень разные и по внешности и по характеру. Маленький, тощий и конопатый сержант ни минуты не посидит на месте, он вечно в делах, вечно в заботах, д грузноватый, склонный к полноте Лесовик немногословен, нетороплив и даже, пожалуй, не без ленцы. Но он надежен, как стена. Я знаю, что если меня ранят или убьют, мой ординарец ни за что не бросит командира. Он вытащит меня — живого или мертвого — из-под огня в любом случае.

Вот и сейчас Лесовик сидит на дне ячейки и дремлет. А Коляда раздобыл где-то пехотную лопатку и роет нишу в стене окопа. В нее он собирается упрятать коробки с детонаторами, наши ручные гранаты и запасные диски для автоматов.

В соседней ячейке я расположил двух связных из роты Бурдаченко. Пусть они будут рядом, всегда под рукой. А справа и слева от моей ячейки сидят на дне траншеи остальные минеры. Я приказал им не высовываться: с той стороны время от времени постреливает снайпер, и из траншей, занятых пехотой, то и дело раздается:

— Санитара! Санитара сюда!

Я надеваю каску и осторожно выглядываю из-за бруствера. Впереди, подо мною, — заросший низкорослой травой крутой склон, под которым белеет узенькая полоска каменистого берега. А справа — в каких-нибудь ста пятидесяти метрах — высится громада моста. Это только издали он кажется легким и ажурным, как кружево. На самом деле мост — прочнейшее сооружение, по его нижнему ярусу еще двадцать дней назад шел поток грузовиков, а по верхнему — с гулом проносились железнодорожные составы. И тех ста ящиков тола, что я доставил на остров, едва-едва хватит на то, чтобы разрушить хотя бы один пролет, сделать мост непроезжим. Да и это удастся только в том случае, если заряд будет расположен правильно.

А противник все еще бережет мост. Он надеется, что Успеет подтянуть танки, перебросить их через реку и выбить нас с острова. Поэтому по мосту бьют лишь легкие минометы. А артиллерийские снаряды падают справа и слева от моста и где-то дальше, в глубине остров^ или в районе переправы. Одновременно перекрыты все пути продвижения пехоты по мосту. Два или три пуле, мета, установленных в торцовой части, поливают нижний ярус кинжальным огнем. В сгущающихся сумерках отчетливо видно, как между колоннами проскакивает огненный пунктир трассирующих пуль.

Саперного лейтенанта — на КП батальона! Саперного лейтенанта — на КП!

Команда по цепочке передается из ячейки в ячейку. Я оставляю за себя Коляду и, пригибаясь, бегу по траншее. Миную бойцов, которые при моем приближении вжимаются в стенки окопов, перепрыгиваю через девушку-санинструктора, склонившуюся над раненым, и взлетаю на насыпь...

Неподалеку от моста, там, где автомобильная дорога делает изгиб и вплотную приближается к железнодорожной насыпи, стоят шесть или семь командиров. Они полукольцом окружили уже знакомого мне капитана в плащ-палатке. Он, видимо, еще не закончил важный разговор и рукой и глазами показывает мне, чтобы я не рапортовал о своем прибытии и не мешал ему.

Я молча присоединяюсь к группе командиров, а капитан протягивает одному из них трофейную ракетницу:

Как только закрепитесь на правом берегу, дадите зеленую ракету. И ждите красной ракеты с нашего берега. Это будет сигнал вашего отхода. Вопросы есть?

Нет!

Хорошо! — говорит капитан и обращается ко мне: — С наступлением темноты 4-я рота 963-го полка штурмует мост, переходит через него, закрепляется на правом берегу и дает сигнал зеленой ракетой. К этому времени вы должны быть готовы к работе. После того как вы установите заряды, 4-я рота по сигналу красной ракетой отойдет на наш берег. Тогда вы получите приказ на взрыв моста. Вам ясно?

Ясно, товарищ капитан!

Мне-то ясно, а пехотные командиры угрюмо молчат. Это легко сказать: штурмовать мост, закрепиться на правом берегу. А как это сделать? Ведь весь мост продувается свинцовым сквозняком...

Все свободны! — говорит капитан.

Командный состав батальона расходится по ротам, а я бегу к своим. Затем отсылаю одного из связных к Бурденко с приказом перенести взрывчатку поближе к мосту, в лощину, что в двухстах метрах южнее насыпи...

Зеленой ракеты я так и не дождался.

Атака 4-й роты захлебнулась. Встреченная огнем 1Вух или трех пулеметов, которые почти в упор расстреливали пехотинцев, перебегавших по узкой полосе нижнего яруса, рота дошла только до середины моста...

Было уже темно, но из-за облаков временами выглядывала луна, и я из своей траншеи мог различить группки из трех-четырех бойцов, жавшихся друг к другу в тени колонн. Никто не решался шагнуть на проезжую часть и попасть под губительный огонь пулеметов. А потом пехотинцы, по одному перебегая от колонны к колонне, стали отходить. Мимо нашей траншеи понесли в тыл раненых. Их было не менее тридцати.

И я снова побежал к изгибу насыпи, где размещался КП стрелкового батальона. Здесь по-прежнему командовал капитан в плащ-палатке. Он говорил что-то резкое старшему лейтенанту с разгоряченным и потным лицом. Видимо, высказывал свое недовольство по поводу неудавшейся атаки. А старший лейтенант стоял не по- уставному, широко расставив ноги, и пытался унять мелкую дрожь в правом колене.

Завидев меня, капитан оставил ротного в покое и обратился ко мне:

Как видите, создать предмостное укрепление нам не удалось. Но это дело поправимое. Сейчас подойдет рота 340-го разведбатальона. Та самая, что первой высадилась на остров. Эти смельчаки не в пример другим (тут капитан метнул уничтожающий взгляд в сторону провинившегося ротного) сумеют выполнить приказ комдива. Они закрепятся на правом берегу и продержатся там столько, сколько надо...

Но замысел командования и на этот раз не удался. Разведчики с грозным «ура!» устремились на мост и, беспрерывно паля из автоматов, дружно дошли до середины. А затем наступательный порыв иссяк. Правда, нескольким смельчакам удалось приблизиться к немецким пулеметам на расстояние броска гранаты. На том берегу ухнули два разрыва, один из пулеметов захлебнулся, но уже через минуту снова захаркал свинцом...

Как раз в это время на КГ появилось еще одно действующее лицо. Высокий черноволосый лейтенант в коверкотовой гимнастерке с орденом Красной Звезды доложил:

Командир роты саперного батальона 12-й армии Прибыл для оказания помощи. Со мной группа специалистов-подрывников, взрывная машинка ПМ-2 и необходимое количество электрошнура...

У меня отлегло от сердца. Перед этим я ломал голову, как произвести одновременный взрыв зарядов на верхнем и нижнем ярусе моста? Бикфордов шнур мог подвести: даже два одинаковых по длине отрезка шнура не гарантировали синхронности взрыва зарядов.  А взрывная машинка снимала эту проблему. Обрадовало меня и другое. За спиной лейтенанта на почтительном отдалении стояла группа из шести или семи старшин и сержантов. Судя по возрасту, выправке и ловко пригнанному обмундированию, это были кадровики.

Закончив разговор с капитаном, который коротко рассказал про обстановку, лейтенант громко спросил:

А кто тут из саперного батальона дивизии?

Я шагнул вперед. Лейтенант протянул мне длинную, костлявую и горячую ладонь и отрекомендовался. Но разрыв упавшей где-то рядом мины заглушил его слова, и я разобрал только два последних слога его фамилии:

Лейтенант ...ренко!

Он был старше меня всего на два-три года, но уже успел повоевать, и воевал неплохо, о чем свидетельствовала высокая награда. Но держался он просто, вел себя со мной как однокашник. По-приятельски хлопнув меня по плечу, он одобряюще улыбнулся и сказал:

Не горюй, малыш! Приказ мы выполним, мост взорвем! И обойдемся без пехоты... Будем работать без прикрытия!

После войны я много лет подряд посылал письма по разным адресам. Однако в списках лиц, награжденных за взрыв моста через Старый Днепр, фамилии, кот рая оканчивалась бы на «...ренко», я так и не наше. А жаль!

И еще одно. Слесаренко. Так я буду в дальнейшем называть лейтенанта, фамилию которого не расслышал. Мне до сих пор кажется, что звали его именно так!

7

Вроде все обмозговано и обговорено. Командование операцией берет на себя лейтенант Слесаренко. Он будет находиться в окопчике, который уже роют на железнодорожной насыпи. Отсюда хорошо просматривается весь мост. Мне же предстоит проследить за укладкой взрывчатки на нижнем ярусе, а затем подсоединить заряд к взрывной электросети.

Сигнал отхода — пламя бутылки с горючей смесью, которую Слесаренко выбросит на откос насыпи. Через три минуты после этого на мосту не должно оставаться ни одной живой души...

Капитан из штаба, убедившись, что Слесаренко овладел ситуацией, спешит удалиться. Оказывается, это начхим дивизии, которому поручили временно заменить майора Лобанова. Теперь он, как говорят, может умыть руки. Теперь его задача: доложить, что выполнение приказа взял на себя представитель армейского саперного батальона...

Обстрел нашего берега не прекращается ни на минуту. Противник лупит из всех стволов, оказавшихся поблизости. Гулко ухают снаряды полковой артиллерии, по-лягушачьи квакают мины, пунктир трассирующих пуль несется над самым настилом моста.

Слесаренко действует спокойно и неторопливо. Сразу видно, что в таком переплете он не первый раз. Впрочем, так оно и есть: два с половиной месяца отступает 12-я армия, и все это время лейтенант только и^ занимается тем, что рвет мосты, заводы и железнодорожные узлы. Объяснив мне задачу, Слесаренко обращается к Бурдаченко и подробно втолковывает ему, что делать. Говорит он медленно, тщательно подбирает слова, а некоторые фразы повторяет. И это понятно: позднее, когда начнется свистопляска на мосту, трудно будет что-либо поправить или изменить. А каждое промедление, каждая задержка для выяснений и уточнений — это десятки убитых и раненых.

Все! — заканчивает инструктаж Слесаренко. — Теперь — по местам! Через десять минут начинаем!

Несмотря на свой высокий рост, он ловко, по-кошачьи карабкается по откосу. Бурдаченко, втянув голову в плечи, ныряет за изгиб насыпи. А я бегу к своим минерам.

Все! По моим подсчетам, десять минут истекло. За это время я успел разбить своих минеров на две группы, в общих чертах обрисовать боевую задачу, объяснить сигнал и пути отхода. Теперь вперед!

За мной!

Выскакиваю на бруствер и по еле приметной тропке бегу к насыпи. Здесь еще раз пересчитываю бойцов, убеждаюсь, что все налицо, и, стараясь перекричать грохот разрывов, снова командую:

За мной!

Бегу согнувшись в три погибели, так что почти касаюсь подбородком собственных колен. Без единой передышки влетаю на пешеходную дорожку моста и теперь уже с остановками на двадцать — тридцать секунд перебегаю от колонны к колонне. У меня есть время оглянуться, и я вижу, что бойцы, точно копируя мои движения, цепочкой продвигаются вперед.

А по другой стороне проезжей части — также перебежками от колонны к колонне — ведет свою цепочку сержант Коляда. Правда, он немного поотстал. Его группе пришлось ползком перебираться на правую обочину под кинжальным огнем пулеметов. Однако потерь у него, насколько я могу разглядеть в темноте, нет

Добегаю до пятой колонны, останавливаюсь и прижимаюсь к ней спиной. Дальше продвигаться нет смысла. Ведь нет большой разницы в том, где будет взорван мост — посредине или ближе к нашему берегу. Главное — изуродовать его так, чтобы по нему не могли пройти танки. Да и людей поберечь надо: чем дальше расстояние от нашего берега до места расположения заряда, тем больше времени будут находиться подносчики взрывчатки под огнем, тем выше будут потери.

Попутно я сразу же отбрасываю мысль о каком-либо геометрическом расположении заряда. Еще сидя в трап шее, я намеревался уложить заряд таким образом, чтобы ящики с толом образовали на настиле букву «Ш» Но теперь не до этих тонкостей, разработанных в тиши кабинетов. И вопреки всем наставлениям по подрывному делу я решаю: пусть подносчики бросают ящики со взрывчаткой куда попало, внаброс, навалом. Основное — сосредоточить как можно больше взрывчатки в одном месте на оси проезжей части. И не беда, если после взрыва уцелеют две или три боковые балки, поддерживающие настил. По ним — узким стальным лентам — смогут пройти над водой только акробаты. Танкам тут нечего делать!

Кроме того, нагромождение ящиков посреди моста образует своеобразную баррикаду, которая будет хоть в какой-то степени прикрывать подносчиков и моих саперов. А это опять-таки уменьшит потери.

Я стою, прислонившись спиной к влажному и холодному железу. Стою между двумя ребрами мощной двухтавровой балки как в гробу. Однако здесь я в относительной безопасности: меня может поразить лишь случайный осколок. Как известно, при взрыве снаряда осколки летят во все стороны. И все же большая часть их устремляется вперед, в ту сторону, куда был нацелен снаряд. А пули заднего хода не имеют. Значит, со спины и боков я надежно защищен прочной, в полтора пальца толщиной сталью.

Напротив меня, на другой стороне проезжей части, прячется за такой же колонной сержант Коляда. Он машет мне рукой — мол, все в порядке!

Да, вроде все в порядке, все идет, как было задумано. За каждой колонной, боком втиснувшись в узкое пространство между ее ребрами, стоят по два наших минера. Теперь дело за подносчиками взрывчатки.

А грохот, то и дело рвущий барабанные перепонки, нарастает. Противник, видимо, почуял неладное и прибавил огня. Я вслушиваюсь, пытаясь определить калибр вражеских пушек и минометов, и улавливаю какой-то новый, доселе неизвестный звук. Потом до меня доходит: это гудит металл, это стонет мост. Ливень пуль и град осколков обрушивается на его конструкции, и кажется, что тысячи молоточков, молотков и тяжелых кувалд беспрерывно бьют по листовой стали.

Когда-то в детстве отец водил меня в корпусной Цех Дальзавода, где стоял на ремонте его ледокол «Добрыня Никитич». В те времена стальные листы обшивки судов крепились к шпангоуту при помощи заклепок. И главным впечатлением, которое я вынес из этой экскурсии, был оглушительный и жалобный стон металла. Именно так стонал в ту сентябрьскую ночь мост через Старый Днепр.

Наконец-то!

Нет, не зря говорят, что время — вещь относительна. Когда впереди и позади, справа и слева падают мины, когда воздух то и дело вздрагивает от ближних ц дальних разрывов, а в интервалах между ними по- змеиному свистят пули и солидно, как майские жуки, жужжат на излете крупные осколки, — время неимоверно растягивается. Каждая минута кажется часом.

Ну наконец-то! Пошли! На мосту, на въезжей его части, показываются три человеческие фигуры. Это подносчики взрывчатки. Они приближаются, и я вижу, что один тащит взрывчатку на спине, другой прикрыв ящиком грудь и живот, а третий бежит пригнувшись и волочит ящик с толом за веревочный поручень по земле, как станковый пулемет...

Молодец, Бурдаченко! Решил на ходу испытать, какой способ транспортировки взрывчатки быстрее и безопаснее! Ну что ж! В смекалке ему не откажешь'

Первым добегает тот, который волочит ящик с толом по настилу моста.

Оставь ящик на середине и дуй назад! — кричу ему я.

Он выполняет приказ. И почти тут же на осевую линию моста падают еще два ящика. Это освободились от смертоносного груза и что есть сил помчались к берегу еще двое...

На смену первой, так сказать, экспериментально)! троице приходит шестерка подносчиков. Все они тянут ящики с толом волоком. Но не все добегают до места укладки заряда. Бегущий впереди вдруг спотыкается и медленно ложится боком на настил... Другой — не добегает до цели буквально пяти метров. Он падает лицом вниз, переворачивается на спину, садится, хватается за пятно на кармане гимнастерки и начинает жадно глотать воздух...

К брошенной подносчиками ноше по команде Коляды устремляются двое минеров. Они выскакивают из-за колонны, падают позади ящиков с толом и начинаю: медленно подталкивать их вперед. Это уже придумка сержанта Коляды: пусть медленнее, но зато безопаснее. Тело бойца надежно прикрыто ящиком, а выступающие над ним затылок и часть спины — защищены каской.

Тем временем к раненым подбегают две девушки- санинструкторы. Обеих я вижу в первый раз: надо полагать, что к операции подключили санроту какого-то стрелкового полка.

Того, что первым повалился на бок, санитарке удается уговорить. Он медленно встает, опирается на худенькое девичье плечо и ковыляет в тень ближайшей колонны.

А вот с тем, что глотал воздух, дела похуже. Он уже лежит на спине без всяких видимых признаков жизни. Маленькая, узкобедрая девушка ловкими, заученными движениями расстилает плащ-палатку и перекатывает на нее тело, а затем пятится и шаг за шагом, рывками тянет непосильный груз к берегу.

Стой! — кричу я рослому широкоплечему бойцу, который только что небрежно швырнул ящик в общую кучу. Он нехотя останавливается.

 — Поможешь вынести раненого! — кричу я и тычу пальцем в сторону выбившейся из сил санитарки. — А не поможешь, я тебя из-под земли достану! Выполняй!

Но все это между делом. Я ни на минутку не выпускаю из поля зрения заряд, который должен решить судьбу моста. Пока все вроде идет нормально. Беспрерывно — один за другим — подбегают подносчики, и кучка ящиков на моих глазах превращается в бесформенную, не имеющую четких очертаний груду. В эту груду впиваются сотни пуль, и в воздух время от времени летят щепки. Но для тола это не страшно: пули ему нипочем! Другое дело — прямое попадание мины или снаряда. Но от этой случайности я застрахован на девяносто процентов — заряд прикрыт сверху железнодорожным ярусом моста. Однако надо спешить!

Бросай повыше! Швыряй на самый верх! — советую я подносчикам. Теперь уже груда ящиков превратилась в прикрытие, в своеобразную баррикаду. За ней образовалась «мертвая зона» — пространство, куда не достигают пули, выпущенные с того берега. И все же есть раненые: пули и осколки рикошетируют от стальных конструкций и находят человеческие тела...

Четверо девушек-санитарок уже не справляются со своей нелегкой и опасной работой. Вот и сейчас на настиле моста лежат пять или шесть бойцов, не добежавших до места укладки заряда. Взрывчатку у них перехватили мои минеры, а они так и остались лежать на том самом месте, где их настиг крошечный кусочек металла.

В каких-нибудь трех метрах от меня в нелепой позе с вывернутой за спину рукой лежит старый небритый солдат из резервной роты. Из-под него расплывается по настилу большая черная лужа. Он уже мертв.

Я уже научился различать мертвых и живых. Не естественность положения тела, его тяжелая каменная неподвижность подсказывают мне, что старик свое от воевал...

А остальные живы. И ведут себя по-разному. Одни истошно вопят: «Санитара! Санитара ко мне!»; другие тихо стонут, третьи молча орудуют индивидуальными пакетами, прилаживая их к ранам. Какой-то отчаянный смельчак упорно пытается, встать и укрыться за ближайшей колонной. Но каждый раз у него подламывается правая нога и он, как куль, валится на настил.

Лесовик! — кричу я.

Из-за соседней колонны с необычной для него резвостью выскакивает мой ординарец:

Вы ранены?

Нет, — говорю я.— Проследи за тем, чтобы бойцы резервной роты на обратном пути подбирали раненых. Нечего им драпать налегке! А если кто-то будет противиться и отлынивать — применяй оружие! Отвечать буду я!

Есть! — выпаливает Лесовик и тут же хватает за полу плащ-палатки усатого дядьку, только что освободившегося от своей ноши...

Груда ящиков на осевой линии моста постепенно растет. Поток подносчиков слабеет и иссякает. Уносят последних раненых, а мертвые лежат. И вряд ли их успеют вынести до взрыва.

Ко мне подбегает старшина, из тех, что прибыли вместе со Слесаренко. В руке у него два капсюля- запала, за которыми тянутся тонкие проводки.

Простите за задержку! — кричит мне на ухо старшина. — Бегу и вдруг чувствую, что провод полегчал. Оглянулся и вижу — обрыв! Пришлось сращивать... Правда, на живую, без изоляции...

Не беда! — говорю я.— Возвращайтесь на берег!

А вы сами справитесь? Успеете? Может быть, вам помочь? — спрашивает старшина. Его сухое, аскетическое лицо выражает крайнюю озабоченность. Ах вот как! И этот считает меня молокососом! И этот боится, что я напортачу!

__ Отставить разговоры! Выполняйте приказание! — командую я. Старшина сгибается, становится двое ниже ростом и бежит к берегу.

А я, выждав короткое затишье в пальбе (немцы, видимо, перезаряжают пулеметы!), выскакиваю из-за колонны, хватаю ближайший ящик и волоку его в укрытие. Здесь при помощи трофейного венгерского штыка вытаскиваю пробку из ящика.

В каждом ящике с толом, независимо от его размера и веса, проделывается отверстие диаметром с трехкопеечную монету, которое затыкается деревянной пробкой. В случае необходимости пробку вытаскивают, в отверстие вставляют капсюль-детонатор — и заряд готов к взрыву.

С первой пробкой я справляюсь играючи. Цепляю ее острием штыка, вытаскиваю наружу, нащупываю отверстие и вставляю запал. Затем волоку ящик на прежнее место и, зажав в руке капсюль дублирующей сети, под прикрытием «баррикады» пулей перелетаю к противоположной колонне. Несколько секунд я трачу на то, чтобы отдышаться, а затем подтаскиваю еще один ящик и начинаю извлекать пробку.

Но не тут-то было! Пробка упорно не поддается. Жало штыка не лезет в зазор между пробкой и ящиком... Я бью ладонью по рукоятке штыка, но безрезультатно. Хоть плачь!

А тут еще на железнодорожной насыпи вспыхнуло неровным желтым светом и зачадило пламя. Бутылка с горючей смесью. Это — сигнал. Ровно через три минуты лейтенант Слесаренко или кто-то другой там, на берегу, повернет рукоятку подрывной машинки и ахнет взрыв!

Ахнет — и от меня, молодого, полного жизненных сил парня, ничего не останется. Даже пуговицы не найдут! На какое-то мгновение мне становится до слез жалко себя. Ведь я не прожил и трети срока, отпущенного человеку на жизнь, не сделал и десятой доли того, о чем мечтал. Но я овладеваю собой и гоню дурацкие мысли прочь!

Я ставлю ящик на попа, дрожащими руками достаю из кобуры наган и стволом револьвера со всей силы бью по пробке. От первого удара она лопается пополам, после второго начинает крошиться. Непослушными, потными пальцами я выбираю из отверстия обломки пробки и вставляю запал, который до этого держал и зубах...

Теперь дай бог ноги! Теперь моя жизнь и смерть отделены друг от друга секундами, а может быть, и долями секунды! Никогда — ни до этого, ни позже — я не пере двигался по нашей грешной земле с такой скоростью.

8

Я успеваю только-только сбежать с моста, когда впереди меня на землю ложится длинная тень, отброшенная вспышкой за моей спиной. И тут же мои уши раскалывает обвальный грохот, а мягкая горячая ладонь взрывной волны подбрасывает меня вверх и швыряет под откос. Беспорядочно кувыркаясь, я лечу с насыпи. Сначала ударяюсь о какой-то выступ плечом, потом — коленями и приземляюсь на голову. Спасает меня каска. Однако сила удара такова, что не выдерживает пряжка подбородочного ремня, и каска соскальзываем с головы. Жалобно позвякивая о гальку, она катится и темноту...

Это — последнее, что я успеваю различить. Мои глаза застилает розовый туман, который густеет, густеет и превращается в непроницаемую мглу.

Сколько лежу без сознания, я не знаю. Из этого состояния меня выводит голос, доносящийся будто из- под подушки. Кто-то кричит:

Где маленький лейтенант? Поищите маленького лейтенанта!

«Это обо мне», — догадываюсь я.

А кричит лейтенант Слесаренко. Он, видимо, тоже не разобрал или не запомнил мою фамилию.

Я сажусь и хочу откликнуться. Но изо рта вырывается хриплый, неясный и нечленораздельный звук. Губы не слушаются меня. Саднит ушибленное плечо, до мяса содрана коленка.

Потихоньку ощупываю голову. Вроде ничего страшного, только из правого уха сочится кровь, да щека оцарапана пряжкой каски.

А вокруг — тишина, нарушаемая лишь приглушенными человеческими голосами. Позднее я узнаю, что сразу после взрыва противник прекратил огонь. Но сейчас мне кажется, что я частично оглох.

Однако мои сомнения быстро рассеиваются. Я отчетливо слышу хруст гальки под сапогами и ясно вижу гибкий силуэт девушки-санитарки, бегущей ко мне. По стройной фигуре и белокурому локону, выбившемуся из-под пилотки, я узнаю Клаву.

«Ага! — не без злорадства думаю я, — И штабных девочек приспособили к делу! Нужда заставит!»

Клава становится на одно колено и наклоняется надо мной:

Ранены?

Вреде нет...

А встать сами можете?

Попробую!

И я встаю. Не могу же я выглядеть слабаком в глазах этой девушки. Этой голубой мечты всех молодых лейтенантов 274-й дивизии!

Нет, что ни говори, а молодость — прекрасная пора! И не только потому, что у человека все впереди. Но еще и потому, что в эту пору очень быстро залечиваются и телесные, и душевные раны, моментально восстанавливаются силы.

Только что — буквально несколько минут назад — меня мутило и перед глазами вспыхивали и гасли какие- то зеркальные зигзаги, а теперь я бодро спрыгиваю в траншею, где уже собрались, как и было предусмотрено, мои минеры.

Лейтенант! Живый! — с радостным воплем вскакивает с корточек старый и морщинистый Непейвода — А мы туточки гадаемо...— И затем упавшим голосом спрашивает: — А дэ моя каска?

Не знаю... Потерял где-то... Не до нее мне было...

Скуповатый Непейвода сокрушенно вздыхает. На мост я его не взял: оставил охранять мой автомат, запасные диски, ручные гранаты и коробку с капсюлями. А заодно позычил у него каску, которая подошла мне по размеру. И вот теперь старик явно огорчен недостачей в своем нехитром солдатском хозяйстве.

Я быстро пересчитываю бойцов. В это трудно поверить, но все мои минеры налицо. Правда, есть один раненый. Это — Гургенидзе, у которого пулей или осколком начисто срезало мочку уха. И крови, видно, было немало: вся гимнастерка у Гургенидзе густо залита багровыми, начинающими уже темнеть подтеками. Но Держится бывший конный сапер молодцом.

Теперь у нас два героя, — басит кто-то из даль него конца траншеи. — Лейтенант и рядовой Гургенилзе. Оба забинтованные, как в кино...

В разговор включается Лесовик:

Нашли время шутковать! А мне не до жарту я жрать хочу! У меня от голода слюна бежит, як у бешеной собаки!

И я сразу вспоминаю, что скоро сутки, как мы не ели Арбузы, конечно, не в счет — они, как известно, на девяносто пять процентов состоят из воды. Что, если от вести команду в тыл, на левый берег? Ведь мы свою за дачу выполнили.

Но мой замысел погибает на корню. В траншее появляется сухопарый старшина. Тот самый, что доставил мне взрыватели.

Прибыл начальник инженерной службы 12-й армии подполковник Жиров, — говорит старшина. - А теперь приглашает командиров пройти на мост и оценить результаты взрыва...

Ого! Оказывается, этот старшина с изможденным лицом Иисуса Христа не лишен чувства юмора! Вместо «приказывает» он говорит «приглашает». Тут явный намек на то, что не все приглашенные вернутся назад после прогулки на мост. Надо полагать, немцы еще не сняли пулеметов, установленных в створе проезжей часть моста.

Но делать нечего! Командую: «Коляда! Остаетесь за меня! Лесовик — за мной!» — и бегу на КП стрелкового батальона. Еще издалека слышу сдержанный ропот. Группа командиров плотным кольцом окружила невысокого толстяка с тремя шпалами на петлицах и пытается в чем-то убедить его. Толстяк нетерпеливо покусывает пухлые губы.

По-моему, — не скрывая раздражения говорит командир разведбата капитан Чистов, — лучше всего дождаться рассвета. А тогда можно будет осмотреть мост со всех сторон. При помощи бинокля...

Вот именно! С помощью бинокля! — подхватывает Слесаренко.

— Помолчите, лейтенант! — обрывает его подполковник. — Я должен, я обязан осмотреть мост и немедленно доложить о результатах взрыва. Понимаете: немедленно?

«Ну и шел бы сам, — думаю я.— А зачем тащить с собой толпу? Зачем рисковать командным составом, косого и так не хватает? Впрочем, командиру стрелового батальона придется отвечать в любом случае. Если он не поведет своих ротных на мост, его накажут за выполнение приказа. А если подполковника — не дай бог подстрелят, то спросят: зачем отпускал? почему не удержал?»

И мы гурьбой — Жиров, Чистов, Воронюк, Слесаренко, я и еще несколько неизвестных мне командиров из стрелковых рот — идем на мост, ярко освещенный выглянувшей из-за облаков луной. Вокруг — грозная, напряженная тишина. Цепочкой, переходя от колонны к колонне, мы приближаемся к месту взрыва. Немцы подозрительно молчат, почему-то не стреляют, хотя наверняка видят тени, скользящие по настилу.

Потом на той стороне урчит мотор, хлопает дверца автомобиля, и на мосту появляется высокая поджарая фигура. Видимо, офицер. Этому тоже не терпится доложить начальству. Но он не рискует заходить далеко. Останавливается в тени колонны, подзывает идущего следом адъютанта, и они о чем-то тихо переговариваются.

Мы уже смелее подходим к месту взрыва. Сейчас, пока офицер на мосту, немецкие пулеметчики стрелять не будут...

Славно рванули! — запихивая под ремень гимнастерки упрямо выползающее брюшко, удовлетворенно говорит подполковник Жиров.

Да, начальнику инженерной службы армии будет о чем доложить! Там, где еще час назад блестел накатанный настил, образовался темный провал шириной двенадцать-тринадцать метров. Страшная сила взрыва раскрошила, смяла и бросила вниз, в реку огромные стальные балки. Уцелели только две крайние, да и они изогнулись и провисли почти до самой воды. В гулкой тишине сквозь провал доносится сердитое урчание Днепра.

Мы молча идем назад. На КП подполковник подносит руку к козырьку фуражки, говорит «Будьте здоровы!» и в сопровождении капитана в плащ-палатке удаляется в сторону переправы.

— Пошел рапортовать! — криво усмехается Слесаренко. — У нас ведь разделение труда: одни взрывают, другие — рапортуют...

9

Раннее утро. Над Днепром клубится туман. Мы переправляемся на левый берег. На этот раз — на новом, месте, в районе водокачки. Днепр спокойно и величаво несет свои воды, на его отливающую сталью гладь не падают ни снаряды, ни бомбы. Убедившись, что Хортица потеряна, противник прекратил артобстрел и авиационные налеты на переправы.

На берегу я выстраиваю свою команду, приказываю рассчитаться по порядку номеров и говорю сержанту;

Коляда! Ведите людей в расположение батальона! После завтрака почистите оружие — и спать! А я пошел на КП дивизии...

Мне тоже зверски хочется спать, но я должен, обязательно должен доложить, что мост взорван. Хорошо бы на КП застать комдива! Пусть убедится, что я его не подвел!

Увязая по щиколотку в песке, я долго иду вдоль берега в Больничный городок. Потом спускаюсь в уже знакомый подвал и открываю дверь, за которой должен находиться начальник штаба дивизии. Но подполковника Мозолина нет.

Уехал на остров по вызову комдива, — объясняет штабной лейтенант Верезубчак, с которым у меня шапочное знакомство. Он говорит не отрываясь от блоки - та, потом бросает взгляд на меня, и его черные брони удивленно лезут вверх. Надо полагать, что рядом с отутюженными и чисто выбритыми штабниками я выгляжу весьма контрастно.

Каску и пилотку я потерял, и голова прикрыта почерневшим бинтом, сквозь который проступают пятна крови. Корка грязи и копоти покрывает лицо и руки. Гимнастерка на мне выглядит так, как будто ее несколько часов подряд втаптывали в проселочную дорогу. А из рваной штанины нагло выглядывает стесанная чуть и не до кости коленка.

А комиссар дивизии? Здесь? — хриплым, не своим голосом спрашиваю я.

Здесь! Через дверь направо...

Полковой комиссар Расников — черноволосый, смуглый и крупноносый мужчина лет сорока, — несмотря на ранний час, сидит за столом. Перед ним — свежий номер нашей армейской газеты «Во славу Родины» в котором он что-то подчеркивает красным карандашом. А в углу на раскладушке дремлет его адъютант-кавказец…

Я вытягиваюсь по стоике «смирно» и докладываю, что мост взорван и танки не пройдут. Расников встает из-за стола, подходит ко мне и протягивает руку:

                Молодец! Значит, тебя можно поздравить! — Он крепко стискивает мою ладонь и добавляет: — Георгий! Налей ему!

Адъютант идет в угол и приносит большую двадцатилитровую бутыль из-под кислоты, наполненную молодым вином с местных виноградников. Потом не спеша наполняет семьсотпятидесятиграммовую алюминиевую кружку.

«Эх! — думаю я.— Мне бы сейчас миску борща и полбуханки хлеба! Может быть, попросить? Но вроде неудобно... За удачу полагается пить вино...»

Пей! Чего застеснялся, как красная девица? — говорит комиссар. И я опрокидываю кружку. Оказывается, это даже приятно! Еще не перебродивший до конца виноградный сок освежает пересохшую глотку, становится легче дышать.

Разрешите идти? — уже другим, ясным и бодрым голосом спрашиваю я.

Иди! — улыбается комиссар. — И передай комбату, что я дал тебе сутки на то, чтобы отоспаться и привести себя в порядок.

Вот это подарок! Получше всякой награды...

Я выхожу на пляж, уже залитый солнцем. В прибрежных кустах на разные лады щебечут, чирикают и свистят птицы. И тут вино, выпитое на голодный желудок, неожиданно и коварно бьет мне в голову. Покачиваясь, сажусь на ступеньки крыльца. Меня неудержимо клонит ко сну...

Ну как дела? Как мост? — чей-то знакомый голос выводит меня из полудремы. Я с трудом открываю глаза. Передо мной — наш оперуполномоченный контрразведки Сейфулин. Мне очень не хочется вставать, но я поднимаюсь и отвечаю:

Мост взорван... Метров двенадцать вырвали... Танки не перескочат...

Это хорошо! — многозначительно растягивая слова, произносит Сейфулин. — Значит, дело мы закроем…

Какое еще дело?

А на тебе один грешок висел. Помнишь, как ты бросил мины в Кичкасе? Так вот: теперь мы это дело спишем...

Обрадовав меня таким образом, контрразведчик круто разворачивается и ныряет в подвал.

Его слова мигом вышибают из меня сонную, хмельную одурь.

Надо же...

ПЛАВНИ

1

Вот уже две недели мы стоим в селе Царицын Кут Впрочем, слово «стоим» не отражает действительного положения дел. Большую часть времени мы проводим в плавнях, в десяти — пятнадцати километрах от села А Царицын Кут — чаша база. Здесь складирован запас мин, сюда мы возвращаемся для того, чтобы отдохнуть обсушить отсыревшее в плавнях обмундирование, по чистить оружие и поесть горяченького.

А через сутки, погрузив на пять пароконных повозок тысячу-две противопехотных мин, шанцевый инструмент и наши солдатские пожитки, мы снова на два-три дня уходим в плавни.

Левый фланг нашей дивизии оголен, связи с левым соседом давно нет. И вот мы — восемнадцать саперов и: подрывной команды — ставим минный заслон, прикрываем дивизию от удара с юга по левому берегу Днепра а иными словами, ставим мины везде, где только можно: на перешейках между заросшими камышом озерками, на полянках между зарослями ольхи, ивы и осины.

Впереди — в южном направлении — нет нашей пехоты, и мы работаем без прикрытия. Я высылаю вперед боевое охранение из трех бойцов и с тревогой жду, что с минуты на минуту загремят выстрелы и в плавнях замелькают фигуры вражеских автоматчиков. Но пока все спокойно: противник не спешит соваться в плавни. Он предпочитает степь, где есть простор для маневра танками и мотопехотой...

Царицын Кут. Это название местные жители связывают с именем Екатерины Второй. Здесь, по преданиям, останавливалась на ночлег императрица во время своего путешествия в Крым. Здесь перед ней в экзотических костюмах, сшитых по приказу князя Потемкина- Таврического, пели и плясали малороссы, осчастливленные визитом «мамы».

Село довольно большое, свыше сотни дворов. А кирпичных зданий всего три: старинная церковь, правление колхоза и новая трехэтажная школа. В правлении, потеснив председателя и счетовода, поселились мы. А в школе живут около восьмисот молодых женщин — горожанок из Запорожья, мобилизованных на рытье оборонительных сооружений. Командует этими женщинами мой однокашник Коля Калашников. Мы оба — «мерзавчики», выпускники 6-й роты МВИУ.

В те вечера, когда я ночую в правлении колхоза, Коля заглядывает ко мне на огонек и жалуется:

Надоел мне этот бабий батальон! Капризничают, хнычут, то и дело отпрашиваются домой. А некоторые без всякого стыда делают разные намеки...

Даже при тусклом свете керосиновой лампы видно, как краснеет от смущения этот милый непорочный мальчик, которому только-только исполнилось девятнадцать. А местным чернобровым и чернооким девицам пальца в рот не клади! Они за словом в карман не полезут!

— Мне все кажется, — продолжает Коля — что я занимаюсь бесполезным делом. Все мои эскарпы, контрэскарпы и отсечные позиции никому не нужны. Ведь всю степь не перегородишь. Вон она какая огромная! Против танков нужны стволы — побольше пушек и снарядов. Пушки всегда можно перебросить на нужное направление, и их не обойдешь!..

— Ну а если нет пушек? — спрашиваю я.— Тогда не остается ничего другого, как использовать рвы и минные поля...

Уже поздно. Коля собирается уходить, но мнется у порога. Потом говорит:

— Разреши, я переночую у тебя. Все веселее...

Валяй! — отвечаю я, а сам думаю, что милый Коля всерьез побаивается чернобровых и чернооких. Не дай бог, уронишь свой командирский авторитет! А потом уже не добьешься ни порядка, ни дисциплины...

2

У меня — новые неприятности. А точнее, новые неприятные обязанности.

В команду минеров на должность моего заместителя прислали старшего лейтенанта Самохина. Этот лихой артиллерист во время боев в районе Кичкаса открыл огонь по своей пехоте. Его отстранили от командования батареей, однако вопрос о разжаловании Самохина в рядовые все еще решался где-то в верхах. Толи бумаги, направленные в штаб армии, затерялись, то ли у старшего лейтенанта есть влиятельные друзья. А может быть, он не так уж и виноват: я хорошо помню неразбериху, царившую на подступах к Днепрогэсу 18 августа. Может быть, Самохин выполнял чей-то непродуманный приказ, а спрос всегда со стрелочника.

Впрочем, я склонен думать, что Самохин имеет за собой грех и его сняли с батареи не случайно. Но на нем это не отразилось. Лихой артиллерист до сих пор щеголяет в диагоналевой гимнастерке с тремя кубика ми и пушками в петлицах. Одет он — по нашим фронтовым меркам — с иголочки! На нем темно-синие брюки с красным кантом и хромовые сапоги со шпорами. На правом боку — пистолет ТТ в довоенной блестящей ко буре, на левом — шашка.

Одним словом, франт!

И глядя на него, трудно поверить, что перед тобой беспробудный пьяница. Нет, совсем не зря засидело; Самохин в старших лейтенантах до тридцати четырех лет! Каждое утро он переживает жесточайшее похмелье: в это время у него тихий заискивающий голос, опухшее лицо и грустные, как у побитой собаки, глаза. Но уже к полудню его лицо багровеет, как помидор, а в голосе появляются хриплые, властные нотки.

Опять? — укоризненно говорю я.

Не волнуйтесь, дружок! — показывает все свои зубы Самохин. — Принял сто законных, сто фронтовых…

Да перестаньте вы называть меня собачьей кличкой, — злюсь я.— У меня есть звание, есть имя и отчество наконец!

Где Самохин добывает спиртное, ума не приложу. Впрочем, мне некогда интересоваться этим. У меня масса дел поважнее.

Не знаю, кто это додумался откомандировать старшего лейтенанта в мое распоряжение, но он мне не столько помогает, сколько мешает. То отменит мое распоряжение, то куда-то исчезнет, и приходится искать его или ждать...

Первая стычка с Самохиным у меня произошла из-за мерина. Я одолжил эту абсолютно белую от старости лошадь у председателя колхоза в селе Царицын Кут. Записал расписку, что обязуюсь вернуть коня по кличке Сивый сразу после того, как подразделение перебросят в другое место. А потом торжественно вручил лошадь Лесовику. Моему ординарцу приходилось слишком много бегать, и я решил облегчить его жизнь.

Однако не долго гарцевал Лесовик на мерине. Самохин ссадил его с коня сразу же, как появился у нас. А затем по пьяной лавочке попробовал испытать Сивого на разных аллюрах. И если дряхлый мерин кое-как трусил рысью, то на галоп его не хватало. Но Самохин с этим не считался. После первой поездки в плавни я осмотрел коня и обнаружил, что у него порваны мундштуком губы, а бока в кровь изрезаны шпорами. Тогда я приказал Лесовику сдать мерина на колхозную конюшню и забрать у председателя мою расписку.

Это было утром, после возвращения с задания.

А вечером, когда мы снова собирались в плавни, разразился скандал. Самохин, уже успевший подзарядиться, орал так, что было слышно на другом конце села.

Где мой конь? Куда ты его дел?

— Вернул в колхоз... Председатель затребовал. У него свои планы...

Начхал я на его планы! — не унимался Самохин. — Мне нужна лошадь. Я не могу без коня! Я привык...

Придется отвыкать, — как можно спокойнее ответил я.— Будете ходить пешком. А если отстанете от команды — отдам под суд!

— Ах так! — взбесился Самохин. — Кому ты угрожаешь, молокосос! Это ты будешь ходить пешком! А ну слазь!

Я уже сидел верхом на Бедуине, и Самохин ухватился за повод и потянул его на себя. Но тут же рядом с ним выросли Коляда и Лесовик. Сержант глухо сказал:

Кончай базарить, старшой!

А Лесовик, имевший изрядный зуб на Самохина, выразительно щелкнул предохранителем автомата. И Самохин вопреки моим ожиданиям скис. Он плюнул себе под ноги и пошел в хвост колонны, растянувшейся по сельской улице.

При выезде из Царицына Кута я оглянулся. Самохин сидел на передке последней повозки и, размахивая руками, рассказывал что-то ездовому.

Я еще раз оглядываю комнату. Вроде ничего не забыл. На лавке, у двери, лежат шинель и плащ-палатка, засунуты в чемодан мыло, полотенце и бритвенный прибор, которым я пользуюсь от силы раз в неделю. В полевую сумку уложены наставления по фортификации и подрывному делу, в планшетку — карта.

Нам предстоит поставить тысячу двести мин неподалеку от хутора Чагарничный. Мы уходим в плавни на трое суток, но все свое имущество приходится брать с собой. Мы можем не вернуться в Царицын Кут, нас в любой момент могут перебросить на другой участок.

Я уже наклоняюсь над чемоданом, чтобы взять его, когда в комнату влетает обычно медлительный Лесовик:

Вы только побачьте, товарищ лейтенант! Побачьте, что отмочил наш старший лейтенант!

Опять пьян, что ли?

Да нет! Сходите и посмотрите!

Я выхожу на крыльцо. Прямо против здания правления колхоза вдоль сельской улицы вытянулась колонна из пяти повозок, на которые под присмотром Коляды уже погружены мины, шанцевый инструмент, провиант и солдатские вещмешки. А на последней повозке восседают две размалеванные и расфуфыренные девицы. На фоне серовато-грязных вещмешков они выглядят как две бабочки, присевшие на пыльную дорогу. С девицами, картинно опираясь на шашку, мило беседует наш бравый артиллерист.

Я решительно направляюсь к нему:

Это еще что такое? Что за пассажиры?

Самохин галантно отводит руку в сторону девиц:

Разреши представить, дружок! Мои старые знакомые Тамара и Вера! Я решил показать им, как ставят мины...

А больше вы ничего не желаете показать? Может быть, устроим показательные учения?

Девицы отчаянно обстреливают меня глазками, но тут же съеживаются от моей команды:

__ Коляда! Лесовик! Ссадите посторонних с повозок!

Я уже упоминал о том, что в школе живут молодые женщины. Все они одеты скромно, для работы. И только Самара и Вера выделяются в массе «окопниц» яркими нарядами и раскрашенными лицами. Я уже видел их на улицах села, да и Самохин не раз заводил разговор о своих новых знакомых:

Это две юные учительницы. Отступают с нашими войсками из-под самого Львова. А в Запорожье их задержали и мобилизовали на рытье окопов. И никто не обратил внимания на то, что интеллигентные девушки абсолютно не приспособлены к физическому труду. Надо о                них позаботиться...

Вот он и позаботился! Взял под свое крылышко девиц, которых можно назвать педагогами только с пьяных глаз!

Звучит команда: «Марш!» — и колонна трогается в путь. А посреди сельской улицы стоят две девицы в цветастых платьях и модельных туфлях. Они не испытывают ни разочарования, ни смущения, ни стыда. Они громко хохочут нам вслед. Нет, о таких можно не заботиться. Такие не пропадут!

Утром я уединяюсь в шалаше и пишу подробный рапорт о поведении Самохина. Потом вызываю Гургенидзе и говорю:

 — Седлай Бедуина и скачи в штаб батальона. Вручишь этот пакет комбату или начштаба!

Когда мы возвращаемся в Царицын Кут, меня уже ждет приказ о том, что старший лейтенант Самохин срочно отзывается в распоряжение штаба дивизии.

А мне немножко неловко. И не потому, что я «накапал» на Самохина. А потому, что перевоспитывать кого- либо мне еще рано...

3

Наконец-то нас отозвали из Царицына Кута. Противник переправился через Днепр южнее, в районе Никополя, и теперь развивает наступление в направлении Мелитополь — Большой Токмак. Наступать по плавням, вдоль берега Днепра он не стал. А это значит, что все эти дни мои саперы работали впустую: ни один вражеский солдат не подорвется на минах, поставленных нами.

И я с горечью думаю о том, что такое на войне случается сплошь и рядом. Сколько раз мою команду бросали на тот или иной участок обороны, а потом с полпути или посреди работы возвращали назад! Бесполезная трата человеческих сил — одна из характерных особенностей войны...

Я получил новое задание: мои саперы минируют набережную и улицы в самом Запорожье, в районе Дубовой Рощи. Они не спеша выковыривают брусчатку и булыжник из мостовой, роют ямки и закладывают в них противотанковые мины. Видимо, предстоят уличные бои...

А в городе все еще продолжается эвакуация предприятий. Днем и ночью почти беспрерывной лентой тянутся на восток длиннющие составы с оборудованием «Запорожстали», завода «Коммунар», алюминиевого завода.

Я еще не знаю, что это последние составы, что остаются считанные часы до того момента, когда вокруг города сомкнется кольцо гитлеровских войск.

И лишь спустя тридцать лет я узнаю о том, что за сорок пять дней обороны Запорожья только с металлургического комбината было вывезено восемнадцать тысяч вагонов с оборудованием...

Участились случаи дезертирства. Сегодня на утреннем инструктаже комбат сообщил о том, что батальон покинули еще два человека. Он так и выразился — «покинули», этот рыхлый и мешковатый капитан Ситников. Никак не может привыкнуть к военному языку!

После гибели майора Лобанова начальником инженерной службы дивизии назначили нашего бывшего комбата Ворона. А на его должность передвинули капитана Ситникова. И чтобы там ни говорили о Вороне, а дисциплина в батальоне сразу упала. С обязанностями начштаба Ситников еще справлялся, а вот командир из него никакой! Но у командования дивизии нет другого выбора — кадров не хватает. В пехоте уже на ротах сидят сержанты, а взводами подчас командуют рядовые.

А случаи дезертирства, на мой взгляд, совсем не случайны...

Наша дивизия сформирована из местных жителей. В основном это колхозники Софиевского, Васильевского Гуляйпольского, Пологского и других сельских районов Запорожской области. Представители иных областей и республик составляют лишь незначительную прослойку. Это, как правило, выпускники военных училищ и командиры-кадровики. Но их становится все меньше и меньше.

Тот, кто сформировал дивизию по территориальному признаку, надо полагать, рассчитывал, что запорожцы будут насмерть стоять на пороге родного края. Большинство местных жителей именно так и поступило. Но — чего греха таить! — близость к родному дому расхолаживала многих. И роковую роль здесь сыграли женщины.

Из села в село, с хутора на хутор, от свата к свахе, от кума к куме передавался слух о том, что Иван Задорожный служит в 8-й роте. А стоит та рота на берегу Днепра, в плавнях, неподалеку от села Балабино. И вот уже жена Ивана бросает все дела, запихивает в мешок круглый каравай, шмат сала, десяток крутых яиц и четверть самогона и отправляется на поиски мужа. Таких баб я часто встречал в плавнях во время поездок на инженерную разведку. Заслышав топот моего коня, они стремительно бросались в сторону от дороги, в заросли.

Зато городские дамочки, которых, правда, было значительно меньше, действовали по-другому. Они вели поиск мужей группами в три-четыре человека и никого не боялись. Они смело останавливали меня и спрашивали:

 — Вы не знаете, где тут 8-я рота 963-го полка?

— Не знаю, — отвечал я.— А если бы и знал, все равно бы не сказал. Не имею права...

— Но ведь вы куда-то едете, — говорила, поигрывая глазками, в таких случаях самая молодая. — Мы пойдем вместе с вами и там наведем справки...

Я не отвечал. Я молча давал повод, и мой Бедуин переходил на рысь. А вслед мне неслось:

— Сопляк! Мальчишка!

 — Штабная крыса!

— Буквоед!

 — Без сопливых обойдемся!

Однажды за обедом в комсоставской столовой я рассказал об одной такой встрече нашему «оперу» Сейфулину. Тот сердито сверкнул глазами и нахмурился

Это не так уж смешно, лейтенант! Тебе надо было задержать этих баб и доставить их в штаб ближайшей полка!

Я только пожал плечами. Если бы я начал вылавливать и конвоировать в штабы всех баб, снующих m плавням, то не успел бы поставить ни одной мины

В остальном Сейфулин был прав. Бабы снабжали своих мужей не только салом и самогоном, но и самыми вздорными слухами. В окопах начинались разговоры о том, что вчера ночью через Камышеваху промчались, немецкие мотоциклисты, а на днях фашистские танки обстреляли Токмак...

Позднее, когда наша дивизия оказалась в полукольце вражеских войск и единственной ниточкой, связываю щей Запорожье с востоком страны, осталась железно дорожная ветка Камышеваха — Пологи, слухи об окружении приобрели угрожающие размеры. Вот тогда-то и были зарегистрированы первые случаи дезертирства Командование тут же приняло решительные меры. Из потрепанной после двух месяцев отступления и присоединившейся к дивизии пограничной заставы был создан заградотряд. Бойцы в зеленых фуражках установили шлагбаумы на перекрестках и развилках фронтовых дорог и начали вылавливать подозрительных. Однако улов был невелик: дезертиры из местных хорошо ориентировались и предпочитали двигаться не по дорогам, а обходя крупные села, где были военные коменданты и тыловые армейские учреждения. Шли они, как правило, по ночам, а днем отсиживались в густых посадках неубранной кукурузы и подсолнечника.

Да и достигнув своей цели, они прятались не дома, где их легко могла обнаружить милиция, получившая сигнал контрразведки. Они скрывались в глухих хуторах у бабок и дедов, у братьев и сестер, у сватьев и кумовьев. А в окопы с очередной бабой приходил слух о том, что Иван благополучно добрался до родных мест и «добре» сховался...

4

У меня в команде, слава богу, дезертиров нет! Наверное, потому что народ подобрался в какой-то степени образованный. Николай Коляда до мобилизации был сельским учителем, Николай Лесовик — младшим агрономом, Афанасий Непейвода — колхозным счетоводом, Шалва Гургенидзе — администратором кинотеатра. Есть в команде механик МТС, агент Госстраха, заведующий хлебопекарней и даже секретарь сельсовета.

Одним словом, сельская интеллигенция. А интеллигентный человек, как я уже успел убедиться, на худой конец может струсить в бою, но на дезертирство никогда не пойдет. Он не способен бросить коллектив, оставить товарищей ради спасения своей шкуры. Всем своим воспитанием, всей предыдущей жизнью он приучен к тому, что ставить личные выгоды выше интересов коллектива — некрасиво.

Не внушают опасений и остальные. Все они донецкие шахтеры из пополнения, народ общительный и компанейский. Работа в шахте приучила их к дисциплине и взаимовыручке. Такие не отлучатся без разрешения даже тогда, когда будут в двадцати шагах от родного дома.

Есть в моем подчинении и несколько колхозников. Но они растворились в общей массе. Ведь не зря говорят: «С кем поведешься, от того и наберешься».

Кроме того, за настроениями в команде зорко следит политбоец Александр Нитцер. Он шахтер из обрусевших немцев и единственный коммунист среди моих подчиненных.

В армии не хватает политруков и комиссаров и в связи с этим создан институт политбойцов. Их направляют во взводы, а иногда и в роты в качестве представителей партии.

Александр Нитцер — круглолиц, белобрыс, невысок ростом, но широк в плечах. У него в отличие от других горняков румяное и свежее, без единой морщинки лицо. Ему уже за тридцать пять, но на вид он лет на десять моложе. Он всегда в хорошем настроении, вечно улыбается и лихо поблескивает золотым зубом.

Если некоторые политбойцы причисляют себя к начальству и держатся соответственно, то мой Александр Карлович предельно скромен. Он первым становится в строй при построении, четко выполняет все команды и с подчеркнутым уважением относится ко мне. Короче говоря, бережет авторитет командира.

Но я-то знаю, что рука у него не дрогнет. Если я струшу в бою, если я начну паниковать, то милейший Александр Карлович не задумываясь пристрелит меня из древнего и тяжелого смит-вессона, висящего у него на боку. Но поскольку трусить и паниковать я не собираюсь, то отношения у нас отличные! Рядом с «комиссаром» мне как-то спокойнее. Я знаю, что есть на кого опереться в трудную минуту...

Вчера произошел забавный случай...

В восемь утра я отправил свою команду пешим по рядком в Дубовую Рощу, а сам задержался в штабе Надо было сделать заявку на мины.

А потом, когда я не спеша шел по улице Карла Либкнехта, меня неожиданно остановил милиционер — огромный усатый дядька в каске и с винтовкой за спиной.

Ваши документы?

А у меня до сих пор не было удостоверения личности. В штабе батальона почему-то забыли снабдить нас хоть какими-нибудь бумажками.

И я чистосердечно рассказал об этом бдительному милиционеру. Но тот не внял мне. Он передвинул винтовку на грудь и строго сказал:

Пройдемте в отделение!

А я предложил компромисс:

Может быть, лучше в военную комендатуру? Она тут рядом...

Пришли в военную комендатуру. Милиционер объяснил:

Бачу: идэ таке малэ... А уже в форме... Дэ воно добуло форму? Треба проверить...

Помощник военного коменданта — молодцеватый майор из кадровых — долго дозванивался по телефону до штаба нашего батальона. А затем так же долго повторял в трубку одно и то же:

Так! Так! Так!

А милиционер весь напрягся и строго следил за каждым моим движением.

Бросив трубку на рычаг аппарата, майор откинулся на спинку стула, засмеялся и развел руками:

Все сходится! И похож на пионера. И челочка, подстриженная наискосок. И воротник у гимнастерки на три размера больше, чем нужно. И трофейный штык на боку… Вы свободны, лейтенант!

А сегодня утром меня разыскал штабной писарь и вручил мне листок бумаги с машинописным текстом и печатью. Это временное удостоверение, в котором говорится, что я являюсь начальником минно-подрывной команды 545-го отдельного саперного батальона.

5

Сегодня — 30 сентября. Завтра начинается октябрь — месяц моего рождения. А через двадцать три дня мне исполнится двадцать лет. Что ни говори, а круглая дата, первый, так сказать, в моей жизни юбилей.

Где и как я его отмечу? Одному богу известно...

А мы опять готовимся ставить мины, от которых у меня уже рябит в глазах. Теперь — в степи. Передо мной, в том направлении, откуда должен появиться противник, раскинулась ровная, гладкая, как футбольное поле, стерня. Ее однообразие нарушает лишь змейка полевой дороги. Она, извиваясь, убегает к хутору Люцерна. Впрочем, самого хутора не видно: его местонахождение можно только угадать по верхушкам тополей, торчащим на горизонте.

Позади меня, в каком-нибудь километре, высятся громадные корпуса и трубы алюминиевого завода. И буквально рядом — в двухстах шагах — начинаются огороды колхозников сельхозартели «Сичь».

Сюда, на северную окраину Запорожья, меня и моих бойцов доставил лично сам комдив Немерцалов. Вчера утром команду минеров срочно вызвали в штаб дивизии, и Ворон, исполняющий обязанности начальника инженерной службы, приказал нам погрузиться в кузов старенькой полуторки.

Потом из штаба вышел полковник Немерцалов, сел в кабину автомашины, а Ворон по-кавалерийски, одним прыжком, взлетел в кузов.

Мы довольно долго петляли по городу, затем проехали по главной улице центральной усадьбы колхоза «Сичь», выкатились за село и остановились там, где кончались огороды. Полковник неторопливо вышел из кабины, следом соскочил на землю и присоединился к нему Ворон.

И вы, лейтенант! — недовольно дернув подбородком, сказал полковник.

Я одним прыжком перелетел через борт. А бойцы, оставшиеся в кузове, мигом затихли, вытянули шеи и навострили уши.

Полковник покосился на них и вполголоса сказал:

Пройдем вперед...

Мы отошли шагов на тридцать от полуторки и остановились на небольшом холмике, а точнее — на кочке, затерявшейся в стерне.

Объясните лейтенанту его задачу, — хмуро сказал полковник. И только тут я обратил внимание на то, что Немерцалов заметно сдал. На его загорелом лице четче обозначились морщины, под глазами залегли темные полукружья, посеребрились виски. И у меня больно сжалось сердце: полковник напомнил мне отца. Точно так выглядел мой отец, когда у него что-нибудь не ладилось на работе...

Ваша задача, — четко чеканя слова, начал Ворон, — оседлать грунтовую дорогу Сичь — Люцерна и в течение трех-четырех суток поставить справа и слева от дороги два минных поля. Способ размещения мин комбинированный: первый ряд—противопехотные, второй — противотанковые, и так далее. Мины — тысяча противотанковых и полторы тысячи противопехотных — складированы вон там, в посадке. Там же взрыватели и детонаторы...

Ворон ткнул пальцем в лесозащитную полосу, темневшую в километре от нас, и, довольный своим лаконизмом, своим умением четко отдавать приказы, добавил:

У меня все! Вопросы есть?

Нет!

У меня есть дополнение! — все так же хмуро сказал Немерцалов. — Возможно, лейтенант, вам придется вступить в соприкосновение с противником раньше, чем вы закончите работу... В таком случае организуйте оборону и примите бой. И ни шагу назад!

Но у меня, — возразил я, — всего двенадцать человек вместе со мной. С такими силами вряд ли остановишь даже взвод автоматчиков...

Да, нас оставалось всего двенадцать. Два дня назад мне приказали немедленно откомандировать в комендантский взвод штаба дивизии пятерых бойцов и санинструктора.

А на следующий день на узкой улочке, примыкавшей к Дубовой Роще, я встретил старшего адъютанта разведбатальона. С этим конопатым лейтенантом — по виду моим ровесником — я быстро нашел общий язык, д наши пути пересекались не раз: мы встречались и в городе, и на Хортице, и в Новониколаевке. Из-за ранения в ногу лейтенант, как правило, не ходил пешком, а ездил к своим разведчикам на велосипеде.

Я пожаловался, что у меня забирают людей. Лейтенант хмыкнул, сдвинул на затылок каракулевую кубанку, в которой щеголял все лето, вскочил на велосипед и хлопнул меня по плечу:

— Не горюй, малыш! У всех забирают! Не у одного тебя... Они там в штабе задумали создать ударный кулак на случай прорыва из окружения...

Остановить немцев надо во что бы то ни стало! — сухо отвечает полковник. — Продержитесь час — хорошо! Продержитесь два —- отлично! Впрочем, вряд ли дело дойдет до этого. Дня через три-четыре мы пришлем за вами автомашину и заберем вас...

А если противник пустит танки? — спрашиваю я.— Ведь у меня всего восемь винтовок и четыре автомата. И ничего больше!

Завтра вам подбросят бутылки с горючей смесью, патроны и сухой паек, — вклинивается в разговор Ворон. — А повозку, которая доставит вам все это, оставите у себя и используете для подвозки мин…

Полковник хмурится еще сильнее и нервно дергает подбородком. Оказывается, любитель лаконичных приказов не позаботился о материальном обеспечении операции. Он пытается выкрутиться:

— Всю ночь я провел в штабе саперного батальона. А утром не успел...

Но полковник уже не слушает Ворона. Он, сгорбившись, идет к машине. Ворон некоторое время топчется на месте, потом бросается следом. Однако я останавливаю их вопросом. Я кричу вдогонку:

Одну минутку! А кто мои соседи?

Полковник останавливается, грузно поворачивается и смотрит прямо мне в глаза:

Соседей слева нет! Сосед справа — взвод разведбатальона, оседлавший развилку дорог Запорожье — Софиевка и Запорожье — Новомосковск. Но до разведчиков далеко: более двух километров. Да вам и нет необходимости поддерживать связь с ними.

Полковник идет к машине, открывает дверцу кабины и бросает шоферу:

А теперь к разведчикам...

Ворон впрыгивает в кузов, и полуторка срывается е места. А я подзываю Коляду и приказываю ему отрыть две щели справа и слева от дороги.

Только широко не размахивайтесь, — уточняю я.— Достаточно полуметра. Чем уже щель, тем лучше. А в стенах каждой щели устройте ниши для хранения бутылок с горючей смесью...

Неужели ожидаются танки? — упавшим голосом спрашивает сержант. Мой храбрец Коляда, не дрогнувший во время операции по взрыву моста, всерьез побаивается танков. Кстати, он не исключение. Танкобоязнь — распространенное явление среди бойцов, которым приходится воевать в степи.

Я разворачиваю карту-двухверстку, которой меня наконец снабдили, и успокаиваю сержанта:

Впереди нас, за хутором Михайловским, протекает речка Вольнянка. И если там взорвали мосты, танки к нам не сунутся...

А зачем же тогда ниши? — не унимается Коляда.

Береженого бог бережет! — отвечаю я и иду посмотреть склад мин. Как я и ожидал, никакой охраны там нет. Людей для караульной службы не хватает, и боеснабженцы нашли остроумный выход. Они окружили площадку, на которой складированы мины, фанерными табличками с надписью:

«ВНИМАНИЕ! Смертельная опасность! МИНЫ!»

Я взваливаю на Лесовика два ящика с взрывателями, беру отсыревшую коробку с детонаторами, и мы идем назад.

Я перехожу с места на место, отдаю распоряжения, иногда шучу с бойцами и все время — как бы со стороны наблюдаю за самим собой. Я прилагаю отчаянные усилия, чтобы скрыть охватившую меня тревогу. Из головы упорно не выходит разговор с полковником Немерцаловым. Значит, опять впереди нет прикрытия, значит, снова пехота-матушка где-то у нас в тылу! Если бы впереди были стрелки, то комдив не преминул бы упомянуть об этом. Хотя бы для того, чтобы поднять, как принято говорить, наш боевой дух. Но полковник был мрачен и хмур: он хорошо знал, что нас ждет...

Немцы наступают обычно большими силами, создавая в полосе наступления многократное превосходство. Что для них какой-то взвод, не имеющий соседей ни справа, ни слева? Конечно, пешую разведку или десяток мотоциклистов я задержать смогу. А если на нас попрут танки и бронетранспортеры с пехотой? Да они попросту сомнут и раздавят горсточку минеров, вооруженных лишь легким стрелковым оружием! Или — чего проще! — обтекут с двух сторон островок сопротивления, возникший на их пути, и, не сбавляя скорости, ворвутся в село.

Вот почему я стараюсь, чтобы сомнения никак не отразились на моем лице. Я уже по опыту знаю, что нет ничего хуже, чем сомневающийся командир. Бойцы каким-то особым чутьем угадывают, что командир растерялся, утратил уверенность в благополучном исходе боя. А от этого до общей паники — всего один шаг...

Поэтому надо действовать, а не рассуждать! Первым делом я решаю заминировать дорогу, по которой, вероятнее всего, будет продвигаться противник. Этим и занимается первое отделение под присмотром сержанта Коляды. А второе отделение в спешном порядке оборудует ячейки для стрельбы с колена и щели — на случай бомбежки с воздуха или танковой атаки.

...Мы работаем всю ночь напролет. Успеваем за это время отрыть ячейки и щели, заминировать не только дорогу, но и по пятьдесят метров поля по обе стороны ее. Можно было бы сделать и больше. Но мины приходится подносить на горбу. Подвозить их пока не на чем.

Лишь в четыре часа утра, когда бойцы начинают покачиваться как пьяные, я кричу: «Кончай работу! Приготовиться к построению!» Затем в ячейках позади минного поля оставляю охранение из двух человек, а остальных веду в село. Мы останавливаемся у трех хат, которые еще днем присмотрел Лесовик, и я даю команду:

Всем спать! Подъем в девять ноль-ноль!

У молодой учительницы — хозяйки хаты, которую подобрал для меня Лесовик, — есть старенький будильник. Я завожу его, ставлю на девять часов. Потом — последним усилием воли — заставляю себя снять сапоги и не раздеваясь валюсь на кровать.

Будят меня задолго до девяти. Хозяйка хаты, молодая, но по-украински дородная учителка, немилосердно тормошит меня за плечо:

Да проснитесь вы! Ну! Вас какой-то боец спрашивает... А сам будить не хочет! Боюсь, говорит, нарваться...

Я вскакиваю с кровати, натягиваю сапоги и выхожу на крыльцо. Передо мной — Синькин. Пребывание на хозвзводовских харчах явно пошло ему на пользу. Он заметно раздобрел телом, его плутоватая физиономия прямо-таки лоснится.

Синькин вскидывает руку к замусоленной пилотке и подчеркнуто громко рапортует:

Прибыл в ваше распоряжение! С пароконной повозкой! Доставил ящик бутылок с ГС, два ящика патронов и две коробки с сухим пайком. В одной коробке — гороховый суп, в другой — пшенная каша. И еще — шесть буханок хлеба и две пачки чаю...

Да не ори ты так! — прерываю я его. — Ребят разбудишь...

Не велики господа! — лыбится Синькин. — Выспятся в другой раз!

Отставить шуточки, — вполголоса говорю я.— Распрягите лошадей и пустите их пастись где-нибудь рядом. А сами займитесь завтраком. Одолжите в какой-нибудь хате два ведра и сварите кашу и чай...

А почему именно я? — не убирая наглой улыбки с лица, спрашивает Синькин. — Я и так... Я всю ночь собирался, а потом ехал.

И тут я уже не выдерживаю. С риском разбудить все село я рявкаю:

Отставить пререкания! Выполняйте приказ!

Затем я поворачиваюсь к Синькину спиной, ухожу в хату и валюсь на кровать. Но сон не идет.

Какой наглый мужик! Обязательно испортит мне настроение...

Нет, что ни говори, а Синькин не только наглец, но и отъявленный лодырь. Существует порода людей, которые смертельно боятся любого труда. Такой готов лгать и изворачиваться, льстить или хамить — лишь бы не утруждать свою хилую мускулатуру. Синькин — яркий представитель этой породы.

Вот и сейчас он возит мины из лесозащитной полосы к дороге. Но только возит: к минам он не прикасается, помочь товарищам не хочет. Наоборот, важно сидит на передке своей повозки и покрикивает:

— Эй, ты! Деревня! Пошевеливайся побыстрее! Ходят тут как сонные мухи!..

Я подхожу поближе.

 — Красноармеец Синькин! А вы почему не принимаете участия в разгрузке?

 — А мне не положено! — не задумываясь выпаливает Синькин. — Я водитель... Я обслуживаю две лошадиных силы...

Как всегда, он не только отказывается что-то делать, но и пытается поднять меня на смех. Пользуется тем, что старше меня по возрасту и поднаторел в словесных стычках.

Я уже давно подметил, что в армии существуют две категории остряков. Одни всячески поднимают настроение товарищей, а их шутки, как правило, безобидны и не унижают других. Но есть остряки и другого рода. Эти не только потешаются над чужими бедами и слабостями, но при каждом удобном случае высмеивают армейские порядки. Их гнилой юморок подтачивает дисциплину.

Мне очень хочется рявкнуть-так, как утром. Но сейчас такое невозможно. Сейчас — рядом люди. Бойцы сразу поймут, что командир сорвался, не смог овладеть ситуацией. В данном случае нужно что-то другое.

И я решаю прибегнуть к иронии — оружию самого Синькина. Я предельно вежливо говорю:

— И все-таки, дорогой Семен Борисович, извольте спуститься с козел и взять в руки мину. Это не повредит вашему драгоценному здоровью...

Бойцы улыбаются и ждут, что ответит Синькин. Но он не произносит ни слова. Он бросает на меня полный ненависти взгляд, медленно слазит с передка и молча принимается за работу.

                — Давно бы так! — вытирая потное лицо, говорит Лесовик.

Мы минируем подступы к центральной усадьбе колхоза «Сичь» четвертый день. Дело идет к концу. Уже прочно перекрыта дорога, по обе стороны которой протянулись два двухсотметровых минных поля. У меня остались неиспользованными еще больше сотни противотанковых и около двухсот пятидесяти противопехотных мин. И я мог бы увеличить протяженность минных полей, ж не имею на это права. Мне было точно указано: двести метров справа и столько же слева. Излишняя инициатива и всякая самодеятельность здесь ни к чему: границы полей уже обозначены на штабных картах. И меня не погладят по голове, если на плоды моего непрошеного усердия наткнутся наши отступающие войска...

В том, что готовится отступление, я ни минуты не сомневаюсь. Уже второй день ветер доносит из Запорожья гул отдаленных взрывов, а над городом поднимаются к небу столбы черного дыма. Особенно много их в районе «Запорожстали».

Бойцы устанавливают последний ряд противотанковых мин, а я все время думаю об одном и том же. Что делать дальше? Ждать машину, обещанную комдивом? Или отходить? А если отходить, то куда? Где сейчас штаб нашего батальона?

Товарищ лейтенант! К нам кто-то едет! — обрадованно кричит Коляда. Мой сержант, как и я, давно уже ждет приказа на отход.

Я поворачиваюсь и вижу, как на выезде из села сверкают велосипедные спицы и покачивается над облачком пыли знакомая кубанка. Едет мой давний знакомый — начальник штаба разведбатальона.

Лейтенант подъезжает к нам, соскакивает с велосипеда, подносит к кубанке, а затем протягивает мне потную ладонь:

Здоров, малыш!

Он берет меня за локоть и отводит в сторону.

Еду, — говорит он, — снимать взвод, окопавшийся в двух километрах правее вас. Мы уходим из Запорожья. Получен приказ штабарма: оставить город. Штаб дивизии ушел еще ночью. Сейчас город покидают последние подразделения, милиция и пожарники...

А как же я? — невольно вырывается у меня. — Мне приказано ждать машину... Мне обещали, что пришлют машину... И я не имею права...

Чудак-человек! — ловко сплевывает себе под ноги лейтенант. — Да на обещанной тебе машине сейчас катят на восток штабники. Так что сматывайся, пока не поздно!

__ Нет! Я так не могу! Без приказа...

Без приказа? А кто тебе его отдаст? Да о тебе в суматохе просто забыли. Не до тебя сейчас! А ты сидишь и ждешь, когда тебе подадут лимузин...

Нет! Я так не могу!

__ что ты заладил: «я», «я», «я»! Ты тут не один. Ты о своих людях подумал?

К нам подходит Александр Карлович. Он молча прислушивается к разговору. А лейтенант продолжает:

 — Ну какой смысл тебе сидеть и ждать, когда вас окружат? Ты же свое дело сделал, приказ выполнил. Или ты в плен торопишься?

Лейтенант презрительно щурится, вскакивает на велосипед и, старательно крутя педали, едет по тропинке, ведущей к Софиевскому шоссе.

Политбоец смотрит ему вслед и говорит:

Конечно, вам принимать решение, но, по-моему, он прав. Как-никак он начальник штаба разведбатальона и знает больше нас...

Александр Карлович так и говорит: «больше нас». А мог бы сказать: «больше вас». Даже в такой момент он проявляет такт.

Я беру с собой Лесовика и Гургенидзе и иду в правление колхоза «Сичь». Председатель — чернявый мужик лет тридцати пяти — сидит на корточках у раскрытой настежь дверцы печи. Время от времени он сует в огонь пачку бумаг. По его мрачному лицу скользят отблески пламени. Печка гудит, но ворох бумаг почти не уменьшается. На одной из них я успеваю прочитать слово «протокол»...

Председатель явно озадачен моей просьбой.

Не могу! — твердит он. — Не имею права! Такой вопрос может решить только правление... А кого я сейчас соберу?

Я пытаюсь поладить с председателем миром, стараюсь убедить его, что бывают моменты, когда решение надо брать на себя. Председатель отнекивается. Но тут в разговор вклинивается горячий Гургенидзе. Бешено вращая глазами, он кричит:

Да что это такое? Почему ты чикаешься с ним, лейтенант! На двор его — и к стенке! Неужели ты не видишь, что он приберегает своих лошадок для немцев?

Председатель бледнеет, вздыхает и через силу выдавливает из себя:

Ладно! Пишите расписку!

Мы идем к колхозной конюшне. Выбираем высокую громоздкую арбу для перевозки соломы и маленький двухколесный шарабан. У нас на Дальнем Востоке та кие сооружения называют американками, а на Украине — бедарками. В арбу мы запрягаем четырех рослых степных лошадей, а в шарабан — шустрого жеребчика, в котором есть что-то от рысака. Затем мы выезжаем на окраину села, вплотную к огородам. У крайней хаты под присмотром Лесовика я оставляю лошадей и повозки, а сам с Гургенидзе иду к своим.

Навстречу мне бежит встревоженный и в то же время обрадованный моим появлением Коляда:

Товарищ лейтенант! А я уже хотел посылать за вами. Вы тильки побачьте!

И он показывает рукой в степь, в сторону хутора Люцерна. Я приглядываюсь, и у меня сразу пересыхает во рту. От тополей, вершины которых чуть заметны на горизонте, по огромной желтой скатерти скошенной нивы медленно ползут черные точки. Некоторые из них покрупнее, другие поменьше. Я машинально пересчитываю крупные: одна, две, три... Двенадцать! Начинаю считать мелкие точки и, досчитав до двадцати восьми, сбиваюсь.

Ого! Двенадцать танков и около тридцати бронетранспортеров!

Да, делать мне тут нечего! Четырьмя автоматами и девятью винтовками такую махину не остановишь! А минное поле немцы обойдут сразу же после того, как подорвутся первые машины.

Всем построиться в две шеренги! — кричу я. А когда в строй становится последний боец (это, как всегда, Синькин!), я объявляю: — Будем отходить! Но без паники! Каждого, кто начнет паниковать, расстреляю на месте! Коляде и Гургенидзе приказываю взорвать склад мин. Коляда! Возьмите у Синькина повозку и гоните что есть духу к складу! А когда взорвете склад, догоняйте нас. Не догоните — присоединяйтесь к любой части. Бикфордов шнур и капсюля — на повозке. Волосы есть?

Нет, — глухо отвечает Коляда.

Нет! — бодро вскидывает голову Гургенидзе.

— А я лошадей не дам! — выкрикивает Синькин. — Я за них отвечаю...

Но я не обращаю внимания на этот выкрик. Я командую:

— Даю всем три минуты на сбор шанцевого инструмента и личных вещей. Разойдись!

Бойцы разбегаются по ячейкам и щелям. А минуту спустя мимо меня на полном скаку проносится пара лошадей, впряженных в повозку. На ее передке во весь рост стоит Гургенидзе. Он отчаянно хлещет вожжами по лошадиным крупам. А позади него, намертво вцепившись обеими руками в гимнастерку Гургенидзе, стоит маленький Коляда. Во рту у него — моток бикфордова шнура...

Тем временем уже отчетливо слышен гул десятков мощных моторов. Пока он напоминает лишь комариный звон, но все крупнее и рельефнее становятся танки, идущие впереди бронетранспортеров.

«Ну ничего! Сейчас вы у меня попляшете! — думаю я.— Не зря же мы тут работали четыре дня!»

 ...Бегом мы пересекаем огороды и останавливаемся у крайней хаты.

— Лесовик! — говорю я.— Погрузите людей и имущество на арбу! А мы с комиссаром поедем впереди, на шарабане.

Я карабкаюсь на шарабан, рядом со мной садится и берет в руки вожжи Александр Карлович. Я оглядываюсь, пересчитываю бойцов, разместившихся на арбе. Все девять человек налицо. Нет только Коляды и Гургенидзе, которых я послал взорвать склад мин. Я еще услышу, как ахнут сотни килограммов взрывчатки, заложенных в мины. Но я никогда больше не увижу маленького и непоседливого Коляду и отважного и горячего Гургенидзе. Они, должно быть, так и не оторвутся от быстроходных бронетранспортеров...

Трогай! — говорю я.

Политбоец дергает вожжи и спрашивает:

 — Куда едем?

 — Как куда? В Запорожье! Авось кого-нибудь встретим и узнаем, в каком направлении отступать.

7

И вот мы снова в плавнях...

Если стать лицом на восток, то позади нас в полутора километрах окажется Днепр. А впереди — широки луг, упирающийся в железнодорожную насыпь. За насыпью — село Балабино, почти незаметное со стороны плавней. Лишь кое-где над железнодорожным полотном лохматятся соломенные крыши хат. В полный рост видны только два кирпичных здания, стоящие на холме. Одно из них под черепичной крышей, другое — под железной. Это сельмаг и сельсовет. Село Балабино я знаю довольно хорошо: я не один раз проезжал его во время своих прежних инженерных разведок.

Мы с Александром Карловичем лежим в кустах на опушке плавней. Я отчетливо вижу бронетранспортер два мотоцикла у здания сельсовета. Больше того, я даже различаю эмблему на борту вездехода. На синевато- серой броне изображен белый лось, который в грозном прыжке устремился вперед. У транспортера хлопочет водитель; он мокрой тряпкой протирает борта машины. А вот и часовой! Он стоит, широко расставив ноги и положив обе руки на автомат, висящий у него на животе...

Итак, Балабино занято немцами. И они уже успели разместить здесь батальонный штаб. Для штаба полка суеты маловато: не видно снующих обычно туда-сюда связных, да и охрана невелика.

И хотя до железнодорожного полотна метров семьсот пятьдесят, а до сельсовета еще дальше, я прекрасно вижу все, что происходит у немецкого штаба. Дело в том, что у меня в руках отличный полевой бинокль. А добыл этот бинокль Синькин.

Как только мы оказались в плавнях и остановились на полянке в ста метрах от кромки зарослей, я приказал трем бойцам посмотреть вокруг: нет ли у нас непрошеных соседей? Одним из троих был Синькин. Он вернулся раньше других и, явно ожидая похвалы, протянул мне бинокль.

Выяснилось, что на дороге, идущей от берега Днепра, наши бросили небольшой обоз. Я пошел посмотреть - и увидел четыре армейских пароконных повозки и две двуколки, до отказа забитые разным имуществом Складные столики и стулья, несколько катушек с телефонным кабелем, небольшой сейф с раскрытой настежь дверцей свидетельствовали о том, что передо мной — Имущество какого-то штаба.

«Должно быть, это штаб 965-го полка», — подумал я.

В последнее время этот полк занимал оборону на левом фланге дивизии, южнее Запорожья. И не надо было большого ума, чтобы догадаться, что штабисты бросили повозки, а сами ускакали на выпряженных лошадях. Даже личные вещи они не успели взять с собой: на одной из двуколок высилась груда комсоставских чемоданов. Несколько чемоданов лежали на траве и были раскрыты, а вокруг них в беспорядке валялись чистые рубахи, кальсоны, портянки и полотенца, бритвы, мыло, карандаши и блокноты, уставы, наставления и даже пять-шесть альбомных фотографий с изображением женщин и детей.

Сомнений быть не могло: Синькин успел основательно порыться в чужих чемоданах, прежде чем нашел бинокль. Я подозвал его к себе и строго сказал:

В следующий раз расстреляю! За мародерство!

Однако бинокль, который хранил в чемодане запасливый штабник, я оставил у себя. И вот он пригодился!

Ну и что будем делать? — спрашивает Александр Карлович.

Подождем до вечера, —отвечаю я.— А с наступлением сумерек пересечем железную дорогу, с боем прорвемся через село и уйдем в степь. К тому времени станет совсем темно и немцы потеряют наш след...

А дальше?

 — Дальше будем двигаться на восток, к Гуляй- Полю...

А может быть, стоит попробовать прорваться на лошадях? Пустим наши повозочки в галоп и проскочим под мостик, а потом через село.

— Ничего не выйдет! — твердо говорю я.— Немцы наверняка наблюдают за плавнями. А наши повозки — крупная и удобная мишень. Пока мы успеем доскакать до мостика, подстрелят одну из лошадей. А пока мы обрубим постромки, перестреляют остальных... И все равно нам придется передвигаться пешим порядком. Нет! Лучше всего атаковать село цепью, в рассыпном строю...

Мы возвращаемся к месту нашей стоянки. Я запретил разжигать костры, и бойцы, выбрав места посуше угрюмо жуют брикеты концентрированной пшенки. Лишь один Лесовик занят делом: он колдует над новеньким, блестящим заводской краской пулеметом «максим».

Откуда это приобретение? — спрашиваю я.

Да оттуда же, откуда ваш бинокль, — улыбается Лесовик.

Ну и как? Исправен?

Замок на месте. Его забыли или не сумели снять. А вот кожух в нескольких местах пробит не то осколками, не то штыком. Много из этого «максима» не на стреляешь... Да и стрелять нечем: в коробке одна начатая лента...

На безрыбье и рак рыба! — говорю я.— Сто семьдесят — сто восемьдесят патронов — тоже дело' Надо думать, что при случае несколько пулеметных очередей произведут на немцев впечатление. Поэтому пору чаю пулемет твоим заботам. Для начала попробуй заткнуть дырки в кожухе...

Я выставляю охранение — по одному человеку со стороны Днепра и со стороны села, — объявляю порядок смены дозорных и заканчиваю:

Всем остальным спать! Ночью нам предстоит длительный марш. Поэтому набирайтесь сил...

И показываю, так сказать, личный пример. Расстилаю на сухом бугорке под тощей осинкой шинель и валюсь на нее. Но заснуть не могу...

8

Всего четыре часа назад мы покинули свою позицию на дороге Сичь — Люцерна, но за этот короткий срок произошло столько событий, что всего сразу и hi вспомнишь. А мозг помимо моей воли упрямо старается закрепить в памяти все увиденное и услышанное, вое становить пережитое. И картины минувшего дня наслаиваются одна на другую...

...Мы покидаем колхоз «Сичь».

Красиво изогнув шею и изящно перебирая ногами рысачок плавно тянет бедарку, в которой расположились Александр Карлович ц я. Сзади, чуть не упираясь дышлом арбы в наши спины, ходко бегут колхозные лошади, застоявшиеся за последние дни на конюшне, д в арбе, положив оружие на колени, мрачно сидят мои бойцы. Они предпочитают не смотреть по сторонам.

Вдоль всей улицы, почти у каждой хаты стоят женщины с детьми. Бессильно опущены их руки, а в глазах — и недоумение, и жалость, и обида, и тревога, и страх перед будущим. И тихо-тихо, как на похоронах.

Но тишину нарушает мордастый и чубатый парень, которому, судя по виду, самое место в действующей армии. Он кричит через дорогу соседке:  — Драпают наши защитнички! Да еще на чужих лошадях!..

Вот гад! Надо его прихватить с собой! И я уже тянусь к вожжам, но Александр Карлович угадывает мое намерение.

Ну его к черту! — говорит он. — Умный такого не заорет... Он, наверное, того...

И политбоец выразительно крутит пальцем у виска.

 ...Запорожье. Главная магистраль города — улица Карла Либкнехта, обычно кишащая народом. Вокруг — ни души. В щемящей сердце тишине тревожно и чересчур громко стучат о мостовую подковы наших лошадей.

Город удивительно напоминает тот, который я видел в ночь на 19 августа. Но тогда было темно, а сейчас ярко светит солнце. По часам Александра Карловича что-то около двух.

Улицу переходит жирный черный кот. Он недовольно бьет себя хвостом по бокам и брезгливо принюхивается. В воздухе пахнет гарью. Рядом с кинотеатром «Гигант» — разрушенное мощным взрывом здание: почерневшие от копоти стены, пустые глазницы оконных проемов. Здесь размещалось областное управление НКВД.

Ветер несет по тротуарам пепел и черные, похожие на копирку, истлевшие листки писчей бумаги. Под колесами хрустят осколки стекла и кирпичная крошка.

Из какой-то подворотни наперерез нашей маленькой колонне смело бросается высокая тощая старуха.

— Да куда ж вы, хлопчики! — кричит она, цепляясь за уздечку рысачка. — Только що проихалы нимцы на трех мотоциклах! Вертайтесь!..

 — Не волнуйтесь, мамаша, — говорю я.— И отойдите в сторону!

А сам снимаю с шеи Александра Карловича авто мат и кладу его себе под ноги, на дно бедарки. Туда же складываю два автоматных диска и две гранаты — весь наш боезапас. Александр Карлович недоуменно смотрит на эти приготовления. Я поясняю:

В случае встречи с немцами спешиваться не будем... Вы будете править лошадью, а я отбиваться Бойцы последуют моему примеру и начнут стрелять прямо с арбы... Авось прорвемся. А затяжной бой нам ни к чему!

Но мы проскочили без боя. Прошли через Старый город, так и не встретив немецких мотоциклистов. Они надо полагать, прочесывали соседние улицы. Иногда я отчетливо слышал рев моторов.

...Станция Степная.

Точнее — не станция, а полустанок или разъезд. Две стрелки, небольшой кирпичный домик, а рядом — несколько крытых черепицей хат, в которых, видимо, живут семьи железнодорожников. Дорога, пересекающая пути, загорожена полосатым шлагбаумом.

Стой! — кричу я.— Всем сойти с арбы, размяться и оправиться!

А сам спрыгиваю с бедарки и бегу в станционное здание. За дверью с табличкой «Дежурный по станции» нахожу усталую женщину средних лет. На колченогом столике — сигнальные флажки в чехле, красная фураж ка дежурного, обшарпанный телефон и стопка папок с какими-то документами. В руках у женщины — толстый, похожий на гроссбух, служебный журнал. Женщина вырывает из журнала сразу по десятку листов и отправляет их в отчаянно дымящую печь. В маленькой комнате нечем дышать от дыма.

Услышав скрип двери, женщина вздрагивает спи ной, оборачивается, какое-то мгновение оценивает меня покрасневшими от дыма глазами и продолжает свое невеселое дело.

Спрашиваю:

Связь есть?

Какая там связь! Запорожье не отвечает. Поездной диспетчер — тоже! А в Камышевахе — немцы…

Как это: немцы?

Очень просто! Обложили меня по-своему. Какой-то немец орет: «Руссише швайн!» — и хохочет. Пьяный, должно быть...

Все! Мы в кольце! Но можно еще пойти прямиком по степи на юго-восток... В обход Камышевахи. Может быть, там еще осталась какая-нибудь щель, в которую мы проскочим!

— А наши давно здесь были? Проходила какая-нибудь часть?

Женщина морщится от дыма и печально отвечает:  

— Проходили... Полчаса назад. Только не часть это... А так... С бору по сосенке. И пехота, и десяток человек верхами. Много раненых. А с ними — несколько повозок, санитарный фургон и трактор с пушкой. Всего человек сто наберется... Пошли прямиком по степи.

Я выскакиваю на крыльцо, подбегаю к шлагбауму, поднимаю его и командую:

Кончай перекур! Всем — по местам!

Затем впрыгиваю в бедарку:

— Вперед!

Мы пересекаем железнодорожное полотно и уходим в степь.

 — Держите точно по следу! — говорю я Александру Карловичу.

До чего же хороша Таврическая степь! Я не перестаю восхищаться ее вольным простором, ее гладкой, как столешница, поверхностью. Во Владивостоке, где я вырос, даже главные улицы и проспекты карабкаются с сопки на сопку, ныряют из пади в падь. А для того чтобы соорудить простенькое футбольное поле, приходится перемещать сотни кубов грунта. Поэтому степь кажется мне чудом природы: она такая же ровная и бескрайняя, как море, у которого я вырос.

Лишь изредка необъятную равнину пересекают заросшие травой овраги, именуемые здесь балками. Вот и сейчас мы миновали одну из таких балок. Я как-то ездил на своем Бедуине по дороге, проложенной по дну этой балки. И хорошо помню, что дорога упирается в железнодорожный мостик, ныряет под него и уходит в плавни. По левую руку остается большое и богатое село Балабино. А балку местные жители называют Виноградной...

Уже минут двадцать мы ходкой рысью едем по степи, по следу, оставленному идущей впереди нас войсковой колонной. Да и саму колонну уже можно разглядеть, хотя и не очень четко. Прямо по целине в направлении н юго-восток движутся около десятка армейских пароконных повозок, санитарный автофургон и гусеничный трактор «ЧТЗ», буксирующий крупнокалиберную пущ ку. Двумя цепочками справа и слева окаймляют колон ну пехотинцы. А впереди рассыпались веером по степи всадники...

Женщина на станции не обманула меня: все в точности совпадает с ее рассказом.

Говорят, что скорость движения эскадры определяется по скорости самого тихоходного судна. И в дан ном случае скорость маленького отряда, медленно ползущего по равнине, сдерживает пехота. Но никто не стремится вырваться вперед, все движение подчинен- чьей-то воле. И я начинаю догадываться, что неизвестный мне командир сумел сколотить этот, так сказать сводный отряд из мелких подразделений и бойцов-одиночек, выходящих из окружения.

А ну прибавь оборотов! — бросаю я политбойцу. Тот взмахивает вожжами, и наш рысачок начинает быстрее перебирать ногами. А я раскрываю планшетку достаю карту и разворачиваю ее у себя на коленях. Мне хочется определить: куда ведет свой сводный отряд неведомый мне командир? Если верить карте, то где-то впереди должна проходить грейдерная дорога с улучшенным покрытием, а от нее ответвляется полевая дорога, ведущая к хутору Новоалександровский. Но как командир собирается пересечь грейдерную дорогу? Ведь по ней наверняка уже перемещаются немцы... Да и подходы к дороге просматриваются издалека: кругом — голая степь...

Товарищ лейтенант! — дергает меня за рукав Александр Карлович. — Взгляните! Там что-то неладное...

Я отрываю взгляд от карты, смотрю вперед, и у меня снова сохнет во рту. Произошло самое страшное: сводный отряд обнаружен немцами! Колонны, которая пять минут назад так компактно, так слаженно, так уверенно передвигалась по степи, больше не существует. На ее месте возникла охваченная паникой, неуправляемая горстка людей, бросившихся врассыпную. Бешено нахлестывая лошадей, скачут назад всадники, в поисках хоть какого-нибудь укрытия мечутся по голой степи пехотинцы, на полном скаку уходят от невидимой мне опасности повозки. А впереди всех, стремительно набирая скорость, поднимает пыль автофургон с красным крестом на борту.

И только артиллеристы пытаются что-то предпринять. «ЧТЗ» делает круг, пытаясь развернуть орудие тяжелого калибра, поставить его на боевое положение. Вокруг хлопочет орудийная прислуга...

__ Стой! Стой! — не оборачиваясь, я поднимаю руку и тут же слышу, как Синькин за моей спиной притормаживает арбу:

Тпру! Тпру, проклятые!..

«Спокойно! — говорю я себе. — Только не спешить! Спешка тут ни к чему. Прежде всего, надо выяснить, что так напугало шедших впереди? С моего места пока ничего не видно... Значит, где-то впереди степь плавно пошла под уклон, и они увидели то, чего я еще не вижу. Надо узнать: что там?»

А санитарный фургон все ближе и ближе. Яростно рыча мотором, он быстро катится по колее, проложенной им же полчаса назад. Я соскакиваю с бедарки и пытаюсь задержать машину:

— Стой! Стрелять буду!

Однако шофер даже не думает об остановке. Он старается объехать меня, но я успеваю вскочить на правую подножку фургона и выстрелить вверх. Пожилой водитель снимает ногу с педали газа, выключает сцепление, и машина плавно катится по инерции.

Рядом с шофером — пухлощекая, взлохмаченная девица с четырьмя треугольниками в петлицах. Она успела потерять где-то пилотку, и пышный белокурый перманент топорщится, как куст крыжовника. Но больше всего меня поражают ее расширенные до предела глаза, в которых застыл неописуемый ужас.

В чем дело?! Какое вы имеете право?! — вопит девица. — У меня в фургоне — раненый полковник!..

А там? — спрашиваю я и показываю рукой в степь.

 — А там немцы! Больше сотни танков!

Не зря говорят, что у страха глаза велики.

Соскочив с подножки, я вглядываюсь в степь и убеждаюсь, что о сотне танков не может быть и речи. Их от силы четыре-пять. А вот бронетранспортеров более Двадцати! Они уже успели вылезти из невидимой мне лощины и, четко соблюдая интервалы, развернулись в боевой порядок. А за ними из лощины поднимается вторая волна...

Впереди уступом идут танки. Иногда они останавливаются все сразу — надо полагать, по команде — и ведут огонь из пушек. И тогда у тяжелого орудия, вокруг которого все еще суетятся артиллеристы, вздымаются фонтаны дыма и пыли, а по степи проносится глухой гул.

Мимо меня на взмыленном коне пролетает кавалерист из тех, что гарцевали впереди отряда. Он успевает повернуть ко мне лицо, вплотную прижатое к конской гриве, и зло крикнуть:

Ну, чего развесил уши? Шуруй назад!

Да! Судя по обстановке, придется «шуровать назад». И я решаю вернуться к Виноградной балке, которую мы только что пересекли, по ее дну спуститься к железной дороге, а затем укрыться в плавнях. А там видно будет. Можно двигаться по плавням на юг, в сторону Крыма, можно попробовать прорваться на восток...

Я сажусь в бедарку и сообщаю о своем решении политбойцу:

Уходим в плавни! Разворачивай назад!

Н-но! Поехали! — радостно орет сзади Синькин. — Наконец-то! А я думал, что лейтенант погонит нас на танки...

Вот мерзавец! Знает, негодяй, что мне не до него!

...Мы во весь опор мчались по дну Виноградной балки, когда я услышал рев мотора и лязг гусениц. А потом над почти отвесным склоном оврага закачалась угловатая, будто бы вытесанная топором, башня танка, выкрашенная в грязно-сиреневый цвет.

Танк, сдерживая скорость, шел, как говорят моряки, параллельным курсом с нами. Иногда он настолько приближался к краю оврага, что из-под правой гусеницы сыпались вниз комья земли и мелкие камни.

Однако пока нам ничто не угрожало. Танкисты не могли достать нас ни пушкой, ни пулеметом. Не позволял угол прицеливания: мы были слишком низко. И я посоветовал политбойцу:

Не гони лошадь! Не вырывайся вперед... Держись рядом с танком!

Но тут экипаж танка, судя по всему, решил позабавиться. Откинулась крышка башни, и из люка показался мощный, круглоплечий парень лет двадцати. Он не спеша устроился поудобнее на закраине люка, расстегнул кобуру и в руках у него оказался тяжелый, солдатский парабеллум.

Немецких пехотинцев я видел: и мертвых, и живых, да вот с танкистом столкнулся так близко впервые. Это был, по всей видимости, командир машины. Его тело плотно облегал кургузый черный мундирчик, перепоясанный блестящим ремнем с алюминиевой пряжкой. Края черных погон были обшиты красным кантом и серебряным галуном. На голове танкиста чудом держалась кокетливо сдвинутая набок пилотка с маленькой — размером в гривенник — трехцветной кокардой.

Танкист сделал свирепое лицо, и парабеллум дернулся в его руке. Щелкнул выстрел. За ним — другой. Где- то возле моего уха свистнула пуля. Танкист явно целился в меня: мою принадлежность к командному составу выдавали ремни полевого снаряжения.

Само собой разумеется, что это была забава. Попасть из пистолета по движущейся цели, сидя на дрожащем всем корпусом танке, можно было только случайно.

И меня опять, как тогда в первом бою у Кичкаса, привела в ярость наглость гитлеровских вояк. Он, видите ли, задумал насладиться моим страхом, потешить себя паникой, которая возникнет среди драпающих без оглядки русских. А этого не хочешь?! И я, почти не целясь, с живота выпустил длинную очередь из автомата по башне танка. И тут же увидел, как полетели брызгами во все стороны осколки эмали с внутренней стороны крышки люка, а затем услышал треск автоматов и винтовочных выстрелов. Это стреляли с арбы мои бойцы.

И наглецу стало не до шуток! Он быстро и ловко, как мышь, юркнул в люк и потянул на себя крышку. А потом танк, взревев двигателем, рванулся в сторону от балки. Должно быть, экипаж обнаружил новую, более доступную цель. Что-нибудь вроде повозки с ранеными...

9

Однако ворошить пережитое сейчас не время. Что было, то было. Ничего уже не переделаешь и назад не вернешь. А вот что делать дальше? Об этом, только об этом надо думать сейчас...

Можно, скажем, скрытно двигаться по плавням на юг вдоль Днепра. Но правильно ли это? Во-первых, не знаю, на какое расстояние протянулись плавни в южном направлении. Во-вторых, хотя я и представляю это весьма приблизительно, где-то у Каменки Днепр круто поворачивает направо, на запад. А это значит, что мы будем идти не к своим, а в тыл к немцам.

Таким образом, единственно правильное решение — двигаться на восток. Не может, не должно быть, чтобы немцев не остановили! Значит, где-то между Запорожьем и Сталино должна пролегать сейчас линия фронта. Где она? Может быть, в пятидесяти или ста километрах от нас, может быть, дальше. Но все равно надо идти на восток.

Другого пути нет.

В таком случае первоочередная задача — пересечь железнодорожную линию Запорожье — Симферополь, с боем прорваться через Балабино и уйти в степь. Конечно, одиннадцать штыков — не ахти какая сила, но если приблизиться к железнодорожной насыпи скрытно, а затем внезапно ворваться в село, открыть стрельбу и пустить в ход гранаты — дело может выгореть.

А что, если предпринять попытку прорыва ночью? Нет, не пойдет! В темноте я не смогу руководить боем, а мои бойцы растеряют друг друга в лабиринте балабинских садов и огородов. Следовательно, надо ворваться в село в сумерках, когда еще можно что-то разглядеть и видеть друг друга.

Но нет ли еще вариантов? Однако посоветоваться мне не с кем: никто из бойцов, включая и Александра Карловича, при всем желании не может помочь мне.

Я прикидываю и так и эдак, но ничего более разумного, чем бросок через железную дорогу, придумать не могу...

Бойцы с надеждой смотрят на меня. Они уверены, командир, который до этого не подводил их, и на этот раз сумеет все предусмотреть и рассчитать заранее. Как они ошибаются! Я даже не знаю, сколько из них прорвется в степь, если нам улыбнется счастье, и сколько останется лежать в балабинских садах. Знаю только, что без потерь не обойдется. Боя в селе не избежать. Немцы не настолько наивны и беспечны: они наверняка выставят сторожевые дозоры. Как-никак, а в Балабино стоит какой-то штаб...

...Из моих «наполеоновских» планов ничего не вышло. Они рухнули в самом начале. Мы не прошли и половины расстояния между плавнями и насыпью железнодорожного полотна...

Шли налегке, я приказал оставить на месте нашей стоянки все, кроме документов, оружия и боеприпасов. Первым бросил в заросший осокой бочажок свой чемодан, шинель и плащ-палатку. Быстрота передвижения, стремительность атаки были главными в намеченном мною плане. Без них идея прорыва в ночную степь обречена на провал. А вещмешки, шанцевый инструмент, шинели и противогазные сумки, набитые нехитрым солдатским скарбом, сковывали подвижность и без того не очень поворотливых «старичков».

Рассыпавшись в цепь, мы быстрым шагом шли по заболоченному, хлюпающему под ногами лугу. В центре цепи шагал я, чуть сзади катил пулемет Лесовик, а в шести метрах справа от меня двигался Александр Карлович.

Наступали сумерки. Солнце уже село за плавни, и наши фигуры не отбрасывали теней на схваченную первой осенней желтизной траву.

Немцы! — сдавленным голосом выкрикнул Лесовик. — Пулемет! Три пальца правее мостика!..

Я взглянул в указанном направлении и увидел, что два солдата в мундирах лягушачьего цвета устанавливают прямо на рельсах станковый пулемет. А еще двое в сорока метрах правее, пригнувшись, бегут по насыпи. Один из них нес на плече пулемет с уже раздвинутыми сошками, а другой тащил в каждой руке по коробке с лентами. По всей видимости, они подбирали удобную позицию для стрельбы.

 — Ложись! Лесовик! Разворачивай пулемет! — эти две команды я выдал, не раздумывая, почти машинально. Потом плюхнулся за пулемет, уперся ногами в кочку, устроился поудобнее. Рядом пристроился Лесовик, приготовился подавать ленту.

Я глянул вдоль цепи. Бойцы елозили на животах по мокрому лугу, стараясь найти какое-нибудь углубление или спрятаться за кочку. Каждый выбирал место понадежнее. Они наверняка уже увидели немецких пулеметчиков, но паники не было. Это меня и успокоило и обрадовало.

— Передать по цепи: огонь по пулеметчикам! — выкрикнул я.— Прицел — четыреста!

А потом после некоторой паузы добавил:

Автоматчикам не стрелять! Беречь патроны

Справа и слева защелкали винтовочные выстрелы,

Я прицелился в немцев, продолжавших бежать по насыпи, и надавил на гашетки пулемета. Но я взял слит, ком высоко — немцы продолжали бежать. Впрочем, этого надо было ожидать: в инженерном училище стрельбе из «максима» не обучали, и пулеметчик из меня неважный. Я надеялся на Лесовика. Во время срочной службы лет пять назад мой ординарец был вторым номером пулеметного расчета. Но стрелял он плохо и прямо сказал мне об этом еще в плавнях. Немцы открыли огонь. Вокруг нас с Лесовиком засвистели и зачмокали, вонзаясь в сырую почву, пули. А я продолжал бить короткими очередями по немцам, все еще бегущим по шпалам.

Возьмите пониже! — посоветовал мне Лесовик. Я взял ниже, и тотчас же немцы повалились на землю и повернули пулемет в нашу сторону. С досады я даже выругался, а Лесовик, никогда до этого не слышавший мата из моих уст, заморгал глазами. Надо же! Ведь я так надеялся вывести из строя пулеметный расчет, пока  немцы почти во весь рост бежали по насыпи!

«Ну ничего... Ничего...— уговаривал я сам себя, — Сейчас мы собьем пулеметы, броском преодолеем насыпь и ворвемся в село. А там, среди хат и огородов, будет полегче...»

Я снял с гашеток затекшие и потные от напряжения пальцы. Надо было беречь патроны и бить наверняка. И тут вздрогнул от истошного выкрика Непейводы с левого фланга:

Пехота, лейтенант! Взгляните под мост!

Из-под моста, а точнее из-под акведука, проделанного в насыпи, на луг выбегала цепочка автоматчиков. Они четко, как на учениях, разворачивались в боевой порядок.

Я перенес огонь на автоматчиков, выпустил по ним несколько коротких очередей. Немцы тут же залегли, но из-под моста выбегали и падали рядом с насыпью новые и новые.

Сомнений не было: нас приняли за разведку или головную походную заставу нашей части, выходящей из окружения. И теперь немецкое командование готовилось к серьезному бою. Как бы подтверждая мою догадку где-то за насыпью по-собачьи тявкнул батальонный миномет. Первая мина с визгом пронеслась над нашими головами и шлепнулась в лужу, подняв столб жидкой грязи. Вторая легла в тридцати метрах перед моим пулеметом, заслонив на несколько секунд султаном взрыва все цели...

«Пристрелка! — подумал я.— Сейчас начнется!»

Теперь оставалось одно: спасать людей. И я крикнул:

— Нитцер, ко мне! Остальным — отходить в плавни!...

— Я вас слушаю, командир, — политбоец, тяжело дыша, лег рядом со мной. Он не хуже меня понимал, что мой план не удался, однако на его лице нельзя было прочесть ни осуждения, ни возмущения. Он спокойно ждал приказа. Да иначе и быть не могло. Для дебатов явно не хватало времени. И я сказал:

Остановите людей у кромки плавней. Затем прикройте меня огнем. А пока я буду прикрывать вас. В случае моей гибели возьмете командование на себя и поведете людей по плавням на юг. Все!

Есть! — политбоец вскочил на ноги и побежал догонять цепь, отходящую к плавням. А я короткими очередями из семи-восьми выстрелов бил по насыпи, по вражеским пулеметам. Автоматчики пока меня не тревожили. Они не поднимались и не вели огня. Лишь кое-кто из них переползал с места на место. Вероятно, пехота ждала конца минометного обстрела.

А по лугу уже били минометы. Часть из них вела огонь по бойцам, бегущим к плавням, другая — по нашему пулемету. То и дело справа и слева, впереди и позади меня поднимались фонтаны грязи вперемешку с жухлой травой. Воздух стонал от сплошного завывания мин и гула разрывов...

Лесовик заботливо подсовывал ленту в приемник пулемета и, вздрагивая, когда на него хлюпался очередной ком земли, поднятой взрывом, повторял:

 — Берегите патроны! Берегите патроны!..

Лента неумолимо шла к концу, и теперь ее нерасстрелянный конец трепетал, как хвост сосущего матку ягненка.

Однако дострелять ленту до конца мне не пришлось. За щитком «максима» ярко вспыхнуло пламя, пулемет вздыбился и чуть было не опрокинулся на меня.

А мгновение спустя пламя сверкнуло справа, кто-то железным прутом изо всей силы ударил меня по пятке. Нога занемела, и в правом сапоге стало тепло. Я оглянулся и увидел, что из задника сапога струится кровь. Но боли не было...

Коля! Я ранен! Будем отходить... Помоги мне!

Но Лесовик не отвечал. Он лежал уткнувшись лицом в землю. Я сел и перевернул его на спину. Ординарец был мертв. Один осколок пробил его каску над ухом, другой вонзился в щеку и застрял где-то в глубине черепа. Рваный иззубренный край серого металла торчал из щеки, и его медленно заливала кровь...

Коля! Мой верный Коля, который полтора месяца не отходил от меня ни на шаг и заботился обо мне как нянька! Невидимая рука сжала мне горло, и я почувствовал соленый привкус на верхней губе.

Но предаваться печали было некогда! Минометный обстрел прекратился: немцы убедились, что единственный пулемет выведен из строя. Автоматчики поднялись во весь рост и без единого выстрела пошли к плавням.

Я вскочил на ноги и тут же, охнув, повалился на бок, не в силах выдержать боль! Наступить на правую ногу я не мог. И я поскакал на левой ноге...

Со стороны это было, наверное, грустное зрелище: уверенно шагающая цепь автоматчиков, а впереди, в двухстах пятидесяти — трехстах метрах одинокий и обреченный мальчишка с лейтенантскими «кубарями» в петлицах, прыгающий на одной ноге, как подстреленный заяц.

Кстати, нелегкое это дело: прыгать на одной ноге по мягкому и податливому, как губка, болотистому грунту. Хорошо, что я отдал свой автомат Непейводе еще в плавнях. Сейчас бы я с ним намаялся! Тащить на себе шесть килограммов железа, которое при каждом прыжке с размаху бьет по спине или груди, — нелегко. Й без этого железа нога не слушалась меня.

А потом, когда икру свело судорогой и нога подкосилась в колене, я упал в траву и пополз. Благо до опушки плавней оставалось метров тридцать.

Дополз, углубился в плавни. Ухватился за ствол хилой осинки, приподнялся на мелко дрожащей ноге и громко крикнул:

Эй! Минеры! Ко мне!

Но лес молчал. Никто не отзывался.

Я сел на кочку и быстро осмотрел раненую ногу. Меня спас толстый двухслойный задник ялового сапога. Будь я в другой обуви, осколок размером в четверть редкого ореха начисто оторвал бы пятку. А так его хватило только на то, чтобы пробить задник и застрять в кости. И теперь из пробоины слабой струйкой, толчками сочилась кровь.

Снимать сапог и перевязывать рану я не стал. Знал, что потом уже ни за что не натяну сапог на ногу. Да и времени не было. Я уже слышал, как отрывисто передают команды по цепочке приближающиеся автоматчики. Раздумывать не приходилось, и я быстро пополз навстречу голосам, к густому кустарнику, с которого начинались плавни. Я надеялся, что немцы, разгоряченные преследованием, не станут прочесывать опушку, а с ходу устремятся в глубь плавней.

Однако автоматчики в заросли не пошли. Они остановились в семидесяти шагах от плавней и лишь изредка наугад били короткими очередями по кустам и деревьям. Я на их месте тоже не стал бы зря соваться в лес. Противник и без того разбит и рассеян, а в темных густых зарослях можно запросто схлопотать пулю или удар штыком в спину. Ради чего?

Я вплотную прижался к земле, подполз к самому краю кустарника и осторожно раздвинул ветки, заслонявшие обзор. В постепенно густеющих сумерках по всему пространству луга вспыхивали и гасли язычки пламени, вырывавшиеся из автоматных стволов. А за черными зловещими силуэтами вражеских солдат возвышались какие-то бугорки или кочки. Раньше этих бугорков, имевших смутные, неясные очертания, не было. Это я помнил хорошо. Прежде чем скомандовать «Пошли!», я в бинокль осмотрел весь луг.

И страшная догадка заставила меня еще раз пережить чувство стыда. Это были тела моих бойцов, настигнутых пулей или осколком и не успевших добежать до плавней. Это были жертвы неудавшегося прорыва, так бездарно задуманного мною...

Один... Два... Три... Четыре... Я еще раз обшарил глазами весь луг, но больше трупов не обнаружил. Значит, шестеро из моих бойцов все же добрались до спасительных зарослей. Но где они? Кто-то, как и я, ранен и притаился в плавнях. А кто-то бежит от беды подальше...

За одно я могу поручиться: Александра Карловича среди бегущих нет. Если бы политбоец сумел догнав цепь отступающих бойцов, он остановил бы их и заставил занять оборону, прикрыть меня огнем. Значит, не сумел! Значит, и его смерть на моей совести!

10

А затем произошло нечто такое, чего я никогда не ожидал и чего никогда не забуду. В каких-то тридцати метрах от меня закачались верхушки кустов и кто-то отчаянно завопил:

Нихт шиссен! Битте, нихт шиссен!

Голос был поразительно похож на голос Синькина. Но я не поверил своим ушам. Откуда Синькин так хорошо знает немецкий язык? Или он специально заранее выучил эту фразу, которая означает просьбу не стрелять? А может быть, это не он? Тогда кто?

Но Синькин собственной персоной уже выходил из кустов. Свою винтовку он бросил в плавнях и даже позаботился о том, чтобы снять поясной ремень с подсумка ми. И теперь он шел к немцам с высоко поднятыми руками, а неподпоясанная гимнастерка колыхалась на нем как на огородном чучеле.

Один из немцев подождал, когда Синькин подойдет поближе, шагнул вперед и уперся дулом автомата в его грудь. А другой — ловко подбежал сзади и привычным движением провел обеими руками вдоль тела перебежчика. Затем тот, что держал Синькина на прицеле, положил ему руку на плечо, с силой развернул его вокруг оси и толкнул дулом автомата между лопаток:

Форвартс!

Но Синькину не хотелось уходить в плен одному. Он остановился и, тыкая пальцем в мою сторону, скороговоркой забормотал:

Там наш лейтенант!.. Понимаешь: лейтенант! Лейтенант-юде... Лейтенант раненый... Пиф-паф лейтенант-юде...

Он прекрасно знал, что я не еврей, но надеялся, что автоматчики, как натасканные овчарки, немедленно возьмут след. И в то же время он не мог не сознавать, что совершает подлость. Говорил он запинаясь, с трудом выдавливая из себя слова, хриплым полушепотом. Но немцы не придали значения его лепету. Они не поняли Синькина. А вернее всего, сделали вид, что не поняли.

Кому охота соваться в плавни на ночь глядя?

И тот же немец снова толкнул Синькина автоматом в спину, да так, что он еле удержался на ногах:

Хальте мауль! Форвартс!

Сгоряча я хотел влепить все семь пуль из своего нагана вдогонку уходящему Синькину. Но тут же сказал сам себе:

— Отставить! Слишком дорогое удовольствие: расплачиваться головой за такого мерзавца!

Немцы, видимо, на скорую руку допросили Синькина и разобрались, что к чему. Во всяком случае, они поняли: угроза миновала, построились в колонну по три тут же на лугу и быстрым шагом ушли к насыпи. Было их около полуроты...

А я лежал в кустах, и мне становилось все хуже. Как больной зуб, ныла ступня правой ноги, перед глазами расплывались красные круги, а в голове гудело так, будто я прислонился ухом к телеграфному столбу. По всему телу волнами прокатывался озноб. Должно быть, я потерял слишком много крови...

Что делать дальше? Выход был один: ползти к насыпи, перебраться через нее, доползти до ближайшей хаты и постучать в окно. А там мне должны помочь. Свои же, советские люди...

И я пополз. Иногда я куда-то проваливался, потом приходил в себя и снова полз. В книгах я не раз читал о                том, что перед мысленным взором умирающего проносится вся его жизнь, во всех ее деталях и подробностях. Чепуха все это! Передо мной ничего не проносилось! Я даже начисто забыл о том, что через двадцать дней мне исполнится двадцать лет. В моей гудящей, как колокол, голове тяжело ворочались мысли о событиях последних нескольких часов. И я чувствовал себя не столько умирающим, сколько виноватым. Четыре холмика лежали на лугу, как безмолвный упрек моей командирской несостоятельности. Четверо убитых! А сколько раненых?

Где же я прошляпил? Может быть, сама идея прорыва была ошибочной? Может быть, надо было отсидеться в плавнях, как говорят, до лучших времен? Но сколько можно сидеть сложа руки? И что высидишь, чего дождешься? А может быть, надо было разбить команду на группы по два-три бойца и приказать каждой из них выходить из окружения на свой страх и риск? Тогда наверняка хоть кто-нибудь уцелел бы и добрался до своих...

Но имел ли я право на такой приказ? Кто я такой? Нарком обороны? Начальник Генерального штаба? Командующий армией? Я простой лейтенант и без приказа сверху не имел права распускать боевую единицу Красной Армии! Не я ее создавал и не мне распускать! Здравый смысл подсказывал, что моя задача была прямо противоположной. Я был обязан сохранить команду минеров и вывести ее из вражеского тыла. И если бы я встретил бойцов-одиночек или мелкие группы, отбившиеся от своих частей, я должен был — пусть даже с применением силы! — подчинить их себе...

А ногу ломит все сильнее. Уже болит не только ступня. Отдает и в голень, и в бедро. Все чаще вспыхивают перед глазами разноцветные круги, а по лбу течет холодный пот. Я ползу, цепляясь за траву обеими руками, и отталкиваюсь здоровой ногой. Правую, неимоверно тяжелую и ноющую от боли, я волочу за собой как нечто уже не принадлежащее моему телу.

Гимнастерка насквозь промокла на груди и животе, потяжелели от влаги брюки, и все сильнее бьет озноб. А до насыпи еще далеко...

По всей видимости, потери у немцев оказались не слишком велики. Я помню, что попал во второго номера пулеметного расчета. Я видел, как к нему бросился санитар. О том, что это санитар, я догадался по большой сумке с красным крестом, висевшей у него на животе. Второго немца подстрелил я или кто-то из моих бойцов. Этот повалился на спину, а потом сам уполз под мостик.

И это все? Да, счет явно в пользу немцев!

И я снова спрашиваю себя: правильно ли я поступил? Ведь был еще один вариант. Можно было двигаться по плавням на юг, вдоль течения Днепра. Но куда и зачем? Рано или поздно нам пришлось бы пересекать железную дорогу Запорожье — Симферополь. А ее-то немцы наверняка усиленно охраняют.

К сожалению, в училище нас не учили, как действовать в окружении. Полковник Жидков, преподававший тактику, даже не заикался об этом. Правда, его вина тут невелика. Официальная установка гласила, что мы покончим с любым противником за несколько дней. Как в залихватской песне: «И на вражьей земле мы врага 0азобьем малой кровью, могучим ударом!» А в боевом уставе даже не рассматривались действия войск в случае отступления. И бывший капитан императорской армии Жидков вряд ли рискнул бы заняться самодеятельностью...

Последние сто метров, отделяющие меня от насыпи, я преодолеваю с четырьмя остановками. Делаю я эти остановки помимо своей воли: просто-напросто теряю сознание. А потом через некоторое время прихожу в себя и снова, сцепив зубы, чтобы не закричать от боли, ползу вперед.

Наконец мои локти упираются в гальку, которой покрыт склон железнодорожной насыпи. Я оглядываюсь, рядом с тропинкой, проложенной пешеходами у основания насыпи, темнеет густой куст. Я забираюсь в его тень и решаю отдышаться, набраться сил перед броском через железную дорогу.

А сверху все ближе и ближе звучат шаги. Кто-то, не особенно заботясь о безопасности, топает тяжелыми сапогами по шпалам. А затем улавливаю звуки немецкой речи и вижу два силуэта. Парный патруль автоматчиков, время от времени освещая дорогу синим лучом замаскированного фонарика, проходит надо мной и удаляется в сторону мостика.

Когда шаги стихают вдали, я, обдирая в кровь локти, карабкаюсь на насыпь, переползаю через рельсы и кубарем качусь вниз. Мягкий шорох осыпающейся за мной гальки кажется мне громом. Я падаю вниз лицом в траву и жду, когда патруль выпустит в мою сторону осветительную ракету.

Но все обходится.

Спустя три минуты я переползаю неглубокую пологую канаву и оказываюсь в густом саду.

Все! Главное сделано! Теперь можно передохнуть и подумать...

11

Лишь много лет спустя я узнал о том, что в ту ночь, когда я из последних сил полз в Балабино, штаб 274-й стрелковой дивизии соединился с частями Резервной армии в районе Гуляй-Поля. Вместе со штабом и его комендантским взводом из вражеского кольца выскользнули комиссар дивизии Расников, начальник политотдела Кочетков, комиссар разведбатальона Пересыпко и около десятка врачей и медсестер из медсанбата. Зам командира дивизии по тылу подполковник Леонтович взявший командование на себя, послал лейтенантов Beрезубчака, Каракчаева, Поленева и некоторых других штабных работников на развилки дорог с заданием останавливать и направлять на сборный пункт всех бойцов и командиров, вышедших из окружения.

А двое суток спустя в район крупного села Куйбышево, где находился штаб 18-й армии, вышли остатки 963-го полка — около 150 человек. Командовал ими вместо убитого полковника Никитина лейтенант Воронюк...

Всех бойцов и командиров 274-й дивизии направили в станицу Чернышковскую Сталинградской области Здесь они были включены в состав 4-й стрелковой дивизии.

А 274-я дивизия была сформирована вторично летом 1942 года в Клинском районе Подмосковья. Она вступила в первый бой подо Ржевом, отличилась в сражении под Ярцевом, принимала участие в операции «Багратион» на территории Белоруссии, а затем была переброшена южнее — в Польшу. Победной весной 1945-го дивизия вела бои юго-западнее осажденного Берлина против группы войск генерала Венка, рвавшейся на выручку Гитлеру. К этому моменту она была отмечена двумя высокими наградами — орденом Красного Знамени и орденом Кутузова — и носила название Ярцевской.

А 545-му Отдельному саперному батальону, в составе которого уже не было ни одного солдата, ни одного офицера из тех, кто оборонял Запорожье, было присвоено название «Бранденбургский».

До самой смерти хранила моя мать пожелтевший листок бумаги, полученный ею из райвоенкомата на второй год войны. В нем говорилось, что ее сын пропал без вести в октябре 1941 года.

Этот клочок бумаги был дорог матери как напоминание о бессонных ночах, проведенных в ожидании сына, как доказательство того, что материнское чутье точнее официальных сообщений. И она свято берегла его даже тогда, когда я вернулся...

Рассказы узника Маутхаузена

Здесь нужно, чтоб душа была тверда,

Здесь страх не должен подавать совета

Данте

Никогда не говори: «Все кончено!»

Г.А. Лопатин

От Автора

Мне снится часто один и тот же сон. Серое дождливое утро. Каменоломня Кучка изможденных людей в насквозь промокших полосатых куртках со всех сторон облепила глыбу гранита. Из последних сил они пытаются взвалить огромный камень на платформу вагонетки. Эсэсовец, наблюдающий за ними, небрежно подзывает капо-уголовника и что-то говорит ему. Капо роется в груде железа, выбирает увесистый лом. Потом подходит к людям, окружившим гранитную глыбу, и, размахнувшись, бьет ломом по спине ближайшего узника. Человек падает с переломанным позвоночником, а капо замахивается над другим...

Этот сон — не фантазия. Я видел это в 1943 году, в гитлеровском концлагере Маутхаузен.

Каждый мой день начинался со смертельной усталости. Болело сплошь покрытое ссадинами и синяками тело. Стыли отмороженные на руках и ногах пальцы. Ныл вечно пустой желудок, хрипели с надсадным свистом простуженные легкие, раскалывалась голова...

«Встань и иди!» — говорил я себе.

И начинался новый лагерный день, в котором обязательно гибли мои друзья. Они умирали от голода и простуды, от непосильной работы и побоев.

И вот я снова собираюсь в тяжкий путь... Говорят, что человеческая память, подчиняясь инстинкту самосохранения, цепко удерживает все радостное и приятное, а все страшное и горькое предает забвению. Я не хочу такого забвения, я не имею на него права. Я в долгу перед узниками Дахау и Заксенхаузена, Освенцима и Гросс-Розена, Равенсбрюка и Маутхаузена... Я остался жив и должен рассказать о том, что было.

«Встань и иди!» — говорю я себе...

ДОРОГА В АД

Снаружи прозвучала команда. Загремели засовы, и громоздкая дверь товарного вагона покатилась. Ожидая резкого света, мы по привычке зажмурились. Но была темная зимняя ночь. Только вокруг фонарей затемнения медленно кружились голубые снежинки. На здании, выдвинутом вплотную к железнодорожному полотну, смутно белела вывеска, на которой готическим шрифтом было выведено: «Маутхаузен».

Я вспомнил разговор с надзирателем тюрьмы Мюнхен-Штадтельхейм. С этим пожилым добродушным баварцем, начавшим свою службу в тюрьме еще в кайзеровские времена, меня связывало нечто вроде взаимной симпатии, если можно, конечно, назвать симпатией отношения между тюремщиком и заключенным.

В тот вечер наша команда, как обычно, в половине восьмого возвращалась с работы. Едва мы поравнялись с каморкой, отведенной для дежурного надзирателя, как старик крикнул мне:

Кудратов! Останься!

Я остановился у двери. Переступать порог каморки ни один заключенный не имел права. Старик отложил в сторону книгу, в которой он отмечал время возвращения рабочих команд, снял с усталых глаз очки и сказал:

 — Завтра ты не пойдешь на работу. Тебя отправляют по этапу. В Маутхаузен...

Я молчал.

Это нехорошо...— продолжал он.

 — Что нехорошо?

 — Маутхаузен... Эсэсконцентрационлагерь. Каменоломня. Оттуда никто не возвращается.

Утром, когда я, переодетый в свою штатскую одежду, спускался по лестнице к полицейской машине, старик обогнал конвоиров и сунул мне небольшой сверток.

 — Вот, — задыхаясь, сказал он. — Это тебе. Заключенные, получающие передачи с воли, собрали специально для тебя...

Так вот он, Маутхаузен!

Одним из первых я выпрыгнул из вагона. Запорошенную снегом площадку со всех сторон окружала охрана.

Я впервые видел эсэсовцев так близко. Цвет гитлеровской гвардии — молодые, стройные, светловолосые, с румянцем во всю щеку, — они казались неотличимыми друг от друга. Сходство им придавала и характерная стойка. Небрежно отставив правую ногу, все они стояли на равном расстоянии один от другого, карабин держали у пояса, палец — на спусковом крючке. Их было около пятидесяти, нас — сто двадцать.

Командовал конвоем молодой франтоватый штурмшарфюрер с густыми ресницами, матовой кожей и ярко очерченными капризными губами.

Когда нас построили по пять человек (такой строй для легкости счета был узаконен во всех концлагерях третьего рейха), начальник конвоя вынул из карману перчатки, старательно натянул их, разгладил и направился к первой шеренге. Строй эсэсовцев сомкнулся.

Ты кто? — спросил начальник конвоя, обращаясь к маленькому пожилому человеку, вытолкнутому в пер вый ряд.

Это был венский еврей Мюллер, в прошлом крупный чиновник австрийского министерства финансов. С 1938 года он сидел в тюрьмах Германии и тщательно ждал, когда ему предъявят обвинение. Впервые я встретил его в Ландсбергской тюрьме, вторично — в Штадтельхейме.

Так кто же ты? — вкрадчиво повторил свой вопрос начальник конвоя.

Мюллер смешался:

Простите... Я не понимаю...

 Национальность? — рявкнул штурмшарфюрер.

Еврей...

За что арестован?

Не знаю...

Сейчас узнаешь...

Удар в лицо опрокинул Мюллера навзничь. Начальник конвоя устремился к следующей жертве...

Ты кто?

Чех...

За что арестован?

Арестован при облаве...

Ясно!

Удар, падающее тело и вопрос:

Ты кто?

Немец...

Немец? Как же ты, идиот, затесался в эту компанию? Получай!

Бить юный эсэсовец умел: люди валились от его ударов как подкошенные. Впрочем, в конце концов штурмшарфюрер устал, и те, кто поопытнее, падали только из-за нежелания нарваться на второй удар...

Один поляк, как я узнал позднее, боксер, выдержал на ногах около двадцати ударов. Обозленный штурмшарфюрер вытащил из кобуры «вальтер» и ударил упрямца рукояткой по темени. Боксер сел и схватился за голову. Меж пальцев потекла кровь...

Побоище кончилось. Штурмшарфюрер приказал подровнять строй. По спинам узников заходили приклады карабинов. Зашевелились, вытягиваясь в одну линию, ряды.

Начальник конвоя сделал шаг назад и широко улыбнулся:

— Ну вот и познакомились! Теперь вы знаете, куда попали. У нас не курорт... А сейчас пойдем в лагерь. Предупреждаю: строго держаться своих рядов. За шаг в сторону, вперед или назад — смерть. Все! Шагом марш!

И мы пошли. Легко сказать — пошли... Молодые натренированные эсэсовцы навязали нам бешеный темп. А среди нас были старики, были больные, были люди, отсидевшие в тюрьмах по пять — десять лет. Многие несли с собой чемоданы, свертки, узлы.

Почти бегом прошли мы через небольшой, погруженный в темноту городок. Кое-где сквозь щели в маскировочных шторах проблескивал свет. На улицах — ни души.

Дорога пошла в гору. Эсэсовцы ускорили шаг. Ряды заключенных ломались. Люди останавливались, чтобы сделать хоть секундную передышку. А вокруг не прекращались свирепые окрики:

— Шнеллер! Шнеллер!

Вскоре я увидел Мюллера. Поставив на землю свой чемодан, он жадно глотал ночной воздух. Заключенные обтекали его с двух сторон.

— Бросьте чемодан, — шепнул я старику. — С ним вы далеко не уйдете... к — Не могу! У меня там теплые вещи...

Наш разговор прервал один из эсэсовцев.

— Эй ты, грязная свинья с чемоданом! —орал он, обращаясь к Мюллеру. — Пошевеливайся!..

Старик поспешно схватил чемодан и затрусил рысцой. Вскоре он отстал.

Тяжело дыша, люди карабкались в гору. Неожиданно сзади резко хлопнул пистолетный выстрел. И тотчас вдоль колонны пронеслось:

Хальт! Хальт!

Мимо нас, на бегу засовывая в кобуру «вальтер», промчался начальник конвоя. Колонну повернули на право.

Штурмшарфюрер поднялся на небольшой холмик, возвышавшийся на обочине дороги. Он еще не успел застегнуть кобуру.

Есть интеллигенты? Кто интеллигенты? Выходи! Ответа не последовало. Ряды арестантов хранили молчание. Люди боялись подвоха.

Начальник конвоя нахмурился:

Кто интеллигенты? Сознавайся! Не сознаетесь — хуже будет! Ведь ваши дела у меня под рукой!..— И он потряс увесистой папкой, переданной ему на вокзале.

Ряды зашевелились. Вперед вышел плотный мужчина в очках. По его лицу градом катился пот.

Кто ты?

Поляк...

Идиот! Кто ты по профессии?

Врач...

Хорошо. Стань тут... Еще есть интеллигенты? Кто-то рядом со мной вздохнул. Снова наступила тишина.

Паршивые свиньи! Не сознаётесь! Ну хорошо… Рука штурмшарфюрера поползла к кобуре. Угроза подействовала. Из задней шеренги вышел низкорослый человек в мягкой шляпе, густо запорошенной снегом. Он покорно остановился в трех шагах от начальника конвоя.

Кто ты?

Архитектор.

Какой архитектор? Немецкий?

Нет. Чешский...

Тогда ты дерьмо, а не архитектор. Понял?

Чех опустил голову, а штурмшарфюрер обратился ко всем:

Так вот! Я ухлопал одного старого еврея. Старик был ленив, и я его наказал. Но мне надо сдать вас по счету. Придется тащить старика в лагерь. Я поручаю это важное дело врачу. Архитектор понесет чемодан.

Наверняка чемодан не пустой. У этих евреев всегда много золота...

И опять со всех сторон: «Шнеллер!» — опять рычат и рвутся с поводков сторожевые овчарки. Колонна упорно поднимается в гору. В последнем ряду, пошатываясь под тяжестью бездыханного тела, идет врач, рядом волочется с чемоданом архитектор.

Под ногами ступени. Сколько их? Трудно сказать. Но с каждой преодоленной ступенью все меньше хочется двигаться. Хочется лечь и лежать. Пусть минуту, пусть две. А потом будь что будет...

Наконец мы видим лагерные ворота. Черный силуэт башни ярко выделяется на фоне света прожекторов. Что ждет нас за этими воротами?

НЕВОЛЬНИЧИЙ РЫНОК

День на невольничьем рынке был в разгаре...

Это происходило не в средние века. Торговля людьми велась не в дебрях Африки, не на караванных путях Ближнего Востока и не на берегах Миссисипи. События, о которых я расскажу ниже, развертывались летом 1942 года в центре респектабельного баварского города Аугсбурга, в большом и красивом здании с вывеской «Арбайтсамт». А в роли работорговца выступало государство, именовавшее себя «третьей империей»...

Зал, бывший когда-то спортивным, о чем свидетельствовали кольца в потолке и шведская стенка, был разделен барьером на две части. В большей находились мы— полтораста русских и украинских парней, вывезенных на принудительные работы в Германию, в меньшей за письменными столами сидели дряхлые чиновники. Между столами, откровенно скучая, прохаживался шуцман.

Время от времени отворялась входная дверь и появлялся очередной покупатель. Он вполголоса объяснялся с одним из чиновников, затем подходил к перегородке и разглядывал нас, как свиней в загоне. При этом его взгляд не выражал никаких эмоций, хотя и было очевидно, что свиньи заинтересовали бы его больше. В конце концов он останавливал свой выбор на ком-нибудь и тыкал пальцем за перегородку:

Покажите вон того... Вон того большого...

Чиновник открывал дверь и уводил затребованного в меньшую половину. Кое-кто из покупателей оказывался придирчивым, парня заставляли приседать, щупали у него бицепсы, заглядывали в рот. Затем платили деньги, расписывались в купчей и уводили пленника с собой!

Мда! Картина не из приятных, — громко сказал Николай Иванович и добавил: — Вот уж не ожидал…

Николай Иванович был уже немолод: ему перевалило за сорок. До войны он преподавал немецкий язык в сельской школе. А когда в село пришли фашисты, его вместе с молодежью запихали в качестве переводчика в эшелон и вывезли в Германию. Вначале Николай Иванович не унывал — немцы, мол, мобилизовали меня временно и скоро отпустят, — а потом скис. А тут еще оказалось, что баварцы совершенно не понимают того тарабарского языка, на котором пробовал изъясняться с ними Николай Иванович...

По ту сторону перегородки остановился очень высокий, очень грузный и, должно быть, очень сильный человек. Однако выглядел он смешно: его костюм — зеленая шляпа с пером, охотничий камзол с пуговицами из оленьих рогов и коротенькие штанишки из замши — никак не гармонировал с его внешностью: с большим отвисшим животом и физиономией, горящей как красный сигнал светофора.

Новый покупатель сделал шаг вперед и вперил неподвижный взгляд в толпу, шевелящуюся за перегородкой.

Николай Иванович вздрогнул и попятился в угол.

Не дай бог, — пробормотал он, — попасть к такому. Вы только поглядите, какие у него кулаки...

Кулаки у баварца были действительно что надо: огромные, рыжие, волосатые.

Николай Иванович увлек меня в дальний угол и продолжал:

Самое лучшее — попасть в хозяйство к одиноком женщине...

Почему? Не все ли равно?

Нет, не все равно. У женщин, независимо от национальности, сохраняется своя женская психология Во-первых, женщина никогда не ударит постороннего мужчину. Мужа или любовника — еще куда ни шло, а вот постороннего — ни за что. А что это значит? Это значит, что ты будешь гарантирован от побоев. А во вторых, чувство сострадания у женщин развито сильнее, чем у мужчин. А это опять плюс: женщина нет-нет да подбросит бедному пленнику кусок хлеба или еще что-нибудь. Понятно?

Рассуждения доморощенного психолога натолкнули меня на одну интересную мысль. В самом деле, подумал от одинокой женщины легче сбежать, и когда перед столиком чиновника остановилась молодая и элегантная дама, я стал околачиваться у двери.

Чиновник сделал широкий жест в сторону перегородки и сказал:

— Выбирайте! Их тут еще более ста...

Молодое свежее лицо женщины залил густой румянец. Она как-то виновато улыбнулась и сказала:

— Нет. Уж лучше вы сами...

Чиновник учтиво поклонился, отворил дверь и ловко выудил первого попавшего ему под руку. Этим первым, конечно, оказался я. Чиновник, больно ухватив меня за локоть, подвел к даме и поставил прямо против нее:

— Ну как? Устраивает?

Большие серые глаза дамы скользнули по моей изодранной телогрейке и остановились на не менее драных сапогах. Потом она повернулась к чиновнику:

— Сколько?

— Двадцать марок...

И тут я столкнулся с не предусмотренной Николаем Ивановичем стороной женской психологии, а именно — с привычкой экономить в большом и малом. Дама еще гуще покраснела и выпалила:

— Это много! А он так мал ростом...

— Вы правы, сударыня, но...— чиновник заглянул в какую-то карточку, — он студент... Умеет управлять трактором... Немного говорит по-немецки... И я считаю, что двадцать марок...

Сделка состоялась. Дама расписалась в каком-то документе, и мы вышли на улицу. Последним, кого я увидел в зале, был Николай Иванович. Он стоял у перегородки и чуть не плакал: как же, я опередил его...

Не знаю, может быть, я ошибаюсь, но Аугсбург показался мне городом, слишком уповающим на бога. Здесь через каждые сто метров я видел кирху, на каждом шагу мне встречались священники и монахини в Черных платьях...

Я мог легко отделаться от своей попутчицы, топтавшейся рядом на высоких каблуках. Я мог нырнуть в любую подворотню, мог просто побежать по улице. Но бежать вслепую не было смысла...

Только теперь я как следует разглядел свою будущую хозяйку. Это была красивая белокурая женщина лет тридцати, одетая с большим вкусом. Она никак не походила на простую крестьянку. И я ломал голову, стараясь догадаться, чем она занимается. Ведь мое будущее во многом зависело от этого.

Тем временем хозяйка изъявила желание познакомиться со мной. Она ткнула себя пальцем в грудь и сказала:

Франческа...— затем она ткнула в мою грудь и спросила: — А ты?

Я ответил:

Владимир...

Ты не голоден? Есть хочешь?

Я сказал: «Да». И она повела меня в какой-то трактир, где купила мне пару бутербродов и кружку пива.

Потом мы куда-то ехали на поезде. Затем пересели на автобус. Вечером на автобусной остановке нас встретил мальчик лет четырнадцати. Мы долго шли лугами и вышли к имению, стоявшему на опушке леса. Мне бросился в глаза щит с надписью: «Внимание! Проезд запрещен. Частная дорога. Имение Гаурид».

Мы вступили во двор усадьбы и подошли к трехэтажному дому. На каменных ступеньках крыльца сидел вы                сокий стройный мужчина в ослепительно белой сорочке.  Он с наслаждением курил затейливо изогнутую фарфоровую трубку. Когда мы приблизились к крыльцу, муж чина встал, критически оглядел меня и недовольно буркнул:

Дерьмо! Слишком мал. Зря я посылал тебя, Франческа... Лучше бы съездил сам...

Не надо, Зигфрид! — умоляюще сказала хозяйка. — Он понимает по-немецки.

А мне наплевать! — спокойно ответил Зигфрид. — Пусть идет спать на конюшню...

ПОРЯДОК ЕСТЬ ПОРЯДОК!

Через два дня после того, как меня задержали на швейцарской границе, я оказался в следственной тюрьме небольшого баварского городка Ной-Ульм.

Тюрьма размещалась в цокольном этаже здания суда, и попасть в нее можно было только через узкую неприметную дверь, расположенную в боковой стене. На втором этаже находился просторный, напоминающий кинотеатр, зал судебных заседаний, а что было на третьем этаже, я не знаю до сих пор...

Следственная тюрьма в Ной-Ульме была, если так можно выразиться, семейным заведением. Возглавлял это заведение старый служака Ксавер Кнудль. Он ходил в мундире тюремного ведомства, но без знаков различия, и носил звание управляющего. Видимо, в годы первой мировой войны папаша Кнудль, как прозвали его арестанты, был лихим воякой: его грудь украшала нашлепка из нескольких рядов орденских планок.

О                пропитании подследственных заботилась жена Кнудля — фрау Гертруда. Она готовила для нас завтрак, обед и ужин и разносила еду по камерам-одиночкам.

А в роли единственного надзирателя выступал их сын Бруно — долговязый парень, успевший побывать на Восточном фронте. Там он потерял кисть левой руки и получил взамен Железный крест и медаль за участие в зимней кампании 1941 — 1942 годов, которыми очень гордился.

Жила семья Кнудлей где-то рядом, но весь день толклась в тюрьме. А господин управляющий нередко оставался в своем кабинете и на ночь.

К кабинету управляющего примыкала камера для допросов, выходившая окнами во двор. Днем в ней работали следователи из криминальной полиции, а по ночам — два или три раза в неделю — ею завладевали мастера мордобоя из местного гестапо. И тогда мы просыпались от стонов и воплей допрашиваемых. А папаша Кнудль терпеливо сидел за стенкой и ждал, когда господа из гестапо закончат свою работу и разрешат ему отвести растерзанного и окровавленного арестанта в Душевую.

Порядок есть порядок!

Снаружи тюрьма не охранялась. Да в этом и не было необходимости. Стены чуть ли не метровой толщины, бетонный пол и стальные прутья на окнах надежно ограждали узников от внешнего мира. Тюремный коридор был разделен на секции перегородками из стальных Решеток, и для того чтобы пройти по нему из конца в конец, требовалось открыть пять или шесть дверей

Меня поместили в камере-одиночке. Впрочем, не только меня. Общих камер в этой тюрьме вообще не было. Правда, иногда в одну камеру помещали и двоих. В таких случаях папаша Кнудль заботился о том, чтобы это были узники разных национальностей, способны объясняться между собой только жестами.

Вся мебель одиночки состояла из параши и трех жестких, набитых морской травой тюфяков. Узник прямо на полу раскладывал впритык, один к одному, три таких тюфяка — и ложе было готово! Никакого постельного белья не полагалось. А тому, кто привык спать на подушке, разрешалось подложить под голову своп собственный кулак.

Оставшись в камере один, я первым делом попытался выглянуть наружу. Но сколько я ни подпрыгивал, дотянуться до решетки не удалось. Подоконник был наклонным, и пальцы соскальзывали с гладкой, покрытой масляной краской поверхности.

«Все у них продумано... До мелочи!» — со злостью подумал я. И тут же добавил вслух:

Нет! Не все!

До меня в камере, видимо, содержались двое, и теперь на полу валялось шесть тюфяков. Я мигом сложил их под окном, прикрыл сверху крышкой от параши и вскарабкался на это сооружение. Теперь решетка была совсем рядом. Я подпрыгнул, ухватился за прутья, подтянулся и увидел часть улицы и противоположный тротуар. Разглядеть, что было рядом, подо мной, не удалось — голова упиралась в потолок.

И все же возможность наблюдать воскресные парады «гитлерюгенда» у меня была. Заслышав треск барабанов, я подтягивался к окну и смотрел сквозь мутное стекло.

Прямо перед мной маршировало «будущее» третьего рейха. Шествие открывал сводный отряд знаменосцев Следом за ними, сотрясая воздух оглушительным грохотом, дефилировала добрая сотня барабанщиков. А затем уже, старательно печатая шаг, отряд за отрядом проходили мальчишки, облаченные в блузы и короткие штанишки цвета гороховой похлебки. Впереди каждого отряда шагал парень постарше и покрупнее, который особенно старательно задирал ноги...

Все это выглядело очень эффектно, и на противоположном тротуаре скапливалась толпа зевак. А у меня начинали неметь руки, и я спрыгивал вниз.

Однако главным источником информации о том, что происходило за стенами тюрьмы, для меня были ежедневные сорокапятиминутные прогулки.

Каждый день ровно в четыре часа дня, причем в любую погоду — порядок есть порядок! — нас выгоняли в тесный тюремный дворик. Здесь мы цепочкой, заложив руки за спину, ходили по узенькой асфальтированной дорожке, имевшей форму идеального круга. А в центре круга на зеленом газоне стояли либо папаша Кнудль, либо его бравый сынок. Они зорко следили, чтобы мы не перекинулись ни единым словечком.

Но ни у папаши Кнудля, ни у Бруно не было глаз на затылке, и поэтому я знал очень многое из того, что творилось в тюрьме и за ее стенами. Помог мне в этом австрийский коммунист, обычно шагавший позади меня.

Я узнал, что Восточный фронт продвинулся к берегам Волги, что в нашей тюрьме содержат обычно не более сорока заключенных, что я в ней пробуду до суда. И еще о том, что господин управляющий, фрау Гертруда и Бруно — члены одной семьи, которая неплохо наживается за счет подследственных...

И вот однажды в два часа ночи замок моей камеры щелкнул и папаша Кнудль сухо сказал:

— Пойдем со мной!..

Я понял, что это значит.

...Их было двое. Старший по возрасту, одетый в штатский костюм с партийным значком на лацкане, вел допрос, другой — помоложе и в черном мундире — осуществлял крайние меры, которые, если судить по принятым в рейхе меркам, протекали для меня довольно сносно. После первого допроса я вернулся в камеру с каким- то жалким десятком синяков и ссадин, а после второго — с вывихом в плечевом суставе.

Впрочем, я старался не давать гестаповцам повода. Для служебного рвения, сказал, что хозяин грубо обращался со мной и поэтому я решил бежать. Куда? Конечно же в Аугсбург, в арбайтсамт, где восточных рабочих распределяют по хозяевам. Зачем? Надеялся, что меня направят на новое место работы. А почему не обратился в ближайший полицейский участок? Боялся, что меня вернут к старому хозяину. А каким образом оказался на границе? Но я не знал, что граница рядом, шел куда глаза глядят...

Короче, я делал все, чтобы гестаповцы не сочли меня человеком, пытавшимся перейти границу, однако это не избавило меня от побоев.

В то время я еще плохо знал немецкий язык, порой не находя нужного слова, замолкал. В таких случаях на меня набрасывался детина в черном мундире. А человек в штатском курил и помалкивал. У них это было принято. У них это называлось тактикой устрашения...

После двух допросов гестаповцы потеряли ко мне интерес и передали мое дело следователю уголовной полиции — маленькому сморщенному старичку. Этот тип оказался умнее своих коллег из государственной тайной полиции. На первом же допросе он заставил меня снять новенькую тирольскую курточку и унес ее с собой, заметив, что она мне не по плечу.

Во время второго допроса он разложил на столе кар ту Баварии и Тироля и начал тыкать в нее пальцем:

Вот тут ты взломал замок погреба и съел горшок сметаны и пять яиц. Вот здесь тебя видел мальчик, когда ты вырвал с корнем два куста картофеля и скрылся в лесу. Вот тут ты разговаривал с военнопленным французом. А вот здесь был еще один погреб...— Старичок соединил воображаемыми линиями все точки, где я оставил следы, и сделал логичный вывод: —Ты, конечно, петлял, но упорно двигался на юг, по направлению к границе. А затем двенадцать дней двигался вдоль границы. Так что случайностью в данном случае и не пахнет. И я это докажу!

Но и старичок оставил меня в покое после двух допросов. Видимо, работы у него хватало: беглых русских в то время было хоть отбавляй.

У меня в камере появился сосед — тоже из беглецов. Это был высокий сухощавый парень. Он даже не по морщился, когда Бруно пинком водворил его в камеру, спокойно опустился на тюфяк, вытянул ноги, сплюну и сказал:

Давай знакомиться! Меня зовут Александр Александров. А тебя?

Кудратов Владимир.

Это что — настоящая фамилия? Или как у меня? Придуманная?

Настоящая.

 — Чудак ты! А я вот придумал себе шикарный псевдоним. Александр Александрович Александров. Очень удобно: никогда не забудешь, никогда не переругаешь...

И немцы тебя не раскусили?

— Что немцы? Они все тупые как сибирские валенки. У нас, например, в рабочем лагере один лейтенант из окруженцев назвал себя Василием Ивановичем Чапаевым. И то сошло! Так как же тебя зовут?

Я уже сказал: Кудратов. А ты зови меня просто Володя...

 — А ты меня — Сашкой!

Он был высоким, сутулым и очень подвижным. Даже когда сидел в своем углу на тюфяке, то без конца перекладывал ногу на ногу и размахивал руками. Часами ходил по камере и говорил, говорил. Чаще всего рассказывал о первых днях оккупации Харькова, о жизни в рабочем лагере фирмы «Фарбениндустри», о подробностях неудавшегося побега...

Очень скоро я почти интуитивно догадался, что в его разговорах присутствует какая-то система. Как бы усыпив меня потоком подробных описаний, он вдруг неожиданно спрашивал:

 — Как ты относишься к евреям?

— Я с ними почти не общался, — отвечаю я.— Поэтому мне трудно что-нибудь сказать...

Он с досадой прикусывает губу, но тут же широко улыбается:

— Ну их к лешему, этих жидов! Теперь о себе надо думать! Надо как-то выбираться из этой истории, которую затеяли умные дяди в Берлине и Кремле. Говорят, что генералы Краснов и Шкуро подались на Дон и сейчас сколачивают там казачьи полки. Я со всем удовольствием вступил бы в такой полк. А потом получил бы коня и рванул бы к своим через линию фронта. Но где мне? Я горожанин и лошадь видел лишь издалека. Вот ты — другое дело. Ты небось эту штуку освоил...

 — Где? Когда? — удивляюсь я.

Как где? — удивленно приподнимает брови Сашка. — Да в военном училище!

 — Я учился в машиностроительном институте, — отвечаю я.— А там кафедры верховой езды, к сожалению, нет...

Но моя ирония не выбивает его из колеи. Он так и сыплет словами и время от времени подбрасывает неожиданные вопросы:

Ты русский? А почему у тебя татарская фамилия?

Почему ты так хорошо разбираешься в чинах Красной Армии? Сразу чувствуется военная косточка!

Тебя поймали на швейцарской границе? Ты не дурак! Другие бегут на восток. Не понимают, бедолаги, что надо пройти три тысячи километров по территории, контролируемой гестапо!

Я понимаю, что к чему, и стараюсь помалкивать, чтобы не попасть впросак. И допускаю оплошность Небольшую, но оплошность...

Воскресенье. На потолке камеры перемещаются блики и тени яркого августовского утра. Мы с Сашкой проглотили свой эрзац-кофе и лежим на тюфяках. Не хочется ни двигаться, ни разговаривать, клонит ко сну

И тут раздается далекий грохот барабанов. Я века киваю и кричу соседу:

Вставай!

Зачем?

Сейчас увидишь!

Я заставляю соседа по камере встать, быстро складываю тюфяки, крышку от параши, и мы поочередно наблюдаем воскресный парад «будущего нации»...

Утро в этой тюрьме начинается не по сигналу, не по звонку. Где-то между семью и восьмью часами распахивается дверь камеры и в ней появляется фрау Гертруда. На фрау — аккуратный белоснежный передничек, в руках — поднос со стопкой мисок и шестилитровый чайник. А позади топчется Бруно, держащий в своей единственной руке проволочную корзинку с хлебом.

Мо-оо-рген — каа-аафе! — протяжно, по-баварски объявляет фрау Гертруда.

Она ловко наливает кофе и выдает каждому из нас по круглому хлебцу. А Бруно, поставив корзинку, делает какие-то пометки в картонной рапортичке, висящей вверх ногами на шнурке, обмотанном вокруг его шеи.

Громко хлопает дверь, и мы остаемся одни. Кофе исторгающий запах жженого зерна, мы проглатываем сразу. А вот хлеб... С хлебом каждый волен поступать по-своему. Круглый и плоский 350-граммовый хлебец ты волен съесть сразу или поделить на части, оставив что-то на обед и ужин.

Сашка съедает весь свой хлебец за несколько секунд. А я ломаю свой хлеб пополам и одну из половинок прячу. Заворачиваю ее в обрывки старой газеты и сую между тюфяками, сложенными в моем углу. Сашка, который за последние три-четыре дня сильно сдал, бросает на заначку хищные взгляды.

В одиннадцать часов щелкает замок, и в камеру просовывает морщинистую и усатую голову папаша Кнудль.

— Кудратов,— протяжно говорит он,— пойдем косить!

Дело в том, что папаша Кнудль узнал, что я студент машиностроительного института, и тут же с немецкой практичностью приспособил меня для службы рейху. Теперь дважды в неделю — во вторник и пятницу — я подстригаю газон вокруг Ной-Ульмского собора. Это огромное здание; для того чтобы разглядеть шпиль, приходится задирать голову.

Папаше Кнудлю понравилось, что я сразу освоился с механизмом и двигателем газонной сенокосилки. А между тем ничего удивительного тут нет: мотор косилки ничем не отличается от двигателя бензопилы, которую я изучал в военно-инженерном училище.

Папаша Кнудль подводит меня к косилке, уже вывезенной на газон престарелым церковным служителем, и говорит:

 — Цвай штунде!

Это значит, что я проведу два часа за тюремными стенами, подышу свежим воздухом, полюбуюсь пожухлой зеленью каштанов и лип.

Я не спеша обматываю шнуром маховик двигателя, делаю резкий рывок на себя, и косилка, чихнув несколько раз сизым дымком, начинает лязгать ножами.

Я опускаю лезвия ножей на нужный уровень и медленно кружу по газону. А папаша Кнудль, расстегнув воротник форменного мундира, тихо подремывает на прочной, сделанной на века скамье. Он знает, что я никуда не денусь. В полуденные часы на главной площади города уйма народу. В разных направлениях ее пересекают и брюхатые бауэры, и поджарые чиновники местных учреждений, и солдаты-отпускники, и мускулистые парни из «Арбейтдинста», и шустрые подростки из «гитлерюгенда».

Жарко. Поэтому я стараюсь не задерживаться на освещенной солнцем части газона и — наоборот — как можно медленнее двигаюсь в тени. Стрекочет косилка, дремлет мой конвоир. Но бензин военного времени не отличается высокой очисткой, и время от времени косилка оглушительно чихает. Папаша Кнудль вздрагивает, открывает глаза, а затем снова погружается в дрему. Господа из гестапо и уголовной полиции, видно, не дают выспаться и ему...

Часы на башне собора отбивают четыре коротких и один протяжный удар. Ровно час дня. Порозовевший папаша Кнудль встает со скамьи и машет мне рукой:

Все! На сегодня достаточно...

Я возвращаю косилку служителю, и мы идем в тюрьму. У дверей канцелярии стоит фрау Гертруда. Она уже разнесла по камерам обеденный суп и теперь ждет, когда арестанты пообедают, чтобы собрать вылизанные до блеска миски.

Папаша Кнудль впускает меня в камеру, но я останавливаюсь на пороге и говорю ему:

Айн момент!

Я уже заприметил, что на крышке параши стоят две пустые миски. Значит, Сашка уже успел проглотить мой обед. Я иду в угол и приподнимаю тюфяки. Так и есть! Там, где лежал хлеб, остался лишь пожелтевший клочок газеты.

 Господин управляющий! — говорю я.— Этот парень съел мой хлеб и мой суп...

И тут папаша Кнудль, который сам не прочь поживиться за счет арестантов, начисто теряет дар речи. Такого грубейшего нарушения порядка в его образцовой тюрьме еще не бывало! Он молча багровеет, вглядываясь в лицо моего соседа. Потом выдавливает из себя только одно слово:

Вор!

А затем устраивает нечто вроде короткого показа тельного процесса. Зазывает в камеру жену и сына и, гневно указывая на побледневшего Сашку пальцем, рокочет зычным унтер-офицерским баритоном:

Полюбуйтесь на вора! Он сожрал обед и хлеб своего товарища!

Употребив несколько раз слова «свинья» и «собака» в сочетании со словом «камерад», папаша Кнудль поворачнвается к Бруно:

Отведи его в угловую камеру. В ту сырую…

Порядок есть порядок! Поэтому обеда, взамен съеденного Сашкой, мне не приносят. Порция выдана, порция съедена, а кто ее съел — не так уж важно! Однако после двух часов работы на свежем воздухе у меня урчит в животе. Но в общем я доволен. Как-нибудь до ужина дотерплю, зато я избавился от чересчур любопытного соседа.

Поздно вечером в моей камере появляется папаша Кнудль. Он приносит с собой лестницу-стремянку; пыхтя, карабкается на нее и долго ощупывает и расшатывает стальные прутья оконной решетки. Потом спускается и говорит:

— Вынеси три тюфяка в коридор.

Я выношу три тюфяка из камеры и аккуратно укладываю их один на другой справа от двери. Перед тем как захлопнуть за мной дверь, старик говорит:

 — Порядок есть порядок!

В его металлическом баритоне звучат нотки сочувствия. Он знает, что завтра меня поведут в суд. А я этого пока не знаю...

НЕУВАЖЕНИЕ К СУДУ

Бледная женщина с усталыми глазами кладет на стол захватанную пальцами Библию и поворачивается ко мне. Дорогой и строгий коричневый костюм на ней как-то не вяжется с ее неуверенными движениями.

 — Я назначена вашей переводчицей, — на чистом русском языке говорит женщина. —Только что я дала присягу и поклялась в том, что буду точно переводить каждое ваше слово...— Женщина делает короткую паузу и продолжает: — Ваше дело будет рассматривать выездная сессия Баварского уголовного суда в составе председательствующего... членов судебной палаты... при секретаре... Государственное обвинение поддерживает прокурор...— Она скороговоркой перечисляет звания и фамилии...

Я сижу на скамье подсудимых между двумя рослыми унтер-офицерами в мундирах тюремного ведомства и пытаюсь отгадать, кто из моих судей носит смешную фамилию Кацнасе. Тот, который сидит справа от председателя? Или слева? Такой уж у меня характер: даже в самой опасной ситуации мне порой становится смешно.

Впрочем, отличить господ судей друг от друга очень, нелегко. Все трое — дряхлые старички, и все трое обладают огромными лысинами. Зато господин прокурор отличается густой седой шевелюрой, которой он эффектно потряхивает, склоняясь над бумагами.

А секретарша? Секретарша — хорошо ухоженная девушка. Она одета, как и все члены суда, в лиловую, бархатную мантию. Только орел со свастикой у нее поменьше, чем у судей и прокурора.

Время 11 часов дня. Яркое августовское солнц брызжет сквозь высокие сводчатые окна судебного зала. Даже не верится, что в такой погожий солнечны день меня опять поведут в тюрьму. И я стараюсь не думать об этом...

Начинается предварительный допрос обвиняемого Вопросы и ответы следуют один за другим.

Фамилия?

Кудратов...

Имя?

Владимир...

Год рождения?

Тысяча девятьсот двадцать пятый...

Место рождения?

Украина. Запорожье.

Род занятий?

Студент...

В моих ответах, мягко говоря, что ни слово — то неправда. Фамилия моя не Кудратов. И зовут не Влад! миром. И родился я на четыре года раньше. И место рождения лежит на добрых десять тысяч километров восточнее Запорожья. По профессии я — военный.

Однако Запорожье я называю не случайно. С этим городом у меня связано многое. Здесь на подступах к плотине Днепрогэса я пошел в первый бой. Здесь мы удерживали гитлеровцев сорок пять дней и ночей и даже сумели выбить их с острова Хортица. Здесь я знаю почти каждую улицу и многие села вокруг. На этом меня не поймать.

Под Запорожьем я был ранен, попал в окружение, а потом присоединился к партизанам. Весной 1942-го в село, где я ночевал, нагрянула облава, и меня вместе с сотнями украинских парней и девчат вывезли в Германию. Вот тогда-то мне и пришлось выдумывать фамилию, имя и все остальное...

Лысый председатель суда поправляет пенсне и начинает зачитывать обвинительное заключение. Это длинный перечень дат, фамилий и названий городов, округов, сел и хуторов. Это краткое описание моего четырехнедельного нелегального и пешего путешествия по Баварии и Тиролю. Я — не ангел, не святой и даже не разведчик. Поэтому я всюду «наследил»...

Председатель суда читает долго, нудно и тихо. А когда заканчивает, то рявкает:

— Объясните ему. Только покороче!..

Переводчица объясняет:

— Вас обвиняют по четырем статьям. Во-первых, в побеге с места работы. Во-вторых, в краже со взломом. В-третьих, во вражеской пропаганде. И, в-четвертых, в попытке нелегального перехода государственной границы. Вы признаете себя виновным?

— Нет!

Женщина переводит мой ответ суду и тут же спрашивает:

— Почему?

— Потому что я вроде бы на суде. А на суде можно не отвечать на любые вопросы...

— Правильно! — мямлит престарелый председатель после короткого обмена репликами с переводчицей. — По нашим законам обвиняемый может не отвечать на вопросы. Но я бы не советовал...— Затем председатель суда распоряжается: — Введите свидетеля Зигфрида Дейзенгофера!

Зигфрид Дейзенгофер — это мой бывший хозяин. Это от него сбежал я полтора месяца назад. И вот он входит в зал, высокий, атлетически сложенный, светловолосый — эдакий герой из древнегерманского эпоса.

Ответив на обычные процедурные вопросы, Зигфрид замирает по команде «смирно» и преданно смотрит в глаза председателю суда. Тот спрашивает:

— Вы знаете этого человека?

— Да. Это мой «восточный рабочий» Владимир Кудратов. Моя жена купила его за двадцать марок...

- Что вы можете сказать об обвиняемом? —спрашивает председатель суда.

— Только плохое! Только плохое! — повторяет мой бывший хозяин. — Хорошего тут не скажешь!..

 — Что именно? — рявкает прокурор. — Конкретно.

Однажды я хотел его проучить, — говорит Зигфрид. — Но только я размахнулся, как он отскочил схватил доску и бросился на меня. Слава богу, я успел вбежать в дом и закрыть дверь. Я позвонил местному полицейскому, но того не было дома. Он уехал лечить зубы. А после я этого русского уже не видел...

У меня есть вопрос! — почти кричит прокурор. — Сколько раз он вас ударил?

Ни разу! — с достоинством отвечает свидетель, — Каждый раз я успевал увернуться...

Прокурор со злостью захлопывает папку.

Перейдем к допросу следующего свидетеля, объявляет председатель суда. — Введите Юзефа Русина...

Юзеф Русин. Мальчик, которому совсем недавно исполнилось шестнадцать лет. Однако на его руки страшно смотреть. Они в синем переплетении вздувшихся вен. С двенадцати лет этот маленький украинец работал в имениях польских панов. А потом его привезли в Германию и заставили работать на новых хозяев.

Мы бежали с Юзеком вместе. И это мой грех. Я уговорил его, я пробудил в нем какие-то начала протеста. Но на восьмой день побега, когда нас, голодных и усталых, неожиданно окликнули откормленные парни из «гитлерюгенда», он покорно остановился. А я долго, как заяц, петлял по посевам ячменя и пшеницы, добрался до перелеска и ушел...

Переводчице с Юзеком приходится нелегко. Изъясняется он на странном наречии, состоящем из украинских, белорусских, польских и немецких слов. Но все же понять кое-что можно.

Оказывается, Юзек отбывает сейчас наказание за самовольный побег с места работы и сидит в трудовом лагере. Ему дали шесть месяцев.

Этот пан, — говорит Юзек, указывая на меня, — сказал, что надо бежать только в Швейцарию, что до Восточного фронта очень далеко. Этот пан говорил, что в Швейцарии нас посадят в самолет и отправят в Лондон...

Что правда, то правда! Я был уверен, что путешествие в несколько тысяч километров по территории, контролируемой гестапо, мне не под силу. Я почему-то верил, что стоит обратиться в любое посольство в Берне (о советском посольстве я ничего не знал), как нас перебросят в Москву...

Это очень важное показание, — подняв палец, объявляет прокурор. — Прошу подробнейшим образом занести его в протокол.

А в зале уже третий свидетель. Этого я никогда и в глаза не видел. Против председателя суда останавливается маленький старичок в охотничьих сапогах, в серой куртке с зелеными отворотами и пуговицами из оленьего рога. В руках он мнет шляпу с пером.

— Фамилия? — спрашивает председатель.

— Вольф.

— Имя?

— Зепп.

 — Род занятий?

 — Лесник...

Ах вот оно что! Я помню то прохладное июльское утро в горах...

 — Это случилось в июле, в начале июля, — скороговоркой поясняет лесник. —Мы с Ральфом вышли на обычный обход...

Простите, с кем? — спрашивает прокурор.

С Ральфом. С собакой...

 Ясно! Продолжайте, — недовольно морщится председатель.

Так вот, — говорит лесник, — вышли, прошли по трем делянкам и вернулись. Еще далеко от дома я заметил неладное: дверь, которую я закрывал на замок, была открыта настежь. Мы вошли в дом, и первое, что я увидел, была сковородка. Значит, кто-то ел в нашем доме. А потом оказалось еще хуже. Письменный стол моего сына Адольфа...

А где сейчас ваш сын? — спрашивает прокурор.

Он учится в школе младших фюреров СС в Регенсбурге, — отвечает старик и растерянно замолкает.

Продолжайте! — говорит председатель суда.

Стол моего сына был взломан. Пропали три тысячи марок. Кроме того, из платяного шкафа исчез лучший костюм моего сына... Костюм, на котором он носил партийный значок...

Поглядите на обвиняемого, — приглашает прокурор. — Узнаете костюм?

Да! — отвечает лесник. — Это костюм моего Ади...

Однако, — перебивает на этот раз председатель суда, — у обвиняемого при задержании на границе не было ни денег, ни значка...

Так ведь он мог их выбросить! — горячится прокурор.

Значит, пронесло! Ни старик, ни судья ни словом не обмолвились о пистолете, который лежал в ящике стола. Видимо, лесник хранил его незаконно. Прокурор произносит обвинительную речь, я отказываюсь от последнего слова, и суд удаляется на совещание.

Потом суд возвращается, все встают, председатель зачитывает приговор и говорит переводчице:

Объясните ему!

Вас приговорили, — переводит усталая русская женщина, — к двадцати годам каторжной тюрьмы. Вам это понятно?

Понятно! — говорю я.— Но переведите господам судьям, что я удивлен. Неужели эти люди всерьез верят, что я отсижу двадцать лет? Для этого надо, чтобы Германия выиграла войну...

Пожилая усталая женщина печально качает головой, но добросовестно переводит мой ответ. Три лысых головы склоняются друг к другу. Потом переводчица, не глядя на меня, сообщает:

Суд, посовещавшись на месте, решил добавить к установленному сроку лишения свободы еще шесть месяцев каторжной тюрьмы. Эта дополнительная мера наказания мотивируется неуважением обвиняемого к суду...

СТАКАН ВИНА И ТРИ СИГАРЕТЫ

Весь день я хожу взад-вперед по камере. Шесть шагов от двери до окна. Поворот. Шесть шагов обратно. Поворот. И снова шесть шагов от двери до окна...

Трижды в день — утром, в полдень и вечером с сухим металлическим треском распахивается квадратное оконце, проделанное в двери. Чьи-то бледные руки с длинными грязными ногтями суют в окошко дымящуюся миску с кофе или овощным супом. Одновременно кто-то с сильным акцентом говорит:

Эссен!

Наскоро проглотив горячую жижу, я продолжаю ходить по камере. Шесть шагов от двери до окна, шесть шагов — обратно. Мне очень хочется устать. Устать так, чтобы после отбоя сразу же свалиться на тюфяк и заснуть мертвым сном.

Вот уже которую ночь я не сплю.

Во-первых, меня всерьез тревожит мое новое положение. Почему вдруг в тюрьме Мюнхен-Штательхейм для меня не нашлось другого места, кроме нулевого этажа, где содержатся смертники, ожидающие исполнения приговора? Не вынесло ли по моему делу гестапо закрытый приговор? Ведь такие вещи — не редкость в ведомстве Гиммлера.

Правда, угрюмый надзиратель, препроводивший меня в камеру, буркнул что-то насчет того, что это временно, что тюрьма забита до отказа. Но такое объяснение не очень успокоило.

Я не могу заснуть еще и потому, что ночью...

Ночью, когда за окнами тюрьмы замирает громадный европейский город, в коридорах воцаряется звонкая и чуткая тишина.

Каждый посторонний звук воспринимается не только ушами, но и всем телом.

Вот гулко звучат тяжелые шаги, сопровождаемые ритмичным позвякиванием металла. Это надзиратель цокольного этажа со связкой ключей в руке совершает обычный ночной обход.

А вот где-то далеко раздается сухой, похожий на выстрел треск, и эхо долго не смолкает под сводами многочисленных коридоров. Однако ничего особенного не произошло: это тюремный уборщик — хаузкнехт — уронил где-то на втором этаже швабру...

Наконец в полночь в тюрьме наступает полная тишина. И опять, как вчера и позавчера, я начинаю прислушиваться. Ага, вот оно...

Янек, ты не спишь? — раздается осторожный шепот из камеры, расположенной рядом с моей.

Нет, — доносится из камеры напротив.

А что ты сегодня делал?

Да ничего. Как всегда. Думал...

Наступает длительная пауза. Потом шепот доносится из камеры, расположенной по ту сторону коридора:

Франек, а Франек?

Что?

Я очень устал... Хоть бы скорее...

Устал или боишься?

Не знаю. Наверное, боюсь...

Бояться не надо. Этим делу не поможешь.

Уже не первый раз я вслушиваюсь в ночные разговоры моих соседей. И хотя я ни разу не видел их в лицо, хотя многое в их беседах из-за недостаточного знания языка остается для меня непонятным, я уже имею о них довольно полное представление.

Мой сосед справа — чех. Зовут его Франтишек. По всей вероятности, он молод. Но, судя по разговорам, его не страшит предстоящая казнь. Он знает, на что шел.

...Однажды средь бела дня в окно немецкого офицерского казино, расположенного в центре Праги, одна за другой влетели две самодельные бомбы. Два оглушительных взрыва подняли на ноги весь аппарат гестапо и СД протектората. А спустя несколько дней гестаповцы напали на след человека, бросившего бомбы. Им оказался Франтишек.

Судили Франтишека одного. Четыре месяца его обрабатывали в гестапо, но он не выдал своих товарищей. И даже сейчас, в тюрьме, за несколько дней до казни, он предпочитает рассказывать о прошлом только так:

Один товарищ следил за кафе, а другой принес мне взрывчатку... Кто и где добыл ее, я не знаю...

Мой сосед напротив — поляк Янек. В 1940 году он был насильно вывезен в Германию и стал работать у зажиточного крестьянина. Хозяин смотрел на Янека как на рабочую скотину, обзывал его польской свиньей, при каждом удобном случае пускал в ход кулаки. А когда хозяин в очередном припадке злобы запустил в Янека вилами, терпение поляка иссякло. Он перехватил на лету вилы и метнул их обратно. К вечеру хозяин скончался.

И вот теперь Янек часто повторяет:

Я не хотел его убивать... Это просто нелепый случай. А они мне не верят...

Янек говорит по-польски, Франек — по-чешски. Но они прекрасно понимают друг друга. Позднее я сотни раз видел, как чехи и поляки обходятся без переводчика. А вот со мной братьям славянам труднее. Они несколько раз пытались завести разговор, но ничего путного не получается. Их я кое-как понимаю, а они меня — нет. Но, пожалуй, мне лишь кажется, что я такой полиглот...

Только перед самым рассветом на меня накатывается беспокойный, нервный сон. Я валюсь на тюфяк. Но еще долго сквозь полудрему, сковавшую усталый мозг, я слышу шепот моих соседей.

Я знаю, они будут разговаривать до самого утра, до тех пор, пока тюрьма снова не оживет, пока под ее сводами вновь не зазвучат голоса, звон посуды и шорох шагов.

И это понятно. Считанные дни, а может быть, часы отделяют смертников от той минуты, когда их поведут на смерть. И они используют каждый удобный момент, для того чтобы высказать недосказанное, осмыслить неосмысленное, еще раз оглянуться на свою жизнь, определить ее ценность со стороны.

...Снова наступает вечер. Затихает город за тюремной стеной, замирает жизнь в самой тюрьме. Последние отзвуки минувшего дня — топот шагов и лязг тяжелых дверей, раскатистая брань надзирателя и звон ключей — растворяются и гаснут в гулкой тишине коридоров.

И опять начинается ночная беседа.

Франек! Франек, ты слышишь?

На этот раз голос Янека звучит как-то особенно тревожно. И, видимо, Франеку невольно передается эта тревога.

Да, я слышу... Что случилось?

Сегодня мне принесли необычный ужин. Сегодня я получил...

Я знаю...

Что ты знаешь? Ты видел?

Нет. Но знаю. Сегодня тебе принесли стакан вина и три сигареты.

Да, правильно. И еще...

И еще, — нервно перебивает Франек, — бутерброд с колбасой...

Что это значит?

Это значит...— Чувствуется, что Франек старательно подбирает нужное слово. — Это значит... сегодня.

Не может быть! О матка боска!

Надолго воцаряется тишина. Потом говорит один Франек. Говорит быстро-быстро, как бы боясь, что он не успеет сказать самого главного.

Не надо, Янек! Днем раньше или днем позже...

Я бы очень хотел, чтобы первым был я. Но они рассудили иначе. Я прошу тебя, Янек! Прошу: будь мужчиной... Не вздумай киснуть перед ними...

Только теперь я понял, о чем идет речь. Волна нервной дрожи прокатывается по спине, во рту становится горько. А Франек, торопясь и проглатывая слова, продолжает:

Если ты будешь плакать или кричать, я не знаю... Нет, ты не сделаешь этого. Ты ведь мужчина. Правда, Янек?

Янек молчит. Слышно, как он тяжело вздыхает. А Франек продолжает:

Если хочешь плакать, то плачь сейчас. Но только не при них. Понял? Не при них, Янек! Ты обещаешь?

Откуда-то издалека доносится неясный гул. Но вот уже можно разобрать — это звуки шагов.

Тсс! Они идут, Янек. Ну, ничего... Будь мужчиной!

Франек замолкает. Звуки шагов все ближе и ближе. Идут несколько человек. Идут в строю. Вот шаги уже гремят у самых дверей, и кто-то зычно командует:

Абтейлунг, хальт!

Грохот кованых сапог обрывается.

Я на цыпочках подхожу к двери и прислоняюсь к ней ухом.

Звенят ключи, щелкает замок, и тот же зычный голос спрашивает:

Ты готов? Выходи! Быстро!

Я ни разу не видел Янека. Я даже по-настоящему не слышал его голоса: ведь шепот не в счет. И все же я представляю себе, как он, бледный и растерянный, выходит из камеры, как его плотным кольцом окружает конвой. И мне кажется, что сейчас он не выдержит и закричит: «Я не хотел убивать его! Это случайность!»

И я шепчу про себя, повторяя слова Франека: «Янек, не надо! Янек, будь мужчиной...»

И снова под сводами коридора прокатывается зычный голос:

Ин гляйшрит марш!

Разом грохочут кованые каблуки. И неожиданно над этим грохотом взвивается звонкий мальчишеский голос Янека:

Прощай, Франек! Прощай, товарищ! Последнее слово Янек произносит по-русски.

Прощай, Янек! — кричит из камеры Франек.

Прощай! — вторю ему я.

Молчать! Тихо! Паршивые псы! — орет обладатель зычного баса. Но мы уже не нуждаемся в таком предупреждении. Мы молчим и жадно вслушиваемся в удаляющиеся шаги.

И опять тишина воцаряется под сводами коридора. Как будто бы ничего не случилось.

Русский, ты спишь? — слышу я из-за стены.

Нет...

Он был совсем мальчишка...

Да, голос у него совсем детский...

Вот поэтому я за него боялся... Ох как боялся! Ты понимаешь?

СМЕРТЬ РЫЖЕГО ИЦИКА

Вот уже три дня, как я в числе других ста двадцати новичков стал узником концлагеря Маутхаузен. Правда, нас почему-то забыли обмундировать в полосатые куртки и штаны каторжников. До сих пор мы ходим в нательных рубахах и кальсонах. На ногах — гольцшуе — башмаки, выдолбленные из целого куска дерева.

Но зато нас кормят. Мы получаем тот же паек, что и рабочие команды. Утром нам выдают пол-литра химического бульона, изготовленного на заводах «Фарбениндустри», в обед — литр брюквенного супа, а вечером — килограммовую буханку хлеба на четверых, 15 — 20 граммов эрзац-колбасы и пол-литра кофе.

Для нас отвели половину пятого блока, отгороженного от остального лагеря колючей проволокой. Трижды в день — в семь часов утра, в полдень и в семь вечера — мы выстраиваемся для проверки. Староста барака Вилли — мордастый широкоплечий уголовник — открывает настежь окна и терпеливо ждет появления дежурного эсэсовца. Морозный воздух быстро наполняет барак. В одном нательном белье очень холодно. Кое-кто, чтобы согреться, пытается проделывать нечто вроде гимнастических упражнений.

Это не ускользает от внимания Вилли. Он орет:

Вот я тебя сейчас погрею! — И пускает в ход свою бамбуковую палку. С этой палкой, толщиной в добрую оглоблю, наш блоковый никогда не расстается.

Палка — мой переводчик, — любит повторять Вилли. — Без нее я как без рук. Попробуй сговорись со всеми этими поляками, чехами, русскими, югославами и прочим бессловесным сбродом...

От этих рассуждений старосту отвлекает команда «Ахтунг!». На пороге барака появляется молодцеватый эсэсовец. Он принюхивается, недовольно морщится и говорит:

Опять не проветривали помещение? Лентяи!

Вилли ест глазами начальство и отвечает:

Так точно!

И хотя окна раскрыты настежь уже около часа, Вилли признает свою вину. Иначе нельзя: пререкания с эсэсовцами равносильны бунту.

Эсэсовец со скучающим видом пересчитывает нас и направляется к выходу. Уже на пороге он оборачивается к почтительно шагающему позади Вилли и небрежно бросает:

Окна не закрывать! Надо хорошо проветрить помещение! Закроете после ужина!..

Слушаюсь!

После скудного обеда начинается пытка холодом. До самого ужина, лязгая зубами, мы жмемся друг к другу как овцы. С завистью поглядываем на дверь комнаты, в которой живет начальство барака: староста, писарь и парикмахер. Из-за двери доносится раскатистый хохот счастливчиков, слышно, как гудит небольшая печурка.

Наконец ужин. Нас выгоняют на улицу, а в барак вносят несколько пятидесятилитровых термосов с кофе и носилки с хлебом.

Погода сегодня скверная. Мокрый снег липнет к насквозь промокшим рубахам, холодный ветер обжигает тело. Мы выстраиваемся в очередь и ждем, когда Вилли соизволит выдать нам ужин. Но вот очередь начинает понемногу двигаться, и спустя десять минут я забиваюсь в угол барака. У меня в руках тяжелая миска, наполненная кофе, кусок хлеба и ломтик колбасы. Рядом старательно жуют скудный паек мои товарищи по блоку: поляки, чехи, немцы, французы.

Однако не мы самые обездоленные в этом бараке. Есть люди, которым живется еще хуже. Это — евреи.

Их около двухсот человек. Пригнали их сюда из разных концов Европы: из Франции и Норвегии, из Бельгии и Голландии, из Дании и Венгрии. Они прибыли сюда за две недели до нас, и мы с ужасом убеждаемся в том, что может сделать с человеком концлагерь за такой короткий срок. Это живые скелеты, живые трупы. Многие пообморозили руки и ноги, у многих началась флегмона. А самое страшное — это их глаза, в которых задолго до смерти погас огонь жизни.

Каждое утро евреев гонят на работу в каменоломню на вершину горы. На них ветхие полотняные куртки, такие же штаны и тяжелые деревянные колодки на босу ногу. А на улице десять градусов ниже нуля.

Рядом с еврейской колонной шагает бравый рыжий парень во французской шинели и черном берете. В руках у него дубина. Парень то и дело опускает ее на плечи своих подопечных и бойко покрикивает:

Подровнять ряды! Веселей! Живо!

Это их капо, — шепчет мне летчик Вячеслав Рябов, сбитый немцами где-то под Минском в первые дни войны. — Старается, сволочь! Выслуживается...

В это время в последних рядах колонны возникает замешательство. Седой изможденный старик, ухватившись за сердце, садится на мерзлую землю и оторопело оглядывается. К нему устремляется рыжий капо. Дубинка взлетает и со свистом опускается.

Встать! Паршивый пес! Встать!

Удар! Другой! Третий! Но уже нет на свете силы, которая могла бы поднять старика. Сгоряча рыжий наносит еще несколько ударов по кучке полосатого тряпья, прикрывающего высохшие кости и дряблые мышцы, а потом кричит Вилли, стоящему на крыльце барака:

Прикажите, пожалуйста, убрать эту дрянь! А я, извините, бегу догонять своих...

И он присоединяется к колонне.

Вечером команда евреев возвращается с каменоломни. Печальное шествие представляет собой колонна призраков. Многие уже потеряли способность передвигаться самостоятельно. Товарищи по несчастью ведут их под руки. Стоит жуткая тишина, нарушаемая лишь ритмичным постукиванием десятков деревянных подошв да глухим покашливанием. И только рыжий капо по- прежнему весел и беспечен. Его багровая обветренная физиономия лоснится как голенище сапога. Он деловито покрикивает:

Линке, цвай, драй, фир! Линке, цвай, драй, фир!

Евреи получают половинную порцию ужина. Таков здесь порядок. Но многие не могут съесть и этой порции. Раздутые флегмоной лица, руки и ноги приносят им такие страдания, что они попросту забывают обо всем на свете. В полумраке барака, освещенного тусклой лампочкой, звучат надрывный кашель, стоны, проклятия...

Начинаются приготовления ко сну. На полу, вплотную один к другому, разбрасывают пыльные матрацы. На матрацы ложимся мы. Для того чтобы на одном матраце поместилось четыре человека (а такова норма!), мы устраиваемся как сардины в коробке. Один ложится головой в одну сторону, другой — в обратную.

И горе тому, кто не вмещается в это прокрустово ложе. Ему помогает блоковый Вилли. Он без лишних разговоров вскакивает на лежащих и утрамбовывает их ногами. Трещат ребра, хрустят кости, попадает и виновнику, и его соседям.

Кажется, все утрамбовано. Вилли придирчивым взглядом окидывает «спальный зал» и дает команду накрыть нас одеялами. Двое юрких парнишек с девичьими фигурами быстро выполняют это распоряжение.

Теперь остается одно: спать. Спать, не шевелясь и не вставая до утра. Тот, кто встанет, рискует потерять свое место. Ряды спящих, сжатые как пружина, моментально заполнят пустоту. И тогда стой на ногах до утра. А если тебя заметят, то будет еще хуже.

...Утром мы узнаём: евреи не пойдут на работу. Что- то будет.

Не успела эта первая новость распространиться по бараку, как вдогонку ей помчалась вторая: для нас привезли верхнюю одежду. Каждый получил полосатую куртку, такие же штаны и бескозырку. Не собираются ли нас погнать на работу взамен выбившихся из сил евреев?

После утренней поверки и завтрака к нам в барак пришли пять или шесть мужчин в белых халатах. Они расположились в комнате старосты барака. Проныра Рябов, успевший потолкаться у дверей заветной комнаты, уверенно сказал мне:

Будут делать прививки. Разложили на столах шприцы, спирт и вату. Наверное, будут вводить противостолбнячную сыворотку. Ведь нам предстоят земляные работы...

Прозвучала команда:

Выходи строиться! Живо!

И тотчас в глубине барака раздались знакомые звуки. Казалось, кто-то старательно выколачивает матрац. Это Вилли пустил в ход свою палку-переводчика.

Нас построили, пересчитали, а потом отвели в дальний угол отгороженного проволокой дворика.

Оставаться на месте, — строго-настрого предупредил староста барака. — Каждый, кто покинет строй, сегодня же попадет в крематорий...

И он удалился в барак. Мы остались под наблюдением парикмахера — старого сухощавого судетского немца, прилично говорившего по-чешски и кое-как по-русски. Этот словоохотливый старик любил порассуждать о политике.

Я сам коммунист, — говорил он. — Я сижу в лагерях СС с 1934 года. Я был в Дахау и Бухенвальде, я видел много ужасов. Но я снимаю шапку перед организаторским гением Адольфа Гитлера. Этот человек уничтожит коммунизм. Вы слыхали, что Сталинград уже пал? Теперь война закончится в ближайшие месяцы...

Но мы уже кое-что знали о политическом прошлом парикмахера. На его груди красовался розовый треугольник. Их носили в лагере педерасты и растлители малолетних. Похотливый старикашка болтал от нечего делать.

Декабрьский морозец начал пробираться под холщовые куртки. Посиневшие от холода люди топтались на месте, дули на застывшие пальцы, терли обожженные ветром лица. А парикмахер, одетый в добротную суконную куртку, продолжал разглагольствовать об организаторском гении фюрера.

Тем временем у барака остановились две повозки со зловещей надписью «Крематорий». Из барака начали выносить обнаженные трупы и укладывать их на повозки. На груди каждого мертвеца был выведен химическим карандашом номер, присвоенный заключенному при жизни.

И тут только мы вспомнили, что евреев нет среди нас, что они остались в бараке...

Одна повозка, загруженная трупами, выехала со двора карантинного барака и скрылась за поворотом. Другую продолжали нагружать. Люди в полосатых куртках, занятые этой работой, не проявляли особой почтительности к трупам. Раскачав мертвеца за руки и ноги, они единым махом забрасывали обтянутый кожей скелет на телегу и брались за следующий.

Неожиданно дверь барака распахнулась. На крыльцо опрометью выскочил рыжий. Тот самый рыжий, что гонял евреев в каменоломню. Мертвенная бледность покрывала его лицо, по-рачьи выпученные глаза дико шарили вокруг.

Огромными прыжками рыжий устремился к нам. Он был без шинели, и на его полосатой куртке ярким желтым пятном выделялась сионистская звезда.

На пороге барака, как из-под земли, вырос Вилли. Он глянул вслед беглецу и рявкнул:

Ицик! Цурюк! Назад!

Рыжий Ицик на секунду остановился. Потом в несколько прыжков достиг наших рядов и юркнул в толпу. Где-то позади я услыхал его прерывистый шепот:

Спрячьте меня! Спрячьте... Ради бога...

Вилли сказал несколько слов кому-то находившемуся за его спиной, в глубине барака. И тотчас же из дверей вышли два рослых венгерских цыгана с черными треугольниками на груди и бичами в руках. На рукавах у них были повязки с надписью «Лагерполицай». Все трое направились в нашу сторону.

Для того чтобы раскидать толпу и найти забившегося в угол рыжего, лагерполицаям потребовалось несколько секунд. Но рыжий, видимо, твердо решил не сдаваться. Он отбивался изо всех сил, пинался, царапался, кусался и отчаянно, со звериной тоской в голосе кричал:

Не надо! Я не хочу укола! Я не хочу... А-а-а!

На пороге барака появилось еще одно действующее лицо. Это был пожилой мужчина в белом халате, без головного убора. Слабый ветерок на секунду завернул полу халата, и мы увидели серо-зеленое сукно офицерского мундира. Мужчина недовольно хмыкнул и негромко спросил:

Долго еще ждать?

Айн момент!..

Вилли, наблюдавший за тем, как цыгане безуспешно пытаются скрутить Ицика, сделал шаг вперед. В следующее мгновение он с силой выбросил правую ногу в пах рыжего. И сразу истошный вой Ицика оборвался. Рыжий сел на землю и начал хватать ртом воздух...

Полицаи поволокли рыжего в барак, а Вилли не торопясь пошел следом.

Несколько рейсов совершили в этот день повозки крематория.

А когда со двора выезжала последняя, о ее борт билась огненно-рыжая голова Ицика — капо еврейской команды.

...Вечером, когда мы уже засыпали, тесно прижавшись друг к другу, Славка Рябов шепнул мне:

Оказывается, и умирать можно по-разному: по- человечески и по-собачьи... Их было почти две сотни. Но никто не просил пощады. А этот рыжий? Жил как подлец и умер как собака...

НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ

В конце 1942 года я находился в Гузене — грязном и мрачном филиале Маутхаузена. Мы, новички, жили в четырнадцатом бараке — длинном сооружении, сколоченном из потемневшего теса. От общего рабочего лагеря мы были отделены колючей проволокой.

Мы отбывали карантин. Днем толкались в узком дворике, примыкавшем к бараку, а вечером, озябшие и голодные, наспех проглотив порцию кофе и хлеба, засыпали на нарах тяжелым, беспокойным сном. Администрация барака не позволяла нам нежиться. Ночью нас поднимали то для сверки номеров, то для контроля на вшивость, а чаще всего для участия в различных «увеселительных» мероприятиях.

Так было и в новогоднюю ночь. В двенадцатом часу в нашей половине барака ярко вспыхнул свет, и в тишине прозвучал возглас:

Ауфштейн! Подъем!

Протирая глаза, я сел на своих нарах под наклонным сводом барака.

Из своей каморки, покачиваясь, вышел староста барака Франц, выделявшийся среди других уголовников багровым, испещренным морщинами лицом, крупными мускулистыми руками, луженой глоткой и развалистой морской походкой. Когда лагерному начальству начинал не нравиться какой-либо заключенный, Франц охотно брал на себя обязанности палача...

Староста был явно навеселе. Позади него стояли четыре испанца из лагерного оркестра. Двое держали в руках скрипки и смычки, третий — кларнет, а четвертый — небольшой барабан.

Внимание! — заорал Франц.— Сегодня я решил развлечь вас и пригласил музыкантов. Конечно, вы понимаете, что даром ничего не делается. Но вы ребята не скупые, не жадные...— После этих слов Франца одолел приступ смеха. Наконец староста отдышался, вытер слезы и сказал: — За музыку мы заплатим. Завтра каждый из вас отдаст мне полпайки хлеба. Ясно? — Он качнулся и небрежно бросил музыкантам: — Валяйте!

Один из скрипачей взмахнул смычком, и барак наполнила игривая мелодия солдатской песенки «Лили Марлен». Франц уже собирался вернуться к себе в каморку, когда в барак вошел еще один заключенный.

Это был крупный мужчина с угрюмым лицом и неторопливой походкой. Он преградил Францу дорогу и что-то тихо сказал. Франц махнул рукой испанцам. Музыка смолкла.

Для очень срочной работы, — громогласно объявил Франц, — нужны четыре крепких молодых парня. Кто хочет поработать? Тот, кто поработает сегодня ночью, завтра будет отдыхать весь день...

Перспектива весь день проваляться в бараке прельстила многих. Добровольцы толпой окружили Франца. Но отбирал кандидатов не наш блоковый, а ночной гость. Он внимательно окинул взглядом одного, ощупал мускулы у другого, легким ударом в челюсть сшиб с ног третьего. Потом обернулся к Францу и рявкнул:

Дерьмо! Мне нужны люди для работы, а не для крематория.

Действительно, люди, окружавшие его, были уже не в состоянии выполнять какую-либо физическую работу. Тогда Франц сам устремился на поиски. Он быстро осматривал ряды коек и извлекал каждого, кто еще походил на человека, способного работать. Так были отобраны четверо заключенных.

Одним из них оказался я...

И вот мы идем следом за угрюмым немцем по темным улицам лагерного городка. Наш вожак привел нас к небольшому зданию, над которым возвышалась труба.

Сквозь фиолетовые занавески окон пробивался жидкий свет. На входной двери висела небольшая табличка с надписью: «Крематорий».

Капо крематория никогда не улыбался. Он глядел на мир мрачными глазами, упрятанными в тень нависших бровей. Звали его Руди, друзья-уголовники — «грустным Руди».

Стойте здесь и ждите! — распорядился он и ушел в крематорий.

Мы и не догадывались, что вечером 31 декабря лагерфюрер Зайдлер получил известие о том, что завтра в Гузен прибывает пополнение — 700 югославских партизан. Перед Зайдлером встала проблема: где разместить вновь прибывших? Лагерь был заполнен до предела, мест не было.

Зайдлер задумался, потом вызвал лагерного старосту, назначенного из числа уголовников, и распорядился:

К завтрашнему утру надо освободить тридцать второй барак. Прибывает пополнение...

Староста бодро щелкнул каблуками и ответил:

Так точно! Будет сделано!..

Они понимали друг друга с полуслова.

В тридцать втором бараке размещались инвалиды, иными словами — те, кто перенес «лечение» в лагерном лазарете. Теперь их ждала смерть... Командование лагеря исходило из простого расчета: инвалиды уже не могли приносить пользы, а югославы были солидным пополнением для армии заключенных, работавших в каменоломне.

Истребление инвалидов началось сразу же после отбоя, когда в бараках погас свет. Людям приказали раздеться догола и вытолкнули на улицу. Перед этим о каждом из несчастных «позаботились»: химическим карандашом вывели на груди личный номер.

На дворе стоял двенадцатиградусный мороз. Напрасно инвалиды пытались согреться, разогнать застывшую кровь, размахивая руками и подпрыгивая на месте. Мороз медленно, но верно делал свое дело. Вот в одном из уголков двора без стона, без звука опустился на промерзшую землю человек. Рядом присел на корточки другой...

После одиннадцати часов вечера двор барака был устлан трупами. Но некоторые умирать не хотели. Подобно призракам, они продолжали бродить между рядами окоченевших товарищей: одни — с помутневшими от ужаса глазами, другие — уже не замечавшие ничего вокруг. Один из них, высокий и худой испанец, то хохотал, то пытался что-то петь о родной Андалусии.

Не желавших умирать погнали в баню. Там им устроили ледяной душ, а затем снова выгнали на мороз. Дело пошло быстрее. За пятнадцать минут до встречи Нового года в живых оставался всего один инвалид — русский, родом из Сибири. Экономя время, уголовники проломили сибиряку голову ломом.

Руди был серьезно обеспокоен тем, что до утра ему не удастся силами своей команды перевезти в мертвецкую около 700 трупов инвалидов. Брать «помощников» из рабочего барака он не хотел. Надо было хотя бы на несколько дней сохранить очередную акцию уничтожения в тайне от остальных заключенных и вольнонаемных немцев, работавших в каменоломне, поэтому выбор пал на карантинный барак. Возле крематория нас разбили на пары, каждой паре вручили тележку на двух колесах, и мы направились к тридцать второму бараку.

За несколько минут до полуночи все участники расправы — капо, старосты блоков и лагерполицаи — шумной толпой двинулись встречать Новый год. С нами остался один Руди.

И тут началось самое страшное. Ведь не так просто взять за руки или за ноги то, что еще час назад было человеком. Не так просто погрузить труп на тележку, потом вернуться за следующим, потом еще и еще раз повторять все сначала...

Я попал в одну пару со старым Петером — видавшим виды капитаном океанского лайнера. Старик был плечист и широк в кости. Я уверен, что он спокойно переносил любую качку, любой шторм. Но стоило ему прикоснуться к посиневшему трупу, как его начинало мучительно рвать. Спасало его лишь то, что из пустого желудка много не выжмешь.

Руди рыскал среди трупов, присаживался на корточки, вглядывался в лица. Время от времени он одной рукой подхватывал мертвое тело и волок его в дальний угол двора.

Зачем? Я терялся в догадках. Впрочем, размышлять было некогда.

...Несколько месяцев спустя я познакомился с белорусом Петром Чуриковым, работавшим в команде крематория. Он рассказал мне о подслушанном разговоре...

Утром 1 января 1943 года в крематорий раньше обычного явился шеф этого учреждения — обершарфюрер СС Грау. На приветствие Руди, поздравившего начальство с Новым годом, эсэсовец сухо бросил:

Ты мне зубы не заговаривай! Где моя доля?

Вот, пожалуйста!

Звякнул металл. Потом Грау замолк. Через тонкую стенку Петр слышал, как Руди тяжело вздохнул и сказал:

Это все, господин обершарфюрер...

И тут шеф взорвался:

 — Врешь, скотина! Да я тебя самого...

Но Руди был не из пугливых. Слишком часто он видел смерть, слишком много знал о своем шефе. И поэтому он спокойно оборвал эсэсовца:

Посмотрели бы сами. Ведь большинство инвалидов — русские военнопленные. Народ молодой, зубы здоровые...

Эсэсовец, не прощаясь, зло хлопнул дверью...

Много таких подробностей знал белорус Петр Чуриков, но не успел рассказать о них людям. Его расстреляли 3 мая 1945 года, за два дня до освобождения лагеря.

ЧЕЛОВЕК НА ПЬЕДЕСТАЛЕ

Глухо гремят деревянные колодки на ногах, в такт их стуку покачиваются согнутые фигуры в полосатых арестантских костюмах.

Линке, цвай, драй, фир! Линке, цвай, драй, фир!..

Это наш капо по приказу командофюрера пытается привести в порядок «стадо свиней, уродов и недоносков», как называют нас эсэсовцы.

Глухо гремят колодки. Люди в полосатых костюмах бредут как сомнамбулы. Короткое забытье в душном бараке, насыщенном испарениями пятисот человеческих тел, не принесло отдыха. А впереди еще двенадцать часов работы...

И все же нам легче... Наша команда «Санкт-Георгиен» — сто двадцать русских, немцев, французов, поляков и чехов — работает вне зоны лагеря, на строительстве бараков для управленческого персонала. Нам легче, чем тем, кто в каменоломнях. Нас меньше бьют, а на дорогу туда и обратно уходит более двух часов. Мы имеем возможность чуть-чуть отвлечься...

Гремят колодки.

Двадцать четыре пятерки заключенных движутся по дороге, которая извивается между холмов. По обочинам шоссе с карабинами и автоматами наперевес шагают молодые розоволицые эсэсовцы. С хвоста колонны время от времени доносится приглушенное рычание овчарок.

Рядом со мной шагает Владимир — крупный широкоплечий парень. Я не знаю его фамилии. У тех, кто попал в лагерь уничтожения, нет фамилии — есть только номера.

Трудно сложилась жизнь этого двадцатипятилетнего шофера из Пскова. За несколько дней до войны он оказался виновником большой дорожной катастрофы и был осужден. Немцы, оккупировавшие область, освободили его из лагеря и пригласили работать в полицию. В первое же дежурство Владимир распрощался со своими «освободителями» и ушел в лес к партизанам. Позднее, при выполнении боевого задания, он был схвачен гитлеровцами и брошен в тюрьму.

Гремят колодки.

Полосатая колонна в обрамлении серо-зеленых мундиров медленно ползет в гору. Сейчас мы повернем на строительную площадку, окруженную колючей проволокой и сторожевыми вышками.

Ворота остаются позади. Мы выстраиваемся в центре площадки, командофюрер пересчитывает нас, а тем временем часть эсэсовцев взбирается на вышки. Кажется, все в порядке. Командофюрер подносит к губам свисток. Можно начинать работу...

Мы поступаем под начало австрийца в штатском костюме. Он внимательно разглядывает стоящих перед ним заключенных и отбирает двенадцать человек. В эту группу попадаем и мы с Владимиром. Нам предстоит самая тяжелая работа — разгрузка камня.

С утра до вечера, через определенные промежутки времени на стройплощадку приезжает громадный грузовик «шкода», нагруженный камнями. Мы должны за короткий срок успеть разгрузить машину, иначе капо пустит в ход свою метровую линейку, применяемую им то в качестве измерительного прибора, то в качестве дубинки. Впрочем, это не так уж страшно: на каменоломнях правых и виноватых бьют лопатами, кирками и ломами...

Когда грузовик уходит, мы сбрасываем камни в квадратный котлован. И так весь день.

Я работаю рядом с Владимиром. Он сегодня какой- то слишком возбужденный. На его исхудавшем лице появился румянец, глаза блестят. Я спрашиваю:

Что с тобой?

Он ловко сбрасывает вниз камень и отвечает:

 — Эх! Была не была! Сегодня рву когти...

__  ???

Молчи! — предупреждает он меня.

Действительно, капо уже идет к нам со своей линейкой, а в ворота вкатывается «шкода».

Машину водит старый болезненный австриец в шоферском комбинезоне. Остановив грузовик у края котлована, он обычно не глушит мотора, садится на невысокий штабель досок и, щурясь от солнца, следит за тем, чтобы никто из нас не приблизился к кабине. Мы забираемся в кузов, и камни с хрустом начинают падать вниз.

Старик водитель очень аккуратен. Ровно в одиннадцать часов он достает из кармана комбинезона бутерброд, завернутый в промасленную бумагу. Не замечая наших жадных взглядов, он начинает медленно пережевывать хлеб с сыром. Его челюсти работают с ритмичностью автомата.

Я, стоя в кузове на груде камней, бросаю на него недоуменный взгляд. Неужели он не видит, не сознает, что рядом с ним вечно голодные люди? Выбрал бы себе другое место...

В этот момент громко хлопает дверца кабины, ревет мотор, и грузовик, ошалело заскрипев коробкой скоростей, срывается с места. Резкий толчок выбрасывает меня за борт, на камни...

Уже лежа, я вижу, как грузовик стремительно мчится на колючую изгородь. К реву мотора примешивается беспорядочная стрельба. Еще мгновенье — резкий треск сломанного столба, протяжный звон лопнувшей от удара проволоки, — и грузовик уже мчится по шоссе. К бреши в изгороди, смешно растопырив руки, бежит шофер.

Посреди площадки сиротливо валяются деревянные башмаки да надкусанный ломтик сыра...

Дальнейшие события разворачиваются как в кино. Что-то громко кричит в трубку телефона бледный командофюрер. Часть охраны, стоя, лежа и с колена, кто как может, стреляет вдогонку грузовику. А мы, повинуясь грозному окрику караула: «Лежать!» — прижимаемся к земле. Спустя несколько минут по шоссе в сторону Линца проносятся первые мотоциклы. За ними, поблескивая ровными рядами стальных касок, уходят грузовики.

Нас выстраивают, подгоняя ударами прикладов и пинками. Командофюрер хочет уточнить, кто сбежал. Начинается перекличка по номерам.

...Владимира поймали на четвертый день. Его привезли в лагерь, раздели догола и поставили на помост у главных ворот. Какой-то изобретательный шарфюрер вывел на его обнаженной груди химическим карандашом слова: «Я хотел убежать». Каждый заключенный, выходящий на работу из лагеря, должен был, по замыслу эсэсовцев, видеть стоящего на пьедестале позора и проникаться мыслью о тщетности побега.

Но люди — испанские республиканцы, бойцы французского Сопротивления, югославские партизаны, польские, немецкие и чешские антифашисты — видели другое.

Они видели пьедестал славы и мужества, на котором стоял человек из Страны Советов.

И все мы, носившие на арестантских куртках треугольник с буквой «R», гордились своим соотечественником. Мы поднимали головы и смело смотрели в лицо врагу.

КОЕ-ЧТО О ТРЕУГОЛЬНИКАХ

Принято считать, что на земле обитают несколько рас: белая, желтая и т. д. А вот у нас в лагере есть и «красные», и «зеленые», и «голубые», и «черные», и «фиолетовые», и «желто-красные», и даже «розовые». Заключенные сплошь и рядом пользуются этими определениями, когда речь заходит о том или ином человеке. Часто можно слышать:

От этого подонка добра не жди. Ведь он из «зеленых»...

На Педро можно положиться. Он из «голубых».

Старый Польди? Дрянь, каких мало! К тому же из «розовых»...

А все дело в том, что эсэсовцы с чисто немецкой педантичностью разработали целую систему опознавательных знаков, позволяющую им безошибочно ориентироваться в огромной массе узников. Любому эсэсману стоит только взглянуть на заключенного, и он ясно представляет себе, с кем имеет дело. Ему уже не надо спрашивать заключенного, кто он по национальности, за что попал в лагерь и давно ли в нем. На все эти вопросы отвечают цветной треугольник и номер, пришитые на полосатой куртке. Каждому виду преступлений перед законами третьего рейха соответствует определенный цвет треугольника. Буква на нем (Р, R, F, S и т. д.) сообщает о национальности узника, а номер позволяет более или менее точно определить, когда заключенный поступил в лагерь. Если же на треугольнике нет буквы, то перед вами немец.

Больше всего в лагере «красных» — то есть узников, носящих красный винкель. В политическом отделе лагеря они числятся как политические. Но кого только тут нет! Красные треугольники носят и старый соратник Тельмана — немецкий коммунист Ади Хорн, и польский ксендз Тадеуш Прискульский, и чешский студент Ольдржих Крейза, и участник французского Сопротивления Роже Боке, и югославский монархист-четник Петер Бочек, и проштрафившийся власовец Андрей Белов...

Даже четырнадцатилетний украинец Вася Капарчук щеголяет со значком политического. А попал он в лагерь потому, что подрался со своей хозяйкой-немкой.

Одним словом, категория «красных» — очень неоднородна по своему составу.

Зато, пожалуй, самую однородную группу составляют в Маутхаузене и Гузене «зеленые». Это — уголовники, причем крупного масштаба. Мелких воришек, как правило, после коротких отсидок в тюрьме, направляют либо в штрафные роты, либо в Особую бригаду СС Дирлевангера, а затем посылают на фронт. И это понятно: солдат в третьей империи не хватает.

Только киты уголовного мира, только те, кому нельзя без риска доверить оружие, попадают в концлагерь. Все «зеленые», хотя (официально) в эсэсовских бумагах их называют лицами без определенных занятий, «мастера» своего дела. Это грабители, налетчики, аферисты и фальшивомонетчики самого высокого класса.

«Зеленые» ухитрились захватить все ключевые позиции в лагерной администрации. Все они либо старосты бараков, либо капо, либо помощники капо, либо парикмахеры, повара, кладовщики и т. д. И это легко объяснить.

Во-первых, 99 процентов «зеленых» — немцы и австрийцы, а эсэсовцы подбирают кадры по расовым признакам. Во-вторых, у каждого из уголовников за плечами годы тюремного стажа, и это позволяет им быстрее приспособиться к лагерной жизни. В-третьих — и это самое главное! — человеческая жизнь не имеет для «зеленых» никакой ценности. Убить за один раз 10—20 человек для них сущий пустяк. И уж конечно, таких рьяных помощников среди «красных», «фиолетовых», «голубых» и прочих эсэсовцам не найти!

Особую, замкнутую касту представляют из себя «фиолетовые». Это — библьфоршеры (толкователи Библии). По-русски их называют баптистами. Когда началась война, эти немцы из религиозных побуждений отказались взять в руки оружие, и Гитлер распорядился спровадить их в концлагеря.

«Фиолетовые» ведут себя в лагере тихо и смиренно. Они не дерутся (даже если их назначают на какой-нибудь пост), не курят, не употребляют ругательств и не воруют. Правда, со временем кое-кто из баптистов помоложе начинает тянуть из-под носа у СС все, что плохо лежит. А такие возможности у них есть. Как-никак, а баптисты — заблудшие арийцы, и их пристроили на тепленькие места: в команды электриков, плотников, огородников...

«Черных» в лагере не так уж много. Все они угодили в лагерь за саботаж — умышленную порчу оборудования на заводах, уклонение от работы. Черным треугольником отмечены также цыгане, которых оптом отнесли к категории уклоняющихся.

Видимо, в честь печально известной «Голубой дивизии» светло-синими треугольниками с белой буквой «S» отметили эсэсовцы испанцев — противников режима Франко.

Испанцы попали в Маутхаузен, так сказать, кружным путем. Они сражались с франкистами до последнего патрона, а затем перешли французскую границу. Во

Франции их интернировали, а когда началась вторая мировая война, французские власти сколотили из испанских республиканцев рабочие батальоны и послали укреплять линию Мажино. Позднее, когда гитлеровские танки с тыла атаковали эту линию, испанцам нечем было даже отбиться. Кроме лопат, у них не было никакого оружия. Так они стали военнопленными. Их вывезли в Восточную Пруссию, а уже оттуда переправили в Маутхаузен и Гузен. В других лагерях рейха испанцев не было.

Испанцы очень дружны и сплоченны. Каждый из них, если ему удается «организовать» что-нибудь на эсэсовской кухне или на складе, считает своим долгом поделиться с товарищами. На их долю выпадает и меньше побоев. Даже самые свирепые уголовники подчас побаиваются поднять руку на «голубого». Они знают, что каждый испанец, оказавшийся поблизости, смело бросится на помощь товарищу. Но за такое уважение испанцы заплатили очень дорогой ценой. Их привезли в начале 1940 года около пяти тысяч, а сейчас осталось чуть больше восьми сотен...

Видимо, опять-таки из уважения к Франко эсэсовцы проявили заботу о некоторых испанцах. Часть «голубых» включена в лагерную элиту и работает на складе, кухне, в эсэсовской столовой и офицерском казино...

Теперь о «розовых». Эти, по любимому выражению Гитлера, угодили в лагерь за «противоестественный разврат». (Вот где наглядный образчик гитлеровской демагогии. Можно подумать, что разврат бывает естественным!) Иными словами, розовые треугольники носят гомосексуалисты и растлители малолетних. Живется им в лагере не хуже, чем «зеленым», для них всегда найдется теплое местечко. Что же касается «противоестественного разврата», то в лагере он не затухает. Наоборот, каждый «розовый» ходит по лагерю в сопровождении выводка начинающих «гомиков», которых ему либо подачками, либо угрозами удалось склонить к «мужской» любви...

Желто-красные звезды носят евреи. Их единственная вина состоит в том, что они неправильно выбрали родителей. Хочешь жить — не надо было родиться евреем. Так рассуждают гитлеровцы. Евреи в лагере живут недолго: от силы месяц-полтора. Это в том случае, если им удалось избежать душегубки или газовой камеры.

И, наконец, есть в лагере еще одна группа заключенных. Сокращенно их называют «SV», а полностью «Sicherungverwarte». Это лица, осужденные за опасные преступления к разным срокам каторжной тюрьмы. Их, как утверждают эсэсовцы, перевели в лагерь для их же собственной безопасности, для того, чтобы уберечь от гнева немецкого народа. Не дай бог, народ ворвется в тюрьму и в клочья разорвет негодяев...

«SV» носят такой же зеленый треугольник, как и уголовники, но острием вверх. Эсэсовцы смотрят на них как на самых отъявленных бандитов. К этой группе заключенных принадлежу и я. Таких в Гузене всего несколько десятков. Но я по существующей классификации котируюсь хуже всех. Во-первых, я русский, а во- вторых, отъявленный бандит...

ОХОТНИК ЗА ОКУРКАМИ

По улочке казарменного городка СС важно шествует шеф собачьего питомника, он же — инструктор- дрессировщик. Этот господин с петлицами штабсшарфюрера в прежние времена выступал в бродячих цирках с группой дрессированных собачек. А сейчас ему доверили сотню овчарок, бульдогов и доберман-пинчеров. А к собакам добавили еще отделение эсэсовцев и команду заключенных «Хундерцухтер». Заключенные кормят собак и ухаживают за ними, эсэсовцы их дрессируют, а шеф, как и положено, руководит. Забот у него почти никаких, если не считать тех редких дней, когда случается побег и штабсшарфюрер поднимает свой собачий гарнизон по тревоге...

Штабсшарфюрер горазд на выдумку. По его приказу столяры-узники соорудили сани, напоминающие нарты. В полозья этих саней заделаны многочисленные колесики, и сооружение легко скользит по дороге. В свободное время шеф питомника впрягает в санки четырех откормленных доберманов и едет кататься на дорогу, ведущую из Гузена в Линц.

Во время таких прогулок штабсшарфюрер по-своему развлекается. Заметив впереди грузовичок с газогенератором (а в третьем рейхе все бауэры ездили на дровах), он погоняет собак криком, и мощные доберманы оставляют автомобиль далеко позади. Довольный шеф громко хохочет...

Сегодня штабсшарфюрер в благостном настроении. Он только что плотно пообедал в «унтерфюрерхайме» и теперь закурил. А я медленно качу за ним свою тачку, на дне которой лежат метла и совок. Я жду момента...

Меня не интересует шеф собачьей команды. Мне наплевать на его важность и изобретательность. Все мое внимание сосредоточено на сигарете, торчащей в его зубах: докурит или не докурит? Нет, не докурил. Небрежно бросил окурок на газон, окаймляющий барак.

Только этого я и ждал. Я бросаюсь к окурку, хватаю его и прячу под курткой. Под полой у меня — банка из-под консервов, которая висит на шпагате подобно полевой сумке. Я прячу окурок в банку и снова хватаюсь за тачку.

Сегодня мне повезло: с утра я добыл уже шестой окурок. И хотя я не курю, я очень рад добыче. Вечером, после ужина, я найду уголок поукромнее, постелю куртку, разотру окурки, отделю табак от пепла и бумаги и понесу «товар» на лагерный рынок. А здесь покупателей всегда хоть отбавляй! Истинный курильщик не пожалеет ради горсточки табака ни пайки хлеба, ни порции эрзац-колбасы. Порой мне грустно видеть, как пожилые и неглупые люди готовы отдать все за несколько затяжек ядовитым дымом. Но, как говорят, вольному воля...

Довольный удачной куплей-продажей, я возвращаюсь в свой барак. И тут мой сосед, майор Бурков, как обычно, скажет: «Внимание! Торговец ядовитой слюной прибыл!..— И добавит: — Ведь каждая сигарета пропитана эсэсовской слюной!»

Майор — маленький, крепкий и кривоногий, настоящий кавалерист! — конечно, шутит. Но воспоминание о его шутке, которую он повторяет каждый вечер, портит мне настроение. Я сам уже понимаю, что делаю что-то не так...

А втянул меня в эту авантюру Петька.

Петьку в Гузене знают все, начиная с лагерфюрера и кончая последним доходягой в каменоломне.

Каждое утро, когда команда за командой, уходя на работу, ныряют в пасть журхауза, все заключенные видят две полосатые человеческие фигуры, застывшие в неподвижности по обе стороны главных ворот. Слева стоит крупный рыхлый мужчина средних лет, справа худенький мальчик лет пятнадцати-шестнадцати. Узник, стоящий слева, — это привратник, по-немецки — «вертнер», в обязанности которого входит открывать и закрывать тяжелые, сколоченные из дубовых досок главные ворота лагеря. По национальности он голландец, зовут его Мартин. Поляки прозвали его «святым Петром».

А мальчик, стоящий слева, — это Петька, лагерный скороход. Телефоном в лагере связаны всего несколько важных точек: штаб комендатуры, пост у главных ворот, казармы, баубюро и «фюрерхайм». Связь между комендатурой и жилыми бараками, между штабом и рабочими командами осуществляется при помощи курьера.

Весь день Петька мотается по всему лагерю. Бежит, вызывает капо или старосту, который срочно понадобился комендатуре, возвращается назад и докладывает дежурному по главным воротам:

Шон коммт! (Уже идет!)

Вот и вся его работа.

Скороходом я называю Петьку не ради красного словца. На левом рукаве его полосатой куртки, чуть выше локтя, пришита широкая черная полоса, на которой крупными буквами выведено слово «Лойфер». А «лойфер» по-немецки — это бегун или скороход.

Живет Петька в первом бараке, отведенном комендатурой для лагерной элиты: инженеров и чертежников из баубюро, портных и сапожников, поваров и официантов, обслуживающих СС. Он здесь единственный русский, но пользуется благами наравне с остальными: у него отдельная постель, тогда как в других бараках спят на одном матраце по двое. Он спит на простынях под чистым одеялом, да и кормежка у него получше. Но все это — не за особые заслуги. Просто эсэсовцы боятся, что узники, с которыми им приходится вступать в прямой контакт, могут занести заразу...

С Петькой, по лагерным меркам, я знаком очень давно, хотя в действительности срок нашего знакомства не превышает трех месяцев. Пережили мы бок о бок многое.

Мы вместе ожидали отправки в концлагерь в пересыльной камере мюнхенского полицай-президиума. Вместе, скованные одной парой наручников, ехали в пассажирском поезде и сквозь широченные окна глазели на Альпы. Вместе задыхались от духоты и жажды в битком набитом людьми товарном вагоне на пути из Зальцбурга в Маутхаузен. Вместе отбывали карантин в пятом блоке Маутхаузена, а потом в деревянных башмаках на босу ногу маршировали при десятиградусном морозе из главного лагеря в Гузен.

В Гузене вновь прибывших построили на плацу, и перед нами выступил лагерфюрер Зайдлер. Суть его речи сводилась к примитивным угрозам: лагерь — не курорт, и тут живет только тот, кто работает. А тот, кто отлынивает от работы, вылетает в трубу крематория. Третьего не дано: только работа делает свободным.

Затем Зайдлер, впиваясь свинцовыми пульками зрачков в наши лица, пошел вдоль строя. Прошел с фланга на фланг, быстро вернулся к Петьке, стоявшему в первой шеренге, ткнул пальцем в грудь и хрипло сказал:

А ну побегай!

Петька не понял. Переводчик перевел слова лагерфюрера, и Петька смущенно, неловко и вяло перебирая ногами, побежал по кругу.

 — Быстрее! Еще быстрее! — подхлестнул его грозным окриком лагерфюрер.

Петька вздрогнул и, забыв о боли в стертых до крови ступнях, отчаянно загрохотал деревянными башмаками по плацу.

Сойдет! — сказал Зайдлер и что-то вполголоса добавил стоявшему позади Хмелевскому.

Так Петька стал скороходом, так улыбнулась ему фортуна.

Однако не зря этот обаятельный, интеллигентный мальчик прослыл среди русских узников «большим хитрованом». Он почти никогда и ничего не рассказывал о себе и не любил, когда другие рассказывали о своем прошлом. Кстати, даже я, побывавший с ним в одной кандальной паре, не знал его фамилии.

Но майор Бурков расценил это по-своему.

Осторожен и скрытен парень не по летам. Не хочет раскрывать свою душу перед каждым. И правильно делает: мало ли на кого нарвешься?

На груди у Петьки красовался такой же треугольник, как у меня. А это значило, что он побывал перед фашистским судом и получил «приличный» срок.

Привилегированное положение, в котором оказался Петька, никак не отразилось на его отношении к другим заключенным, и в частности к соплеменникам. А ведь были примеры другого порядка. Многие из уцелевших русских до сих пор помнят еще одного Петьку — старосту блока № 6, в котором содержались только русские военнопленные. Этот бывший лейтенант Красной Армии, получив повязку блокового, моментально преобразился.

Как-то я попробовал проникнуть в шестой блок и завязать знакомства, но мой путь преградил староста Петька. Презрительно щурясь, цедя слова сквозь зубы и поигрывая дубинкой, он долго допытывался, зачем я пожаловал в его владения. А я, изображая наивность, лепетал, что ищу земляков-запорожцев. И обошлось. Петька только замахнулся дубинкой и рявкнул:

А ну брысь отсюда, дохляк! Живо!

Все же я был из другого барака. Со своими Петька- староста не церемонился.

Петька-скороход, несмотря на присущую ему скрытность, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он стеснялся того, что выделяется на общем фоне своим ухоженным видом, своей сытостью и благополучием, и старался помочь землякам.

Мда! Дошел ты, — критически оглядев меня, изрек однажды Петька. — Настоящий мусульманин! И ума не приложу, как тебе помочь. Впрочем, есть у меня одна идея...

Какая? — спросил я.

Очень опасная. В случае неудачи ты можешь запросто загреметь в штрафную роту. Но рискнуть можно...

Так давай рискнем. Сам видишь, что в каменоломне меня надолго не хватит.

Вижу. Поэтому и предлагаю... Но, чур, не зарываться. Пробудешь в команде, о которой я сейчас расскажу, дней десять — двенадцать, окрепнешь чуть-чуть и вернешься на каменоломню. Задерживаться там долго нельзя. Согласен?

Конечно!

Тогда слушай. Есть у нас команда, которая занимается уборкой улиц в казарменном городке СС. В нее входят пять или шесть пожилых поляков. На работу эта команда выходит позже всех, самой последней. Поляки с тачками в руках один за другим въезжают в главные ворота. Здесь каждый поочередно называет свой номер дежурному по журхаузу и катит свою тачку в казарменный городок.

А при чем тут я?

Не спеши! За кухней я видел несколько старых тачек, на которых зимой возят шлак... Завтра утром ты выберешь одну из них получше, подойдешь к главным воротам, отрапортуешь дежурному, назовешь свой номер и присоединишься к полякам...

— А дежурный по журхаузу? Неужели он такой дурак, что ничего не заметит?

А чего ему замечать? Формирование команд в его обязанности не входит. Он только регистрирует их численность при выходе и возвращении. Это во-первых. А во-вторых, унтерфюреры дежурят на журхаузе раз в тридцать — тридцать пять дней. И откуда дежурному знать, сколько людей было в команде вчера?

Вроде все сходится, — соглашаюсь я, — Но вот капо... Есть же в команде уборщиков капо?

Нет! Есть форарбайтер, а иными словами — старший работник. Это старый поляк, настолько старый, что спит на ходу. А старшим его назначили потому, что он хорошо знает немецкий язык. Скажешь ему, что тебя прислал писарь вашего блока...

Так он и поверит! А если и допустит к работе, то вечером наведет справки!

Тут уж все зависит от тебя. Если ты будешь держаться уверенно и независимо, то форарбайтер ничего проверять не станет. Он подумает, что тебя сунул в его команду кто-то из влиятельных капо или старост. А в таких случаях излишнее любопытство небезопасно.

Петькин план удался во всех деталях. На следующее Утро, прихватив тачку и метлу, я подкатил к окошку, за которым сидел дежурный по журхаузу, лихо сдернул с головы бескозырку и громко отрапортовал:

Хефтлинг 10144! Штрассенкерер!

Ап! — не отрываясь от журнала, в который он вписывал какие-то цифры, скомандовал дежурный.

А вот форарбайтер, подозрительный, как все старики, отнесся ко мне недоверчиво. Долго смотрел мне в глаза, но, увидев, что я держусь свободно и раскованно, сказал по-немецки:

Пойдем со мной!

Он привел меня в самый дальний угол казарменного городка и объяснил:

Вот твой участок. От конюшни до собачьего питомника. Смотри, чтобы на улицах было чисто! А главное — ничего не воруй, подведешь всю команду!

С тех пор я зажил припеваючи. Я не спеша шаркал метлой по мостовой, а если рядом не было никого из эсэсманов, грелся на солнышке, прислонясь к стене или сидя на тачке. В первый же день я познакомился с тремя молодыми поляками, работавшими в собачьем питомнике, и они до краев наполнили мою консервную банку дымящимся «хундефуттером». Собачий корм оказался густой гречневой кашей, в которой иногда встречались волокна конины...

На следующий день я заглянул на конюшню. И здесь мне повезло. Старший конюх — австриец с красным винкелем политзаключенного — тайком сунул мне две больших моркови.

Витаминный корм для лошадей, — улыбнулся он, — и людям полезен...

Разве можно было сравнить все это с каменоломней?

Теперь я ежедневно наведывался в собачий питомник и на конюшню. Особенно мне нравилось бывать на конюшне, где пахло сеном и лошадиным потом, а от шерсти ухоженных, с лоснящимися от сытости боками лошадей исходило какое-то особое тепло.

Старший конюх объяснил мне, что лошади — верховые, на них лагерфюрер, его заместители и ротные командиры из охраны совершают в воскресные дни прогулки по окрестным полям и холмам.

На третий или четвертый день я заметил, что мои коллеги поляки бросаются на каждый окурок и поспешно суют его в карман. Я смекнул, что к чему, и сам стал собирать табак для обмена на хлеб или колбасу. Но я внес в это дело свежую струю. Я не искал и не подбирал случайные окурки, а охотился за ними. Заметив курившего эсэсовца, я упрямо катил за ним свою тачку до тех пор, пока тот не бросал окурок на землю. И ни разу ни один охранник не остановил меня. Срабатывала пресловутая немецкая привычка к дисциплине: катит человек с озабоченным лицом куда-то тачку, значит, спешит по делу...

Иногда я нарушал неписаную конвенцию и, преследуя очередного эсэсовца, залазил на чужие участки. Старички поляки воспринимали это как неслыханную дерзость, оживленно переговаривались между собой, осуждали мое хамство, но до мордобоя дело не доходило.

Однако пребывание в «раю» оказалось недолговечным. Великолепный Петькин план рухнул на девятый день, в тот самый момент, когда я лицом к лицу столкнулся у главных ворот с лагерным писарем Адольфом Янке. Благообразный и упитанный писарь от удивления чуть не выронил зеленую папку, которую держал под мышкой.

Это что такое? — спросил он, увидев тачку в моих руках.

Подметальщик улиц, — храбро ответил я. Отступать было некуда.

Врешь! — неожиданно тонким бабьим голосом завопил Янке. — В этой команде не должно быть русских! Пойдем посмотрим!

Он потащил меня в лагерную канцелярию, порылся в картотеке и быстро установил истину. После этого он высунулся в окно и позвал околачивавшегося рядом лагерполицая — молодого и мускулистого австрийского цыгана. Лагерполицай вкатил мне двадцать пять ударов, а Янке счел нужным сказать несколько напутственных слов. Я держался обеими руками за отбитое место, а Янке ходил по канцелярии и возмущался:

Ах мудрец! До чего додумался! Завтра же пойдешь в каменоломню. И скажи спасибо, что я пожалел тебя. Я могу сейчас сесть и написать рапорт. И тогда ты загнешься в штрафной роте в первый же день. Но ты так молод...

Я знал, что писарем руководит отнюдь не жалость. Он опасался, что рапортфюрер не погладит его по головке за неразбериху в учете.

Петькина затея была авантюрой. Но она помогла мне, как сейчас говорят, взять тайм-аут, сделать короткую передышку. А позднее она принесла и вовсе неожиданные плоды. Спустя два года, когда Буркову понадобился план казарменного городка, я тут же начертил его на клочке бумажного мешка из-под цемента.

Гитлеровская пропаганда утверждала, что концентрационные лагеря созданы для исправления и перевоспитания закоренелых преступников. Но я не припомню случая, чтобы из Маутхаузена или Гузена освободили хотя бы одного исправившегося. Единственный путь на свободу проходил через трубу крематория...

А кому доверили перевоспитание заключенных! Как ни странно, но все лагерное самоуправление (так называли эсэсовцы выдвинутых ими же на командные посты уголовников) состояло из отпетых негодяев, на которых негде было ставить клеймо.

Чему могли научить эти воспитатели? Как проникнуть в банк и взломать сейф? Как, угрожая пистолетом, остановить прохожего и очистить его карманы? Как наладить выпуск фальшивых денег? Как обложить «налогом» и взимать дань с хозяев подпольных игорных или публичных домов? Как уходить от полицейской погони и отстреливаться на ходу?

Я более чем уверен, что «зеленые», составлявшие ядро лагерного самоуправления, все это умели. Правда, каждый из них работал в какой-то определенной воровской «специальности», но при случае мог легко изменить профиль. У каждого за плечами были годы, проведенные в каторжных тюрьмах, дерзкие побеги, перестрелки с полицией, опыт нелегальной переписки с дружками, оставшимися на свободе. И вот теперь их собрали в концлагере, откуда при всем их огромном опыте не сбежишь, и поручили перековывать политических. А перековка сводится в принципе к одному: чем больше убьешь — тем больше перевоспитаешь...

Единственный, кто никогда не марал руки и ни разу лично не ударил заключенного, — это первый староста лагеря Карл Рорбахер. Внешне он был очень милый и очень располагающий к себе человек. Представьте маленького толстячка с румяным и вечно улыбающимся лицом. Даже в те минуты, когда его в пух и прах разносил лагерфюрер, первый староста стоял и улыбался как идиот...

А между тем об этом пухленьком австрийце в лагере ходили легенды. Карл Рорбахер — взломщик сейфов мирового класса. В его послужном списке — ограбления крупнейших банков Европы и Азии, его имя известно полиции всех стран. Обычно, очистив очередной банк, рорбахер устремлялся в Монако — единственную страну, не выдававшую уголовных преступников. Здесь он кутил, играл в рулетку и за год-полтора спускал миллион-другой. А затем с новым паспортом, изготовленным подпольной фирмой в Монте-Карло, выезжал за новой добычей.

Идиотом, конечно, его при всем желании назвать было нельзя. В молодости Рорбахер закончил институт точной механики в Швейцарии и получил диплом инженера-специалиста по секретным замкам. Он хорошо владел французским, английским, испанским и чешским языками; вплетая в речь польские слова, объяснялся по-русски. Я своими глазами видел, как он пытался читать японскую газету, каким-то чудом попавшую в лагерь...

— Мне надо было бы прицепить не зеленый, а красный винкель, — любил пошутить Карл. — Я революционер-одиночка. Я отнимаю у банкиров состояния, нажитые на крови и поте народа...

Когда над миром нависла вторая мировая война, Рорбахер не на шутку встревожился. А вдруг немецкие войска оккупируют Монако? Тогда ему несдобровать. И он с аргентинским паспортом поспешил в Гамбург, чтобы сесть на ближайший пароход и отправиться на свою новую «родину». Но ему не повезло: паспорт, изготовленный на скорую руку, не понравился чиновнику таможни, и Карла задержали.

Когда об этом доложили Гитлеру, он сказал: «В этом моем земляке еще раз проявился гений арийской расы. Ему надо сохранить жизнь и направить его старостой в один из концлагерей...»

Вот почему Карл Рорбахер с идиотской усмешкой мог выслушивать разносы лагерфюрера: ему была обещана жизнь самим главой государства.

Такова легенда. Сколько в ней правды, не знаю. Но многое смахивает на действительность...

Житейская мудрость и дальновидность Карла Рорбахера проявились и в следующем. В 1944 году, когда советские войска освободили Белоруссию, он во время развода упал прямо под ноги рапортфюреру. Его подняли и определили: первый староста лагеря смертельно пьян. Тогда его перевели в команду «Штайер», где он проработал наладчиком токарных станков до самого освобождения.

Один из бывших узников рассказал мне, что он и несколько испанцев встретили Карла 5 мая, когда он, все так же беспечно улыбаясь, шагал по дороге на железнодорожную станцию.

Куда? — спросили его.

В родную Вену, — ответил Карл.

Он шел совершенно безоружный, и ему предложили пистолет: мало ли какие встречи могут быть впереди...

Не надо! — сказал Карл. — Если меня захотят убить, не поможет и пулемет...

Мне до сих пор кажется, что если бы этот человек посвятил свои силы и способности другому делу, из него вышел бы деятель крупного масштаба. Но он был продуктом мира наживы и его морали.

Карл Рорбахер был единственным, если так можно выразиться, порядочным из «зеленых». Все остальные прямо-таки упивались властью и безнаказанностью. Какие только издевательства над заключенными не придумывали они, чтобы утром доложить блок-фюреру о своей «инициативе»!

Внезапные ночные переклички, проверки на вшивость, на чистоту ногтей и ушей, уроки гимнастики, незапланированные концерты и прочие выдумки лишали узников сна. Иногда такие мероприятия проводились по два-три раза в ночь.

Помню старосту девятого блока Мартина, по прозвищу «гимнаст». Этот любил будить все население барака в 2—3 часа ночи и давать «представление». Он ловко прыгал на специально устроенный им турник и демонстрировал «солнце», «сальто вперед», «сальто назад» и прочие трюки. Перед каждым трюком он отдыхал 5— 10 минут, потом громко объявлял следующий номер и прыгал на турник...

«Представление» иногда затягивалось до самого подъема. Заключенные завтракали, шли на утреннюю поверку, а затем — на работу в каменоломню. Тем временем староста девятого блока ложился отсыпаться...

И все же чокнутый «гимнаст», по общему мнению, был не самым страшным.

Староста четырнадцатого блока Франц и не думал скрывать своих намерений.

Мне поручили угробить вас всех! — орал он. — И я это сделаю!

И делал. То гнал нас в мороз, голых до пояса, на водные процедуры, то заставлял приседать и выпрямляться в жару до тех пор, пока все не валились с ног, то устраивал профилактическую порку: выбирал пять- шесть человек и говорил, что каждый из них получит сейчас по 25 ударов.

За что? — спрашивали наиболее смелые из заключенных.

За то, что задаешь глупые вопросы, — отвечал в таких случаях Франц.

Все это делалось ночью. А утром, на работе, невыспавшиеся узники попадали в лапы капо, большинство из которых тоже составляли «зеленые». Правда, были и другие: особой жестокостью прославились, например, капо каменоломни — испанец по кличке Астурия и поляк Заремба.

Кстати, Заремба однажды заподозрил, что я отлыниваю от работы. Он подвел меня к большому камню, размером в средний чемодан, и сказал:

Видишь этот камень. Так вот, возьмешь его и отнесешь вон туда, — он ткнул пальцем на развилку узкоколейки в пятидесяти метрах. — Бросишь, поднимешь и принесешь сюда. И так до тех пор, пока я не скажу «хватит»...

Весь день я таскал проклятый камень туда-обратно. А в конце дня, когда мы строились для возвращения в лагерь, Заремба подошел ко мне и сказал:

Работать можешь!

И изо всех сил перетянул меня палкой по спине.

Такие они, наши воспитатели!

Однако, если быть справедливым, уголовники в ряде случаев были неукоснительными блюстителями законов тюремного братства. Никто, например, не имел права посягнуть на пайку товарища. Если ты украл хлеб у соседа по бараку, то смело мог считать себя мертвым. Утром твой труп найдут в умывальнике, а на твоей груди будет написано «Хлебный вор».

Эта жесткая мера играла свою роль: воровства между своими почти не водилось. Воровали только на складах и кухнях СС. Но это уже было не воровство, а «организация».

И еще одно. Любую вещь, украденную у СС, можно было смело передавать «зеленому». Ты мог быть уверен, что он пронесет ее в лагерь, найдет тебя, вручит эту вещь тебе и потребует свою долю...

А поскольку «зеленые» почти никогда не подвергались обыску в главных воротах, то такие операции были выгодны обеим сторонам: и тем, кто «организовывал», и тем, кто проносил...

ЛИШНИЙ ПАТРОН

Каждый вечер по окончании рабочего дня весь лагерь, за исключением больных и медперсонала ревира, выстраивался на огромном аппельплаце. Колонна каждого блока занимала раз и навсегда отведенное ей место. Заключенные стояли в затылок друг другу по десять человек в ряду. В первой шеренге располагались самые низкорослые, в последней — самые высокие. Тех, кто уже не мог стоять из-за увечий, полученных в течение рабочего дня, укладывали на левом фланге, прямо на землю.

Построение по десяткам позволяло комендатуре быстро вести подсчет заключенных. Блокфюрер проходил вдоль строя, пересчитывал узников, стоявших в строю, добавлял к ним лежавших на левом фланге, делал отметку в учетной карточке и шел докладывать рапортфюреру.

Киллерманн заносил доклады о наличии заключенных в сводную таблицу, укрепленную на фанерном листе. Затем неторопливо подводил итог, перекладывал таблицу в левую руку и зычно командовал:

Митцен ап!

Над лагерем прокатывался грохот, подобный раскату грома. С дальних деревьев с карканьем срывалось и долго кружилось в воздухе воронье. Семнадцать тысяч узников в едином порыве сдергивали с голов полосатые бескозырки и с силой били ими по правому бедру. Эффект был, скажем прямо, потрясающий!

Из главных ворот подчеркнуто неторопливо выходил Зайдлер, откормленный, ухоженный, свежевыбритый. Он лениво щурился.

Рапортфюрер Киллерманн втягивал свой огромный живот, делал «налево кругом» и, четко печатая шаг, шел к Зайдлеру. В трех шагах от лагерфюрера он останавливался, выбрасывал вверх правую руку и, заглядывая в таблицу, отдавал рапорт.

Зайдлер выдерживал длительную паузу, бросал короткое: «Данке!» — и скрывался в темной пасти главных ворот.

А Киллерманн еще раз поворачивался «налево кругом» и командовал:

Митцен ауф! Разойдись!

Уже в то время я начал исподволь собирать и запоминать данные об эсэсовцах. Однако даже самые информированные заключенные из разных канцелярий и бюро ничего не знали о Зайдлере, о его прошлом.

В конце концов мне удалось найти нескольких поляков, помнивших Зайдлера по Освенциму, где тот проходил «практику» в качестве второго лагерфюрера Бржезинки. Там он прославился как лихой кавалерист: то на полном скаку врезался в колонну заключенных и давил копытами всех, кто не успел увернуться, то длинной веревкой привязывал узника к седлу и волочил его по полям и лугам, через рвы, валуны и канавы...

В Гузене Зайдлер пересел на мотоцикл. Сбросив газ, он тихо подкрадывался к колонне и включал скорость. Мощный «БМВ» таранил людей и застревал в груде человеческих тел.

Эти оригинальные развлечения лагерфюрер называл игрой в кегли...

— Шевелись! Работай! — прошипел мне как-то поляк, таскавший вместе со мной камни в Обербрухе. — Тэн скурве сын снову каменолом обсервуе!

Это означало, что Зайдлер снова занял свой наблюдательный пост в пулеметном гнезде над главными воротами. Отсюда он в бинокль осматривал каменоломню и если замечал узника, увиливающего от работы, то немедленно спускался вниз, садился на мотоцикл и мчался к месту происшествия.

Визит лагерфюрера в каменоломню всегда заканчивался одним и тем же: Зайдлер останавливал мотоцикл, подходил к намеченной жертве, не спеша вынимал из кобуры маленький вороненый «вальтер» и стрелял в Упор. Он никогда не возмущался, не выражал негодования, ничего не спрашивал и ничего не объяснял. Он просто стрелял. Только его светло-голубые глаза темнели и приобретали стальной оттенок.

Я сидел в тени крематория на узенькой полоске газона и перебинтовывал прооперированную ногу. Два месяца назад во время работы на каменоломне на мою ногу уронили рельс узкоколейки, отчего образовалась флегмона, которую пришлось лечить в лагерной больнице — ревире. Операция проходила без наркоза (все медикаменты шли на фронт), и я наорался так, что две недели с трудом жевал и разговаривал...

Впрочем, мне опять повезло. Сорокапятилетний аптекарь из Варшавы, которому делали такую же операцию, скончался прямо на операционном столе. Не выдержало сердце.

Лигнин, которым в лагере заменяли марлю и бинты, никак не хотел держаться на ноге. Он упрямо сползал вниз. И мне приходилось постоянно перебинтовывать рану, из которой еще сочилась сукровица.

Стояло теплое приветливое утро. Ветер дул в сторону каменоломни, и здесь, в жилом лагере, почти не было слышно, как трещат отбойные молотки, шипят компрессоры и тявкают мотовозы в Кастенгоффе и Обербрухе. Завтра мне предстояло снова идти туда.

Закусив от усердия губу, я пытался закрепить проклятый лигнин на ноге, когда услышал повелительный окрик:

Эй ты! Встать!

Я повернулся и увидел перед собой лагерфюрера. Сам всемогущий хозяин концлагеря Гузен штурмбаннфюрер Фриц Зайдлер стоял в каких-нибудь пяти шагах от меня. Я вскочил, сорвал с головы потрепанную полосатую бескозырку и отрапортовал:

Заключенный номер 10144! Выписан из ревира! Жду назначения в рабочую команду!

Но лагерфюрер смотрел не на меня. Его отцовский взгляд был устремлен на подростка, стоявшего рядом с ним.

Мальчик был светловолос и кудряв, румян и свеж, как ангелочек на рождественской открытке. Его гороховую гитлерюгендовскую блузу пересекала блестящая портупея, на которой висел тяжелый солдатский парабеллум в черной кобуре.

Ну как? Подходит? — спросил Зайдлер.

Взгляд мальчика скользнул по мне и остановился на закатанной штанине.

 Нет, — он отрицательно покачал головой. — Слишком дохлый. Да и подраненный уже...

Ну что ж, — лагерфюрер пожал плечами, — поищем другого...

И, не удостоив меня взглядом, Зайдлер круто повернулся и зашагал прочь. За ним поспешил мальчик А из переулка, дружно ударив в землю коваными каблуками, тронулось охранное отделение автоматчиков.

...Лишь поздно вечером я узнал, что случилось.

В этот день у «стены смерти», где приводились в исполнение приговоры гестапо, прогремело шестнадцать выстрелов. Стрелял ангелоподобный мальчик — сын лагерфюрера. К стене одного за другим ставили заключенных — русских, поляков, чехов, французов, испанцев, — и мальчик с пяти шагов расстреливал их из парабеллума.

Один раз он промахнулся. Дрогнула ли рука или он не выдержал взгляда жертвы, но пуля лишь слегка оцарапала щеку одного из русских.

Мальчик не растерялся. Он оттянул затвор, проверил наличие патрона в стволе парабеллума и выстрелил. Русский медленно сполз спиной по стене...

У главных ворот лагеря Зайдлер сказал:

Я сдержал свое слово. Я дал тебе возможность в день твоего пятнадцатилетия уничтожить пятнадцать врагов нашего великого рейха. Но ты чем-то недоволен? Почему ты хмуришься?

 — Я испортил весь праздник, — со слезами на глазах ответил мальчик. — Я истратил лишний патрон!

Фриц Зайдлер ухитрился избежать заслуженной кары. За несколько часов до освобождения лагеря он переоделся в полосатую одежду узника, перешел линию фронта и растворился в неизвестности.

МОЙ «РОВЕСНИК» ШТИГЕЛЕ

Каменоломня меня миновала.

Из хромых (а точнее, прихрамывающих) после лечения в ревире узников была создана команда чистильщиков картофеля, получившая название «СС-картофельшеллер». До этого картошку чистили «сборные команды» из заключенных, либо освобожденных от работы в связи с травмами, либо без дела слоняющихся по лагерю. Их вылавливали по утрам лагерполнцаи и вели на кухню. Однако численность таких «сборных» была нестабильной, и количество узников, работающих в них, резко колебалось. Иногда по баракам удавалось наскрести от силы пятнадцать человек.

Картошки же для трех тысяч охранников и сотрудников штаба комендатуры ежедневно требовалось около двух тонн. Вот тогда-то у кого-то из эсэсовцев и родилась идея создать команду хромых: передвигаться они неспособны, но руками работать еще могут. Подобрали шестьдесят узников, припадающих при ходьбе на ногу, поселили их в штубе «А» тринадцатого блока, назначили капо посвирепее, и дело пошло на лад. Кухня СС уже не ощущала перебоев в снабжении чищеной картошкой.

Поначалу я тихо радовался, что удалось ускользнуть из каменоломни. Там я со своей незажившей ногой не выдержал бы и недели. Но очень скоро я убедился, что радоваться особенно нечему...

Мы хронически недосыпали. Утром, сразу после аппеля, мы шли в лагерную кухню, в помещение, отведенное для обработки овощей, и не разгибая спины работали до обеда. На обед нас гоняли в тринадцатый блок, а потом мы снова шли на работу. После вечерней поверки все оставались в бараках, а мы вновь возвращались на кухню, где и работали до трех-четырех часов утра. Таким образом, на сон оставалось всего два- три часа в сутки.

Многие из нас, особенно те, кто постарше, засыпали прямо на ходу, во время работы. Сидишь, бывало, вертишь в руках картошку и вдруг вздрагиваешь от неожиданного лязга металла. А ничего особенного не произошло: просто из рук заснувшего соседа на бетонный пол выпал алюминиевый нож с узкой щелью посередине полукруглого лезвия...

Правда, капо нашей команды, круглощекий австриец с розовым треугольником гомосексуалиста, заметив спящего, тут же бросался к нему и бил резиновой дубинкой куда придется: по спине, по плечам, по голове... Но стоило ему отойти, как почти все начинали дружно клевать носами.

Отлучался наш капо довольно часто.

В главном зале кухни были в несколько рядов установлены огромные 500-литровые котлы, в которых варилась баланда, и, надо полагать, нашему капо что-то перепадало от дружков-поваров. Нас же завтракать, обедать и ужинать гоняли в барак, и есть хотелось все так же сильно и постоянно. Однажды я решился стянуть одну морковку из огромной кучи, сваленной в углу кухни, и уже представлял, как под утро вернусь в свой барак, залезу на нары под самым потолком, растянусь на жестком матраце, сплетенном из бумажного шнура, и не спеша предамся недоступному лакомству. Надо только выбрать морковку покрупнее...

Я зорко следил за капо. И когда он, по-своему обыкновению, отлучился в главный зал, я в несколько прыжков достиг заветного угла, схватил самую крупную морковь и сунул за пазуху. Холодная и мокрая морковка скользнула по сухой и горячей коже к поясу. И тут я услышал:

Хальт! Что ты делаешь, кретин?

Как всегда, что-то жуя на ходу, ко мне шел капо. Я остолбенел. Явно наслаждаясь моим замешательством, он вытащил у меня из-за пазухи морковь и бросил в общую кучу. Потом снял с пальца перстень с печаткой, сунул его в карман и вяло ударил меня в лицо.

Драться изнеженный педераст не умел. Я наклонил голову, и удар пришелся по лбу. Он ударил еще раз, и снова я подставил лоб. «Пусть бьет, собака! — подумал я, — Пусть расшибет себе пальцы!»

А капо, привыкший к тому, что люди валятся с ног после любого удара, рассвирепел окончательно. Он бил меня правой и левой, а я стоял, широко раздвинув ноги, и только чуть наклонял голову, подставляя под удары кости черепа...

Какой-то пожилой поляк не выдержал и закричал:

Падни, скурве сыне! Падни! Он тебе забие!

Крик поляка перекрыл спокойный и звонкий голос:

Руих! Спокойно! Что здесь происходит?

Это был командофюрер кухни Вальтер Штигеле.

Тогда я не знал, как его зовут. Лишь спустя год или полтора я издалека покажу его Шимону Черкавскому, и тот расскажет мне, что на счету Штигеле сотни, если не тысячи, узников, умертвленных им собственноручно. Типичный выкормыш «гитлерюгенда», он в неполных восемнадцать лет окончил школу младших фюреров СС в Ораниенбурге, получил чин унтершарфюрера и был направлен в Гузен. Здесь, несмотря на молодость и наивную мальчишескую физиономию, прославился изощренной жестокостью: добровольно принимал участие в зимних купелях, «гонках по кругу» и допросах схваченных беглецов в бункере...

Но тогда, в тот день, запомнившийся мне на всю жизнь, я ничего этого не знал.

Выслушав объяснения капо, Штигеле коротко бросил мне:

Пойдем со мной! — Затем повернулся к капо и добавил: — И ты тоже!

Штигеле сидел обычно в небольшой конторке, отделенной от главного зала стеклянной перегородкой. Отсюда он мог наблюдать за работой поваров. Сюда он и привел нас.

В углу конторки стоял письменный стол. На нем лежали пухлая книга, в которой, видимо, велся учет продуктов, и длинный деревянный ящичек с карточками заключенных, работавших в тот день на кухне.

Штигеле, хмуря непорочный мальчишеский лоб, долго рылся в картотеке, пока нашел мою карточку. Я стоял в пяти метрах от него и все же отчетливо сумел разглядеть, что это моя карточка. На куске картона можно было разобрать зеленый треугольник и мой лагерный номер, выведенный крупными цифрами.

Штигеле углубился в чтение карточки и вдруг удивленно присвистнул. Потом окинул меня изучающим взглядом с головы до ног и спросил:

Ты в каком году родился? В двадцать пятом?

И тут я допустил оплошность. Я совсем забыл, совсем упустил из виду, что вместе с именем и фамилией мне пришлось изменить и год рождения. И я сказал:

Нет!

Но Штигеле расценил мой ответ по-своему и в общем-то правильно. Он исподлобья глянул на капо и буркнул:

Перестарался, идиот! Совсем вышиб из парня мозги! Ну ладно! Ты свободен! Иди!

Капо щелкнул каблуками, сделал «налево кругом» и пошел к выходу. В дверях он недоумевающе пожал плечами. А Штигеле снова повернулся ко мне:

Ты мой альтергеноссе... Понимаешь? Альтергеноссе.

Альтергеноссе... Альтергеноссе... Я мобилизовал все свои познания в области немецкого языка, но ничего путного в голову не приходило. «Альтер» — это «старый». «Геноссе» — это «товарищ». Неужели «старый товарищ»? Ну какой я командофюреру товарищ?

Не понимаю, — чуть слышно выдохнул я.

Раздраженный моей непонятливостью, Штигеле вскочил со стула, подошел ко мне, уперся указательным пальцем в мою грудь и заорал:

Ты родился в двадцать пятом году?

Так точно!

— Ты родился в октябре?

— Так точно!

Ты родился 23 числа?

— Так точно!

— Значит, ты мой альтергеноссе! Понял? Мы с тобой родились в один и тот же день...

Ах вот оно что! Альтергеноссе — это ровесник...

Штигеле вышел из конторки, оставив меня одного оценивать происшедшее. Он ушел, расправив плечи и гордо выпятив грудь. Должно быть, он предполагал, что доставил мне ни с чем не сравнимую радость...

Вернулся шеф кухни в сопровождении повара-испанца, который нес в руках тазик средних размеров. В таких тазиках домохозяйки обычно стирают и полощут мелкое белье. На этот раз тазик был вровень с краями заполнен густой баландой.

Испанец поставил посудину с супом прямо на покрытый плиткой пол, достал из кармана ложку и протянул ее мне:

Ешь! Господин командофюрер угощает тебя...

Я сел на скрещенные по-турецки ноги, поставил тазик на колени и начал жадно есть. И тут же поймал себя на том, что впервые за все время пребывания в тюрьмах и лагерях я плачу. Мой разум, весь мой жизненный опыт и мое воспитание подсказывали мне, что надо встать, гордо выпрямиться и отказаться от подачки. Но чувство голода было сильнее. Даже собрав в кулак остатки воли, я не мог заставить себя выпустить тазик из рук. Я плакал от обиды, стыда, сознания собственного бессилия и поспешно глотал горячую баланду, разбавленную моими слезами.

Штигеле воспринял мои слезы как слезы благодарности. Он сидел за столом, постукивал по его крышке позолоченным карандашиком и удовлетворенно похмыкивал.

Когда я выскреб из тазика последние прилипшие к стенкам кусочки брюквы, командофюрер поразил меня новой милостью.

Иди в барак! — сказал он. — Скажешь штубовому, что я разрешил тебе отоспаться. А завтра я найду тебе другую работу.

Поваром? — не без надежды спросил я.

Нет! — отрезал Штигеле. — Повар — это профессия, которой надо долго учиться. Будешь работать на свежем воздухе...

Меня это не очень обрадовало. «Должно быть, «ровесничек» решил сунуть меня в каменоломню», — подумал я.

КОМЕНДАНТ ПОЛУЧАЕТ УДОВОЛЬСТВИЕ

Итак, я нахожусь в Гузене — филиале Маутхаузена, в самом, как утверждают бывалые узники, гнусном и грязном лагере третьей империи. Гузен — всего-навсего только небольшое звено в огромной сети лагерей смерти, разбросанных по всей Верхней Австрии. Управляет ими штандартенфюрер СС Франц Цирайс.

Владения этого господина, скромно называющего себя комендантом Маутхаузена, поистине необозримы. Головной лагерь Маутхаузен насчитывает 12 ООО узников, Гузен-1 и Гузен-П — около 25 ООО, Линц-I и Линц-11 — около 6000, Эбензее— 12 000, Мелк— 10 000, Лойбл- пасс — около 3000, Вин-Швехат — 4000, Виннер- Нойдорф — 3000 и Вальс — 2000. Если к этому добавить десятки мелких лагерей, в которых количество заключенных колеблется от 200 до 500, то можно подсчитать, что Франц Цирайс является полновластным вершителем судеб свыше 120 тысяч человек, согнанных со всех концов Европы.

Обо всем этом я узнал от поляка по фамилии Ногай, работающего в лагерной канцелярии. Ногаю ежедневно приходится составлять списки заключенных, направляемых в филиалы Маутхаузена, и регистрировать новичков, прибывающих оттуда. И уж конечно, писарь не ограничивается только заполнением карточек. Он вытягивает из новичков все, что только можно узнать о том или ином лагере. Эти сведения крайне необходимы для тех, кто и в условиях фабрики смерти продолжает борьбу с фашизмом...

Штандартенфюрер Франц Цирайс предпочитает как можно реже появляться перед заключенными. Почему? Никто этого не знает. Может быть, здесь свою роль играет брезгливость, а может, осторожность: чем меньше узников будут знать коменданта в лицо, тем лучше для него. Ибо кто знает, как кончится война...

Стоит жаркое лето 1943 года. Мы вчетвером — я и трое испанцев — целыми днями околачиваемся на задворках, в тени лагерной кухни. От огромных мусорных ящиков, куда сбрасываются отходы пищеблока, несет чем-то тошнотворно кислым. Но мы блаженствуем: команда «картофельшеллер» — по сравнению с каменоломней настоящий курорт. Здесь мы укрыты от беспощадно палящего солнца, избавлены от непосильной работы, здесь никто не подгоняет и не бьет нас. Больше того, старший команды, долговязый, тощий и гибкий, как удилище, Хуан время от времени бросает низкорослому и подвижному Хозе несколько слов. Тот хватает трехлитровую жестянку из-под солдатских консервов и исчезает в дверях кухни. Возвращается он, как правило, с жестянкой, полной баланды.

Мы тут же вытаскиваем ложки, и начинается пир. А потом минут 15—20 лежим в тени мусорных ящиков и блаженно поглаживаем животы, вспухшие от брюквы. Не жизнь, а малина!

Но вот Хуан вскакивает на ноги и говорит:

Травахо! Арбайт!

Последнее слово он адресует мне, поскольку убежден, что я никогда не научусь испанскому слову «работа».

Дело у нас несложное. Около сотни узников из барака инвалидов целыми днями чистят «СС-картофель». Именно такое громкое название носит обыкновенная картошка, которой предстоит исчезнуть в желудках лагерной охраны. Это же название присвоено и команде, занимающейся чисткой картошки.

А наша задача состоит в том, чтобы собирать очистки в корзины, выносить их из кухни и грузить в повозку-бестарку. Когда бестарка наполняется доверху, Хуан берет дышло, мы втроем становимся сзади и толкаем повозку к лагерным воротам. А за воротами нас обычно ждет хмурый, неразговорчивый австрийский крестьянин-старик. Рядом с ним точно такая же бестарка, в которую запряжена рыжая кобыла.

Старик распрягает лошадь и запрягает в ту повозку, которую привезли мы. А мы в свою очередь подхватываем пустую тележку и бегом проскакиваем через ворота...

За всеми этими манипуляциями пристально наблюдает дежурный обершарфюрер, специально вышедший из будки главных ворот. Конечно, он не боится, что мы убежим: в это время дня рабочий лагерь надежно оцеплен охраной. Дело в другом: не дай бог мы перекинемся со стариком австрийцем парой слов или, чего доброго, всучим ему записку...

... В час дня у нас по распорядку обед. Мы опорожнили две трехлитровые банки непроверенной брюквы, а потом минут двадцать повалялись в тени кухни, то и дело отгоняя крупных зеленых мух. Затем Хуан опять сказал: «Травахо!» В два часа за воротами нас должен был ждать старик австриец.

Повозка медленно пересекла плац и остановилась в арке главных ворот. Хуан открыл было рот, чтобы произнести привычные слова рапорта, но дежурный эсэсовец, разморенный жарой, оборвал его и хрипло выдавил из себя:

Ап!

Мы проскочили арку, выехали на площадку перед главными воротами и остановились: старика австрийца с его рыжей кобылой не было. Впрочем, это нас не удивило. Старик нередко опаздывал.

И тут произошло нечто непредвиденное. Тревожно заверещал звонок, укрепленный над входом в караульное помещение. Часовой, до этого дремавший в тени крыльца, выскочил на площадку перед зданием и оглушительно заорал:

Ахтунг! Аллее рауз!

И сразу же узкое крыльцо караулки наполнилось тяжелым грохотом подкованных башмаков, лязгом металла, дробным позвякиванием амуниции. Эсэсовцы, на бегу пристегивая подсумки и противогазы, выстраивались в одну шеренгу перед входом в караульное помещение. Вот последний из них, закрепив ремень каски под подбородком, стал в строй. Вот начальник караула — безусый штурмшарфюрер — окинул взглядом подчиненных и зычно скомандовал:

Штильгештант! Ауге линкс!

Караул сделал «равнение налево», туда, откуда по лоснящемуся от августовской жары асфальту медленно приближался открытый «хорьх». За рулем автомобиля сидел офицер. Из-за ветрового стекла можно было разглядеть только фуражку с высокой тульей и эмблемой «мертвой головы». Половину лица офицера прикрывали большие черные очки в роговой оправе.

Безусый штурмшарфюрер сделал несколько чеканных шагов навстречу автомашине, выбросил вверх правую руку и начал рапорт:

Герр штандартенфюрер! Караул батальона «Эльба»...

— Данке! — лениво перебил офицер. — Стоять вольно!

Вольно! — завопил начальник караула, а офицер, даже не взглянув на замерших в неподвижности эсэсовцев, покатил дальше, по направлению к нам. В трех шагах от нас «хорьх» остановился. И тут из-за наших спин вынырнул дежурный по главным воротам:

Герр штандартенфюрер! В концлагере Гузен-1 числится 17 024 заключенных. На работах— 15 112, в жилом лагере — 1916, из них больных — 408. В побеге — нет...

— Спасибо, — все так же лениво сказал офицер и открыл дверцу «хорьха».

Только тут наш Хуан понял, что перед ним большая шишка, и, наверстывая упущенное, выкрикнул:

Митцен ап!

Мы торопливо сдернули с бритых голов полосатые шапчонки. Офицер, явно заинтересованный, двинулся к нам. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина лет 35—40. Румяное, чисто выбритое лицо, отливающий серебром мундир и сверкающие лаком сапоги придавали ему вид манекена, только что шагнувшего с витрины ателье для офицерского состава. Лишь глаза, спрятанные за мутными стеклами очков, выдавали какой-то интерес. Они не спеша скользили по нашим лицам, номерам и треугольникам на полосатых куртках. Петлицы мундира у офицера были расшиты золотыми дубовыми листьями, и я догадался, что перед нами лагеркомендант.

Цирайс приблизился к долговязому Хуану. Несколько секунд он вглядывался в лицо испанца, в треугольник на его груди, а потом резко спросил:

Коммунист?

Нет, анархист...

Разница невелика! — сказал лагеркомендант и подошел к Хозе. Повторилась та же процедура изучения лица и треугольника. — Тоже испанец, — сказал Цирайс. — И тоже анархист?

Нет, социалист...

Комендант перешел к Педро и, ткнув пальцем в голубой треугольник на груди испанца, прищурился и спросил:

А ты?

Просто рабочий, — уклончиво ответил Педро.

Цирайс направился ко мне, бросил взгляд на мой треугольник и тут же круто, на одном каблуке, повернулся к шедшему сзади дежурному по главным воротам:

Это что такое? Почему он в этой команде? Ведь есть приказ: всех русских использовать только в каменоломне...

Не могу знать, — бледнея и заикаясь, ответил дежурный. — Заключенных распределяют по командам арбайтенфюрер Хмелевский и лагерная канцелярия.

Хорошо! — сказал Цирайс. — Этого завтра же направить на Верхнюю каменоломню. А сегодня вечером — выпороть! Пусть знает свое место...

Дежурный унтершарфюрер тут же записал мой номер в блокнот.

Вечером, после поверки, весь лагерь остался на плацу. Я вышел из строя, два молодых эсэсовца скрутили мне руки и бросили лицом на козлы. Засвистали бичи из бычьей кожи...

Потом, когда, еле передвигая ноги, я возвращался в строй, то случайно глянул на вышку главных ворот. Там рядом с пулеметчиком стоял Цирайс. Во всяком случае, сквозь туман, застилавший глаза, я разглядел высокую тулью офицерской фуражки и черные роговые очки.

Четверть века спустя я наткнулся в одной книге на следующие строки: «...Я часто порол заключенных для своего удовольствия».

Эти строки — из показаний Франца Цирайса.

Если стать на плацу спиной к главным воротам и повернуть голову немного вправо, то увидишь огромную гранитную скалу на вершине горы. С одной стороны скала полого опускается вниз, а с другой — обрывается, как вертикальная стена. Верхушка у нее плоская, и в хорошую погоду отчетливо видно, как там копошатся крошечные фигурки людей.

Это Обербрух (Верхняя каменоломня) — самое страшное и самое опасное место в рабочей зоне Гузена. Команда Верхней каменоломни почти целиком обновляется каждую неделю: узники пачками погибают здесь от побоев, простуды и увечий, полученных во время работы.

Вот и меня загнали на Обербрух. Уже четвертые сутки с холодного свинцового неба льет мелкий и нудный дождь. Отдельных капель дождя почти не замечаешь, но стоит постоять на открытом месте хотя бы полчаса — ощущаешь, как тяжелеют куртка и брюки, а с полосатой шапчонки сбегают за воротник холодные струйки...

Впрочем, и летом Верхняя каменоломня — не мед. Плоская верхушка скалы раскаляется как сковорода, и тогда узники падают на камни от тепловых и солнечных ударов.

...Утром, до начала работ, на Обербрухе был произведен рассеянный взрыв. Он выбросил из гранитной толщи тысячи камней самой разной конфигурации и размеров. Теперь мы собираем эти камни, подносим к отвесной стене скалы и бросаем вниз. Там их погрузят на вагонетки и увезут в камнедробилку.

Я не столько работаю, сколько мокну и мерзну. Это действительно так. Я нахожу подходящую груду камней, упираюсь в нее руками и стою в полусогнутом положении до тех пор, пока поблизости не появится капо или его помощник. Тогда я беру камень и иду с ним к обрыву. Камень надо выбирать с умом. Возьмешь слишком большой — не донесешь и получишь несколько ударов Дубинкой от капо. Возьмешь слишком маленький — Дашь капо возможность обвинить тебя в лени, а это опять-таки влечет за собой побои. Поэтому мои «любимые» камни — это осколки гранита размером в человеческую голову.

Правда, сегодня неприятности со стороны капо нам почти не угрожают. В роли нашего союзника выступает дождь, который загнал двухметрового Отто Хейдемана и его помощника, вертлявого чеха Ганзелку, в будку. Над этим сооружением, напоминающим дачную уборную, вьется дымок. Отто и Ганзелка разожгли небольшую печурку и обсыхают. А мы лодырничаем самым бессовестным образом...

Все это не нравится эсэсовцу, торчащему на сторожевой вышке по ту сторону колючей проволоки. Он, видимо, завидует капо и его помощнику, которые расположились с таким комфортом. А может быть, его раздражает наше откровенное безделье, кто знает...

Эсэсовец начинает действовать.

Эй ты, француз! — кричит он худющему парню, оказавшемуся в десяти — пятнадцати метрах от проволоки. — Иди сюда!

Француз оглядывается, убеждается, что окрик относится к нему, делает несколько шагов и нерешительно останавливается. Тогда эсэсовец срывает с головы пилотку, украшенную эмблемой «мертвой головы», бросает ее к подножию вышки и кричит:

Эй, француз! Подай мне шапку! Живо!

Француз колеблется. Эсэсовец угрожающе щелкает затвором автомата. Француз срывается с места, подбегает к пилотке, наклоняется над ней, и тут же по каменоломне прокатывается гулкий выстрел.

Парень, как надломленный, падает лицом вниз...

А из будки, на ходу натягивая свои суконные куртки, пулей вылетают Отто и Ганзелка. Они уже смекнули, что к чему, и теперь наверстывают упущенное, стремятся показать свое рвение. Град ударов обрушивается на заключенных, как собачий лай висят в воздухе хриплые выкрики:

Живо! Живо! Бегом!

В сплошной грохот сливается треск камней, падающих вниз, темп работы все нарастает, все чаще слышны стоны и крики после особенно тяжелых ударов дубинки.

Побоище прерывает лишь появление четырех узников, принесших снизу два пятидесятилитровых термоса с баландой.

Обед! — громко объявляет капо. Он отбрасывает в сторону черенок лопаты, который использовал в качестве дубинки, заходит в будку и возвращается со стопкой алюминиевых мисок. У котлов с баландой образуется очередь.

Получив свою порцию, я усаживаюсь на большой камень, достаю ложку и начинаю жадно хлебать варево из полугнилой брюквы. Рядом со мной садится поляк Константин Балицкий — журналист из Варшавы.

Никогда не думал, — говорит он, — что миска свиного пойла может доставить человеку столько радости. Ведь это не только еда, но и тепло. Как приятно согреть о горячую миску руки, подержать над ней лицо...

После обеда «филонить» нам не удается: теперь капо и его помощник поочередно наблюдают за нашей работой. Если один сидит в будке, то другой со своей неразлучной палкой шатается по всей площадке. А дождь все льет и льет...

В нашей команде работают десятка полтора евреев. Всех их три дня назад привезли из Голландии, и они еще не успели превратиться в доходяг. Евреи, в отличие от нас, быстро передвигаются по площадке и громко переговариваются между собой во время работы. Лишь один из них — высокий костлявый старик — двигается медленно и степенно. Но это не от важности. Видимо, у него отобрали очки: он каждый камень, прежде чем взять, долго, как слепой, ощупывает обеими руками.

Старик время от времени останавливается и дыханием согревает посиневшие от холода пальцы. К нему подходит капо Отто:

В чем дело? Почему ты остановился?

Господин начальник! — вежливо, на чистом немецком языке говорит старик. — Эту работу нельзя выполнять без рукавиц. Нет ли у вас рукавиц?

Есть, дорогой, есть! — смеется капо, решивший поразвлечься. — Идем, я тебе покажу, где они...

Он ласково обнимает старика и ведет к обрыву. Потом неожиданным толчком плеча пытается сбросить его вниз. Но старик каким-то чудом успевает задержаться на самом краю пропасти. Стоя на одной ноге, он балансирует, нелепо размахивая руками, ищет точку опоры. Но Отто с силой выбрасывает ногу, и старик летит вниз...

Старый еврей пошел за перчатками! — громко объявляет капо, — Кому еще нужны перчатки?

Вечером мы спускаемся вниз по лестнице, состоящей из бесчисленного множества ступенек. Я не раз пытался считать их и каждый раз сбивался. Бывалые узники утверждают, что этих чертовых ступенек не меньше ста восьмидесяти.

Внизу капо командует:

Хальт! Антретен!

Мы строимся в колонну по пять, а капо подходит к строю и тычет пальцем:

Ты, ты, ты и ты! Возьмите это и несите в лагерь! — Его палец описывает полукруг и указывает на полосато-бурый комочек, застрявший среди камней.

Да, день на день не приходится. Сегодня — всего два трупа. А бывает и в десять раз больше...

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО...

Август. Полдень. В небе — ни облачка. Солнце, забравшееся в зенит, нещадно палит высохшую и потрескавшуюся землю.

В лагере — обычный трудовой день. День, после которого сотни людей уже не вернутся в бараки. Их, еще теплых от августовского зноя, свезут в мертвецкую и свалят на прохладный цементный пол. А за стеной, поджидая добычу, будут жадно дышать жаром печи крематория.

День идет своим чередом. Над трубой крематория вьется коричневый, пахнущий жжеными костями дымок. Красноватое облако пыли висит над каменоломней. В неподвижном воздухе отчетливо слышны дробь отбойных молотков, натужное пыхтение компрессоров, лязг буферов и сигналы мотовозов.

А тут, внизу, на лагерном плацу, медленно движется трамбовочный каток. В него впряжены два десятка изможденных, дочерна обожженных солнцем людей. Обливаясь потом, выбиваясь из последних сил, они тянут каток от ворот до кухни, затем разворачиваются и тянут многотонную махину назад.

И стоит только людям, измотанным бесцельной, никому не нужной работой, сбавить темп, как откуда-то издали доносится хриплый бас:

Шнеллер! Лус!

Это капо лагерной команды Ван-Лозен. Он удобно расположился на травке в тени барака. В зубах у него сигарета, в руке — тяжелая плеть.

Дежурному эсэсовцу, сидящему в каменной будке главных ворот, уже давно наскучила вся эта картина. Его клонит ко сну, он зевает...

На асфальт перед окошком, за которым сидит эсэсовец, падает тень.

Обершарфюрер поднимает глаза. Перед ним останавливается низкорослый плотный заключенный. На полосатой куртке узника красный треугольник с буквой «Р».

Заключенный не торопясь снимает бескозырку, называет свой номер и говорит:

Мне надо вернуться в барак...

Зачем?

Я забыл наперсток...

Эсэсовец несколько секунд угрюмо молчит, потом бросает:

Ап! Убирайся!

Этот угрожающий окрик не производит на маленького толстяка никакого впечатления. Он по-прежнему не торопится. Не спеша прилаживает к лысой голове полосатую бескозырку, спокойно говорит «данке» и бредет в сторону бараков.

Любому другому дорого обошлась бы и возмутительная забывчивость, и показная неторопливость. В лучшем случае любой другой отделался бы изрядной взбучкой. Но с Шимоном Черкавским у эсэсовцев особый разговор.

Шимон родился и вырос в небольшом местечке Верхней Силезии. Он в совершенстве владеет немецким языком. Но не в этом дело. Шимон искусный закройщик. И в лагере он работает по своей специальности в эсэсовской портняжной мастерской. У него шьют парадные мундиры и господин лагерфюрер, и его заместители, и некоторые избранные офицеры, и унтер-офицеры. Те, у кого чин поменьше, предпочитают не связываться с «обнаглевшим» портняжкой.

И никто, за исключением десятка верных друзей, не Догадывается, что Шимон Черкавский — член Интернационального лагерного комитета, ведущий большую работу по связям между отдельными подпольными группами.

А впрочем, если внимательно приглядеться...

В течение рабочего дня маленького крепыша можно встретить где угодно: и на каменоломне, и в слесарной мастерской, и у эсэсовской столовой, и во многих других местах...

Иногда кое-кто из патрулирующих в лагерной зоне эсэсовцев останавливает Шимона и подзывает к себе. Однако портной, профессия которого обозначена лен точкой с надписью на рукаве, всегда идет куда-то по неотложному делу. Если его задерживают в районе казарм, то оказывается, что он идет на очередную примерку к самому лагерфюреру. В слесарную мастерскую он пришел договориться насчет ремонта швейной машинки. А в каменоломне он ищет известного парижского портного, которого следует привлечь к работе в мастерской...

Таких объяснений на все случаи жизни у Шимона — неисчерпаемый запас.

...Однажды после ужина ко мне подошел сосед по бараку — молодой поляк Чесек.

С тобой, — сказал он. — хочет познакомиться один человек. Этот человек желает изучить русский язык.

Кто он?

Поляк. Портной из эсэсовской мастерской. Коммунист. Я его давно знаю... Еще по Дахау...

Я согласился. На следующий вечер мы с Шимоном уже шагали рядом полагерному плацу. Багровыми светлячками горели сигнальные лампочки ограждения. В их неверном, дрожащем свете плац во всех направлениях пересекали группы из двух-трех человек. Это были люди, которых еще не свалила усталость и которые вы шли подышать свежим воздухом перед сном.

Шимон оказался интересным собеседником, и мы стали встречаться каждый вечер. Сначала мы говорили обо всем, потом тема наших бесед с каждым «уроком» становилась все уже, все конкретнее. И я узнал, что в лагере действует строго законспирированное подполье.

До этого русских в нашей половине барака было всего двое: я и Борис. Теперь появился третий — долговязый и сутулый парень лет двадцати пяти.

Место ему определили рядом со мной и Борисом.

Вам втроем будет веселее, — сказал штубовой Зепп.

Однако веселее нам не стало. Парень оказался на редкость замкнутым и неразговорчивым. Единственное, что нам удалось выжать из него, это имя и фамилию. Звали его Виктор Вильяминов.

О                том, что наш новый сосед работает в команде электриков, мы узнали от Зеппа. Больше ничего уточнить не удалось. И Борис сказал:

Смотри в оба! Может быть, он здесь молчит, а где-нибудь напевает...

После этого мы вообще перестали заговаривать с новичком и замолкали, если он оказывался поблизости. Другой бы на его месте обиделся. Но Виктор не придавал нашему недоверию никакого значения.

После ужина он молча шел на лагерный базар (был у нас и такой!), выменивал свою порцию колбасы на сигарету и возвращался назад. Перед отбоем он выкуривал половину сигареты, аккуратно гасил ее о каблук и осторожно заворачивал оставшийся окурок в клочок бумаги. Вторую половину сигареты он выкуривал утром, после завтрака.

Слабак! — глядя на него, говорил некурящий Борис.

Новичок так бы и остался для меня загадкой, если бы не Шимон Черкавский.

Послушай, Владимир, — сказал он как-то вечером, — у вас в бараке есть один русский. Зовут его Виктор Вильяминов...

Знаю, — ответил я.— Наши постели рядом.

Вот и хорошо! Этот человек интересует нас...

В каком смысле?

Не перебивай! Ты знаешь, что мы время от времени слушаем Лондон. Однако этого для нас мало. Би- би-си дает далеко не полную информацию о положении на Восточном фронте. И поэтому нам хотелось бы слушать Москву или получать хотя бы сводки Совинформбюро...

А при чем тут Виктор? Какое он имеет отношение к сводкам?

Прямое. Ваш Виктор — инженер, специалист по радио. По крайней мере так записано в его учетной карточке.

Может быть, — сказал я, уже догадываясь, к чему клонит Шимон. — Но вряд ли это тот человек...

По-моему, тот, — мягко перебил меня Шимон. — на фронте был начальником связи танкового полка.

В плен попал под Тихвином. Трижды бежал, пока не угодил к нам...

И все же к нему надо присмотреться.

Вот и присматривайся. Только побыстрее. Немец-уголовник, работавший в эсэсовской радиомастерской, раздобыл спирт, напился и вылетел на каменоломню Теперь вакансия свободна, и нам надо сунуть на это место своего парня... Второй такой случай представится не скоро...

Времени было в обрез, и я решил рискнуть. На следующий вечер я вызвал Виктора из барака и сказал:

Мне надо с вами поговорить.

О чем?

О боях под Тихвином. О начальнике связи танкового полка. О его настоящем и будущем...

Виктор долго и испытующе смотрел мне в глаза. Я понимал его: он боялся провокации. А потом, видимо, решил: будь что будет. И, вздернув вверх подбородок, спокойно сказал:

Хорошо! Поговорим...

Дальше все пошло как по маслу. Когда командофюрер электриков пришел в лагерную канцелярию, его уже ждали. Поляки-писари вывалили перед унтершарфюрером груду учетных карточек. Но все было не то: монтеры, телефонисты, радисты низкой квалификации. Тогда господин унтершарфюрер решил порыться в карточках сам и тут же наткнулся на карточку русского радиоинженера из Ленинграда.

Ну и порядок у вас! Черт ногу сломит! — рассвирепел командофюрер. — Почему вы не сказали мне об этом русском сразу?

Так ведь он работает в вашей команде, — виновато оправдывались писари. — Мы думали, что вы знаете...

А спустя несколько дней Виктор Вильяминов уже сидел в небольшой каморке, примыкавшей к электромастерской, и «колдовал» над неисправными радиоприемниками... На первых порах ему посоветовали не торопиться. И мы не ошиблись. Командофюрер не спускал глаз с нового радиомастера. Он запретил Виктору закрывать дверь, отделяющую каморку от общей мае терской, по нескольку раз в день интересовался, как идет работа у новичка, а каждый починенный радиоприемник тут же прятал под замок. И все же...

И  все же однажды вечером Виктор незаметно сунул мне в руку бумажную трубочку размером в сигарету. Я вышел из барака, пробрался в умывальник, дрожащими руками развернул трубочку и при свете одинокой тусклой лампочки прочел: «От Советского информбюро»

В СЕМЬЕ НЕ БЕЗ УРОДА

Временами мне кажется, что я окончательно одичал. Мне просто не верится, что когда-то на земле жили Пушкин и Байрон, Бетховен и Чайковский, Рафаэль и Репин. Не верится, что на земном шаре есть города, где люди читают стихи, слушают чарующую музыку, любуются бессмертными произведениями мастеров кисти и резца.

Мне кажется, что мир с первых дней своего существования поделен на квадраты, огороженные колючей проволокой, по которой пропущен ток высокого напряжения. Внутри этих квадратов как тени бродят полосатые призраки. Их худые обескровленные руки бессильно висят вдоль тела...

Но такое кажется только временами. Каждый раз, когда мне очень трудно, я вспоминаю Россию, Москву, сопки и пади родного Владивостока и, конечно, свою старую маму, должно быть давным-давно получившую извещение из военкомата со словами: «Пропал без вести...»

Эти милые сердцу образы я вспоминаю, садясь за шахматную доску. У меня после десяти часов работы в каменоломне дрожат руки, слипаются веки, но я твержу: «Я должен победить...»

Староста лагеря Карл Рорбахер, взломщик несгораемых шкафов, «медвежатник» с мировым именем, решил провести «международный» шахматный турнир. В турнире играют немцы, чехи, поляки, югославы. Русских заключенных представляю я.

Впрочем, сам я до этого бы не додумался. Шимон Черкавский, видевший однажды, как я играю в шахматы, сумел намекнуть Рорбахеру, что в лагере находится Русский мастер. Устроитель «международного» чемпионата тут же вызвал меня к себе и обязал принять участие в турнире. Однако освободить меня от работы он не Догадался.

Зачем мне все это? — сказал я Шимону. — И притом я не мастер, а всего-навсего перворазрядник...

Неважно! — ответил Шимон. — Поживем — увидим...

Мои противники — откормленные заключенные из чинов лагерной администрации: инженеры, чертежники, писари. Каждый избавлен от физического труда, вдоволь обеспечен едой. А я...

Мы играем по вечерам в первом бараке, где живут избранные заключенные: повара, портные, сапожники, официанты из эсэсовской столовой. Шумная толпа окружает столы. Наиболее темпераментные болельщики доходят до того, что суют мне под нос кулаки, больно толкают в спину.

Мы играем без часов. Мои противники могут думать над ходом сколько им влезет. Но стоит задуматься мне, как над ухом раздается дружный рев уголовников:

Ход! Ход! Ход!

Иногда меня выручает Карл Рорбахер. Он орет:

Тихо! Это нечестно!

На какое-то время шум смолкает, потом все начинается снова.

Некоторые из участников «международного» турнира нечисты на руку. Их кони против всяких правил совершают гигантские прыжки по прямой, слоны кочуют с белых полей на черные, сбитые пешки снова, как грибы, вырастают на доске. В таких случаях я молча беру фигуру и ставлю ее на прежнее место. Иногда мои партнеры признают «ошибку», иногда — нет.

...Час ночи. Окончен очередной тур. Я иду в свой барак, стараясь держаться в тени. Не дай бог кому-нибудь из часовых на вышке захочется позабавиться...

Я снова выиграл, но особого восторга не испытываю. У меня одно желание: спать! Ведь завтра снова подъем в шесть часов утра, снова адский труд в каменоломне.

На финише турнира четко определяются три лидера: польский профессор Матчинский, бывший немецкий генерал фон Путлиц и я. В последнем туре Путлиц проигрывает. Вперед вырываемся я и Матчинский. Мы делим первое и второе места.

Нет, не зря когда-то я играл в сборной юношеской команде Приморского края!

В качестве приза я получаю двадцать сигарет. Я не курю, но я очень рад. Двадцать сигарет — это целое состояние. На лагерном рынке за три сигареты можно купить буханку хлеба.

Но еще больше удивляют меня слова Карла Рорбахера. Староста лагеря кладет мне на плечо белую холеную руку и говорит:

— Хорошо, русский! Я о тебе позабочусь...

Плоды заботы я ощущаю на следующий день. Меня зачисляют в команду штопальщиков.

Узнав об этом, Шимон удовлетворенно говорит:

Вот видишь, как хорошо получилось! Теперь тебе будет гораздо легче...

Не понимаю, — сержусь я, — Почему это именно мне должно быть легче, чем остальным?

Чудак! — удивляется Шимон. — Неужели ты не понимаешь, что все эти остальные — очень разные... Среди них есть и проштрафившиеся эсэсовцы, и проворовавшиеся власовцы, и профессиональные преступники, и закоренелые развратники. Значит, ты хочешь, чтобы кто-нибудь из этих типов занял твое место в команде штопальщиков, а ты погиб в каменоломне?

Но ведь не все заключенные — подлецы!

Правильно! Погибает очень много хороших людей. Но мы используем каждую возможность, каждую лазейку, чтобы спасти хотя бы одного. Каждая спасенная жизнь — это уже большая победа над самой идеей создания «фабрик смерти»... И еще одно,— говорит, уже прощаясь, мой друг.— Тебя заприметил староста лагеря. Это хорошо. Постарайся время от времени попадаться ему на глаза. Это когда-нибудь пригодится...

...Команда штопальщиков, куда я попал не без помощи Шимона, состояла из восьми польских ксендзов. Влиятельные поляки, работавшие в лагерной канцелярии, сумели позаботиться о «святых» отцах и пристроили их на теплое местечко. Девятым членом этой бригады святых неожиданно стал я.

После ада каменоломни жизнь в команде штопальщиков показалась мне сущим раем. Мы сидели за длинным столом в небольшой комнатке, расположенной в Углу вещевого склада. Уже одно то, что у нас была крыша над головой, считалось верхом блаженства. Мы были надежно защищены от мороза и ветра, от дождя и снега.

А работа? Да разве можно желать чего-нибудь лучшего! Мы не спеша штопали носки, и никто не торопил, не подгонял нас. Каждый делал столько, сколько мог: никакой нормы не существовало.

Еще большее сходство с раем придавало каморке штопальщиков присутствие ксендзов. Они вели себя как святые. От них веяло мудростью и спокойствием. Они вполголоса вели душеспасительные беседы, ни единое грубое слово не срывалось с их уст.

Руководил командой штопальщиков бывший каноник Ян Пружинский — высокий благообразный старик. Он пользовался в команде непререкаемым авторитетом, каждое его слово было законом для остальных.

Мое появление в команде Пружинский встретил как величайшее бедствие. Настороженно отнеслись ко мне и остальные. В первые дни никто не разговаривал со мной. Лишь изредка ловил я на себе косые, изучающие взгляды.

А потом все переменилось. Как по мановению волшебной палочки, ксендзы стали общительнее. Видимо, святые отцы решили наставить «еретика» на путь истинный. В «спасении» моей души принимала участие вся команда. Некоторые из ксендзов прилично говорили по-русски, другие действовали через переводчиков.

Разговор развернулся вокруг главного вопроса: «Есть ли бог?»

И тут я впервые убедился, что спорить с учеными богословами непросто. Иезуиты были мастерами схоластики, а я мог противопоставить им только одно отрицание: «Нет». Я не хотел соглашаться, но и не располагал убедительными доказательствами.

Вот в Библии сказано, что бог создал весь мир за семь дней, — горячился я.— Но ведь вы-то уверены, что это абсурд. Наукой доказано...

Это знает у нас каждый школьник, — мягко перебивал меня Пружинский. — Нельзя же принимать Библию дословно. То, что в Библии названо днем, в действительности может занимать отрезок времени в миллиарды лет...

Хорошо! — возражал я.— Но я верю только в то, что вижу, ощущаю, держу в руках...

Вы не правы, — улыбался Пружинский. — Скажите, у вас есть чувство любви к матери?

Конечно!

Тогда покажите мне это чувство, дайте дотронуться до него пальцами...

Команда богословов торжествовала победу. В конце концов я решился на отчаянный шаг. Я был тогда очень молод и очень горяч. А от горячности до глупости — один шаг.

Ждать пришлось недолго. Через несколько дней разразилась гроза. На мутных окнах барака вспыхивали зигзаги молний, оглушительно рокотал гром. Ксендзы притихли, замолкли. Тогда я поднялся из-за стола.

И все же я вам не верю, — громко сказал я.— Если есть бог, то пусть он поразит меня молнией.

Глупый вызов всевышнему был встречен гробовым молчанием. Только Пружинский, ни к кому не обращаясь, тихо произнес:

Бог милостив! Но он воздает каждому...

Возмездие свершилось на следующий день. На железнодорожную станцию, находившуюся в рабочей зоне лагеря, прибыл вагон с шерстяными носками для эсэсовцев. Разгрузить вагон и доставить груз на склад поручили нашей команде. Мы вшестером впряглись в повозку и под наблюдением командофюрера Унтерштаба направились на станцию.

Разгрузка подвигалась споро. Носки были упакованы в аккуратные пакеты. Судя по этикетке, в каждом пакете находилось десять пар носков. Выстроившись в две цепочки, мы быстро перебрасывали пакеты из вагона в повозку.

В разгар погрузки у меня появилась соблазнительная мысль. «А что, — подумал я, — если мне «организовать» пакет носков?»

Я уже представлял себя обладателем десяти пар носков. Половину можно было бы передать в Интернациональный комитет, а другую... Что ни говори, а пять пар носков — это пять буханок хлеба, это полмесяца сытой жизни.

Я сунул пакет носков за пояс... Он легко скользнул вниз, в застегнутую наглухо внизу штанину.

Совершив вторую в своей жизни кражу, я оглянулся и - встретился взглядом с Пружинским. Пружинский тут же опустил глаза и отошел в сторону.

По окончании разгрузки я выпрыгнул из вагона последим. Я задержался для того, чтобы поправить брюки» получше замаскировать похищенный пакет с носками. Но маскировка была ни к чему.

Когда мы взялись было за оглобли, Унтерштаб свирепо нахмурил брови и скомандовал:

Внимание! Построиться для обыска...

Около командофюрера услужливо топтался Пружинский. Неужели донес! Неужели продал?!

Но раздумывать было некогда. К шеренге заключенных подходили командофюрер и Пружинский. Я стал в строй.

Обыскивал Пружинский. Он провел руками по одежде одного из своих коллег, потом перешел к другому, затем — к третьему.

Обшаривать меня Пружинский начал с ног. Нащупав носки, он замер как собака, сделавшая стойку, и вопросительно посмотрел на командофюрера.

В чем дело? — нетерпеливо рявкнул Унтерштаб.

Что-то есть...

Злополучные носки были извлечены на белый свет.

Не буду подробно описывать, как надо мной потрудились помощник капо Леопольд и сам Унтерштаб, как командофюрер запустил мне в голову табуреткой.

Друзья помогли мне попасть в лагерный лазарет. Здесь я долго отлеживался в дизентерийном бараке. А когда на моем теле уже не осталось следов побоев, я покинул этот барак, благодаря судьбу за то, что не успел заразиться.

...Как-то вечером я мылся в умывальнике восемнадцатого барака. Света не было. Рядом со мной долго и старательно плескался какой-то рослый человек. При выходе мы столкнулись лицом к лицу, и я узнал Пружинского. Увидев меня, он ничуть не смутился и сказал:

A-а, Владимир! Ну вот видишь... Господь бог все же наказал тебя...

Я хотел ударить его. Но потом раздумал. Так было лучше.

А он? Он повернулся ко мне спиной, трусливо съежился и торопливо зашагал в темноту...

Я долго колебался: стоит ли упоминать об обыске и роли, которую сыграл в нем польский священник? По сути дела это был редкий, исключительный случай.

С первых дней второй мировой войны католическая церковь Польши вступила в неравную и отчаянную схватку с фашизмом. Служители культа с амвонов костелов произносили смелые проповеди, призывающие к борьбе с оккупантами, открыто демонстрировали свое «резрение» к ним. Многие из них помогали скрываться от гестапо подпольщикам, создавали явки и склады орудия, распространяли листовки.

Роль духовенства в борьбе против «нового порядка» не осталась не замеченной Гиммлером и его подручными. Почти поголовно польские священники были арестованны и брошены в Освенцим, Дахау, Гузен и другие концлагеря. И здесь они вели себя мужественно и достойно: поддерживали словом и делом соотечественников, являли собой пример несгибаемой веры в победу. Лишь единицы из них выжили. И я склоняю голову перед их подвигом.

Однако эпизод с обыском я решил не выбрасывать. Один частный случай нельзя рассматривать как пятно на репутации польской католической церкви в целом. А без истории с «организацией» носков возникал изрядный пробел в повествовании о моей лагерной судьбе. Это во-первых. А во-вторых, что было — то было. Как говорят, из песни слова не выкинешь...

КОЛЛЕКЦИЯ ДОКТОРА ВЕТТЕРА

После того как командофюрер Унтерштаб уличил меня в краже и мне изрядно попало, я всерьез задумался: что делать, как быть дальше? Надо было позаботиться о месте: из команды вещевого склада я был позорно изгнан, а в каменоломне после вчерашней трепки я не выдержал бы и двух часов.

И я пошел к Шимону Черкавскому...

Когда я подробно рассказал о событиях вчерашнего дня, Шимон задумался.

Ничего не поделаешь, — сказал наконец он. — Придется тебе идти к старосте лагеря...

К Карлу? — переспросил я, — А удобно ли прибегать к помощи человека, облеченного доверием эсэсовцев. Может быть, можно...

Эх ты! Неисправимый идеалист! — улыбнулся Шимон. — Иногда бывает просто необходимо воспользоваться помощью из лагеря противника. Этому нас Учит тактика партии. А Карл Рорбахер хотя и уголовник, но человек особого склада. У него свои взгляды на честь, на взаимовыручку. И мы время от времени пользуемся этим...

Карл был у себя, в небольшой комнате второго барака. Он совершенно голый лежал на топчане, а его пухлой спиной усиленно занимался массажист. Массажисту приходилось нелегко: крупные капли пота текли по его лицу. А Карл удовлетворенно крякал и приговаривал:

Еще! Еще! Хорошо!

Увидев меня, Карл удивленно приподнял брови и спросил:

В чем дело, гроссмейстер?

После моего успеха в лагерном турнире он иначе меня не звал.

Выслушав мой рассказ, Карл сел и расхохотался. А услужливый массажист изо всех сил старался изобразить, что ему тоже очень весело. Потом Карл замолк. Затих и массажист.

А Унтерштаб еще не распорядился насчет тебя? — спросил Карл.

По-моему, нет. Писарь барака еще ничего не знает...

Значит, еще не поздно...

В то же утро, после развода, я голый и босой стоял на цементном полу лагерной бани. Стоял не один, а в строю, среди трехсот таких же нагих и босых людей

Заключенных, которым выпало счастье попасть на прием к эсэсовскому врачу, вряд ли можно было назвать больными. Вернее всего, это были живые скелеты, живые трупы.

Трубочки рук и ног с узловатыми утолщениями суставов, впалые животы, сморщенные ягодицы и выпирающие из-под кожи обручи ребер свидетельствовали о том, что все больные уже давно умирают от голода...

А каких тут только не было болезней! Разбухшие от флегмоны руки и ноги чередовались с открытыми кровоточащими язвами и гигантскими разноцветными нарывами. Пробитые ломами и лопатами головы соседствовали с раздробленными в каменоломне конечностями.

Впрочем, на обладателей столь очевидных признаков нездоровья остальные больные смотрели как на счастливчиков. Большинство из тех, кто нуждался в помощи хирурга, должны были попасть в ревир.

А вот те, кто страдал язвой желудка, воспалением легких, астмой или простым гриппом, чувствовали себя неуверенно. И они были правы: внутренние болезни в счет не шли.

Медленно тянулось время. Мы терпеливо ждали врача. В полумраке бани голые человеческие фигуры приобретали неестественные, причудливые очертания. То тут, то там раздавался протяжный, надрывный кашель. Изредка тихо стонал лежавший у стены француз. Он был единственным больным, не стоявшим в строю. Вчера через его ноги перекатилась нагруженная камнем вагонетка. Конечно, парня было бы разумнее сразу отправить в санчасть. Но без санкции эсэсовского врача сделать этого никто не мог. Пришлось ждать до утра...

В некотором отдалении от строя больных группировались уголовники — писари бараков и парикмахеры. Это они привели больных на прием. Это они должны будут увести назад тех, кого врач сочтет «симулянтами».

Из группы уголовников отделился приземистый широкоплечий человек с бычьей шеей. Я знал его. Это был почетный заключенный Эмиль Соммер. В прошлом военный моряк, командир подводной лодки, он чем-то проштрафился и угодил в концлагерь. Однако эсэсовцы учли заслуги бывшего офицера перед фатерляндом и удостоили его звания почетного заключенного. Эмиль пользовался определенными льготами: ему не забрили лоб, не нашили на куртку треугольника, а главное — ему назначили солдатский паек.

Занимая должность капо санчасти, Эмиль, по существу, был независимым. Он побаивался только Карла, умевшего без шума устранять любого, кто становился поперек его пути.

Соммер подошел ко мне, взял за локоть и отвел в угол.

А ну повернись!

Я повернулся.

Молодцы! Здорово разукрасили! Не задница, а...

Видя, что я не разделяю его восторга, Соммер нахмурился, еще сильнее сдавил мой локоть и прошипел:

Я бы из тебя выбил спесь... Если бы не Карл... Ну ладно. Запомни: ни в коем случае не поворачивайся задом к врачу. Если он увидит твой зад, то будет плохо. И нам, и тебе. Особенно тебе...

Соммер небрежно оттолкнул меня и вернулся на свое место.

Неожиданно включили свет, раздалась команда:

Ахтунг!

В баню быстрым, энергичным шагом вошел щеголеватый офицер с нашивками гауптштурмфюрера СС. Эмиль Соммер сдернул шапчонку, забежал вперед, услужливо подставил офицеру кресло, а сам стал слева. Справа от кресла остановился высокий худощавый человек в белом халате — главный врач ревира, известный польский хирург Антонин Гостинский.

Доктор Веттер опустился в кресло, поудобнее вытянул ноги, зевнул и сказал:

Можно начинать...

Так точно! — щелкнул каблуками Эмиль.

Только побыстрее. Я спешу...

Доктор еще раз зевнул и мельком взглянул на часы.

Справа по одному бегом марш! — скомандовал во всю силу своих легких Эмиль. Его флотский бас зычно прокатился под сводами бани, и первый ряд заключенных пришел в движение. Один за другим больные трусцой устремлялись к креслу, в котором сидел эсэсовец. Но обычно никто не успевал добежать до кресла. Доктор Веттер, брезгливо морщась, показывал пальцем направо или налево. Направо — означало здоров, налево — болен.

На этот раз Веттер был явно не в духе: он чаще показывал направо, чем налево.

Дошла очередь и до меня. Я сорвался с места и потрусил к креслу. Я успел заметить, что Эмиль и Антонин Гостинский одновременно с двух сторон наклонились к Веттеру. И тут произошло нечто совсем неожиданное: эсэсовец предостерегающе вытянул вперед руку и скомандовал:

Хальт!

Я остановился. Все! Конец! Это Эмиль... Продал, заложил... Зря я надеялся...

Дизентерия, — донеслось до меня. Эти слова принадлежали врачу-поляку.

Палец доктора Веттера повис в воздухе. Казалось он был живой, этот палец, о чем-то раздумывал, колебался. Потом резко качнулся влево.

Теперь все зависело от меня. Теперь я должен был ретироваться так, чтобы моя спина не попала в поле зрения Веттера. Я стал быстро-быстро пятиться. Эсэсовец удивленно поправил пенсне.

                                Что с ним? Он не идиот?

                Нет, просто температурит, — успокоил его Гостинский и тут же добавил: — А вот интересный случай, доктор. Открытый перелом обеих ног...

К креслу подносили француза, и я перестал интересовать доктора Веттера.

...Я пролежал на верхних нарах дизентерийного барака уже неделю, когда за мной пришел рассыльный — юркий поляк-подросток.

Тебя зовет Тонек, — сказал он.

Какой такой Тонек? — сухо осведомился я.

Главный врач ревира...

Следуя за своим провожатым, я миновал три или четыре санитарных барака и очутился на пороге небольшой комнаты, окна которой выходили к крематорию. В глубине комнаты, у столика, заставленного колбочками и пробирками, стоял главный врач ревира.

По всему своему облику Антонин Гостинский был типичным интеллигентом. Сухощавое лицо аскета, умные, проницательные глаза и твердый волевой рот придавали ему какое-то одухотворенное благородство. И этому не мешала даже бритая полоса, пересекавшая череп от лба до затылка.

Здравствуйте! — приветливо сказал мне Гостинский. — Я побеспокоил вас вот по какому поводу... Я слышал, что вы неплохо играете в шахматы. А я давно хочу научиться этой древней и мудрой игре. Я, конечно, играю, но кое-как. Не поучите ли вы меня дебютам, эндшпилю и прочим там...— он на секунду замялся, подбирая нужное слово, — и прочим секретам игры?

И вот мы сидим в лаборатории — теплой и уютной, чисто выбеленной комнате. Вдоль стен, в полумраке, выстроились полки, затянутые белыми занавесками. В ярком кругу света, источаемого настольной лампой, лежит шахматная доска.

Я подробно знакомлю своего ученика с теорией дебютов, объясняю ему значение своевременного развития фигур, роль пешечного центра, достоинства и недостатки того или иного хода.

Каждый вечер я прихожу в лабораторию. Каждый вечер я рассказываю Гостинскому что-либо новое. А мой Ученик схватывает все буквально на лету. Он уже знает королевский гамбит за белых и сицилианскую защиту — за черных. Но он хочет знать больше.

Так постепенно завязывается крепкая, немногословная мужская дружба. Я уже зову его так же, как и близкие друзья, — Тонеком.

...Изо дня в день Тонек играет все сильнее. А мне день ото дня приходится все труднее. Вот и сегодня партия затянулась. Уже давно на плацу отзвенел сигнал отбоя, а мы все играем. Наконец я предлагаю ничью, и Тонек ее принимает.

Перед уходом я чисто случайно бросаю взгляд вдоль стен и спрашиваю:

Зачем вам столько полок? Ведь известно, что у немцев не хватает медикаментов даже для нужд армии. Что же вы храните на этих полках?

Тонек долго смотрит на меня и молчит. Смотрит пронизывающим насквозь взглядом. Потом говорит:

Хорошо! Я тебе покажу. Иди сюда...

Он подводит меня к полке и отдергивает занавеску. На полке стоит банка. В банке в прозрачной жидкости плавает глаз размером в большое яблоко.

Это человеческий глаз, — говорит Тонек. — История его такова. Жил-был когда-то мальчик. Мама этого мальчика хотела сделать аборт и воспользовалась вязальной спицей. Успеха она не достигла, а зародыш повредила. Мальчик родился с большим, как яблоко, глазом. А потом мальчик вырос, попал в наш лагерь, где встретился с одним человеком. Этот человек убил мальчика уколом шприца, вырезал глаз и положил в банку с формалином...

Мне становится не по себе.

Идем дальше, — говорит Тонек. — Вот два сердца, связанные кровеносными сосудами. Они принадлежали одному человеку. Редкий случай... А вот, — продолжает мой друг, — шестипалая рука. Тоже редкий случай. А погляди на эту ушную раковину. Не правда ли, у нее странная конфигурация? А как тебе нравится эта рука с перепонками между пальцами? Так называемый атавизм...

С меня хватит! Я чувствую, как мой желудок судорожно рвется вверх.

Довольно, Тонек! —тихо прошу я.— Ты лучше скажи, что это такое!

Это, — отвечает Тонек, — коллекция доктора Веттера. Впрочем, если он доктор, то я — английская королева...

ЦЕНА ЖИЗНИ

Почему была назначена эта экзекуция, я до сих пор не знаю...

По лагерю ходили разные слухи. Одни утверждали, что лагерфюрер получил известие о смерти брата на Восточном фронте. Другие говорили о каком-то таинственном исчезновении группы русских заключенных. Третьи несли всякий вздор. Короче, версий и предположений было хоть отбавляй...

Но факт остается фактом: экзекуция 1943 года была самой страшной и самой кровавой из всех, которые знала история лагеря Гузен.

В тот день никто из русских не был выведен на работу. Всех нас построили на плацу. Колонну со всех сторон окружили эсэсовцы и заключенные уголовники с дубинками в руках.

Перед строем появился рапортфюрер Киллерманн — пожилой, страдающий одышкой толстяк. Фельдфебельский мундир сидел на нем как мешок. Пожалуй, ни одна уважающая себя армия не потерпела бы в своих рядах такого ходячего брюха. Но недостаток строевой выправки Киллерманн весьма усердно компенсировал необычайной свирепостью.

Киллерманн остановился перед колонной узников и объявил:

По распоряжению лагерфюрера, для всех русских, находящихся в лагере, назначается экзекуция. Она будет продолжаться ровно месяц. Каждый русский в это время будет получать половинный паек. Никаких освобождений по болезни не допускается. Отныне русские не имеют права переступать порог лазарета. Все! Можете начинать!..

Последние слова Киллерманна относились к унтершарфюреру, на которого возлагалось руководство экзекуцией. Унтершарфюрер громко скомандовал:

Бегом марш!

Всколыхнулись ряды, вразнобой застучали подошвы деревянных башмаков. Колонна сделала круг, второй, третий. Сначала все шло хорошо. Эсэсовцы и Уголовники, расположившиеся на внешней стороне Фуга, лишь изредка пускали в ход свои дубинки, опадало только тем, кто зазевался, споткнулся или упал…

Но уже после пятого круга, когда темп бега начал спадать, наши погонщики вошли в раж.

Шнеллер! Шнеллер! — неслось со всех сторон.

И дубинки без перерыва молотили по тощим спинам, по бритым головам, по выпирающим из-под кожи ребрам...

А июльское солнце поднималось все выше, палило все беспощаднее. Пыль, выбиваемая из покрытого песком и гравием плаца тысячами башмаков, густым облаком висела в воздухе, набивалась в нос, щипала глаза.

В задних рядах кто-то упал и так остался лежать полосатым пятном на сером, выжженном солнцем песке. К упавшему тотчас же устремились два лагерполицая. Не скупясь на удары, они орали:

Ауфштейн! Ауфштейн!

Но бедняга не поднялся. Тогда его отнесли в сторону, к стене пятого барака.

Экзекуция продолжалась. Выбиваясь из последних сил, люди продолжали бежать сквозь облака пыли, сквозь град сыплющихся со всех сторон ударов. Пот разъедал глаза, ходуном ходили грудные клетки, в бешеном ритме стучали сердца.

Наконец раздалась долгожданная команда:

Шагом марш!

За ней последовала другая:

Стой! Ложись!

Видимо, наши мучители тоже устали. Они отошли в сторону, собрались в круг, задымили сигаретами. Мы переживали величайшее блаженство. Нам казалось, что нет на свете ничего прекраснее, чем вот такая возможность лежать на земле без движений, без мыслей, без желаний...

Но спустя десять минут нас снова подняли, и мы опять побежали по кругу...

К вечеру на плацу у стенки пятого барака лежало около двухсот трупов. Это были жертвы первого дня экзекуции. А по улицам лагеря бродили еще десятки москвичей, ленинградцев, украинцев и сибиряков с окровавленными головами, перебитыми руками и сломанными ключицами. Им было запрещено даже показываться в лагерном лазарете.

В здоровом теле — здоровый дух. Казалось бы, это мудрое изречение, родившееся много веков назад, не вызывает никаких сомнений. Но лагерь решительно ломал наши представления о жизни, о ее законах. Каждый раз, когда я слышу сакраментальную фразу: «В здоровом теле — здоровый дух», я вспоминаю инженера Петрова.

Его никак нельзя было назвать богатырем: впалая грудь, ввалившиеся щеки и дряблые мускулы свидетельствовали о крайнем истощении физических сил. Да и мог ли быть силачом человек, которому перевалило за седьмой десяток...

Инженер Петров был старым русским интеллигентом. Еще в 1911 году он с отличием окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения. С тех пор он все силы и знания отдавал любимому делу — строительству мостов. «Нет в России, — говорил он, — такой крупной реки, где бы я не приложил свои руки». С мнением Петрова считались крупнейшие международные авторитеты, с ним переписывались известные мостостроители разных стран.

Когда Петров попал в руки гитлеровцев, ему тут же предложили работу по специальности. Но старик наотрез отказался. Тогда его припугнули, но и это не помогло. «Я хочу умереть честным человеком», — твердо заявил он.

И вот теперь Петров изо дня в день бегает рядом со мной по пыльному плацу, увертываясь от ударов, а во время коротких передышек, стремясь сохранить силы, без движения лежит на песке. Вечером, усталые и запыленные, мы возвращаемся в барак и долго выплевываем скопившиеся в легких черные сгустки пыли. Потом я становлюсь в очередь за ужином, а старик понуро сидит на своей койке. После нескольких глотков горячего черного кофе он оживает, в его глазах появляется блеск.

— А палец срастается, — говорит Петров. — Он обязательно должен срастись...

Я молча киваю. Речь идет о мизинце...

Еще в первый день экзекуции один из эсэсовцев пытался ударить старика дубинкой по голове. Но Петров резко выбросил вверх правую руку, и удар пришелся по мизинцу. Палец хрустнул и повис на дряблой коже.

Петров нашел где-то две щепочки, оторвал полоску от своей рубахи и смастерил самодельную шину. Теперь каждый вечер он проверяет, как срастается кость.

Я должен выжить, — любит повторять упрямый старик. — Я не боюсь смерти, но я должен остаться в живых. Я должен рассказать людям о том, что творилось за стенами гитлеровских лагерей. После этого я умру спокойно...

Настает утро. Мы снова выходим на плац. Снова бешеная гонка и пыль, жара и побои. И так изо дня в день — целый месяц.

К последнему дню экзекуции нас осталось четыреста тридцать два человека. А было тысяча семьсот с лишним.

Нас осталось бы гораздо меньше, если бы нам в эти трудные дни не помогали узники других национальностей. Поляки и испанцы, чехи и французы, немцы и югославы отрывали от себя часть скудного лагерного пайка, щедро делились посылками, полученными из дому.

А как самоотверженно вели себя заключенные, работавшие в лагерном лазарете! Они сами приходили в бараки, отыскивали раненых русских и тайком делали им перевязки и компрессы. Любой эсэсовец, заставший врача-заключенного у больного, имел право расстрелять его на месте. Таков был приказ начальника лагеря…

Начальник лагеря рассчитывал в течение месяца уничтожить всех русских. Но не вышло! Правда, победа досталась нам слишком дорогой ценой...

Нет в живых сотен молодых парней, нет в живых многих старых, умудренных опытом лагерников. И все же рядом со мной в одном строю по-прежнему стоит маленький сухонький инженер Петров. Он похудел настолько, что кажется прозрачным, но его глаза все так же полны огня, мужества и решимости.

Ахтунг!

Со стороны ворот к нашей колонне приближается лагерфюрер Зайдлер. На нем отлично отутюженный мундир, кавалерийские брюки с леями и блестящие сапоги. На руках лайковые перчатки. Летний августовский ветерок доносит до нас запах крепких духов.

Живет же, собака! — шепчет кто-то сзади.

Унтершарфюрер, проводивший экзекуцию, идет навстречу Зайдлеру, останавливается от него в трех шагах и, как семафор, выбрасывает вверх правую руку.

Господин штурмбаннфюрер! — докладывает он. — Срок экзекуции истек. Осталось четыреста тридцать два заключенных. Больных и в побеге нет.

Зайдлер лениво, по-кошачьи, щурит глаза.

Спасибо! Четыре сотни оставим на развод. А насчет остальных тридцати двух побеспокойтесь сами.  Не желаю их видеть на вечерней поверке. Отберите всех «мусульман»...

Похлопывая перчаткой по ладони, Зайдлер не торопясь уходит к воротам.

«Мусульманами» в лагере зовут тех, кто уже потерял способность передвигаться, дошел до последней степени истощения. Поэтому слова коменданта вызывают у каждого из нас тревогу. Ведь в данный момент каждый стоящий в строю с успехом может сойти за «мусульманина».

Но унтершарфюреру, видимо, уже надоело возиться с нами. Целый месяц он не выпускал из рук оглобли и теперь хочет отдохнуть.

Ван-Лозен! — кричит он.

От группы уголовников — капо и старост, стоящих в стороне, отделяется человек, напоминающий гориллу. Кисти его рук болтаются возле колен, низкий покатый лоб злобно нависает над маленькими глазками. Это капо лагерной команды Ван-Лозен — садист по натуре, палач по призванию и аристократ по происхождению.

Ты слышал, что сказал лагерфюрер? — спрашивает унтершарфюрер.

Так точно!

Тогда делай. Только не перестарайся. Ровно тридцать два. Понял?

Так точно.

Унтершарфюрер уходит, а Ван-Лозен бесшумным шагом движется вдоль рядов. Вот поравнялся со мной и сверлит меня взглядом. Я чувствую, как мурашки ползут у меня по спине, как сохнет во рту. Но, кажется, пронесло! Ван-Лозен идет дальше. Выводит из рядов одного человека, другого. Услужливые лагерполицаи помогают ему отделить смертников. Дойдя до левого фланга, капо неожиданно возвращается назад.

Пересчитайте, — просит он полицаев.

Те пересчитывают:

Тридцать один!

Значит, нужен еще один, — рассуждает вслух Ван-Лозен и опять идет вдоль рядов. Его выбор пал на Петрова. Уж очень неприглядно, очень жалко выглядит телесная оболочка этой замечательной души!

Петров торопливо сует мне руку и говорит:

Прощай! Адрес мой помнишь?

Но Ван-Лозен не дает мне ответить. Схватив старика за ворот куртки, он вышвыривает его из рядов. Петров падает, но тут же встает. Он бросает на капо презрительный взгляд и громко говорит по-немецки:

- А еще дворянин!.. Палач!..

Тридцать два кандидата на тот свет, подгоняемые капо и лагерполицаями, уходят в сторону прачечной. Многие из них не знают немецкого языка и не догадываются, что их ждет. Другие догадываются, но воля к жизни покинула их. Им теперь все равно. И только инженер Петров, маленький и сухой, шагает гордо подняв голову. Он кажется на голову выше всех остальных.

В прачечной, куда загоняют обреченных, Ван-Лозен вооружается тяжелым четырехкилограммовым молотком. Один из лагерполицаев наполняет водой пустую сорокаведерную бочку.

Ван-Лозен окидывает узников взглядом и спрашивает:

Тут кто-то распространялся насчет дворянства. Где он?

Петров делает шаг вперед.

Иди сюда...

Петров подходит к бочке. Ван-Лозен с силой бьет его молотком по голове и тут же подхватывает падающее тело. Ухватив оглушенного ударом старика за ворот, Ван-Лозен опускает его головой в бочку. Через несколько секунд на поверхности воды появляются пузыри. Тогда Ван-Лозен отшвыривает труп в сторону и громко объявляет:

Следующий!

...После вечерней поверки лагерфюрер подзывает к себе Ван-Лозена и вручает ему синий талончик. Бывший дворянин сияет от удовольствия: за свое усердие он получил пропуск в лагерный бордель.

ДВАЖДЫ КАЗНЕННЫЙ

Человек бежал на восток. Днем он отлеживался, забившись в чащу леса, а с наступлением темноты продолжал свой путь. Если ночь была ясная, человек ориентировался по Полярной звезде. Он шел на восток Хуже приходилось ему в туманные и дождливые ночи. Тогда он старался припомнить, где был закат, и шел в противоположную сторону. Он не знал, что в темноте людям свойственно кружить на одном месте. Человек, двигающийся в темноте, обязательно сбивается с прямой. Поэтому зачастую рассвет заставал беглеца буквально в двух шагах от того места, откуда он начинал свой ночной переход.

Человека, одетого в полосатую лагерную робу, на каждом шагу подстерегали опасности. Однажды ночью он еле-еле успел плюхнуться в кювет, прежде чем стоявший на дороге полицейский автомобиль успел осветить его фарами. Затаив дыхание, он слушал, как два шуцмана, вышедшие из машины, спорили между собой. Один утверждал, что по дороге кто-то шел, другой настаивал на обратном. В конце концов полицейские, вооружившись карманными фонарями, начали обшаривать кювет и придорожные кусты. Они прекратили поиски в тот момент, когда находились в десяти шагах от цели.

Другой раз на спящего беглеца натолкнулся бродивший в лесу крестьянин. Увидев перед собой человека в полосатой одежде каторжника, крестьянин выронил из рук топор и пустился наутек. Беглец бросился в противоположную сторону. Он пробежал по лесным тропинкам не менее десяти километров.

С каждым днем человек, бежавший из лагеря, становился все слабее. Он чувствовал — силы покидают его. Да и немудрено: вся его пища состояла из сырых картофелин, накопанных в поле, и кислых, недозревших яблок, сорванных с придорожных деревьев.

Тогда беглец решился на отчаянный шаг. Это было уже в Судетах, на небольшой железнодорожной станции. Ночью на станции остановился эшелон с танками, направлявшимися на Восточный фронт. Беглец, притаившийся в двух шагах от полотна, долго выбирал удобный момент. Затем в два прыжка он преодолел расстояние, отделявшее его от поезда, вскочил на платформу и приподнял брезент, покрывавший танк. Но тут его заметил осмотрщик вагонов, шедший вдоль поезда.

Поднялся переполох. Беглец был уже снова в поле, когда солдат из охраны несколько раз наугад выстрелил в темноту. Шальная пуля настигла беднягу и свалила с ног. Но он поднялся и побрел дальше. Его не поймали только потому, что ночь была дождливой: собаки не смогли взять след.

К утру раненое плечо распухло, и каждое движение доставляло ему невыносимые страдания. Рана начала гноиться. Надо было что-то предпринять.

Человек решил дождаться ночи. Весь день он пролежал в кустах, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху.

Наступила темнота, пошел мелкий холодный дождь. На станции пыхтел паровоз, лязгали буфера вагонов. На башне кирхи, расположенной за полотном дороги, через каждые полчаса бил колокол. А беглец, стиснув зубы от боли, сидел в кустах и ждал. Его знобило.

После полуночи он поднялся, пересек железнодорожное полотно и вошел в городок. Он долго бродил по сонным улицам, прежде чем нашел нужную вывеску. Поднявшись на второй этаж, он остановился перед табличкой с надписью «Георг Шмидт. Врач». Потом решительно надавил пальцем на пуговку звонка.

Дверь открыл плешивый человек в мохнатом халате. На какое-то мгновение он растерялся, но тут же опомнился и резко рванул ручку двери на себя. Но было уже поздно. Ночной гость успел просунуть ногу в проем, образованный дверью и косяком.

Тихо! Вы врач? — шепотом спросил беглец.

А кто вы? — также шепотом спросил плешивый.

Это неважно. Вы должны помочь мне. Вы врач...

На этом запас немецких слов, которым располагал беглец, иссяк. Плешивый что-то молча соображал, потом сказал:

Проходите...

Они миновали приемную, обставленную громоздкой мебелью, и вошли в кабинет. Плешивый опустил черные маскировочные шторы и включил свет.

Садитесь. Вот сюда... Раздевайтесь...

Беглец кое-как стянул промокшую куртку. Нательную рубашку он снять не мог. Для этого нужно было поднять правую руку. Тогда рывком левой руки он сорвал рубаху, присохшую к раненому плечу. Закружилась голова. Как сквозь толстый слой ваты до него доносились вопросы врача:

Больно? А здесь? А здесь?

Плешивый покачал головой.

Плохо дело. Пуля застряла у основания ключицы. Для того чтобы извлечь ее, мне нужна помощь. Я должен вызвать сестру.

Беглец устало махнул рукой. Это означало: «Все равно. Вызывайте». Плешивый ушел в приемную и долго говорил по телефону. Вернулся он уже в белом халате. Минут через десять появилась сестра — высокая сухопарая немка.

Видимо, плешивый был хорошим специалистом. Для того чтобы прозондировать рану и извлечь пулю, ему понадобилось всего несколько минут. Все это время сестра цепкими костлявыми пальцами удерживала беглеца от резких движений.

...Рана промыта перекисью водорода, наложена повязка. Можно идти. Беглец набрасывает на плечи куртку, подходит к врачу и в порыве благодарности протягивает ему левую руку. Но врач испуганно прячет руки за спину и бормочет:

Идите. Идите...

Беглец открывает дверь в приемную. Навстречу ему с дивана поднимаются два рослых полицейских.

Мне опять повезло. Командофюрера Унтерштаба отправили на какие-то курсы, а друзья-поляки из лагерной канцелярии помогли мне вернуться на вещевой склад. Теперь я целый день роюсь в грудах полосатого тряпья, отбирая и сортируя одежду. Одна часть рвани идет в переработку, другая — в ремонт, а третья остается на складе для выдачи тем, кто нуждается в одежде.

Руководит складской командой капо Ади — невысокий и неразговорчивый человек. Он никогда не пускает в ход кулаки, но его побаиваются. Ади, как и все немцы, необычайно аккуратен и пунктуален. Он строго следит за тем, чтобы ни одна тряпка не пропала со склада. Он не перегружает своих подчиненных работой, но всегда требует, чтобы задание было выполнено точно и в срок.

...В этот день, навсегда оставшийся в моей памяти, вечерняя поверка затянулась дольше обычного. Уже дежурные эсэсовцы доложили рапортфюреру о количестве заключенных в каждом бараке, уже рапортфюрер сделал обобщенный доклад коменданту, уже Зайдлер хрипло сказал ему: «Данке!» — а шестнадцать тысяч узников все еще стояли на плацу. Видимо, начальство готовило какой-то сюрприз.

Так и случилось. Из раскрытых настежь ворот лагеря на плац, покачиваясь от усталости, вышел человек в наброшенной на одно плечо полосатой куртке. Его сопровождали два автоматчика.

Человек нерешительно остановился и оглянулся вокруг. По рядам заключенных прокатился приглушенный шепот. Это был тот самый русский, что двенадцать дней назад совершил дерзкий побег. Значит, его все же поймали...

К беглецу подошел начальник лагеря Зайдлер. Он коротко скомандовал: «На колени!» Но беглец стоял. Тогда автоматчик силой заставил его опуститься.

Зайдлер не спеша вынул из кобуры пистолет и повернулся к рядам застывших в молчании заключенных.

Этот идиот хотел бежать из лагеря. Но ему не удалось уйти далеко. Запомните это! Пусть его судьба будет уроком для всех, кто думает...

Последние слова лагеркоменданта заглушил сухой звук выстрела. Зайдлер, не целясь, выстрелил сверху вниз в ухо беглецу. В тот же момент из-за угла барака выкатилась знакомая каждому из нас зеленая двуколка. Ее толкали два парня.

Они хорошо знали свое дело, эти ребята! Взвалив труп беглеца на тележку и покрыв его брезентом, они рысью пустились по направлению к крематорию. А когда стук колес растаял вдали, рапортфюрер во всю мощь своих бычьих легких подал команду:

Разойдись!

Я стоял в очереди за вечерним кофе, когда в нашем бараке появился мой капо. Он поманил меня пальцем, взял за рукав и вывел на улицу. Только убедившись, что нас никто не слушает, Ади приступил к разговору.

Поужинаешь позже, — сказал он, — такие дела лучше делать на пустой желудок. Я скажу, чтобы тебе оставили твою порцию...

Такое длинное вступление никак не вязалось с обычным поведением нашего неразговорчивого капо. Но удивляться мне пришлось позднее.

Так вот, — продолжал Ади, — ты видел, что произошло на плацу? А ведь на парне лагерная одежда, за которую отвечаю я. Тебе придется сходить в мертвецкую, снять с мертвого одежду и отнести на склад. Я буду ждать тебя там. Иначе нельзя. Этим кретинам из крематория ничего не стоит затолкать в печку труп вместе с казенным обмундированием. Я их уже изучил...

 Спустя пять минут я был в крематории. Два обнаженных до пояса парня сидели на корточках у дышавшей жаром печи и пекли картошку. Каждая картофелина была наподобие шашлыка насажена на длинную проволоку. Третий парень мыл в углу солдатские котелки, собираясь идти за ужином на лагерную кухню.

Привет! — как можно бодрее сказал я.— Где у вас тут самый свежий? Я пришел за его одеждой. Меня прислал Ади...

Ох уж этот Ади! — засмеялся парень, мывший котелки. — Ни одной тряпки не забудет...— Он поднялся, вытер руки о колени и сказал: — Пойдем!..

Мы вошли в мертвецкую — большую полутемную комнату. На цементном полу ровными рядами лежало около сорока нагих трупов. Что-то в их расположении не понравилось моему спутнику. Он молча перетащил один труп, потом другой...

— Этих, — виновато пояснил он, — надо сжечь в первую очередь. От них уже припахивает... А твой вон там, — он махнул рукой в угол.

Мои глаза, уже привыкшие к полумраку, быстро отыскали фигуру в полосатой одежде, лежавшую в дальнем углу. Стараясь ненароком не прикоснуться к какому-нибудь трупу, я начал продвигаться в угол.

— Ну, я пошел, — сказал мой спутник. — Пора идти за ужином...

Хлопнула дверь, и я остался один.

С чего начать? С куртки или брюк? Я опустился на одно колено и начал расстегивать пояс брюк. Я старался не заглядывать в лицо мертвеца, но оно неумолимо притягивало мой взгляд. Видимо, пистолетная пуля вошла в левое ухо убитого и вышла в правую щеку. На ней была большая рваная рана, обнажавшая раздробленную челюсть...

Ухватившись за обе штанины, я резко потянул брюки убитого.

И в этот момент то, что я считал мертвым телом, ожило. Человек тяжело вздохнул и сел. Я не мог двинуться с места.

Где я? Кто ты такой?..

Я опрометью выскочил из мертвецкой.

Парни, обслуживающие печи крематория, ужинали. В помещении вкусно пахло гороховой похлебкой, на листе бумаги лежали печеная картошка и горсть соли.

Увидев, что со мной случилось что-то неладное, парни решили поразвлечься.

Ты куда? Испугался? — преградил мне дорогу гот, что ходил за ужином. — Это тебе не вещевой склад...

Испугаешься! — крикнул я.— Он ожил...

Ерунда! — вмешался в разговор другой парень. — Правда, они иногда шевелятся. Но это бывает редко...

Он сидит и разговаривает. Честное слово!

Не может быть! Пойдем посмотрим. Но если ты наврал, пеняй на себя... Мы тебе всыплем...

Вчетвером мы вошли в мертвецкую. Беглец сидел на том же месте и ощупывал рану на щеке. Увидев нас, он махнул рукой в сторону трупов, устилавших пол, и сказал:

Приятное соседство! А закурить у вас нет?..

Один из парней угостил его сигаретой. Но у бедняги ничего не получилось. Сделать хорошую затяжку ему мешала рана. Дым уходил через отверстие в щеке.

Тогда парень, ходивший за ужином, посоветовал:

А ты зажми щеку рукой...

Однако совет оказался бесполезным.

Мы молча стояли вокруг пытавшегося сделать хотя бы одну затяжку беглеца. Надо было что-то предпринимать. А что?

И парень, ходивший за ужином, сказал:

Надо сходить за капо. Мы сами этой задачки не решим...

Понять этого парня было нетрудно. Он не хотел рисковать своей шкурой и довольно ясно представлял себе, что произойдет, когда утром в крематории недосчитаются одного трупа. Такого еще не бывало: побег мертвеца...

Капо крематория Руди пришел в мертвецкую в самом скверном настроении. Он на чем свет стоит бранил и Зайдлера, и СС, и всю немецкую армию. Ругался капо крематория виртуозно.

Я не удивляюсь, когда слышу, что наша армия отступает! — орал он. — Чего еще можно ждать, если некоторые ослы с офицерскими погонами не умеют добить раненого человека... А ты? Тоже хорош! Бегать умеешь, а умирать не хочешь? Ну что мне с тобой делать? Теперь хлопот не оберешься!

Сердито хлопнув дверью, капо ушел за лагерным писарем. От этой важной персоны, ведавшей картотекой и списками заключенных, зависело очень многое. Но писарь, видимо, не поверил сообщению Руди. Он лично пожаловал в мертвецкую, чтобы убедиться в стрелковых качествах лагерфюрера.

Увидев писаря, беглец попытался встать. Но писарь милостиво махнул рукой:

— Сиди! Сиди! Ты смелый и ужасно везучий малый...

Как все уголовники, Адольф Янке был суеверным. Несколько мгновений он молча разглядывал беглеца, потом повернулся к Руди:

Видимо, ничего не придумаешь. Этот парень уже вычеркнут из списков. Кроме того, он нуждается в лечении. А где его спрячешь? В ревире? Но там завтра же его обнаружит любой эсэсовец. Физиономия у него с особой отметкой. Да и стоит ли рисковать? Ради чего? Зовите врача...

Я знал, что это значит...

Я на цыпочках пробрался к двери, а мгновение спустя уже что есть мочи летел в первый барак. Для того чтобы растолкать Шимека Черкавского, мне потребовалось всего несколько секунд.

Зато рассказ о событиях в крематории занял гораздо больше времени. Я волновался, перескакивал с одного на другое. Но мой друг все-таки понял меня.

Теперь уже поздно, — сказал Шимек. — Пока мы найдем человека, способного повлиять на лагерного писаря, все будет кончено. Да и уговорить писаря не так просто. Это же самовлюбленный идиот и трус изрядный.

Я молчал. Я чувствовал себя виноватым.

 — Иди, — продолжал Шимек. — Иди туда и смотри. А завтра мы расскажем... Расскажем всем...

Я вернулся в мертвецкую. Писарь все еще был там. Он бросил на меня подозрительный взгляд, но ничего не сказал.

Почти следом за мной пришел сонный врач — немец из заключенных. Он попросил табурет, усадил на него беглеца и участливо спросил:

Ну как, очень больно?

Не очень... Но болит...

Сейчас будет легче. Я сделаю укол. Только отвернись, не смотри.

Беглец сбросил накинутую на плечи куртку и доверчиво подставил руку. Врач быстро извлек из кармана коробочку со шприцем, наполнил шприц воздухом и... Я отвернулся.

Несколько секунд спустя с грохотом опрокинулась табуретка, что-то тяжелое и мягкое рухнуло на цементный пол. Это упал беглец. На этот раз он был действительно мертв.

...Когда я выложил перед Ади кучку полосатого тряпья, мой капо сердито проворчал:

Тебе не мешало бы всыпать. Где ты пропадал? Я жду тебя уже сорок минут...

ПЕРВАЯ ГОДОВЩИНА

В конце сентября рота немцев переправилась через Днепр и закрепилась на левом берегу — в хуторе Чагарничный. По ночам они выставляли сторожевое охранение и вдоволь отсыпались в хуторских хатах. Именно этим и решили воспользоваться командир стрелковой роты Иван Христич и командир пулеметной роты Константин Жилинский. Они задумали атаковать немцев перед рассветом и сбросить их в Днепр.

В ту ночь мои саперы ставили мины на соседнем участке обороны, и я — на свой страх и риск — решил принять участие в утренней атаке. Взял у ординарца его трехлинейку и зашагал рядом с Костей Жилинским по мокрому лугу.

Сначала было тихо-тихо. Было хорошо слышно, как шуршит по кустам мелкий дождь, как чавкает под сапогами идущих впереди бойцов болотистая почва. А потом над заболоченным лугом прокатилось «Ура!», вырвавшееся из сотни простуженных глоток, и ритм чавканья убыстрился.

«Побежали», — подумал я и тоже побежал вперед, в темноту, густо замешенную на дожде. Жилинский остался где-то правее.

Неожиданно передо мною вырос плетень, на кольях мирно поблескивали донышки глечиков. Путаясь в полах мокрой плащ-палатки, я перемахнул через плетень и увидел, как из хаты стремительно выкатилось какое-то белое пятно. Оно, не сбавляя скорости, удалялось. Я выстрелил вдогонку, но не попал. Пятно скрылось за углом...

А спустя секунду пронзительно звякнуло стекло, и из окна прямо на меня вывалился немец в одном нижнем белье. В правой руке он держал ремень автомата, болтавшегося где-то у колен, а левой прижимал к груди охапку одежды, из которой торчали подошвы сапог, усеянные шляпками гвоздей.

Увидев штык, нацеленный ему в грудь, солдат бросил автомат и поднял правую руку. Левой рукой он продолжал судорожно прижимать к груди сверток с обмундированием. Мы встретились с ним глазами, и я увидел в них смертельный страх.

Бей! Чего задумался? — крикнул кто-то за моей спиной. По голосу я узнал Костю-пулеметчика. И штык, как бы повинуясь оклику, на несколько сантиметров продвинулся вперед, вплотную к плохо выбритому кадыку. По телу солдата пробежала дрожь.

Но я передумал. Я сделал шаг вперед, наступил на автомат и скомандовал:

Форвартс! Марш!

...Стрельба стихла. Я вел пленного по хутору. Немец скользил босыми ногами по грязи и все так же бережно прижимал к груди охапку обмундирования.

Пришел декабрь — начало зимы. А зима в здешних местах дрянная. Мокрый, пополам с дождем снег, влажный, промозглый ветер с Дуная и довольно крепкий морозец собирают обильную жатву везде, где узники работают под открытым небом. В ход пошли рваное тряпье, старые газеты из посылок и бумажные мешки из- под цемента. Ими укутывают босые ноги, обматывают грудь и спину под холщовыми куртками. Но это мало помогает: люди сотнями гибнут от воспаления легких, от переохлаждения почек, от флегмоны.

Крематорий уже не в состоянии справляться с такой нагрузкой. Мертвецкая, расположенная рядом с ним, заполнена до предела, и теперь трупы укладывают в штабеля прямо на лагерной улочке. На сведенные предсмертной судорогой руки и ноги, на впалые животы и обручи ребер, на окоченевшие лица и остекленевшие, широко раскрытые глаза тихо падает мокрый снежок.

Это мой второй декабрь в концлагере Гузен — филиале Маутхаузена. Скоро исполнится год, как я каждое утро ухожу в неизвестность. Я не знаю, вернусь ли вечером в барак. Мне может переломать все кости капо, если ему покажется, что я отлыниваю от работы. Меня может пристрелить любой эсэсовец, если ему не понравится выражение моего лица. Меня могут неожиданно ударить ногой в пах, если я нарушу строй во время вечерней поверки. Меня будут долго пытать, а потом повесят, если обнаружится, что мой сосед по блоку готовился к побегу.

Но и ночью — в бараке, погруженном в тревожный сон, — я не ощущаю уверенности, что доживу до утра. Меня уведут в умывальник и убьют, если на моем теле при внезапной проверке найдут одну-единственную вошь. Меня голым выгонят на мороз и не пустят в барак до утра, если обнаружат, что я сплю в кальсонах. Меня превратят в калеку, если я не отзовусь на свой номер во время ночной переклички.

И все же минувший год не прошел для меня зря. Я успел осмотреться, освоиться, многому научиться.

Если меня бьют, то я стараюсь стать так, чтобы не попало по почкам или между ног. Пусть уж лучше бьют по голове или животу. Кости черепа прочнее, чем кости кулака, а боли в животе быстро проходят, если сделать три-четыре энергичных вдоха и выдоха.

Какой бы я ни был голодный, я никогда не ем сырой картофельной шелухи, бумаги из-под маргарина и прочих отбросов. Я хорошо усвоил, что это кончается кровавым поносом, дизентерийным бараком и смертью.

Я сплю или, вернее, стараюсь спать «про запас» в любом положении: лежа, сидя и даже стоя, опираясь на лопату или вагонетку. Сон — пусть самый кратковременный — прекрасно восстанавливает силы.

Я освоил «работу очами». Я начинаю шевелиться и изображать необыкновенное трудолюбие только тогда, когда на меня смотрят капо или командофюрер. Но стоит им отвернуться — и я откровенно бездельничаю.

Я научился сохранять и накапливать тепло. Во время обеда я не сразу берусь за ложку, а долго нянчу в руках алюминиевую миску. Таким образом я грею озябшие, обескровленные руки. Вечером, перед отбоем, я прислоняюсь спиной к круглой печке, установленной в бараке, и впитываю в себя ее тепло. Казалось бы, нехитрая процедура. Но я почти не кашляю, и у меня никогда не болят простуженные почки.

Я постепенно научился преодолевать страх. Тот самый страх, который наряду с голодом эсэсовцы используют как главное орудие для подавления всего человеческого в заключенных, для низведения человека до уровня животного. Справиться с этим унизительным чувством, заложенным в каждом из нас самой природой, очень и очень трудно.

Но можно!

Страх — это продолжение неуверенности. Любой из нас пройдет по половице. Но если эту же половицу приподнять на два метра от земли, человек будет ступать по ней очень неуверенно. А с той же доски, укрепленной на высоте пятнадцать — двадцать метров, нетренированный человек обязательно сорвется. И столкнет его страх.

Другое дело, если доску приподнимать на два-три сантиметра каждый день. Постепенно человек привыкает к высоте и его покинет чувство неуверенности, чувство страха.

Нечто подобное произошло и со мной.

Теперь я довольно хладнокровно реагирую на брань и угрозы, пинки и зуботычины, на которые не скупятся эсэсовцы и их подручные.

Оскорбляться, возмущаться или — что еще хуже! — жалеть себя — не время и не место! Сочтемся позднее. А сейчас главное — это спокойствие и выдержка. Сейчас главное — не сломаться, не впасть в панику, не поддаться мысли, что ты уже не тот, каким был прежде...

В лагере существует неписаный закон: как бы тебя ни били — молчи! Стонами и воплями ты ничего не изменишь, а удовольствие представителям «высшей» расы доставишь. Не зря старые лагерники не выносят «менестрелей» — так называют тех, кто вопит во время экзекуций. И я молчу.

Лагерь заставил меня отказаться от распространенной ошибки молодости — от пренебрежения опытом старших поколений. Я убедился, что любой человек зрелого или пожилого возраста — будь это немецкий рабочий или польский профессор, французский инженер или Югославский крестьянин, советский солдат или норвежский рыбак — знает жизнь и разбирается в людях, как правило, лучше меня. Конечно, я не все принимаю на веру, пропускаю услышанное через фильтры, но я вынужден признать, что советы старших приносят пользу.

И наконец главное. Для того чтобы бороться - надо жить. А выжить в лагере можно только в единении с теми, кто и здесь остался верен себе, не опустил руки и не сдался на милость судьбы. Другого пути для честного человека нет. И я уже давно отказался от борьбы за выживание в одиночку, обзавелся надежными друзьями.

Очень многому меня научили Петер Хауг, Макс Клошль и другие немецкие коммунисты. Их лагерный опыт в десятки раз превосходит мой. Они в концлагерях с 1934 года, прошли через Дахау, Бухенвальд или Заксенхаузен. В их арсенале — десятки больших и малых хитростей, позволяющих узнику выжить и продолжать борьбу.

А сколько раз за этот год меня поддерживали дельным советом, добрым словом и просто куском хлеба поляки Шимон Черкавский и Станислав Ногай, испанец Хозе Ривада и болгарин Марин Чуров!

Стареет наша охрана. Белокурых и розовощеких выкормышей «гитлерюгенда» после поражения под Сталинградом все чаще отправляют в учебные батальоны дивизий «Адольф Гитлер», «Дас Рейх», «Принц Евгений», «Викинг», а оттуда — на фронт. Взамен их на вышках и в цепи постов появляются эсэсовцы в полтора- два раза старше. Это — либо призванные в СС мелкие фюреры и лёйтеры из первичных организаций НСДАП, либо солдаты вермахта, не годные к фронтовой службе и направленные в охрану прямо из госпиталей.

Однако от прежних охранников, прошедших выучку в специальных школах, новички отличаются только внешним видом. Разномастная братия уже усвоила, что за каждого убитого при побеге узника часового ждет награда в виде трех дней отпуска и ста сигарет и новички все время держат палец на спусковом крючке автомата...

Как-то среди ночи в цехах фирмы «Штайер», где установлены поточные линии для производства деталей к карабинам «Маузер», появляется изрядно пьяный роттенфюрер. На поводке он держит крупную овчарку Роттенфюрер идет по проходу между двумя рядами станков и налитыми кровью глазами шарит потреугольникам, нашитым на куртки узников. Найдя то, что нужно, подзывает заключенного и спрашивает:

Ты чех?

Так точно! — отвечает узник.

Тогда пойдем со мной!

Роттенфюрер выводит чеха во двор, примыкающий к цеху, и командует:

На проволоку! Бегом! Марш!

Но узник не спешит выполнять приказание. И тогда роттенфюрер напускает на него овчарку. А собака, приученная к охоте на людей, тут же приходит в ярость и бросается на человека в полосатой одежде. Спасаясь от ее зубов, узник помимо воли оказывается в опасной близости от колючей проволоки. Но едва он выбегает на узкую полоску двора, залитую светом прожектора, как с ближайшей вышки звонко щелкает одиночный выстрел...

— Браво! — орет пьяный роттенфюрер. — Есть три дня отпуска и сто сигарет!

Потом роттенфюрер возвращается в цех, находит еще одного чеха и снова гонит его на проволоку. И опять щелкает выстрел, и опять монотонный гул станков перекрывает пьяный вопль:

— Зер гут! Нох ейн маль драй таге унд хундерт сига ретен!

Эту дикую расправу над чехами прерывает цивильный мастер, уже потерявший несколько токарей и фрезеровщиков. Он звонит в комендатуру, и в рабочей зоне «Штайера» появляется патруль эсэсовцев, который уводит роттенфюрера в казармы.

А спустя несколько дней узники узнают интересную деталь. Если эсэсовец, находившийся на вышке, зарабатывал отпуск и дополнительное курево, то роттенфюрер справлял, так сказать, тризну по брату, убиенному партизанами где-то на территории Чехословакии...

Вчера испанец Хозе Ривада и болгарин Марин Чуров, работающие в команде «Штайер», издалека показали мне уже немолодого, слегка сутулого эсэсовца.

Вот он! — задыхаясь от ярости, сказал Ривада. — Тот самый, что загнал под пули шестерых чехов...

Я невольно вздрогнул. Сутулый роттенфюрер удивительно походил на немца, плененного мною в сентябре сорок первого. Но наверняка я ошибался. Такие лица — с выпуклыми надбровьями, глубоко сидящими в черепе базами, тяжелой нижней челюстью и впалыми щеками — встречаешь в Германии на каждом шагу.

Да и как мог попасть в Маутхаузен мой немец? И нужен ли ему побег, если война для него давно кончилась? Теперь ему ничто не угрожает. Ему не проломят голову киркой или лопатой, его не погонят на колючую проволоку, его не затравят овчарками и не замучают во время массовой экзекуции. В него не станут вселять ужас перед охраной и заставлять снимать шапку перед каждым советским солдатом.

А для меня война продолжается. Каждое утро я собираю по капле остатки воли и ухожу в неизвестность…

ПОЛОВИНКА ЯБЛОКА

У моего соседа по бараку француза Жана Перкена очень обманчивая внешность. Всем своим обликом он напоминает угловатую и застенчивую девочку-подрост- ка. Невысокий рост, узкие плечи, матово-бледный цвет лица и большие серые с поволокой глаза придают ему какую-то воздушность и хрупкость. В полосатом лагерном тряпье Жан выглядит и жалко и смешно. Никак не отделаешься от мысли, что перед тобой благовоспитанный гимназист, потехи ради напяливший на себя лохмотья...

Каждый, кто видит Жана первый раз, с трудом верит, что он капитан французской армии, известный летчик-истребитель и кавалер ордена Почетного легиона.

Единственное, что выдает Жана, — это руки. Они покрыты глубокими багрово-красными шрамами. Говорят, что Жан не выпускал из рук штурвала до тех пор, пока его товарищ не выпрыгнул из горящего самолета.

И в это можно поверить.

Однажды Жана остановил подвыпивший эсэсовец:

Эй, француз! Иди сюда!..

Жан подошел.

Эсэсовец решил похвастаться:

А я был во Франции... В Париже...

Жан промолчал.

Тогда эсэсовец добавил:

Французы любят пожрать...

Жан вспыхнул, но сдержал себя и тихо сказал:

Французы не жрут, а едят...

Нет, жрут!

Нет, едят!

 — Нет, жрут!

— Нет, едят!

Тогда верзила, весивший вдвое больше Жана, одним ударом кулака сбил его с ног. Жан поднялся, выплюнул кровь и снова сказал:

Нет, едят!

Гитлеровец пришел в ярость. И неизвестно, чем бы закончилась вся эта история, если бы над лагерем не завыла сирена. Услышав сигнал воздушной тревоги, эсэсовец втянул голову в плечи и затрусил к лагерным воротам.

Сегодня Жан очень доволен. Пусть он промок до нитки, пусть ему уже несколько раз попало от капо, он все равно улыбается.

Еще бы! Сегодня утром писарь барака — горбатый и юркий поляк — сказал Жану:

Тебе пришла посылка. Из Франции. Вечером отпросишься у старосты барака и сходишь на лагерную почту. Понял?

Понял!..

Ужинать Жан не стал. На радостях он сунул свою пайку хлеба и кусок колбасы первому попавшемуся соотечественнику и поспешил к старосте барака.

Ну что ж, иди! Надеюсь, что ты не будешь жадничать... Сам бог велел делиться...

О, конечно! Конечно!..— согласился Жан.

И вот Жан стоит у двери, на которой висит табличка с надписью «Poststelle». Это лагерная почта. Тут же, дожидаясь раздачи посылок, толкутся десятка два заключенных. Среди них три-четыре чеха и несколько поляков. Большинство составляют французы.

Дождь не перестает ни на минуту. Промокшие насквозь люди, пытаясь укрыться от дождя и ветра, жмутся к стенам. Но это им не удается. Откормленные лагерполицаи, щелкая длинными бичами, отгоняют их от стен:

Соблюдайте очередь! Из очереди не выходить!..

Наконец толпа, стоящая у входа на почту, приходит в движение. Счастливчики один за другим входят в помещение почты и спустя несколько минут покидают ее с посылками в руках.

Наступает очередь Жана. Он с каким-то неясным предчувствием тревоги переступает порог небольшой, ярко освещенной комнаты. В комнате трое. За столом, по-рачьи выпучив глаза, сидит страдающий одышкой толстяк в унтер-офицерском мундире. Это рапортфюрер Киллерманн, в обязанности которого входит проверка содержимого посылок.

Рядом стоит сухощавый черноволосый человек в гороховом мундире, украшенном красной повязкой со свастикой. Человек в форме СА — руководитель местной организации НСДАП, по совместительству исполняющий обязанности почтмейстера. В углу над грудой посылок суетится заключенный — помощник почтмейстера и пройдоха из пройдох.

Жан еле успевает разглядеть эту картину, как рапортфюрер рявкает:

Фамилия? Номер?

Жан отвечает. Уголовник, орудующий в углу, ловко выхватывает из груды нужную посылку, вскрывает ее, поднимает над столом и переворачивает. На стол сыплются пачки галет, плитки шоколада, банка каких- то овощных консервов, яблоки и пара летных кожаных перчаток. Несколько яблок скатываются под стол.

Рапортфюрер быстрым взглядом окидывает стол и протягивает руку к перчаткам. Он пытается натянуть их на свои пухлые руки, но ничего не получается. Однако это не смущает господина обершарфюрера.

Запрещенное вложение! — громко объявляет он и прячет перчатки в карман шинели.

В разгром посылки включается почтмейстер. Жадно блеснув глазами, он почти кричит:

Шоколад! Реквизируется для раненых солдат!

Две плитки шоколада исчезают в разбухших карманах почтмейстера.

Тем временем юркий уголовник незаметно сбрасывает на пол пачку галет. Жан невольно делает шаг вперед.

Куда ты? — орет уголовник. — Назад!

Забирай свое дерьмо и убирайся, — вторит ему рапортфюрер. — Живо!

Жан стряхивает в картонную коробку остатки разграбленной посылки и идет к выходу.

Дождь по-прежнему сечет стены и крыши бараков сквозь сетку дождя тускло мерцают окна бараков да красными светлячками горят сигнальные фонари ограждения. От стены отделяется огромная фигура. Двухметровый лагерполицай подходит к Жану. Он поигрывает лицом, но голос его звучит заискивающе:

Может быть, тебя проводить, француз?

Жан на секунду представляет себе, как верзила затекает в коробку свои громадные волосатые руки, и в ужасе говорит:

Нет, нет! Пожалуйста, не надо!..

Ну, как знаешь! — лениво бросает ему вдогонку полицай. — Только, смотри, пожалеешь...

Но Жан уже ничего не слышит. Осторожно ступая по мокрой мостовой, он нежно, как ребенка, несет посылку. Теперь он наверняка продержится еще недели две. А там, может быть, и война кончится. Молодец все же мама. Конечно, жаль перчаток. Он покупал их перед войной, в магазине на Елисейских полях...

В этот момент что-то полосатое резко бросается под ноги Жану. Сильный толчок в спину опрокидывает его лицом в землю. Жан выпускает посылку из рук.

Когда он встает, то вдали отчетливо слышен топот деревянных башмаков. На земле лежат два яблока. Это все, что осталось от посылки.

Жан подбирает яблоки. Одно он машинально сует в карман, другое — за пазуху.

А у входа в барак его уже ждет староста Зепп.

Где посылка? — грубо спрашивает он.

У меня ее отняли...

Кто?

Не знаю...

 — Врешь, лягушатник! Наверное, рассовал по карманам...

И Зепп начинает самым бесцеремонным образом обшаривать карманы Жана. Найдя яблоко, он тут же надкусывает его. А Жан стоит. Жан ждет...

 — Растяпа! Идиот! — неожиданно кричит староста. — Иди спать! Видал я идиотов, но таких...

Отбой. В бараке темно. Барак спит. Только Жан все что-то ворочается и вздыхает. Временами мне кажется, что он всхлипывает,

— Ты плачешь? — спрашиваю я.

Нет, — отвечает он. — У тебя есть ложка-нож?

Ложка-нож — это ложка, заточенная так, чтобы можно было резать хлеб. Я протягиваю ложку в темноту. Жан берет ее, долго сопит, ворочается, потом говорит:

На, возьми...

У меня в руке половинка яблока...

ПРЫЖОК В ОКНО НАЛЕВО

Я лежу на чахлой травке узкого газона между крайним бараком и колючей проволокой. Лежу на спине, удобно положив голову на скрещенные кисти рук. Позади меня на дорожке, проложенной между колючей оградой и лагерной стеной, маячит часовой, украинец из СС-дивизии «Галиция». А впереди — перспектива поперечной лагерной улицы, которая упирается в проволоку, в стену, а затем — в отвесный обрыв каменоломни. Дальше — еще один ряд проволочных заграждений, обозначающих рабочую зону, а за ним до самого гребня горы простирается поле, засеянное клевером. С одной стороны это поле упирается в хвойный лес, а с другой - в крестьянскую усадьбу, черепичные крыши которой торчат из-за плоской, срезанной вершины Обербруха.

В поле, почти на опушке леса, сидит девушка в ярком цветастом платье. И тут же удобно устроился солдат. Положив голову на колени девушки, он играет на губной гармошке какую-то незатейливую альпийскую песенку. Простенькая мелодия отчетливо слышна здесь, внизу...

Я блаженствую. Сегодня воскресенье, и после обеда мы не работаем. Это единственные часы в неделе, когда узники предоставлены самим себе. Капо, старосты и представители лагерной элиты собрались на плацу, где проходит традиционный футбольный матч «Испания Польша», а остальные заключенные либо спят в бараках, либо болтаются по улицам, либо, подобно мне, валяются на газоне.

Рядом, в двух-трех метрах от меня, стоят на коленях Лешка и Жан. Они изображают воздушный бой. Ладонями с плотно прижатыми большими пальцами они чертят в воздухе кривые и спирали. Когда ладонь- «самолет» выходит из штопора или пике, участники воздушного боя натужно гудят, изображая рев перегруженного двигателя. А в тех случаях, когда одному из противников удается зайти сзади или сбоку, раздается:

 — Та-та-та!

Это пошли в ход «пулеметы»...

За игрой моих друзей тупо наблюдает автоматчик- украинец. Какое-никакое, а все же развлечение...

И Лешка, и Жан в прошлом летчики-истребители, причем высокого класса. Только Жан летал на двухместном остроносом и дюралевом «мустанге», а Лешка — на одноместном тупорылом и фанерном «И-16». Однако счет сбитых немецких самолетов явно в пользу Лешки. Жан, который сопровождал американские бомбардировщики «Б-17», сбил всего два немецких истребителя, а на счету Лешки было несколько транспортных «Юнкерсов-45», два «штукаса» и даже один «мессершмитт».

 — Жаль, что самолетик мой был хреновый, — говорит Лешка, — а то бы я их, собак, щелкал как орешки...

Как-то я посоветовал ему помалкивать и не рекламировать своих боевых заслуг. А то, не ровен час, дойдет до эсэсовцев.

Лешка беспечно махнул рукой:

Ерунда! У нас тут как в сумасшедшем доме... Можешь болтать что хочешь. Ведь немцы уверены, что все мы рано или поздно вылетим через трубу крематория...

Лешка был в какой-то степени прав. Лагерное начальство не придавало особого значения разговорам узников и громогласно изрекаемым политическим лозунгам. Другое дело, когда узники начинали сбиваться в группки и шептаться. Тут уж и старосты, и капо навостряли уши: не готовится ли побег?

А вообще Лешка был бесшабашным и разудалым парнем. Он дважды бежал из шталага, где содержались советские летчики. Его дважды возвращали назад, избивали до полусмерти и сажали в карцер на голодный паек. Но это его не остановило: он бежал третий раз, был схвачен где-то на территории Польши и передан в гестапо. А из гестапо только один путь — в концлагерь.

Никогда не унывающий, бесхитростный и добродушный Лешка очень быстро сходился с людьми. За два месяца пребывания в Гузене он завел массу друзей среди русских и немцев, поляков и испанцев, чехов и французов. После двенадцатичасовой смены, отработанной в команде «Санкт-Георгиен», он, как правило, не заваливался спать, а ускользал из барака и шел к кому-нибудь из новых знакомых. Его маленькую, крепко сколоченную фигуру можно было встретить в самых разных местах жилого лагеря. Иногда ему перепадало что-ни будь из еды от поляков и французов, получавших посылки из дому.

Особенно тесно сошелся Лешка с Жаном. Как-никак а это был коллега по профессии, понимавший его с полуслова, а точнее — с полужеста...

Позади еще неделя бешеной работы в каменоломне. И вот снова пришло долгожданное воскресенье. Опять после обеда можно будет поваляться на газоне и по греться в лучах нежаркого сентябрьского солнца. Ко мне присоединятся Жан, Лешка и два-три парня из других бараков. И снова, наслаждаясь короткой передышкой, мы будем явственно ощущать, как в наших уставших до предела молодых телах восстанавливается сила...

А если на свидание с девушкой опять придет солдат, то мы послушаем его простенькую игру на губной гармошке. Издалека не видно нашивок на солдатском мундире, и мы вот уже два воскресенья подряд гадаем кто он, этот счастливчик? Эсэсовец из лагерной охраны? Зенитчик из расположенной неподалеку батареи? Или фронтовик, получивший отпуск после тяжелого ранения?

Мы твердо убеждены, что солдату крупно повезло. На расстоянии 350—400 метров лица не разглядишь, но красота девушки не вызывает у нас сомнений. Откуда здесь, рядом с адом каменоломни, рядом с вечно чадящим крематорием, взялось это светловолосое чудо в ярком платье, туго облегающем стройную фигуру? Девушка кажется нам пришелицей из сказочного мира, где ничего не знают о том, что творится здесь...

Неожиданно мои воскресные планы рушатся. Не успеваю я доесть баланду, как в нашем бараке появляется Лешка-летчик. И уже который раз я не могу не залюбоваться его удалью, его бьющей через край энергией.

Если многих других лагерная форма сразу же съеживает, прижимает к земле, сутулит и горбатит, то про Лешку этого не скажешь. Из-под его полосатой куртки, расстегнутой на две верхние пуговицы, смело выпирает широкая и загорелая грудь, а рукава, закатанные до локтя, обнажают смуглые и сильные руки да и весь он — подтянутый, устремленный вперед, готовый к немедленному действию — ни капельки не похож на жертву, на обреченного человека. Прежде чем ударить такого, подумаешь...

Впрочем, концлагерь третьей категории — это не шталаг для военнопленных летчиков. И режим, разработанный умниками из института гигиены СС, дает о себе знать. За последний месяц Лешка сильно сдал: у него заметно ввалились щеки, резче обозначились глубокие морщинки на лбу и у рта.

— Сегодня на травке не поваляемся, — объявляет мне Лешка. —Поляки говорят, что после обеда будет селекция...

— А ты знаешь, что это такое?

— Не знаю и знать не хочу! Чепуха какая-нибудь! — отвечает Лешка и, подталкиваемый своей неуемной энергией, мчится куда-то дальше.

Стой! — кричу я и пытаюсь догнать его, но в дверях барака вырастает штубовой Польди — самый старый по возрасту и стажу уголовник Гузена.

Всем раздеться! — обнажая щербатый рот, орет он. — Снять одежду, белье, обувь и построиться перед бараком! Живо! Живо!

И дубинка — полутораметровый отрезок компрессорного шланга, которым вооружен Польди, — начинает хлестко опускаться на плечи, спины и головы тех, кто, по мнению штубового, медлит с выполнением его команды. Я снимаю бескозырку, куртку, штаны, нательную рубаху, кальсоны и аккуратно укладываю на свою постель. Теперь весь мой наряд составляют грубые башмаки, выдолбленные из одного куска дерева. С ними я расставаться пока не хочу: не дай бог кто-нибудь обменяет. А тогда — потертости, флегмона, общее заражение крови — и конец!

Но Польди зорко следит за нами.

— И обувь тоже! — орет он и бьет меня шлангом по плечу.

Делать нечего, я засовываю башмаки под нары и бегу в строй.

Пятьсот с лишним нагих и босых мужчин с приросшими к позвоночнику животами и лишенными всякой мускулатуры руками и ногами стоят на небольшой площадке перед блоком. Со всех сторон их окружили капо и лагерполицаи с дубинками в руках. А перед строем расхаживают староста блока и писарь. Староста дает последний инструктаж:

Сейчас вас поведут к четвертому блоку. Там вы будете цепочкой, по одному, вбегать в штубу «А» и выскакивать в окно, которое вам укажут. Это — обычный медосмотр. Ясно? Повторяю: сейчас вы...

Колонна нашего блока начинает движение. И я тут же ощущаю непонятное, необъяснимое, глухое беспокойство. Чего-то не хватает. Отсутствует что-то привычное, въевшееся в кровь. Потом догадываюсь: меня беспокоит необычная тишина. Пятьсот пар босых ног не издают никакого шума, а мое ухо уже привыкло к тому, что движение колонны всегда сопровождается оглушительным грохотом сотен деревянных башмаков по мостовой...

Мы останавливаемся на узкой улице между четвертым и пятым бараками. Впереди нас шевелится и мед ленно движется куда-то река из человеческих голов обезображенных пробритыми от лба до затылка поло сами. Это уходит на селекцию очередной блок.

А мимо нас группами и в одиночку пробегают те, кто уже прошел эту процедуру. Они бегут одеваться в свои бараки. В теплом воздухе висит густой кислый запах давно не мытых человеческих тел.

Наконец подходит очередь и нашего блока. Мои со седи по бараку один за другим проскальзывают в узкую дверь штубы, а спустя 15—20 секунд выпрыгивают из окна барака и пробегают мимо ждущих своей очереди Лица одних искажает жалкое подобие улыбки, на глазах у других — слезы.

Наступает мой черед. Я проскакиваю в дверь и сразу же попадаю в лапы эсэсовского санитара, облаченного в белый халат. Он придерживает меня за плечо и кисточкой, смазанной обычной аптекарской зеленкой ставит на моей спине крестик — знак того, что я прошел селекцию. Одновременно санитар объясняет:

Добежишь до круга, постоишь в нем три-четыре секунды и выпрыгнешь в окно, которое тебе укажут…

Только зря старается санитар: мне объяснять ничего не надо. Это уже третья селекция на моем лагерном веку, и я отлично знаю, что к чему.

На время селекции из штубы «А» вынесена вся мебель, и помещение, если бы сверху не давил низкий потолок, можно было бы принять за спортивный или танцевальный зал. В глубине барака, почти прикасаясь спинкой к торцовой стене, стоит единственное мягкое кресло, принесенное, видимо, из журхауза. В нем, заложив ногу за ногу, уютно устроился лагерный врач гауптштурмфюрер СС Веттер. В левой руке доктор Веттер держит дымящуюся ароматную сигарету, а правой «работает»...

Справа и слева от врача настежь распахнуты крайние окна барака. А в пяти метрах от кресла на грязном полу нарисован мелом идеально точный круг. В этот круг один за другим становятся узники, подбегающие со стороны двери.

Странно, если подходить по общепринятым человеческим нормам, ведет медосмотр доктор Веттер, имеющий ученую степень. Он не просит стоящего в кругу заключенного показать язык, не щупает у него пульс, не заглядывает ему в глаза и не задает никаких вопросов. Ему достаточно всего нескольких секунд, мимолетного взгляда с расстояния пяти метров и небрежного, ленивого жеста большим пальцем.

Впереди меня бежит в круг старый поляк. Точнее — не бежит, а пытается бежать на худых, похожих на трубочки ногах. На его сухой спине, подпрыгивающей передо мной, я мог бы пересчитать все ребра и позвонки.

Еще задолго до того, как поляк подбегает к кругу, доктор Веттер дважды энергично тычет большим пальцем в направлении левого окна. Поляк бежит к окну, но поднять ногу на подоконник у него уже не хватает сил. Поэтому он пытается перевалиться через преграду на животе, однако не успевает осуществить свое намерение. Рослый мужчина в белом халате, стоящий по ту сторону окна, хватает ерзающего по подоконнику поля ка за ногу и мощным рывком выбрасывает наружу...

Я становлюсь в круг, выпячиваю грудь, по-борцовски колесом раздвигаю руки. Эта наивная уловка не ускользает от внимания лагерного врача. Он нарочито медленно подносит сигарету ко рту, медленно затягивается и долго шарит льдинками голубых глаз по моему обнаженному и беззащитному телу. Я чувствую, как покрывается холодной испариной мой лоб, как мел ко-мелко начинает дергаться какая-то жилка под коленом.

Насладившись моим страхом, Веттер резко поворачивает большой палец в сторону правого окна. Я пулей перелетаю через подоконник и бегу в свой барак.

Я знаю, что мне снова повезло, что я третий раз избежал встречи с крематорием, но меня еще долго бы г нервная дрожь. Одеваясь, я никак не могу попасть ногой в штанину. Однако молодость — не та пора, когда человек неделями переживает случившееся. Спустя пять минут я окончательно успокаиваюсь и бреду проведать друзей. Все ли вернулись после селекции? Все ли уцелели?

В девятом бараке Лешки нет. На том месте, где он спит, в беспорядке разбросана его одежда, а из-под нар выглядывают башмаки. Рядом медленно одевается черный как уголь, небритый грек — Лешкин сосед.

Где русский? — спрашиваю я его.

Грек дрожащими пальцами застегивает брюки и оторопело смотрит на меня. Неужели не Ясно? Не вернулся, значит, уже не вернется...

С понуро опущенной головой бреду я к выходу. Жаль Лешку! Хороший был парень, отличный товарищ! Он мог бы еще долго продержаться, если бы не эта селекция!..

Однако я тороплюсь с выводами: рано еще устраивать поминки по Лешке. Он сам, собственной персоной, вылетает из-за угла и чуть не сшибает меня с ног.

Где ты пропадал? — спрашиваю я.

Бегал проведать Жана...

В таком виде?

А что тут особенного? Сейчас пол-лагеря бегают туда-сюда нагишом...

Ну, и что ты скажешь о селекции?

Ерунда какая-то! — сплевывает Лешка. — Заставили пробежать по бараку и выпрыгнуть в окно... Делать им нечего! Вот и забавляются!

Дурак! — говорю я.— Ты даже не представляешь, какой опасности избежал!

До вечерней поверки еще полтора часа. И мы используем это время для того, чтобы снова понежиться на чахлой травке газона. Я рассказываю Лешке о том, что такое селекция:

Те, кто выпрыгивает в правое окно, бегут в свои барак. А вот те, кто выпрыгнул в окно, что слева от врача, в барак уже никогда не вернутся. За окном их встречают эсэсовские санитары. Они спокойно и терпеливо объясняют узнику, что врач решил направить его в лагерь санаторного типа. Там заключенные быстро восстанавливают здоровье. Там и рацион лучше, и на работу не гоняют... После этого узнику предлагают пройти в стоящий рядом автобус. Некоторые заключенные в таких случаях просят отпустить их в барак за одеждой. Но их успокаивают: «Доедешь и так! Тут недалеко. А в санаторном лагере тебе выдадут все новое...»

Тех, кто начинает упираться и возражать, санитары запихивают в автобус силой. Находится способ и против тех, кто вырывается и кричит. Таких успокаивают дубинкой. Один удар сзади, по затылку, — и узника, оказавшегося в глубоком нокауте, забрасывают в салон автобуса.

Проходит десять — двенадцать минут, и автобус до отказа забит нагими человеческими телами. Санитары захлопывают единственную, расположенную сзади дверцу и завинчивают барашки, плотно прижимающие ее к дверному проему.

«Можно ехать!» — командует старший санитар. Шофер автобуса, он же лагерный аптекарь Васицки, садится в кабину, отделенную от салона прочной стальной стенкой, и включает двигатель.

«Только сильно не газуй, — говорит старший санитар. — Так они быстрее уснут. И шуму будет меньше...»

«Сам знаю», — улыбается шофер-аптекарь. Он включает скорость, наклоняется вниз и открывает заслонку. Теперь углекислый газ, исторгаемый двигателем, пойдет не в выхлопную трубу, не через глушитель, а в салон автобуса. Там, где в тесноте и духоте и без того задыхаются люди, он сделает свое дело...

Автобус медленно трогается с места, проезжает главные ворота лагеря и катится мимо работающих в полях крестьян, мимо пешеходов, велосипедистов и детских колясок. Он едет в замок Хартхейм, расположенный в десяти — двенадцати километрах от Гузена. Там Устроен запасной крематорий...

Можно только догадываться, что происходит в салопе автобуса в то время, пока душегубка еле-еле ползет по извилистой дороге, ведущей к замку. Конечно, те из Узников, в ком еще остались какие-то силы, попытаются разбить окна автобуса, густо закрашенные изнутри фиолетовой краской. Но их отчаянные усилия будут тщетны: окна такого мирного на вид автобуса изготовлены из пуленепробиваемого стекла. Их не разобьешь даже кувалдой. И даже самые сильные, самые твердые духом будут один за другим ложиться на заблеванный и обгаженный пол...

В Хартхейме еще теплые трупы выгрузят на бетонированную площадку перед крематорием. А в Гузене у левого окна четвертого блока эсэсовские санитары будут тем временем сколачивать новую команду для отправки в санаторий...

В прошлый раз, три месяца назад, — заканчиваю я свой рассказ, — селекцию прошли свыше четырех тысяч заключенных, работавших в каменоломне, на строительстве и осушении болот в пойме реки Гузен. Точно, восемьсот из них — почти каждый пятый — оказались в Хартхейме...

Ну, мне все это пока не грозит, — перебивает меня Лешка. — Я еще смотрюсь. Я еще парень во!

А доктор Веттер разглядывать тебя не будет, — отвечаю я.— Его не очень интересует наш внешний вид. Ему приказано отправить восемьсот. И будь уверен — он отправит! Точно восемьсот!

Ну ты даешь! — говорит заметно побледневший Лешка. — И откуда ты все это знаешь?

Поживешь с мое в лагере — тоже многое узнаешь, — говорю я.

ДОЛГАЯ ИСТОРИЯ

Где-то в начале 1943 года в жилом лагере, рядом с главными воротами, несколько десятков заключенных начали копать котлован. Потом заложили фундамент и приступили к возведению стен. В официальных документах эта стройка носила название Особой (Зондербау), и предназначение будущего здания эсэсовцы хранили в строгой тайне.

Лагерь заволновался. Из барака в барак поползли тревожные слухи. Неужели в Гузене строят газовую камеру? Или, может быть, тир для стрельбы по живым мишеням?

Но вскоре опасения рассеялись. В условиях Гузена ни одна тайна не жила более двух-трех месяцев. Объяснялось это очень просто: десятки заключенных работали в строительных бюро и чертежных мастерских, в лагерной канцелярии и политическом отделе местного гестапо, в казарменном городке и СС-фюрерхайме. Через их руки проходили самые разные документы, схемы и чертежи, они зачастую присутствовали при разговорах, которые вели между собой фюреры различных рангов, и поэтому спустя месяц весь лагерь знал, что в новом здании разместится «Пуфф», а иными словами — лагерный бордель. Оказывается, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер проявил трогательную заботу о нравственности заключенных. До него дошли слухи о небывалом разгуле гомосексуализма во владениях Зайдлера, и он решил объявить войну «противоестественному разврату». Для решения этой задачи были мобилизованы... проститутки.

Само собой разумеется, что рейхсфюрер меньше всего думал о доходягах, умиравших от голода, побоев и непосильной работы в каменоломнях, на строительстве железнодорожной ветки и прокладке нового русла реки Гузен. Его забота распространялась только на «зеленую гвардию» — на немецких и австрийских уголовников, занимавших ключевые посты в лагерном самоуправлении. Тем более что среди представителей других национальностей активных педерастов не было.

Впрочем, Гиммлер действовал с дальним прицелом. Он собирался призвать всех капо и старост арийского происхождения под знамена Особой бригады СС, возглавляемой неким доктором Дирлевангером, и побаивался, что новое пополнение подорвет моральные устои его доблестных войск.

И вот на плацу, неподалеку от главных ворот, вырос нарядный домик. Он выгодно отличался от прочих строений лагеря и добротной кладкой стен, и особым обрамлением оконных проемов, и затейливым крылечком. Единственное, что портило веселенький вид этого заведения, — это стальные прутья на окнах да тяжелая, как у сейфа, дверь.

А через несколько дней в «Пуффе» появились его первые обитательницы — десять молодых и довольно привлекательных внешне женщин, откомандированных из концлагеря Равенсбрюк. Первая партия целиком состояла из немок, осужденных за расовые преступления, а в последующих было несколько полек и француженок. Перед отправкой узниц из Равенсбрюка комендант лагеря объявлял им, что после шести месяцев «честной» работы всех их с миром отпустят по домам. И здесь — вопреки своим правилам и принципам — эсэсовцы держали слово: через «Пуфф» прошли три смены его обитательниц...

На первый взгляд это покажется странным, но идея Гиммлера об открытии борделя в Гузене пришлась по душе не только капо и старостам. Ее приветствовали и те, кто еле волочил ноги и мечтал прежде всего о лишней миске лагерной баланды. Бедные женщины, которые, по замыслу рейхсфюрера, должны были отвести беду от славных войск СС, нежданно-негаданно сыграли роль громоотвода в судьбе многих узников. Еще месяц назад старосты и капо, не знавшие, как убить время от ужина до отбоя, соревновались в изобретательности и устраивали всякого рода строевые учения, обыски и проверки. При этом они зверски избивали и правых, и виноватых. Били за плохую выправку и нечеткое выполнение команд, за утерянную пуговицу и косо пришитый номер, за носовой платок, обнаруженный в кармане, и за горбушку хлеба, припрятанную про запас...

А теперь сразу после ужина многие из «зеленых» чистились, гладились, прихорашивались и, прихватив подарок, бегом мчались к «Пуффу». Если это заведение по каким-либо причинам не «работало», то клиентура не расходилась. Откормленные бандюги терпеливо ждали, когда в домике распахнутся ставни и на подоконниках усядутся их пассии. А потом к каждому окну устремлялся добрый десяток воздыхателей. Некоторым из них удавалось завладеть женской ручкой, милостиво просунутой сквозь решетку, и лицо счастливчика изображало неописуемый восторг.

Меня, как и многих русских, такая любовь, мягко говоря, удивляла. Я при всем желании не мог понять, как можно любить женщину, которая ежедневно дарит свои ласки десятку других мужчин. Видимо, мне явно не хватало западной культуры...

В те дни я работал в одном из мелких подразделений вещевого склада — в команде, занимавшейся дезинсекцией одежды узников. Моим рабочим местом была небольшая каморка, примыкавшая к умывальнику шестого блока. Сюда изо всех бараков несли и привозили на ручных тележках полосатые лохмотья, как правило, пережившие своих владельцев. Иногда в кучах этого тряпья попадались вполне приличные вещи. Это значило, что кто-то из лагерной элиты раздобыл себе новый комплект лагерной униформы, а старый сдал на вещевой склад.

Моя задача заключалась в том, чтобы отделить куртки от брюк, уложить их в отдельные кучи, а затем увязать в пачки по двадцати штук в каждой. Работа была не бей лежачего, но...

Каждый раз, перед тем как переступить порог каморки, я тщательно обматывал полосками из рваной ткани воротник, рукава и штанины своего одеяния, облачался в резиновые сапоги и монтерские перчатки и надвигал на самые уши бескозырку. Однако эти предосторожности почти не помогали. Стоило приступить к работе, как меня дружно атаковали тысячи блох. Они нещадно жалили лицо, норовили найти и находили малейшие щели, для того чтобы проникнуть под куртку и штаны, под рубаху и кальсоны. Временами я дергался как ошпаренный: укусы самых крупных блох были подобны неожиданному удару бича.

Насекомых было бесчисленное множество. Когда тряпье увозили в газовую камеру и я принимался за уборку помещения, на бетонированном полу шевелился черный блестящий слой из живых блох. Иногда в нем встречались серые грязные пятнышки — это были жирные, откормленные вши. Мощной струей воды из резинового шланга я смывал слой насекомых в канализационный люк.

Окончив работу, я раздевался донага, старательно вытряхивал на мокрый пол блох из своей одежды и белья, а затем до посинения обливался водой из шланга, благо что на дворе стоял август и было тепло. Не знаю, что бы я делал зимой... Кстати, Янек любил повторять, что все мои предшественники на этом посту погибали от простуды...

Моим непосредственным начальником был помощник капо — молодой и по-офицерски подтянутый Янек, в прошлом поручик польской армии. Однако у бравого пана поручика была странная слабость: он кровно ненавидел и смертельно боялся блох, особенно вшей. Объяснялось это не только повышенным чувством брезгливости. Янек пережил страшнейшую эпидемию тифа, вспыхнувшую в Гузене в 1941 году. Погибли тысячи поляков, в том числе отец и брат Янека...

 Во время работы наш гильфскапо никогда — даже в самую жаркую погоду — не снимал резиновых сапог и перчаток. В моей каморке он ненадолго задержался всего один раз — в то утро, когда показывал мне, что и как делать.

Обычно всю работу по погрузке и перевозке тряпья выполняли я и хмурый, неразговорчивый голландец Иоганн, обслуживавший инсекционную камеру — небольшой кирпичный домик рядом с кухней. А Янек стоял в трех метрах от нас и бдительно следил за тем, чтобы ни одна блоха не перескочила на его брюки. В общем-то он был неплохим парнем: никогда не применял силы, не повышал голоса и не подгонял нас, а иногда даже подбрасывал две-три галеты, полученные им в посылке из дому.

... В четвертом часу дня Янек отпустил меня с работы. Тряпья в этот день было мало — всего около ста комплектов, и я быстренько рассортировал и упаковал его, а потом по собственной инициативе помог Иоганну погрузить барахло на тележку.

Я собирался навестить Бориса Абрамова, лежавшего в хирургическом отделении ревира. И это надо было сделать днем. После вечерней поверки в санчасть не пробьешься: туда сбегутся десятки, если не сотни, узников, получивших травмы в течение минувшего рабочего дня. И я прямо сказал об этом Янеку. Он подумал, щелчком сбил со своих брюк очередную блоху и согласился:

Добже!

Однако в «хирургию» я не пробился. Там повсюду торчали эсэсовцы. Пожаловал даже начальник местного гестапо оберштурмфюрер Ганс Хабенихт — единственный представитель комендатуры, щеголявший в форме СД.

Накануне в ревир доставили обгоревшего английского летчика. Он выпрыгнул из подбитого самолета, приземлился рядом с лагерем и попал в лапы эсэсовцев Остальных членов экипажа охрана перестреляла еще в воздухе. Они висели на парашютных стропах и отчаянна махали руками, показывая, что сдаются, но это m помогло. Озверевшие эсэсманы буквально прошил! каждого из них десятками пуль. А обгоревший мешком висел на стропах и не подавал признаков жизни. Поэтому отважные стрелки выбирали себе другие мишени.

И вот теперь гестапо проявляло явно запоздавшее рвение. Врачи пытались привести английского пилота в чувство, а Хабенихт — допросить пленного. Обо всем этом мне рассказал лагерполицай из цыган, скучавший у ворот ревира.

Я медленно побрел по лагерной улочке. Солнце уже клонилось к западу, но жара не убывала. Я подумывал о том, чтобы спрятаться где-нибудь в тени и дождаться конца рабочего дня. Вдруг я услышал заливистый женский смех. Несколько женщин громко смеялись на разные голоса, а порой даже взвизгивали от удовольствия.

Я, прибавив шагу, пошел на эти звуки и вскоре увидел необычную картину. На полоске газона, отделявшей ограду из колючей проволоки от лагерной улицы, обитательницы «Пуффа» принимали душ. Они стояли в ярких цветных купальных костюмах посреди газона, а двое штубовых услужливо поливали их из шлангов, протянутых к ближайшему умывальнику. Две мощные струи воды подобно фонтанам устремлялись вверх и рассыпались на тысячи брызг. Видимо, женщинам надоело париться в каменном мешке «Пуффа», и они упросили лагерное начальство устроить им купание...

Скажу честно, что меня, который в течение двух с лишним лет не видел ни одной женщины так близко, эта картина ошеломила, если не сказать — парализовала. Как заколдованный, я не мог оторвать глаз от изящных и плавных округлостей молодого женского тела, от пестрых купальных костюмов, от сияющих радостью лиц. А тут еще одна из купальщиц, молоденькая, почти девочка, махнула мне рукой и звонко крикнула:

 — Эй, мальчик! Иди сюда! Покупаемся вместе!

Мои губы невольно расползлись в улыбке, но уже через несколько секунд я скорчился от страшной боли. Сильный пинок чуть не опрокинул меня навзничь. Держась рукой за онемевшую от боли ягодицу, я повернулся и увидел перед собой рапортфюрера. Рядом валялся велосипед, на котором Киллерманн обычно объезжал свои владения. Вот почему я не слышал шагов сзади: рапортфюрер бесшумно подъехал ко мне на велосипеде.

Пухлая грудь Киллерманна ходила ходуном, а его рачьи глаза сверкали праведным гневом. Брызжа мне в лицо слюной, он завопил:

Ах ты, юный пес! Ах ты, молодой развратник! — И размахнулся.

Но толстяк был слишком неуклюж. Я нырнул под занесенную для удара руку и побежал.

В другой обстановке я, наверное, стоял бы навытяжку и покорно переносил удары. А тут рядом были какие- никакие, но все же женщины, и во мне взыграло мужское достоинство. Я не хотел выглядеть пассивной жертвой.

Дальше произошло чудо. Киллерманн не сел на велосипед и не стал догонять меня. Надо полагать, что возможность полюбоваться обнаженным женским телом прельщала его больше, чем погоня за дохлым юнцом. Поэтому он быстро наклонился к груде лопат, лежавших на кромке газона, выхватил одну из них и небрежно метнул мне вслед.

Может быть, рапортфюрер был в молодости чемпионом по метанию копья или диска, а может быть, ему просто повезло. Острый заступ просвистел в воздухе и вонзился в мою спину, между правой лопаткой и позвоночником. Несколько шагов я пробежал с лопатой, торчавшей в спине. А потом она со звоном упала на мостовую, и я почувствовал, как по моему телу вниз, к пояснице, побежала струйка крови...

Стиснув зубы от боли, я кое-как добрался до ревира. К тому времени там уже не было ни эсэсовских врачей, ни гестаповца: английский летчик умер, не приходя в сознание. Покинул свой пост и лагерполицай.

Польские студенты-медики Феликс и Зигмунд промыли мою рану и наложили на нее швы. Затем дали мне горсть каких-то таблеток и посоветовали вернуться на работу.

А там меня удивил Янек, тот самый Янек, который смертельно боялся насекомых. Он несколько дней подменял меня на сортировке тряпья. Он же подобрал мне новый комплект униформы взамен пропитавшихся кровью куртки и брюк. Так я стал счастливым обладателем почти новенького французского офицерского мундира, в спину которого был вшит квадратный лоскут полосатой ткани. В таких мундирах щеголяла лагерная элита.

Мы лежим на пляже. Мой друг-журналист спрашивает меня:

- Откуда у тебя этот шрам на спине? С войны?

 - О, это долгая история, — отвечаю я. И в самом деле, разве расскажешь в двух-трех словах о жарком лете 1943 года и прекрасных дамах из «Пуффа», о свирепых лагерных блохах и бравом поручике Войска Польского, о скором на расправу Киллерманне и английском летчике?

КОНЕЦ ВЕЛИКОГО ПАКОСТНИКА

— Наш полк выходил из окружения. Впрочем, какой, к черту, это был полк! Нас оставалось всего двадцать три человека: командир полка майор Терещенко, два молоденьких лейтенанта, пожилой старшина, женщина-санинструктор. Остальные — сержанты и рядовые. На всех приходилось семнадцать единиц оружия: четыре нагана, два автомата ППШ и одиннадцать винтовок. Да и патронов негусто...

Борис говорит тихо, почти шепотом. Сегодня воскресенье, и мы не работаем. Можно было бы поболтаться по лагерю, навестить земляков в других бараках, потолкаться на рынке. Но с утра зарядил дождь. Он дробно барабанил по крыше барака. Штубовой распорядился открыть настежь окна, и теперь отчетливо слышно, как что-то лопочет бегущая по лагерным улочкам вода. Эти звуки расслабляют и усыпляют. Почти все население барака спит. А мы с Борисом забрались на свое ложе, под самую крышу барака, и мой друг рассказывает мне историю своего пленения:

— Шли мы по лесостепи. Двигались по ночам, а днем скрывались в небольших лесах и рощах. Иначе было нельзя: колонны немцев, двигавшихся на восток, встречались буквально на каждом шагу. Обычно вечером командир полка находил на карте какой-нибудь лес, расположенный на десять — пятнадцать километров восточнее нашей дневки, и мы отправлялись в путь. Вперед уходили лейтенанты, вооруженные автоматами, за ними двигались остальные.

Так было и на этот раз. Майор расстелил на коленях карту, сверил ее с компасом и сказал:

«Сегодня ночью мы должны пройти тринадцать километров. Придется пересечь две проселочные дороги и овраг, по дну которого протекает ручей. На рассвете мы выйдем к небольшому лесу. Судя по карте, лес небольшой, но все же это укрытие. Да и другого выхода у нас нет...»

Трудным был этот последний переход. Особенно для майора, раненного в бедро. Иногда он со стоном садился на землю, и тогда к нему подбегала санинструктор, доставала из сумки обезболивающие таблетки. Да и погода была не лучше, чем сейчас. Всю ночь шпарил дождь. Через овраг мы переправлялись почти по горло в воде...

А перед рассветом нас остановил один из лейтенантов, высланных в головной дозор.

«Товарищ майор! — задыхаясь, доложил он. — Леса впереди нет...»

«Как нет? Должен быть! Вперед!»

Мы пошли вперед и вскоре убедились, что лейтенант был прав. Леса не было. Там, где когда-то росли деревья, теперь торчали гнилые пни. Майор устало сел на пень, вытянул простреленную ногу. Потом окинул взглядом наши недоумевающие лица и со злостью выдохнул:

«Нас подвела карта. Она датирована 1934 годом...»

От этого нам было не легче. Тем более что с каждой минутой становилось все светлее и светлее. И где-то совсем рядом натужно ревели моторами не то танки, не то мощные грузовики...

«Остановимся здесь, — ровным голосом сказал майор. — Заляжем среди пней, а ночью пойдем дальше. Другого выхода нет. Вокруг нас голая степь. Старшина! Раздайте завтрак!»

Старшина выдал по одной пачке концентрата горохового супа на двоих, и мы разместились кто как мог. Каждый старался найти место посуше, но так, чтобы не возвышаться над вырубкой. А дождь все лил и лил...

Борис замолкает. Внизу, под нами, на втором ярусе нар, в мучительном кашле бьется умирающий от чахотки испанец. Кто-то по-немецки спросонья бормочет: «Хоть бы сдох скорее!» Потом наступает тишина. Борис продолжает:

Когда окончательно рассвело, мы убедились, что положение у нас — хуже некуда. Буквально в тридцати метрах от места нашей дневки немцы проложили по опушке вырубки полевую дорогу. Ночью по ней шли лишь одиночные машины, а с наступлением дня движение заметно оживилось...

А тут еще, как назло, прямо против нас забуксовал огромный, крытый брезентом грузовик. Остановилась ехавшая следом такая же машина, потом еще одна. 4 Офицер, сидевший в кабине второго грузовика, что-то крикнул, и через задний борт первой машины посыпались солдаты в плащ-палатках. Они, подбадривая друг друга, начали подталкивать застрявший грузовик.

Я так увлекся наблюдением за событиями на полевой дороге, что до меня не сразу дошел окрик майора Терещенко:

«Стой! Ложись!»

«Что он, спятил? Чего он так орет?» — подумал я. Глянул направо, налево — и обомлел. По направлению к немцам, виляя между пнями, бежал кто-то из наших. Нелепо дергалась между высоко поднятыми руками взлохмаченная голова, горбом коробилась на спине перепачканная грязью шинель...

Бой, как говорят военные, был скоротечным. Немцы — а их было около шестидесяти — обрушили на нас огонь всех своих автоматов, забросали гранатами. Из наших уцелели только трое раненых. В том числе и я...

Борис ложится на спину и замолкает. Молчу и я: каждому нелегко вспоминать такое. Потом спрашиваю:

А тот подонок?

 — Тогда он остался жив, — говорит Борис. — Я встретил его летом 1942 года в шталаге IV- «A», в Баварии, куда меня перевели из Польши. Он явно процветал: ходил в офицерской шинели, рожа у него лоснилась. Я не успел выяснить, какой пост он занимает в лагере, как к нам пожаловал пропагандист из РОА. Нас построили перед типом в форме фельдфебеля вермахта. Этот штатный говорун из власовской армии начал уговаривать нас последовать его примеру. Особенно он нажимал на легкую жизнь: на шнапс, шоколад, сигареты и публичные дома. Кое-кто из доходяг не выдержал, вышел из строя. Однако первым шагнул этот, с лоснящейся мордой...

 Снова наступает пауза. В бараке тихо, только под нами тяжело, с посвистом дышит испанец: у него уже нет сил на кашель.

 — А может быть, ты ошибся? Может быть, это был не он? — спрашиваю я.

 - Нет уж, извини, — говорит Борис. — Этого типа я знаю почти так же, как самого себя. Я прожил с ним бок о бок около двадцати лет.

-  Разогни, Боря! Так уж и двадцать...

Если не больше! Мне было три года, когда в нашу коммунальную квартиру на Якиманке въехали новые жильцы — семья Кисловых. Их было трое: муж, жена и прелестный кудрявый мальчик по имени Славик. Этот Славик был великий пакостник.

Впрочем, мальчишки-сорванцы, видимо, были у всех народов и во все времена. Но этот был особый. Он умел ловко маскироваться: перед взрослыми изображал воспитанного пай-мальчика, а пакостил, когда его никто не видел...

До сих пор помню, какой скандал поднял бывший буденовец пенсионер Кузьмич на нашей коммунальной кухне! Старик среди ночи схватил Славика за шиворот в тот момент, когда пай-мальчик руками вытаскивал мясо из его кастрюли со щами и жадно запихивал в рот...

Но за Славика горой стали его родители.

«Плевать мне на ваше мясо!» — орала мадам Кислова...

«Ребенок просто перепутал кастрюли. Ведь в кухне темно», — авторитетно пояснял папа Кислов. Он был важной шишкой в горторготделе, жил на широкую ногу и всех, кто не достиг его жизненного уровня, считал дураками.

Помню еще такой эпизод. Мы играли в футбол во дворе, и Славик угодил мячом в окно подвала, где жила дворничиха. Старуха ухватила Славика за рукав и привела к родителям. Надо, мол, заплатить за разбитое стекло.

Но где там! Славик сердито топал ножкой, размазывал по щекам крупные слезы и вопил:

«Неправда! Это не я! Это не я!»

«Мой мальчик никогда не врет. Ищите виновных в другом месте», — сухо отрезала мадам Кислова и вытолкала дворничиху из передней.

А Славик тут же вытер слезы и хитро подмигнул мне:

«Бабка сама ищет неприятностей... Жаль, что дома не было отца...»

Учился он, надо признать, хорошо, ходил в активистах, часто выступал на собраниях и клеймил позором лодырей и прогульщиков. Учителя были от него в восторге.

Нас вместе призвали в армию, и мы попали в один взвод. И здесь Славик ходил в любимчиках у командиров...

— Все это хорошо! — говорю я.— А как же он попал в наш лагерь? Может быть, бежал от Власова, пытался перебраться к своим?

— Не болтай ерунду! — сердится Борис, — Вместе с Кисловым в Гузен привезли еще одного гуся из власовцев. Этот гусь рассказывает, что они со Славиком изнасиловали одну девицу на пляже. И ошиблись: думали, что перед ними француженка, а девица оказалась немкой...

Борис приподнимается на локте, прислушивается к шорохам за окном и говорит:

Кажется, дождь прошел...

И в самом деле за окном тихо.

— Прошел, — соглашаюсь я.

Тогда пойдем! — говорит Борис. — Я тебе что-то покажу.

Мы выходим из барака и идем к зданию умывальника. Этим умывальником пользуются заключенные нашего и соседнего — семнадцатого — бараков. На бетонированном полу лежат несколько трупов. Борис подводит меня к крайнему. У этого мертвеца в испуге выкатились наружу глаза, в зверином оскале обнажились крупные зубы. Судя по всему, смерть застала его не врасплох. А на впалой груди кто-то наспех вывел химическим карандашом одно слово — «Бротдиб» (хлебный вор).

Это он! — брезгливо касаясь трупа носком ботинка, говорит Борис. — Это Славик Кислов...

А я вспоминаю, как несколько дней назад поляк из соседнего барака жаловался на то, что у них начали пропадать пайки хлеба. И вор очень ловкий: никак не поймаешь...

КОМИССИЯ КРАСНОГО КРЕСТА

Марчак осторожно пробирается через толпу. В одной Руке у него кружка с горячим кофе, в другой — дневная пайка хлеба и ломтик эрзац-колбасы. Он приближается к столу, установленному посредине штубы, и вежливо спрашивает у майора Буркова:

 — Разрешите?

Садись! — отвечает Бурков.

Благодарю покорно. Приятного аппетита! — говорит Марчак.

Он очень гордится своими хорошими манерами. До войны Марчак плавал старшим помощником капитана на пассажирском лайнере. А в Польше, получившей выход к морю только после первой мировой войны, редкая профессия морского штурмана котируется очень высоко. И поляки с уважением называют Марчака не иначе как «пан маринарж» («господин моряк»),

Ну, что нового? — спрашивает Бурков. Он уже доедает свой ужин и задает вопрос просто так, ради вежливости.

Есть одна прекрасная новость! — возбужденно отвечает Марчак. — К нам едет комиссия Красного Креста...

Тоже мне новость! — ухмыляется Бурков. — Ви дел я эти комиссии! Приедут, пробегут по двум-трем баракам, выпьют с лагерфюрером и укатят...

И в самом деле, наш лагерь ежегодно навещают комиссии всегерманского Красного Креста. Но члены этих комиссий, видимо, сами боятся угодить в концлагерь, а посему не проявляют особого рвения. Заглянув в два- три барака, они возвращаются в фюрерхайм, где устраивается нечто вроде банкета. А спустя некоторое время в штаб-квартиру Международного Красного Креста отсылается отчет. В нем черным по белому написано, что в концлагере Гузен никаких отклонений от общепринятых норм содержания заключенных не обнаружено

Бурков уже встал из-за стола. Он собирается пойти в умывальник, чтобы помыть кружку, но его ухватывает за рукав пан моряк:

Прошу прощения! Одну минуточку! Я хочу пояснить вам, что на этот раз прибывает комиссия Международного Красного Креста...

Ах вот в чем дело! — оживляется Бурков. — А я уже подумал, что к нам снова пожалуют Гиммлер или Кальтенбруннер... Смотрю и удивляюсь: к чему это весь лагерь так вылизывают?

Майор не забыл, что перед визитом Гиммлера в Гузен весь лагерь отмывали, скребли и чистили несколько дней подряд. И сейчас вот уже второй день в бараках моют полы и окна, драят умывальники и туалеты, кое- где красят белилами оконные рамы, а в некоторых блоках даже выдали чистые наволочки и простыни.

— Ну, теперь пойдут разговоры, — говорит Бурков. — Ах, комиссия! Ах, Красный Крест! Да плевали эсэсовцы на ваш Красный Крест!

 На следующий день только и разговоров что о приезде комиссии. Красный Крест — это сила! Комиссия потребует, чтобы немедленно улучшили питание узников Комиссия запретит побои и телесные наказания. Комиссия договорится о регулярном снабжении заключенных посылками с продовольствием...

 И вот наступил день приезда комиссии. С утра в лагере начался переполох. После того как все команды вышли на работу, в дело включились капо и старосты. Они рыскали по баракам и умывальникам, вылавливали грязных и небритых доходяг, облаченных в полосатые лохмотья, и гнали их в рабочую зону. А тех, кто уже не мог двигаться, срочно упрятывали в ревир или барак инвалидов.

К десяти утра жилой лагерь опустел, вымерли бараки и воцарилась непривычная тишина. Не было слышно ни человеческих голосов, ни шарканья подошв по мостовой, ни скрипа тележных осей. Лишь кое-где на перекрестках лагерных улиц торчали свежевыбритые и переодетые в новенькую полосатую форму немцы-уголовники.

Но надо было развозить хлеб по баракам и баланду по рабочим местам. А порядок есть порядок! Нашу команду вызвали на журхауз и приказали заняться обычными делами.

Обед на кухне еще не был готов, и капо нашей команды решил, что мы успеем сделать один рейс по баракам и развезти хотя бы часть из тех четырех с лишним тысяч буханок хлеба, что ежедневно отпускались на прокорм узников.

Мы подкатили фургон к дверям хлебного склада Трое самых маленьких и подвижных — испанец «Валенсия», француз Жан и я — вскочили на повозку, а остальные, выстроившись в цепочку, начали перебрасывать хлеб с полок в наши руки. В складе учет вел поляк- Кладовщик, у повозки за каждым нашим движением следил командофюрер. Но бдительность бывшего танкиста из дивизии СС «Викинг» в данном случае была излишней: мы никогда не «организовывали» хлеб, который Шел в лагерь. Мы воровали по нескольку буханок в те дни, когда разгружали вагоны и возили хлеб с железно дорожной рампы на склад...

«Бротмагазин» был расположен всего в 100—120 метрах от главных ворот. И мы смогли отлично рассмотреть все детали первой встречи парламентеров Красной, Креста с высшими чинами комендатуры. Может быть, это произошло чисто случайно. А может быть, наш капо — старый и хитрый Роберт — заранее предусмотрел такую возможность.

Сначала к зданию журхауза подкатили два черных блестящих лимузина, над крыльями которых трепетали белые флажки с красным крестом. А чуть позже подъехал тяжелый армейский грузовик, крытый брезентом. На брезент были нашиты большие белые полотнища с изображением той же эмблемы.

Из легковых автомобилей вышла группа людей в штатском, а из кабины грузовика спустились на землю двое крупных парней в невиданной нами доселе военной форме с белыми повязками на рукавах. Это были канадцы. Они просто очаровали нас своим цветущим видом: таких розовых, таких упитанных физиономий в третьем рейхе давно уже не было.

Парни огляделись, неторопливо достали сигареты и закурили. А к стайке штатских, нетерпеливо топтавшихся на месте, подошел Зайдлер, которого сопровождали три или четыре офицера. Лагерфюрер поднес руку к козырьку фуражки, что-то сказал и ткнул рукой в сторону главных ворот. Комиссия двинулась к арке и прошла на плац.

Мы быстро загрузили повозку и через минуту-другую были уже под сводом главных ворот. Мы ждали, что нас повернут назад. Но молодой и красивый обершарфюрер, видимо специально подобранный на этот случай, допустил оплошность. То ли он не имел инструкций на наш счет, то ли был уверен, что комиссия уже удалилась в глубь лагеря. Он скомандовал: «Ап!» — и мы мигом оказались по ту сторону ворот, на плацу.

Комиссия стояла неподалеку от журхауза, рядом со входом в лагерный бордель. Пятеро хорошо одетых уже немолодых мужчин и девица в строгом костюме (видимо, чья-то секретарша) внимательно слушали пояснения заместителя лагерфюрера Яна Бека.

Фриц Зайдлер не счел нужным опуститься до объяснений с представителями международного гнилого либерализма. Стараясь сдержаться, он так плотно сжал свои челюсти, что на щеках выступили пятна. Ах, с каким удовольствием он переодел бы этих холеных господ в полосатую робу и погонял бы их по плацу! Но видит око да зуб неймет.

При нашем неожиданном появлении у членов комиссии удивленно расширились глаза и поползли вверх брови. Надо полагать, что такого они еще не видели. Люди — лошади! Можно себе представить человека, который толкает тачку или везет ручную тележку. А тут двенадцать человек тащат загруженный выше бортов пятитонный фургон! Есть на что посмотреть, есть чему удивиться...

А старый Роберт то ли растерялся, то ли сделал вид, что растерялся. Он заорал «Хальт!» только тогда, когда мы оказались в 10—12 шагах от комиссии. Теперь ему не оставалось ничего другого, как сдернуть с головы бескозырку и отрапортовать.

Но Бек опередил его.

— Вольно! — мягко сказал он. И, повернувшись к высоким гостям, пояснил: — К сожалению, фронт пожирает все горючее. И нам не остается ничего другого... Но мы подбираем в эту команду молодых и сильных людей. Все они перед этим проходят специальное медицинское обследование. А состоит команда в основном из польских террористов, схваченных с оружием в руках. Есть, впрочем, и профессиональные преступники...

Бек врал как сивый мерин. Никаких обследований мы не проходили. Да и грехи наши перед рейхом Бек сильно преувеличил.

А затем, не дав членам комиссии опомниться, Бек обратился к капо:

— Начнете разгрузку с двадцатого и двадцать первого блоков! Затем — пятнадцатый, шестнадцатый, пятый, шестой и седьмой блоки! Ясно?

Нам было яснее ясного: нас отправляли на те улочки, по которым комиссию сегодня не поведут.

Мы уже разгружали хлеб на двадцатом блоке, когда Марчак вдруг громко спросил:

— Вы заметили того длинного, к которому все время обращался Бек? Ну того, с горбатым носом? Так вот, это граф Бернадот — брат шведского короля. Я его видел в Стокгольме...

Должно быть, Марчак привирал. У него случалось.

Комиссия Международного Красного Креста давно вернулась в Швейцарию, а в Гузене еще долго кружили слухи об этом странном визите. Они обрастали все новыми и новыми подробностями.

Оказывается, комиссию, состоявшую из трех шведов и двух швейцарцев, сопровождали не только высшие чины комендатуры. Роль гидов выполняли староста лагеря Рорбахер и писарь Янке. Когда комиссия укатила, они щедро делились своими наблюдениями с дружками-уголовниками, с поляками, работавшими в лагерной канцелярии. Особенно часто любил вспоминать визит парламентеров Красного Креста бывший брачный аферист Янке. Он был прямо-таки в восторге от находчивости Бека, от его умения провернуть аферу...

Все началось с того, что комиссия первым долгом пожелала осмотреть рабочую зону, ознакомиться с условиями, в которых трудятся заключенные.

К сожалению, это невозможно, — сказал Бек.

У каждой страны есть свои большие и маленькие военные тайны. А сейчас идет война. И мы не имеем права допустить кого бы то ни было на предприятия, которые обслуживают немцы-заключенные. Только немцы! Поверьте мне на слово, военнопленных мы в промышленности вооружений не используем. Кстати, господин лагерфюрер до самого последнего момента не имел ничего против посещения вами рабочей зоны, но вчера пришла специальная телеграмма из Берлина...— Бек виновато развел руками и добавил: — Не желают ли господа посетить жилые бараки, больницу и кухню? Там вы сами увидите, в каких условиях живут заключенные, как организовано их питание и медицинское обслуживание

Господа пожелали, и их повели в первый барак, где жила лагерная элита. Здесь все было как у людей.   В каждой штубе стояло только два ряда обычных кроватей, снабженных постельным бельем и покрытых новыми солдатскими одеялами. Свежей краской блестели тумбочки и шкафчики для личных вещей узников, стерильной чистотой сверкали оконные стекла и полы.

Затем комиссия перешла во второй блок, где жили лагерные «интеллектуалы», обслуживающие различные бюро, конторы и склады: инженеры, конструкторы, чертежники, бухгалтеры и кладовщики. Тут обстановка бы ла поскромнее. Койки были уже двухъярусные, а шкафов и тумбочек — поменьше. Но чистота и порядок не вызывали сомнений.

Комиссия, весьма довольная увиденным, уже покинула второй барак и двинулась было к третьему, но дорогу преградил Бек.

— На обход всех тридцати двух бараков, —улыбаясь, сказал он, — нам с вами не хватит суток. Да и смотреть нечего: в других бараках те же условия, такая же обстановка. Поэтому советую пройти в нашу больницу, а по пути мы заглянем в двадцать четвертый блок, где содержатся молодые нарушители законов...

В двадцать четвертом блоке проживало около четырехсот русских и польских подростков в возрасте 14—15 лет, которых по указанию лагеркоменданта Цирайса обучали профессии каменотеса. Но штандартенфюрера меньше всего интересовало будущее маленьких каменотесов. Изоляция подростков от остального населения лагеря была направлена на то, чтобы как-то ограничить дикий разгул гомосексуализма.

 В этом бараке места для спанья были уже трехъярусные, но каждое из них имело подушку, наволочку, простыню и одеяло.

— Здесь, — пояснил Бек, — мы используем трехъярусные кровати. Но мальчишкам это даже нравится. Молодежь любит, когда ее не ограничивают в движениях...

Таким образом, все остальные бараки, где узники спали прямо на грязных бумажных матрацах, без подушек, наволочек и простыней, а зачастую и без одеял, в поле зрения комиссии не попали.

На пороге ревира высоких гостей встретил лагерный врач гауптштурмфюрер СС Хельмут Веттер. Он Щелкнул каблуками, представился и сказал:

— Дорогие господа! К сожалению, я не могу показать вам терапевтическое отделение. Там произошла вспышка гриппа, и мы вынуждены объявить карантин. Но я с великим удовольствием покажу вам хирургическое отделение...

 Сверкающий белилами и кафелем, стеклом и никелем операционный блок произвел на представителей Красного Креста неизгладимое впечатление. Один из членов комиссии, видимо врач по профессии, то и дело Восклицал:

Отлично! Прекрасное помещение! Замечательное оборудование! Первоклассный инструментарий!

Ему и в голову не приходило, что все это богатство награблено в лучших хирургических клиниках Парижа или Праги, Амстердама или Афин. Ему и в голову не приходило, что в этом прекрасном помещении доктор Веттер проводит преступные эксперименты на живых людях. Он пришел бы в ужас, если бы знал, что при помощи первоклассного инструментария здесь удаляют почки, печень или желудок у вполне здоровых людей...

Комиссия проследовала в послеоперационную палату. И опять не обнаружила ничего подозрительного. Больные с загипсованными руками и ногами, с перебинтованными торсами и головами тихо и мирно лежали на «одноэтажных» кроватях под чистыми простынями и одеялами. За ними заботливо ухаживали санитары в белых халатах, а от выскобленных добела полов исходил острый запах хлорной извести.

Доктор Веттер и Бек неожиданно проявили завидное красноречие. Перебивая друг друга, они говорили о                том, что многие узники плохо знают немецкий язык, а посему не всегда выполняют требования техники безопасности. При всем желании не удается избежать несчастных случаев во время работы на каменоломне.

Это было беспардонным враньем: большинство узников, попавших в хирургическое отделение с переломами конечностей и трещинами в черепе, побывали в руках капо. Одного ударили дубинкой, другого — лопатой, а третьего — ломом... Теперь их ждал барак инвалидов.

Осмотр ревира закончен. Гостей ведут на лагерную кухню. По дороге Бек говорит:

Кстати, вы можете переговорить с любым заключенным. С любым! Понимаете?

Граф Бернадот (с легкой руки Марчака будем называть его так) выражает согласие. Бек тут же подзывает рыжего мордатого уголовника, торчащего на перекрестке двух улиц.

Есть ли у вас претензии? — вежливо осведомляется Бернадот. — Устраивают ли вас условия j содержания в лагере?

Вполне! — нагло глядя прямое глаза графу, отвечает уголовник. — Какие могут быть претензии? Я и дома так не жил...

Зайдлер недовольно морщится: перестарался, собака! Тем временем граф задает еще один вопрос:

 — А за что вы попали в лагерь?

— За убийство! Укокошил матушку, а заодно и братца...

Граф предпринимает еще несколько попыток побеседовать с узниками и слышит в ответ:

— Ограбил банк и ухлопал полицейского... Изнасиловал школьницу... Любил побаловаться с мальчиками...

 Зайдлер и Бек многозначительно переглядываются. Теперь комиссии должно быть ясно, что в Гузене собраны далеко не самые лучшие представители человечества.

Однако главный удар, которым Зайдлер и Бек надеются сокрушить Международный Красный Крест, еще впереди. Он ждет высоких гостей на кухне. Не успевают они переступить порог, как в ноздри ударяет аппетитный запах чего-то невероятно вкусного. Командофюрер приподнимает крышку котла, и глазам комиссии предстает наваристый суп из говядины с макаронами.

Во втором, третьем и четвертом котлах — то же самое.

— Можете попробовать, — любезно предлагает Бек и командует: — Миску и ложку! Живо!

А к нему уже несется шустрый поваренок с миской, наполненной дымящимся варевом. Граф решает рискнуть и осторожно проглатывает ложку супа. Потом возвращает миску поваренку, аккуратно вытирает губы платочком и говорит:

Что ж! Вполне съедобно.

 — Ну вот! — Бек обиженно поджимает губы. — А наши враги кричат на весь мир, что мы морим заключенных голодом.

Члены комиссии смущенно опускают глаза...

Однако обсуждение подробностей визита постепенно отходит на второй план. Главной темой разговоров становятся две тысячи посылок Международного Красного Креста, которые привезли канадские солдаты. Посылки разгружали заключенные, работающие на почте, и теперь почти всему лагерю известны их количество и вес.

По вечерам в бараках до хрипоты спорят о том, как поступят эсэсовцы с посылками. Разделят между узниками поровну? Или опять все лучшее достанется капо и старостам? И перепадет ли что-нибудь русским?

Я получил однажды такую посылку, — говорит Жан Перкен, — когда сидел в лагере военнопленных В нее входили три плитки шоколада, две банки сгущенного молока, две пачки соленого сливочного масла, пять пачек сигарет, мясные консервы и галеты...

У слушателей, плотным кольцом окруживших Жана, горят глаза, они глотают слюну и облизывают губы. Вот завладеть бы таким богатством!

Жан- француз, находящийся в немецком лагере и работающий в польской команде. Все это наложило отпечаток на его словарь. Он объясняется на своеобразном эсперанто, состоящем из французских, немецких и польских слов. Далеко не все его понимают.

Что он сказал? — спрашивает майор Бурков,

Я перевожу.

Разевай рот шире! — говорит майор, явно обозленный всеобщей непонятливостью, — Пусть француз скажет спасибо, что его покормили супом с макаронами!

Майор оказался прав: из семи тонн продовольствия, выделенного Международным Красным Крестом, заключенные не получили ни грамма.

ЛАГЕРНЫЕ ЗНАМЕНИТОСТИ

Каждое более или менее устойчивое объединение людей — будь то стрелковая рота или детский сад, экипаж траулера или хор ветеранов, коллектив огромной стройки или курсы кройки и шитья — рождает своих героев, своих любимцев, своих знаменитостей. Такие люди могут быть или не быть лидерами, но их знают, ими восхищаются все.

Не был исключением из этого правила и концлагерь Гузен. В разноязыкой и пестрой массе узников, согнанных со всех концов Европы, тоже были свои герои, свои знаменитости.

О                старосте лагеря Карле Рорбахере, о легендах, окружавших его имя, я уже говорил. Но прошлые заслуги и достижения котировались в среде узников не так уж высоко. Все, чего достиг тот или иной человек за стенами лагеря, считалось не столь уж важным. Мало ли чего можно достичь на свободе, где на тебя не давят ни голод, ни холод, ни ежедневное ожидание смерти... Совсем другое дело —отличиться в условиях концлагеря, где никакой роли не играют ни твое происхождение, ни родственные связи, ни чины и звания. Тут уж, будь добр, полагайся только на самого себя: на свой ум и здоровье, на крепкие нервы и личный жизненный опыт...

Впрочем, не исключалось и везенье, а иными словами — случай.

Так по воле случая был однажды вознесен на гребень славы шестнадцатилетний украинский паренек Вася Кириченко.

Как-то его послали подметать улицу в казарменном городке. Стоял июль, было жарко, и эсэсовцы настежь распахнули окна казарм. И тут Васятке, которого шатало из стороны в сторону от голода, попалась на глаза двухсотграммовая банка сапожной ваксы, лежавшая на подоконнике. И парень не устоял: он схватил банку, юркнул за угол казармы и тут же начал есть черную, остро пахнувшую скипидаром массу.

За этим занятием и застал его лагерфюрер Зайдлер, проходивший мимо казарм. И тут произошло нечто сверхъестественное: лагерфюрер, никогда не снисходивший до объяснений с заключенными, вдруг заговорил.

— Идиот! Что ты делаешь? — спросил он.

А Васятка, едва ли знавший десяток немецких слов, улыбнулся и выдавил сквозь черные, перепачканные пастой губы:

Паста — гут!

И лагерфюрер решил позабавиться. Он вызвал дежурного по казарме и приказал ему немедленно принести еще одну банку ваксы. Он ожидал, что заключенный испугается, запротестует и тогда его можно будет примерно наказать. Но Васятка спокойно Уписал содержимое второй банки и выжидательно посмотрел на лагерфюрера.

Третьей не будет! — рявкнул Зайдлер, пнул парня ногой в живот и ушел; он был уверен, что через час-полтора Васятка скончается в страшных мучениях.

Но ничего подобного не произошло: Васятку даже не пронесло. Все это видели заключенные, работавшие в эсэсовской прачечной, и паренек, получивший отныне кличку «Паста-гут», стал лагерной знаменитостью. Сплошь и рядом какой-нибудь поляк или чех, получивший посылку из дому, зазывал Васятку в свой барак, щедро угощал и просил рассказать о его разговоре с лагерфюрером. Зачастую кто-нибудь из «зеленых» орал:

Эй! «Паста — гут»! Пойдем со мной, я дам тебе миску супа!

Одним словом, за славой, как правило, следуют материальные выгоды. Васяткина физиономия раздалась вширь, залоснилась, порозовела. Но слава его была недолговечной, интерес к нему постепенно угас. И я не знаю, дожил ли «Паста — гут» до дня освобождения...

А вот слава Адама Корчмарека была прочной и непреходящей. Он единственный из десятков тысяч заключенных, прошедших через Гузен, носил под номером на арестантской куртке узкую, в палец толщиной, красную полоску. Этот знак, напоминавший орден скую планку, обозначал, что его обладатель был схвачен во время побега.

Многие бывалые узники, хорошо изучившие лагерные порядки, в недоумении разводили руками:

Как так? Схвачен во время побега и остался жив? Такого еще не бывало... Тут что-то не то!

Но свой знак отличия Адам носил не зря. Еще в сорок первом году группа поляков, населявших 17-й барак, задумала побег из лагеря. Поляки начали рыть подкоп, который начинался под полом барака и должен был закончиться по ту сторону лагерной стены. Будущие беглецы рыли землю металлическими скобами, принесенными с каменоломни, а по ночам вы носили ее в туалет, высыпали в унитазы и смывали. Но в тайну были посвящены слишком многие, и нашелся доносчик.

Однажды ночью в барак нагрянули эсэсовцы, возглавляемые тогдашним лагерфюрером Карлом Хмеленским. Они быстро обнаружили лаз, выгнали заключенных из барака, построили их перед блоком и учинили обыск. Всех тех, у кого в карманах была обнаружена земля, отвели в сторону. Среди них оказался и Адам.

Карл Хмелевский уготовил для пойманных с поличным страшную смерть.

 — Они любили копаться под землей, — сказал он. — Пусть и подохнут под землей!

Шестерых поляков, в карманах которых была обнаружена земля, развели по лагерным улицам и погрузили в канализационные колодцы. На голову каждого водрузили деревянную кадушку, а на дно кадушки взгромоздился какой-нибудь капо или староста потяжелее. По замыслу лагерфюрера, человек, подвергаемый давлению сверху, должен был в конце концов согнуться и захлебнуться в нечистотах, которыми была заполнена канализационная сеть.

Так оно и случилось. Пожилые узники погибли через два-три часа после начала пытки, а те, кто был помоложе, — через пять-шесть часов. И только Адам простоял по грудь в нечистотах около трех суток, а точнее — семьдесят часов.

 — Я попеременно, — рассказывал он позднее, — поддерживал дно кадушки то руками, то плечами, то головой. Локтями я упирался в металлические скобы- ступеньки, заделанные в стены колодца. От «пресса» сверху раскалывалась голова, от холода ломило ноги, было трудно дышать, аммиак разъедал глаза. Капо и старосты, сменявшие друг друга на дне кадушки, уже устали и начали поговаривать о том, что меня надо вытащить из колодца, переломать мне кости и снова опустить в колодец. Но им помешал блокфюрер. Он сказал, что сам мог бы давно пристрелить меня, но тогда пропадет устрашающий эффект. Ведь цель наказания состоит в том, чтобы показать этим полулюдям, чем заканчиваются побеги...

Упорство и стойкость Адама были вознаграждены: ему удалось сохранить свою жизнь. Правда, и здесь сыграл свою роль его величество Случай.

В лагерь неожиданно пожаловал министр вооружений третьего рейха Альберт Шпеер. Его превосходительство интересовалось использованием рабочей силы в лагерях СС, а пребывание Адама в канализационном колодце вряд ли можно было назвать разумным. Трудно было предсказать, как господин министр отнесется к новому виду наказаний, придуман ному Хмелевским.

Поэтому Адама быстренько отмыли, переодели, а на следующий день откомандировали в штрафную роту. Здесь он пробыл полгода, перенес массу унижений и побоев, но уцелел. А потом влиятельные поляки из лагерной канцелярии пристроили героя в нашу команду, перевозившую баланду и хлеб.

И тут Адам совершил еще один подвиг. Может быть, этот подвиг был сомнительного свойства, но требовал немало изобретательности и большого мужества. О нем я расскажу позже...

СОБАКА ЛАГЕРФЮРЕРА

Это была молодая сука с отличным экстерьером восточноевропейской овчарки, с темной полосой от головы до хвоста, которая, опускаясь вниз, постепенно размывалась и превращалась в почти белое подбрюшье. Ее молодость выдавали только лапы, выглядевшие непропорционально крупными по сравнению с остальными частями тела. Овчарке было что-то около шести-семи месяцев от роду, и со временем она обещала вырасти в красивого, мощного и беспощадного зверя.

Жестокости ее учили. Каждый день лагерфюрер Фриц Зайдлер в сопровождении собаки появлялся на каменоломне, выбирал заключенного помоложе и покрепче и уводил его в поле, подальше от линии постов Здесь он заставлял узника бить собаку. Зайдлер давал заключенному хлыст и говорил:

Эта сучка провинилась. Я решил наказать ее Помоги мне!

И заключенный, удивленный таким доверием, старался. А собака отчаянно визжала, металась из стороны в сторону, пытаясь вырваться из рук лагерфюрера, крепко державшего поводок. Затем Зайдлер отбирал хлыст и, показывая в сторону лагеря, командовал:

Бегом марш! Живо!

Заключенный уже догадывался, в чем дело, и что есть силы мчался к рабочей зоне лагеря. Теперь его могли выручить только ноги. А Зайдлер, выждав 20-30 секунд, спускал овчарку с поводка и бросал короткое:

— Фас!

Собака быстро настигала заключенного, валила его с ног ударом широкой груди в спину и, повизгивая от восторга, начинала рвать зубами человеческое тело. Она мстила за побои, за унижение, за свой истошный визг, которым только что оглашала окрестность.

                С каждым днем овчарка все больше входила во вкус преследования и расправы. Ее все больше распаляли вопли беззащитной жертвы, соленый привкус человеческой крови и хруст костей под мощными челюстями...

                Собака делала свое дело, а Зайдлер, похлопывая хлыстом по голенищу лакированного сапога, не спеша приближался к месту расправы. Потом оттаскивал рычавшую овчарку от истекающего кровью человека, брал ее на поводок и совал в окровавленную пасть кусочек сахару.

 Заключенный, уже оправившийся от страха и боли, пытался встать. Но Зайдлер не давал ему подняться. Он доставал из кобуры вороненый «вальтер» и, почти не целясь, стрелял. Раз, другой, третий!

А со стороны комендатуры к месту расправы уже бежал солдат-фотограф. Он делал несколько снимков, и в тот же день эти снимки вместе с донесением об очередном побеге из концлагеря отправлялись в Берлин — шефу РСХА группенфюреру Кальтенбруннеру.

 Вначале я никак не мог понять, зачем так старательно фотографируют каждого мнимого беглеца? Почему о каждом убитом за линией постов посылают донесения в Берлин? А потом подоплеку такой выборочной аккуратности объяснил мне Станислав Ногай, работавший писарем в лагерной канцелярии. Комендатура Гузена пыталась доказать высшим чинам СС, что не даром ест свой хлеб, что в лагерях содержатся отъявленные головорезы, а побеги — повседневное явление в практике лагерной охраны. А коль так, то ни в коем случае нельзя снять хотя бы часть охраны и отправить ее на фронт.

Само собой разумеется, что трупы узников, сотнями погибавших в каменоломнях и на строительстве Железнодорожной ветки Санкт-Георгиен — Гузен, никто не фотографировал и не описывал. Эсэсовцам это было ни к чему...

После очередного урока дрессировки Зайдлер, держа собаку на поводке, возвращался к главным воротам лагеря. Здесь, в здании журхауза, на втором этаже размещался его кабинет. Отсюда исходили приказы, решавшие судьбы тысяч людей с пробритыми от лба до затылка головами. Приказ — и сто человек загружают в автобус-душегубку. Еще приказ — и семьсот инвалидов подвергают зимней купели. Еще приказ — и полторы тысячи русских ровно месяц гоняют бегом по аппельплацу...

Собаку Зайдлер оставлял у главных ворот. Тут она часами лежала, греясь на солнышке. Иногда она вставала и обнюхивала брюки у проходивших мимо эсэсовцев. Иногда лениво рычала на появлявшихся в ее поле зрения заключенных. Но она никогда не бросалась на людей без команды: она была по-немецки дисциплинированна и пунктуальна.

Свою собаку лагерфюрер называл Анмут. По-немецки это значит «прелесть». Но «прелесть» так и не получила высшего эсэсовского образования. Где-то в конце октября или начале ноября 1944 года мы ее съели…

Представьте себе громоздкую пятитонную повозку с высокими бортами и на резиновом ходу. Впереди повозки торчит дышло, в которое впрягаются два узника. А в раму этого сооружения вдоль бортов заделаны железные крюки — по четыре с каждой стороны. На крюки цепляются короткие металлические цепи, заканчивающиеся петлями из брезентового ремня. В эти петли, надевая их на плечи, как бурлаки в бечеву, впрягаются восемь заключенных. И еще трое узников толкают повозку в задний борт.

Так выглядит кухонная повозка № 1 и ее команда, выполняющая не только обязанности грузчиков, но и заменяющая собой живое тягло — быков или лошадей. Точнее будет сказать — лошадей, поскольку повозку без груза узники всегда тянут только бегом. Таков приказ лагеркоменданта.

Кроме тринадцати единиц живого тягла в нашей команде есть еще один человек — четырнадцатый. Это капо — надсмотрщик из числа заключенных. Он только наблюдает за работой и лишь изредка, скажем на крутом подъеме, подталкивает повозку в задний борт мощным борцовским плечом.

                 Капо Роберт — единственный немец в нашей команде. Родом он из Гамбурга, в молодости был цирковым борцом, потом стал мясником, а в конце концов — владельцем небольшой мясной лавчонки. В лагерь он угодил за то, что снабжал своих соседей свининой в обход закона, без карточек. На груди у него черный «винкель» саботажника.

Роберт — человек уже не первой молодости, да и вес у него приличный: свыше 120 килограммов. Ему трудно передвигаться бегом, его одолевает одышка. Но ничего не поделаешь: Роберт в нашей команде отбывает наказание. Прежде он занимал важный пост капо лагерной кухни. Но однажды он позволил себе пнуть овчарку, которую привел с собой на кухню захмелевший командофюрер. После этого собаку со сломанными ребрами отправили в ветлечебницу, а Роберта — в нашу команду. И старик считает, что он легко отделался. Пьяный эсэсовец запросто мог пустить в ход пистолет.

Нашу команду смело можно назвать интернационалом в миниатюре, в нее входят представители восьми национальностей, населяющих Европу: два русских, чех, француз, испанец, серб, черногорец, немец и шесть поляков. Народ подобрался один к одному — крепкий и выносливый, изобретательный и отчаянный.

 Многое из того, что «организовывалось» за пределами жилого лагеря — на складах и в казарменном городке, на рабочих местах и в результате «торговли» с цивильными мастерами, — доставлялось в бараки не без нашей помощи. Как-то мы чуть ли не месяц перевозили на шестой блок разобранный на части рояль для театра, который задумала создать лагерная элита. А уж о «мелочи» — всяких там банках с краской и лаком, эсэсовских одеялах и простынях, одежде, обуви и музыкальных инструментах — и говорить не приходится.

По двенадцать часов в сутки таскали мы нашу колесницу по всему лагерю: то развозили 60-литровые котлы с баландой по рабочим командам, то везли опустевшие котлы на кухню, то доставляли на склад хлеб, прибывавший на железнодорожную станцию в товарных вагонах. Одним словом, мы могли появиться в любой точке рабочей зоны, не вызывая подозрений у СС

Запретный груз, который мы доставляли в лагерь обычно прятался нами в пустых котлах из-под баланды. Мы перевозили, как правило, за один рейс свыше сорока пустых котлов, устанавливая их в два «этажа» — один на другой. Поэтому эсэсовцам, дежурившим в главных воротах, было лень заглядывать в каждый котел. Да и времени это отняло бы много. Однако выборочный контроль проводился каждый раз, когда наша команда въезжала в жилой лагерь.

Выглядело это так. Мы останавливали повозку под сводами журхауза, а сами выстраивались позади нее Капо сдергивал с головы бескозырку и рапортовал шарфюреру, сидевшему за окном дежурки:

Командо «Кюхенваген айнц»! Четырнадцать арестантов!

Эсэсовец неторопливо выходил из дежурки и тыка.1 пальцем в повозку:

Этот! Этот! И этот!

Мы мигом стаскивали с колесницы указанные котлы, отворачивали барашки и откидывали крышки Шарфюрер заглядывал в термоса, давал нам некоторое время для того, чтобы мы могли вернуть их на место, и командовал:

Ап!

Это было похоже на лотерею. Но нам везло в девяноста девяти случаях из ста. А если не везло, то всю команду, включая капо, пороли. Отпускали каждому по двадцать пять ударов хлыстом при всем лагере, собравшемся на вечернюю поверку. Тех, кто не умел считать удары и вопил от боли, отчисляли из команды в штрафную роту. Но таких среди нас не было. Да и пороли нас не часто: мы «засыпались» всего два или три раза... К тому же попадались мы на пустяках: один раз у нас обнаружили литровую банку лака, а другой кастрюлю с кормом для служебных собак...

Самым отчаянным среди нас был Адам. Этот круглолицый широкоплечий парень небольшого роста прочно занимал лидирующее положение в разноязыком конгломерате смелых, изобретательных, а подчас склонных к авантюризму людей, каким была команда «Кюхенваген-I».

Перед тем как попасть в лагерь, Адам провел два года в каторжной тюрьме, потолкался среди немцев- уголовников, научился их жаргону, перенял различные хитрости и уловки, помогающие выжить. Поэтому и в Гузене он чувствовал себя как рыба в воде: смело шел на любой риск и был непревзойденным мастером по части «организации». Определенную роль в его удачливости играла и слава, которая окружала его после пребывания в канализационном колодце. Немцы-уголовники привыкшие уважать только силу, с восхищением смотрели на крепыша, пережившего и страшную пытку, (I шесть месяцев штрафной роты.

...Собака лагерфюрера мирно лежала у южной стены журхауза и грелась на солнце. Она даже не подняла головы, когда наша повозка поравнялась с ней. Она уже привыкла к тому, что колесницы с запряженными в них людьми целыми днями то въезжают в главные ворота, то выезжают из них.

 Адам уже издалека заприметил овчарку. Он быстро огляделся по сторонам и незаметно бросил Анмут курочек сахара. Собака, воспитанная в строгих правилах, обнюхала сахар, но в пасть его не взяла. Однако, когда мы в очередной раз возвращались в жилой лагерь с пустыми котлами из-под баланды, сахара рядом с собакой не оказалось.

— Клюнула! —сказал Адам.

 После этого он почти месяц каждый раз, когда мы тянули повозку мимо овчарки, бросал ей либо кусочек сахара, либо ломтик колбасы. Сахар и колбасу он выменивал на хлеб, украденный во время транспортировки.

 По вечерам Адам засовывал за пазуху полбуханки хлеба и шел на рынок, размещавшийся между первым и вторым рядами бараков, у входа в умывальник девятого и десятого блоков. Здесь, на тускло освещенном пятачке, до самого отбоя толпились сотни узников. Какой-то старый еврей предлагал покупателям единственное оставшееся у него богатство — золотой зуб, вырванный из собственного рта. Изможденный русский размахивал бумажным мешком из-под цемента. Кстати, такие мешки ценились довольно высоко. Из мешка можно было сделать записную книжку, а в зимнее время — прорезать в нем дыры и приспособить для надевания поверх белья.

 Еще один русский держал в руках несколько сырых картофелин, а поляк, получивший посылку из дому, —_ нарядный шарфик. Два испанца торговали сахаром, похищенным на эсэсовской кухне.

Однако большинство составляли те, кто пришел сюда обменять свою порцию колбасы на миску баланды, кусок хлеба или сигарету.

Короче говоря, на лагерном рынке можно было купить все, начиная с золота и спирта и кончая сырой картошкой или потрепанными полосатыми штанами.

Пойду-ка куплю что-нибудь для своей собачки, говорил обычно перед уходом на рынок Адам.

Кое-кто из поляков постарше не выдерживал:

Кончай ты эти шутки, парень! Отдал бы лучше свой хлеб кому-нибудь из «мусульман»...

Но Адама было трудно пронять нотациями. Он m лез за словом в карман:

Во-первых, всех ваших «мусульман» я одной порцией не спасу. А во-вторых, я хочу подружиться Зайдлером. И что мне делать, если путь к сердцу лагерфюрера лежит через брюхо его собаки?

Между тем Анмут привыкла к подачкам Адама. И всякий раз, когда мы проезжали мимо, она вставала, обнюхивала наши брюки, безошибочно находила среди нас своего любимца и не сводила с него глаз. Адам медленно доставал из кармана кусочек сахара или колбасу и небрежно совал в пасть страшному зверю, о котором на каменоломне ходили легенды. Теперь он кормил овчарку лагерфюрера прямо с руки.

А потом началось вообще нечто несусветное. Через главные ворота туда и обратно ежедневно курсировало пять или шесть повозок, запряженных людьми. Но Анмут то ли по скрипу колес, то ли по голосам заключенных всегда заранее знала, что приближается наша команда. Она пулей срывалась с места, выбегала на 50—60 метров вперед и, радостно виляя хвостом, встречала Адама.

Наши старички — капо Роберт и бывший капитан югославской армии Петрик — недовольно ворчали, а молодежь была рада лишнему развлечению. Некоторые даже осмеливались почесать «милую» собачку за ушами...

И вот однажды наш капо Роберт заболел. Он хватил лишнего «бомберу» (так назывался самогон, который изготавливали в ревире) и маялся животом. Командование экипажем нашей повозки он передал Адаму. А тот, как показали дальнейшие события, только и ждал этого момента.

Стояла поздняя осень, и овчарка лагерфюрера уже не грелась на солнце, а перебралась в приемную Зайдлера — на второй этаж журхауза. Но поведение ее не изменилось: уловив среди тысячи других звуков скрип колес нашей повозки, она скреблась в дверь, просилась на улицу, и адъютант лагерфюрера Отто Шульц выпускал ее.

Было около трех часов дня, когда мы с пустыми котлами из-под баланды возвращались на лагерную кухню. И тут Адам неожиданно для всех остальных распорядился остановить повозку Место для остановки он выбрал там, где стены лагеря, сходясь под прямым углом, загораживали нас от пулеметчика, торчавшего над аркой главных ворот. Затем по указанию Адама мы сняли с повозки котел и отвинтили крышку.

Анмут тем временем успела выбежать из журхауза. Она прыгала вокруг Адама и всем своим видом показывала, что ей чего-то недостает...

 Адам не обманул ожиданий собаки. Он сунул ей кусок колбасы и тут же, схватив ее за ошейник и основание хвоста, приподнял на уровень плеч и бросил вниз головой в котел.

Собака повела себя странно. Возможно, она была оглушена или вообразила, что с ней играют. Как бы там ни было, она опомнилась и взвизгнула раз-другой только тогда, когда ее начали с силой впихивать в котел. Однако было уже поздно — Адам ловко засунул ее задние лапы в котел, прижал крышку, и мы в три руки завинтили барашки. Доступ воздуха в термос прекратился, а двойные стенки приглушили собачий вой...

У меня до сих пор мерзнет спина, когда я вспоминаю, как мы проезжали через главные ворота. Нам казалось, что нас выдает предательски учащенный стук сердец, что сейчас палец эсэсовца укажет именно на тот котел, где лежит задохнувшаяся собака. И каждый из нас знал, что на этот раз дело простой поркой не закончится.

Но дежурный по главным воротам, опухший после бурной ночи в «фюрерхайме», не проявил служебного рвения. Он лениво заглянул в снятые с повозки котлы, зевнул и скомандовал:

Ап!

Добычу мы делили на нашем, двадцатом блоке В своей половине барака мы застали только одного человека. Это был парикмахер Зепп, который тут же поспешил уйти. Он не знал, что мы привезли в кухонном котле, но неписаный кодекс лагерной чести не позволял ему интересоваться чужой добычей. Он наверняка думал, что «организовали» мы какую-нибудь мелочь, вроде десятка литров баланды или двух-трех одеял. Но чем меньше знаешь, тем меньше отвечаешь. И при всем желании никого не продашь...

Мясо мы разделили на пятнадцать частей: по одной доле — каждому члену команды и две — Адаму. Его инициатива и активное участие в деле все-таки стоили двух порций собачьего мяса.

Дележка проходила так. Адам отвернулся, а я спрашивал:

Кому?

Адам отвечал, не видя той порции, на которую я указывал:

Французу! Испанцу! Русскому Борису! Стефану!

В результате этой нехитрой лотереи мне выпал крупный выигрыш. Мне достался огузок, а иными словами — ляжка задней ноги. Из этой ляжки мы с Борисом сварганили нечто вроде рагу. А его долю продали капо ревира Соммеру за сто сигарет.

Однако все эти лагерные радости были пустяком по сравнению с главным итогом операции по похищению собаки лагерфюрера. Было навсегда покончено с уроками кровавой дрессировки. Зайдлер до конца войны так и не завел новой овчарки.

И кто знает, сколько людей избежало мучительной смерти при инспирированной попытке к бегству...

ОПЯТЬ ВОЕТ СИРЕНА...

Теплый солнечный сентябрьский денек быстро идет на убыль. В лагере начинаются приготовления к вечерней поверке.

Нашей команде запрещено оставлять повозку на ночь в жилом лагере. И это понятно: если ее загрузить чем-либо тяжелым, то получится отличный таран, которым можно проделать брешь в колючей проволоке.

Мы ставим свою повозку на площадке у хлебного склада, возвращаемся в арку журхауза и останавливаемся у окошка, за которым сидит дежурный эсэсовец. Нас сегодня не обыскивают: после обеда мы не возили съестного, а следовательно, «организовать» было нечего. Поэтому дежурный машет рукой и командует:

Ап!

Мы проходим ворота и бегом устремляемся к тому месту на плацу, где через несколько минут соберется все население нашего двадцатого блока. Там уже ждут возвращения своих соседей по бараку несколько плотников, водопроводчиков и электриков, работавших сегодня в жилом лагере. Мы пристраиваемся к ним.

Тем временем за стеной нарастает грохот, напоминающий шум морского прибоя. Это идут с работы в каменоломне, где почти каждый обут в деревянные башмаки. Шарканье подошв по мостовой сливается в монотонный гул.

И вот уже первые ряды команды «Кастенгоффен» показываются в темном проеме арки журхауза. Уставшие, изможденные люди еле волокут по земле отяжелевшие за день работы ноги. Почти в каждой пятерке кого- то ведут, а точнее — несут под руки товарищи. Один держит на весу сломанную ногу, у другого бессильно, как плеть, повисла рука, третий прикрывает ладонью багровую ссадину на голове. А рядом с командой шагает капо. Он прямо-таки излучает здоровье и энергию и бодро покрикивает:

Линке! Цвай! Драй! Фир!

В центре аппельплаца высится огромный столб, к которому на высоте человеческого роста прикреплен колокол. С помощью этого колокола подаются сигналы подъема, отбоя, общего сбора на поверку. Когда команда равняется со столбом, капо зычно командует:

Аустреттен! Разойдись!

И тут же колонна рассыпается на маленькие группки, каждый спешит занять место в строю своего барака.

А своеобразный парад продолжается. Прошли сквозь арку главных ворот команды «Обербруха», камнедробилки, осушителей поймы реки Гузен, строителей железнодорожной ветки... Теперь идут каменотесы. У этих работа несколько полегче: они работают под крышей. В продуваемых всеми ветрами цехах каменотесы выдалбливают из камня надгробные плиты. Потребность в таких плитах все время растет: бомбардировки союзников наносят серьезный урон населению городов...

Каменотесов сменяют команды помельче. Мимо кучки шарфюреров, столпившихся в арке ворот, проходят огородники и кролиководы, конюхи и овчары, столяры и электрики, обслуга собачьего питомника и грузчики со склада лесоматериалов...

На плац уже вступают совсем маленькие команды численностью от трех до десяти человек. Это лагерная элита: инженеры и чертежники из баубюро, писари и уборщики из «Политишабтейлунг», а также заключенные, обслуживающие комендатуру и охрану: повара из солдатской столовой, портные, сапожники, парикмахеры, зубные техники и часовые мастера. Замыкает шествие команда из восьми молодых, пышущих здоровьем испанцев, одетых в новенькую и отутюженную полосатую форму. Это официанты из «фюрерхайма».

Парад окончен. Привратник с помощью Петьки скорохода закрывает ворота. Остается открытой только узкая калитка, проделанная в них. «Святой Петр» и скороход бегут в строй первого барака и становятся на свои места.

Все! Начинается вечерний аппель.

Теперь, если взглянуть на Гузен с высоты птичьего полета, то на его улочках не увидишь ни души. И на плацу в молчании застыло несколько десятков четких прямоугольников, состоящих из сотен людей. Каждый прямоугольник — это строй того или иного барака

В это время лагерь находится под двойной охраной Еще не ушли со своих вышек пулеметчики и автоматчики наружного оцепления, но уже заняли свои места посты малого оцепления, окаймляющего жилой лагерь. Если счет заключенных на поверке сойдется, то внешнее оцепление уйдет на отдых в казармы, а малая цепь постов до утра останется на вышках и дорожках, расположенных между проволокой и стеной.

Из калитки главных ворот выскальзывает цепочка блокфюреров. Каждый из них направляется к закреп ленному за ним блоку, быстро пересчитывает заключенных, возвращается к главным воротам и докладывает рапортфюреру о наличии людей. Тот заносит данные поверки в сводную таблицу и подбивает общий итог

Дальше — короткое свиданье с лагерфюрером. Рапортфюрер скомандует: «Митцен ап!» — и перед нами предстанет на несколько мгновений сам Фриц Зайдлер...

Но сегодня обычная процедура приобретает другой поворот. Толстый и пухлогрудый рапортфюрер Киллерманн, получивший у поляков прозвище «ведьма», дважды подбивает «бабки», а затем проявляет несвойственную ему прыть. Он трусцой устремляется к калитке и скрывается за нею. Несколько секунд спустя над лагерем повисает пронзительный вой сирены...

Новички, прибывшие в лагерь недавно, дружно задирают подбородки в небо. Они ищут глазами самолеты. Но налета не будет. Сигнал сирены возвещает совсем не о воздушной тревоге.

Пожилой поляк, стоящий рядом со мной, поворачивает ко мне сморщенное, как печеное яблоко, лицо:

Ох, дьявол! Снова утечка!..

Да, побег, — отвечаю я.

Бегут из Гузена, как правило, новички, те, кто попал сюда месяц-полтора назад. С одной стороны, это правильно: бежать надо, пока есть силы, не ожидая, когда из тебя выжмут последние соки. Но, с другой стороны, неподготовленный побег обречен на провал.

Прежде чем бежать, надо продумать многое. Как ты преодолеешь спираль Бруно и колючую проволоку под током? Как пройдешь сквозь цепь постов? Как избежишь встречи с патрулями, в состав которых входят чуткие собаки? Как минуешь заставы на мостах и перекрестках, «секреты» и засады на опушках леса и у отдельных строений? Что ты будешь есть и пить во время многодневного пути? Как избавишься от полосатой униформы и во что переоденешься? Кто поможет тебе обрить голову и уничтожить «стежку», протянувшуюся ото лба до затылка? И, наконец, на каком языке ты будешь объясняться с местными жителями, которых обязательно встретишь?

Но все эти «мелочи» обычно не волнуют новичка. Потрясенный лагерным террором, он решает во что бы то ни стало бежать, а там будь что будет...

Чаще всего новички забиваются в какую-нибудь нору или щель в камнедробилке или мастерских и наивно надеются, что через день-другой комендатура снимет охрану с внешнего оцепления. И тогда можно будет про делать проход в проволоке и уйти.

Лежит такой горе-беглец в своем убежище и даже не догадывается, какую огромную махину он привел в движение. Сразу после того как обнаруживается отсутствие одного узника, лагерфюрер объявляет тревогу

Теперь три дня и три ночи будут оставаться на своих местах посты большого и малого оцепления. После сигнала тревоги в течение десяти дней будут прочесывать окрестные леса, поля и луга специальные поисковые группы. Все это время будут колесить по дорогам мотоциклетные патрули, а офицерские заставы на мостах и перекрестках будут проверять документы у всех прохожих.

К поискам беглеца комендатура подключит всех, кого только можно. О побеге немедленно будут оповещены гестапо и криминальная полиция, полиция охраны порядка и пограничная стража, пожарные команды и лесничества, местные организации НСДАП и «гитлерюгенда», зенитные батареи и военные моряки с бронекатеров на Дунае...

Стоит ли, — спросил я однажды, — поднимать столько шума, расходовать столько сил и средств ради одного-единственного беглеца? Как показывает опыт, он далеко не уйдет...

А если уйдет? — в свою очередь спросил майор Бурков. — Если уйдет, переберется за границу — и весь мир узнает о том, что творится тут? Вот этого-то и боятся Гиммлер, Кальтенбруннер, Поль и другие главари СС. В этом и загвоздка!

Я не оговорился, когда сказал «далеко не уйдет». Даже в том случае, когда беглецу удавалось ускользнуть от сетей и ловушек, расставленных на его пути, он был обречен на голодную смерть. На то, что его накормит и поможет переодеться кто-либо из местных жителей, надеяться не приходилось. Радио Вены и Линца то и дело прерывало свои передачи сообщениями о том, что из концентрационного лагеря бежал опаснейший преступник: садист, убийца и насильник. Одни австрийцы боялись самого беглеца, другие — доносчиков из «гитлерюгенда» и местных организаций НСДАП.

Как правило, все побеги заканчивались одним и тем же: беглеца ловили, возвращали в лагерь и убивали. Но не только минимальные шансы на успех и страх перед расправой удерживали от побега опытных и присмотревшихся к обстановке узников. Было еще одно обстоятельство — пострашнее.

Все время, пока беглеца искали и ловили, комендатура проводила «акции устрашения». Иногда эти акции 'охватывали всех заключенных той национальности, к Которой принадлежал беглец. В других случаях наказанию подвергалось все население барака, в котором он жил, или вся команда, в которой он работал. Подвергнутых «акции устрашения» лишали пищи, а днем, как всегда, использовали на работе. Вечером после аппеля начинались штрафные учения. Всю ночь сотни узников Сгоняли по плацу, заставляли приседать и подниматься, падать и вставать либо кататься на спине и животе по холодной земле. Утром живых снова гнали на работу, а мертвых увозили в крематорий...

Но и это еще не всё. В любом случае отбирали шесть восемь узников, работавших в одной команде с беглецом или спавших рядом с ним в одном бараке, и уводили их в бункер — подвальное помещение под журхаузом. Здесь им учинял усиленный допрос шеф местного гестапо Ганс Хабенихт. За вязанные за спиной руки он подвешивал ничего не подозревающих людей к крюкам, вделанным в потолок, и бил их хлыстом. Шефа лагерного гестапо интересовало буквально все. Куда держит путь беглец? Кто из заключенных или вольнонаемных мастеров помог ему? С кем он общался перед побегом? Чем собирается питаться в |пути?

Что могли сказать гестаповцу люди, которые и слыхом не слыхали и духом не ведали о готовящемся побеге? Однако в девяноста девяти случаях из ста узники, допрошенные Хабенихтом, не возвращались в свои бараки. Их трупы увозили в крематорий.

 А новичок, петлявший в это время по полям и лесам, даже не подозревал, на какие пытки, на какие муки он обрек своих соседей по команде или бараку.

Вот почему лагерное подполье без восторга встречало такие неподготовленные побеги, расценивало их как проявление эгоизма. Свобода, добытая ценой чужих жизней, не отвечала никаким нормам морали. Так рассуждали многие поляки и испанцы. Однако я в был склонен думать, что дело тут не в эгоизме или отсутствии моральных принципов. Все объяснялось проще: новинки не располагали ни опытом ни информацией.

А вот старым, опытным лагерникам побеги иногда удавались. История Гузена знает по крайней мере два случая, когда побеги увенчались успехом и не повлекли за собой лишних жертв. Но об этом я расскажу как-нибудь в другой раз...

Сирена, зарокотав басом, смолкла. Наступила тишина, которая спустя минуту взорвалась целой гаммой самых различных звуков. За лагерной стеной взревели моторами и сорвались с места мотоциклы, чихнул и заурчал грузовик, взвыли и завизжали от нетерпения сторожевые псы в питомнике, загремели коваными каблуками о мостовую сотни тяжелых солдатских башмаков.

Беглец, может быть, сидел еще где-нибудь под опрокинутой вагонеткой или оторванной половицей, а погоня уже началась.

По команде Киллерманна, вернувшегося на плац, ко мандофюреры, капо и их помощники шли в рабочую зону. Теперь они будут заглядывать в каждый укромный уголок, за каждый крупный камень, под каждую вагонетку. Они будут искать беглеца. С это же целью ушли в свои бараки блокфюреры и старосты блоков. Они будут пядь за пядью обшаривать каждый квадратный метр в жилых помещениях, умывальниках и туалетах

Нашлось дело и для писарей. Они ведут перекличку. Писарь громко называет номер, заключенный подходит к нему, и писарь лично убеждается, что названный им номер и номер на куртке узника совпадают. После этого узник переходит в группу уже проверенных.

Комендатура спешит. Надо в кратчайший срок установить, кто не явился на вечернюю поверку. Потом дело пойдет быстрее. С помощью картотеки лагерфюрер и его подручные в считанные минуты узнают о человеке, решившемся на побег, очень многое. И станет известным его имя, возраст, национальность, причина ареста и срок прибытия узника в лагерь. А Тогда уже легче будет прикинуть, как организовать поиски и погоню…

Мы с облегчением вздыхаем. В нашем бараке все сошлось: и номера, и люди. Писарь двадцатого барака шустрый Юрек потирает руки и сообщает, что сегодня никто из нас не встретится с Хабенихтом.

В других бараках перекличка еще продолжается.

 Во-первых, есть блоки, где численность заключенных превышает 700 человек, а в нашем бараке — около 500. Во-вторых, перекличка ведется на немецком языке, а многие узники —чаще всего испанцы, итальянцы, венгры, узбеки, казахи и татары — явно не в ладах с немецкой цифирью. Попробуйте, например, запомнить такой номер: ейн хундерт драйцен таузенд ейн хундерт фир унд фюнфциг! Попробуйте догадаться, что это 113 154! Не каждому такая задача по зубам...

Охрипший писарь выкликает и выкликает номер, а его обладатель даже ухом не ведет. Наконец писарь не выдерживает и обращается к полякам:

Панове! Посмотрите вокруг, приглядитесь к вашим соседям! Нет ли рядом с вами номера, который я повторяю битый час?

Общими усилиями ничего не подозревающего обладателя «девятиэтажного» номера находят и выталкивают в первый ряд.

Обозленный писарь сгоряча закатывает ему оплеуху и гонит к тем, чьи номера уже установлены.

Спустя несколько минут история повторяется, и писарь снова кричит полякам:

Панове! Посмотрите вокруг!..

Быстро темнеет. Над нашими головами загораются махровые альпийские звезды. Командофюреры и капо возвращаются из рабочей зоны. Хотя включены все наличные прожекторы, поиски в темноте бесполезны. Командофюреры и капо не скупятся на ругательства: завтра и послезавтра им предстоит снова обшаривать свои владения.

Во всех бараках по-прежнему ярко горит свет: там еще ищут. Так же, как и в ревире, где эсэсовцы санитарной службы проверяют: а не затесался ли среди больных самозванец?

Наконец что-то проясняется. Один из писарей подходит к Киллерманну, что-то объясняет, и вдвоем они быстро идут к главным воротам. Пятью минутами позже лагерный беспроволочный телеграф уже распространяет новость по рядам узников: бежал четырнадцатилетний русский подросток по имени Вася.

 «Куда и как он мог бежать? — думаю я.— Тут что- то не то...»

Моя догадка подтверждается. Четырнадцатилетнего «беглеца» находят незадолго до полуночи в двадцать четвертом бараке, где проживают русские и польские подростки, обучающиеся профессии камнетеса. Он зарылся в груду одеял, возвращенных в барак после дезинфекции. Паренек за день изрядно устал и перед вечерней поверкой решил вздремнуть минутку-другую. Но молодой организм взял свое. Он проснулся только тог да, когда его разбудили. Тощий подросток настолько «вписался» в стопку одеял, что его с трудом нашли…

И вот теперь окровавленного и растерзанного мальчишку приволокли на плац. Сразу видно, что обнаружившие его уголовники по дороге не скупились на пинки и зуботычины.

Рапортфюрер подзывает к себе капо Ван-Лозена и предлагает ему разобраться с подростком. Все старые узники понимают, что это значит. Ван-Лозен — палач доброволец...

Еще раз проводится вечерняя поверка, все сходится, и мы идем в свои бараки. Пожилой поляк жалуется:

Устал как собака. Эти стойки на плацу — не для моего возраста. Жаль парнишку. Должно быть, видел золотые сны...

БЕЗ ПАРАДОВ И ДОКЛАДОВ

После войны, в конце пятидесятых годов, я обнаружил в одной книжке о концлагере весьма любопытный эпизод. Автор пространных мемуаров подробно рассказывал о том, как руководители лагерного подполья организовали смотр своих сил. Выглядело это в высшей степени живописно.

Вожаки подпольной организации стояли в центре плаца, а перед ними одна за другой дефилировали конспиративные пятерки. Не хватало только знамен и оркестра...

Я отложил книжку в сторону. Я начал сомневаться в знании автором законов конспирации и его причастности к лагерному Сопротивлению. Ведь пятерки для того и создавались, чтобы уберечь всю организацию в целом на тот случай, если один из ее членов попадет в лапы гестапо. Именно поэтому члены каждой пятерки знали в лицо только друг друга, а связь с одним — лишь одним! — представителем руководства осуществлял вожак пятерки. Вот почему смотр, описанный в книжке, мог задумать и осуществить либо провокатор, либо человек авантюрного склада.

Но вернее всего такого парада вообще не было. Это я утверждаю, исходя из собственного опыта.

В действительности все обстояло гораздо проще. Лагерное Сопротивление обходилось без парадов и смотров, без собраний и протоколов. Поручения тому или иному участнику подпольной борьбы у нас в Гузене передавались от имени Интернационального комитета через связных. Одним из таких связных был Шимон Черкавский, с которым я, как правило, встречался без свидетелей, с глазу на глаз.

Интернациональный комитет всячески избегал многолюдных сборищ, поскольку это могло привлечь внимание эсэсовцев и навести их на мысль о том, что в лагере существует какая-то организация. Кстати, и сам комитет за всю историю Гузена собирался в полном составе всего два раза. Первое совещание было проведено после отбоя в ревире где-то в начале 1944 года Я узнал о нем от Шимона, да и то только потому, что мне поручили перевести на русский язык лагерный гимн «Нас всех ждет отчий дом»...

А вот второе совещание Интернационального комитета проходило, можно сказать, у меня на глазах. Однажды вечером осенью сорок четвертого года, как всегда немногословный, Шимон сказал мне:

Пойдем со мной...

Он привел меня туда, где на аппельплац выходила улочка, проложенная между пятым и шестым бараками, и добавил:

Постоишь тут и понаблюдаешь за лагерными воротами. Если увидишь, что в лагерь вошел кто-либо из блокфюреров, то пулей лети ко мне. Я буду там...— и он рукой показал на небольшую площадку перед приземистым зданием, в котором размещалась дезинфекционная камера. Затем, поймав мой недоумевающий взгляд, улыбнулся и сказал: —Это недолго! Всего каких-нибудь двадцать — тридцать минут.

Я занял свой пост, а когда чуть позже оглянулся, то увидел, что на площадке тесным кольцом стоит десятка полтора заключенных. Они оживленно что-то обсуждали. К моему великому удивлению, среди собравшихся я узнал многих из тех, с кем дружил или хотя бы часто встречался. Тут были майор Бурков и майор Голубев из барака военнопленных, поляки Станислав Ногай и Чеслав Ленский, испанцы Хозе Ривада и Антонио Фарера, чех Раймонд Хабрына и француз Мишель Пассард. Остальных я не знал, да и разглядывать было некогда. Надо было следить за воротами...

В тот же вечер я спросил у Шимека:

Что это было? Интернациональный комитет?

Вполне возможно, — улыбнулся Шимек. — Хотя я и сам толком не знаю...

Во второй половине 1944 года, когда лагерный режим несколько поослаб, во многих бараках начали, как грибы после дождя, стихийно возникать подпольные группы и группки. Узники объединялись чаще всего на основе общности политических, национальных, земляческих или клерикальных интересов. Не остались в стороне от этого стихийного движения и русские. В Гузене были созданы по крайней мере три группы, каждая из которых объединяла 12—15 советских граждан. Одну из них возглавлял Иван Керн, другую — Николай Дубов, третью — Василий Кумичев. Все трое были сравнительно молоды: им было около тридцати лет или чуть больше. Керн называл себя полковником советской разведки, Дубов — ученым-историком из Ленинграда, а Василий Кумичев—врачом.

Однажды все трое собрались на совет и пригласили в качестве третейских судей меня и Бориса. Спорили они долго и яростно. Каждый из них был согласен на слияние его группы с другими, но требовал, чтобы общее руководство после слияния было доверено только ему. Каждый мечтал вернуться на Родину в ореоле вожака лагерного Сопротивления...

Мне вся эта игра в «вождизм», в которую вовлекалось все больше людей, показалась не только бессмысленной, но и опасной. И мы с Борисом решили держаться подальше от «вожаков», которые не имели ни конкретных целей, ни элементарной осторожности...

Как раз в это время ко мне в двадцатый блок пришел невысокий и, пожалуй, даже не худой, а хрупкий мужчина средних лет с глубокими морщинами у рта на узком бледном лице. Он подал мне руку и сказал:

Агапов. Сергей Иванович. Мы можем поговорить наедине?

Я молча кивнул, мы вышли из барака и остановились на улице между бараком и умывальником. Агапов повертел в руках маленькую, хорошо прокуренную пустую трубку и в упор спросил:

Вы офицер?

Неофициально, — ответил я. Это значило, что гестапо неизвестно мое прошлое и по лагерным документам офицером я не числюсь.

Ясно! Лейтенант или младший?

В том, что мой собеседник угадал мое звание, ничего удивительного не было: в силу своей молодости я на капитана или майора не тянул.

 — Лейтенант, — сказал я.

Коммунист?

Нет...

Пехотинец? Артиллерист?

Сапер.

Это даже лучше, — сказал Агапов. — Я пришел к вам по поручению подпольной партийной организации. Нам известно, что вы как лагерный поэт пользуетесь авторитетом среди русских...

Какой уж там поэт...— заскромничал я.— Ну написал десятка полтора ученических стихов, ну перевел лагерный гимн...

Не прибедняйтесь, — сухо сказал Агапов. — И перейдем к делу. Мы рекомендуем вам сколотить пятерку из наиболее надежных ребят. Желательно из бывших бойцов и офицеров. Не исключена возможность, что гитлеровцы при приближении линии фронта решатся на уничтожение лагеря. В таком случае нам придется обороняться, а может быть, и самим напасть на охрану. Поэтому пусть ребята запасутся ножами. Сейчас это не так уж трудно...

Агапов был прав: в те дни многие узники, работавшие в цехах фирмы «Штайер», тайно изготавливали большие складные ножи и сбывали их на лагерном рынке...

И присмотрите, пожалуйста, — добавил Агапов, — подручные средства, которыми можно было бы проделать проходы в колючей проволоке. Вам как саперу здесь и карты в руки. Вот, пожалуй, и все.

Интересно, а кто руководит всем этим делом? — не выдержал я.— Уж не майор ли Бурков?

Будете много знать, рано состаритесь, — ухмыльнулся Агапов. — Связь будете поддерживать только со мной...

 Я подумаю, — сказал я.— Давайте встретимся через три дня.

Хорошо! — согласился Агапов.

Я думал, что разговор окончен и он сейчас уйдет. Но он не уходил. Он как-то неловко потоптался на месте и смущенно сказал:

Попутно у меня к вам дело личного свойства. Не могли бы вы продать мою трубку кому-нибудь из немцев или поляков? Вещь хорошая, но мне она не нужна Табаку не достанешь, да и курить в лагере не стоит.

Я пообещал помочь, сунул в карман трубку, и мы распрощались. А когда Агапов скрылся за поворотом, я поспешил к Шимеку Надо было посоветоваться- а вдруг провокация?

Спустя два дня я уже имел довольно подробные сведения о Сергее Ивановиче Агапове. Он был кадровым капитан-лейтенантом, командовал отрядом торпедных катеров и попал в плен под Севастополем. Дважды бежал из лагеря военнопленных, а на папке с его личным делом стояла большая красная буква «К». Иными словами, гестапо отнесло его к категории «Кугель» («Пуля»), и он мог быть расстрелян в любой момент.

Все эти сведения по просьбе Шимона Черкавского добыли поляки, работавшие писарями в «Политишабтейлунг».

При следующей встрече я передал Агапову десяток сигарет, вырученных за трубку, доложил, что пятерка уже создана, а для проделывания проходов в проволоке лучше всего подойдут крышки от обеденных столов, которые есть в каждом бараке.

После этого мы не встречались, и я даже не знал, в каком блоке он живет. По его замасленной одежде я догадывался, что он работает в цехах «Штайера» или «Мессершмитта», но ничего спрашивать не стал. А он сказал, что в случае нужды сам найдет меня...

Потом, поздней осенью сорок четвертого, случился очередной побег из лагеря, и мы долго стояли на плацу под мелким и холодным дождем. Нас отпустили в бараки ровно в полночь. Времена были уже не те. Эсэсовцы уже не устраивали акций устрашения, поскольку это вызывало жалобы со стороны влиятельных господ из концернов «Штайер» и «Мессершмитт» Штрафные учения сказывались на производительности труда заключенных, а порой выводили из строя крайне нужных специалистов: токарей, фрезеровщиков, строгальщиков и наладчиков станков Эсэсовцам поневоле пришлось умерить свой пыл...

На следующий день меня ошарашил неожиданной новостью Шимон Черкавский.

Ты знаешь, кто сбежал вчера? — спросил он. — Твой старый знакомый Агапов!

(Кстати, об обстоятельствах побега Агапова до сих пор ничего не известно; в архивах сохранилась только одна запись, занесенная в журнал учета побегов из концлагеря Гузен. В ней — всего несколько слов о том, что Агапова вернуть в лагерь не удалось.)

Так прервалась моя связь с русским подпольем. А пятерка, созданная мною, не распалась. Она превратилась в семерку. Помимо Бориса, Виктора, летчика Алексея и других в нее в апреле сорок пятого вошли обрусевший поляк-сибиряк Альфонс и шестнадцатилетний подросток Сашка из двадцать четвертого блока.

Всемером мы вырвались из оцепления, которое сразу после освобождения выставила вокруг лагеря польская подпольная организация «Акция войскова». Всемером, пугая своей полосатой формой бегущих на запад гитлеровских вояк, мы шли навстречу Красной Армии. Всемером захватили и удерживали два дня железнодорожную станцию Кеффермаркт. Всемером перешли линию фронта у небольшого городка Цветль...

Но все это было потом. До освобождения лагеря оставались еще долгие месяцы...

КАПО ТЯНУТ ЖРЕБИЙ

 - Иди скорей к Шимеку! Он срочно хочет видеть тебя...

Я отставил в сторону кружку с кофе, сунул в карман недоеденную пайку хлеба и выбежал из барака. Если Шимек, нарушая обычные правила, зовет меня к себе, значит, произошло что-то очень важное.

Дело было вечером, после работы. Шел апрельский дождь. Он, как младенец, плясал по лужам и пускал пузыри. И, наверное, поэтому у меня было праздничное, весеннее настроение...

Впрочем, для хорошего настроения была еще одна не менее веская причина. Сегодня от Бориса я узнал, что советские войска и войска союзников вот-вот соединятся. Между ними осталась лишь узенькая полоска Германии, удерживаемая гитлеровцами.

Однако Черкавский был настроен далеко не радостно. Он хмуро взглянул на меня и сказал:

Можно было бы и побыстрее.

А я и так...

Ладно! — нетерпеливо перебил Шимек. — Дело не в этом.

Лагеркомендант штурмбаннфюрер СС Фриц Зайдлер в ярости мечется по своему кабинету. Он уже опрокинул несколько стульев, и они, как бы сдавшись в плен, покорно подняли свои изогнутые лапы.

Это безобразие! Это черт знает что! — кричит лагерфюрер.

На стульях, стоящих вдоль стен кабинета, сидит вся лагерная верхушка. Тут и заместитель Зайдлера — Бек, и рапортфюрер Киллерманн, и арбейтенфюрер Хмелевский, и многие другие.

Подумать только! — продолжает лагерфюрер. — А что, если об этой истории узнают там?..— Зайдлер тычет пальцем в потолок, а все его подчиненные как по команде опускают головы вниз. Да, хотя война, судя по всему, идет к концу, эсэсовцами все еще владеет страх перед всемогущим шефом СС и гестапо. — Кто их задержал? — не понижая тона, спрашивает Зайдлер. — Кто?

Я, господин штурмбаннфюрер!

Со стула, стоящего у дверей, растерянно поднимается молодой и краснощекий обершарфюрер. Он виновато моргает глазами. Он никак не поймет, к чему клонит начальство.

Расскажите мне все подробнее, — уже спокойнее говорит лагерфюрер. — Наш милый Киллерманн до того перепугался, что лепетал как ребенок. И я, откровенно говоря, так и не понял...

Краснощекий обершарфюрер наконец-то разобрался в ситуации. Он бодро щелкает каблуками и рапортует:

В двадцать ноль пять в лагерь возвращались два поляка, два чертежника, остававшиеся на сверхурочные работы в баубюро. Я, следуя инструкции о внезапных обысках, задержал их и обнаружил у них самодельную карту, на которой было нанесено...

Дальше я знаю, — говорит Зайдлер. — Карту я видел. Так вот, господа. По данным имперского радио, наши войска успешно отражают атаки противника в районе Магдебурга. А на карте, обнаруженной у чертежников, расположение войск совсем другое. Магдебург якобы уже захвачен американцами...

Рассуждения лагерфюрера прерывает удивленный голос Киллерманна:

Значит, кто-то из заключенных слушает не наше радио! Это же скандал!..

Вы открыли Америку, мой милый, — злорадно говорит Зайдлер. — Но жаль, что так поздно. А запоздалой проницательности грош цена!..

Наступает неловкая пауза. Потом Зайдлер продолжает:

Конечно, можно назначить официальное расследование с привлечением к этому делу СД. Но в таком случае все подробности станут известны в Берлине. И нас не погладят по головке за то, что заключенные получили доступ к источнику вражеской пропаганды. Поляки сознались в том, что они подделали ключ к конторке вольнонаемного мастера и пользовались приемником, принадлежащим этому растяпе. Впрочем, и мы недалеко ушли от него. Поэтому мастера мы понизим в должности, приемнику него изымем, а поляков... С поляками я предпочитаю решить вопрос на месте и уладить дело в неофициальном порядке. Вы свободны, господа!

Грохочут раздвигаемые стулья, скрипят по паркету сапоги. Участники оперативного совещания расходятся. Зайдлер остается один. Он нажимает кнопку звонка, и в дверях появляется дежурный унтер-офицер.

Староста лагеря здесь? — спрашивает Зайдлер.

Так точно, господин штурмбаннфюрер!

Пусть войдет!..

В кабинет лагерфюрера сквозь узкую щель в дверях, оставленную ушедшим унтер-офицером, кое-как протискивается новый староста Мартин Геркен, сменивший попавшего в опалу Карла Рорбахера. Это еще крепкий старик с багровым лицом и маленькими цепкими глазками.

Ты что, не можешь дверь шире отворить? — спрашивает Зайдлер.

Могу. Но зачем беспокоить вас? Дверь может за скрипеть.

Заткнись, — говорит Зайдлер. — И слушай...

А спустя десять минут от главных ворот по всему лагерю несется:

Капо и старосты — на аппельплац!

Когда капо и старосты выстраиваются на лагерной площади, Мартин Геркен дает команду:

Полицейские! Очистить плац!

Плац тут же пустеет. Любители лагерных новостей, примчавшиеся сюда вслед за капо и старостами, с той же скоростью мчатся назад, в свои бараки. В след за ними, размахивая плетями, устремляются лагерполицаи.

Мартин медленно идет вдоль первой шеренги, потом решительно вскидывает вверх седую голову и говорит:

Дельце предстоит не из приятных. Поэтому политические и баптисты могут быть свободны...

Люди с красными и фиолетовыми треугольниками на груди медленно покидают строй и тяжело уходят к баракам. Их не так уж много: всего восемь человек. А шестьдесят с лишним уголовников остаются в строю. Шестьдесят с лишним убийц и громил, насильников и бандитов. И не каких-нибудь завалящих, а самой высокой квалификации.

А коль так, то Геркену, тому самому Геркену, который первый применил американский «рэкет» в Германии, нечего стесняться.

Плохо дело, парни, — простуженно басит он. Зайдлер и компания все чаще перекладывают на наши плечи свою работу. Конечно, их понять нетрудно. Война всех понемногу учит. Рано или поздно...

Да ты не тяни, — бросает из задней шеренги обветренный мордастый уголовник. — Говори, в чем дело?

Мартин на секунду останавливает свой колючий взгляд на говорящем и, когда тот смолкает, продолжает:

Вот так лучше, Хачи! А дело серьезное. Сейчас в бункере сидят два поляка. Что они натворили, я не знаю. Это их дело. А наше дело — помочь им отправиться на тот свет. Так распорядился Зайдлер. Я помню, что в прежние времена на такие дела находилось немало охотников. А вот сейчас...

Уголовники понимающе переглядываются. Они уже догадались, о чем идет речь. Обычно заключенных, переданных из бункера в руки «добровольцев», сначала ведут в лагерную баню. Там их избивают до полусмерти, а потом, сломив и физически, и морально, гонят на колючую проволоку, по которой пропущен ток. Все это проделывается глубокой ночью, а утром составляется акт, что заключенный номер такой-то покончил жизнь самоубийством. И если подходить формально, то СС здесь ни при чем. Мало ли что происходит в лагере ночью...

Речь лагерного старосты не вызывает у его слушателей особого воодушевления. Одни уголовники недовольно хмурятся, другие — деланно зевают, третьи — нервно покусывают губы. А еще минуту назад они были настроены весьма весело: шутили, подталкивали друг друга локтями и передразнивали старого Мартина.

Конечно, почти каждый из них еще год-два назад мог выполнить распоряжение начальника лагеря не раздумывая. Но сейчас, когда война подходит к концу...

Поляков, — продолжает Мартин, — выведут на плац в час ночи. К этому времени тот, кто возьмется за дело, должен быть у главных ворот. Его будут сопровождать шестеро лагерполицаев...— Лагерный староста делает шаг назад и громко спрашивает: — Желающие есть?

Строй молчит.

Мартин повторяет свой вопрос. И снова над аппельплацем воцаряется тишина. Отчетливо слышно, как вдали стучит подкованными сапогами по асфальту смена караула, как в собачьем питомнике скулит заскучавший пес.

Хорошо! — с угрозой произносит Мартин. — Значит, желающих нет? Тогда попробуем вот так... Хачи!

Здесь! — отвечает обветренный уголовник, только что перебивавший речь старосты.

Может быть, ты возьмешься за это дело, Хачи? — басит Мартин. — В свое время на каменоломне...

Не могу! — говорит Хачи. — Я спешу в ревир. У меня болят зубы...

Значит, зубы, — с усмешкой резюмирует Мартин. Потом круто- поворачивает голову и спрашивает: — Ну а ты, Заремба? Насколько я помню, ты никогда не отказывался...

Заремба, грузный и неуклюжий поляк, обер-капо каменоломни, в растерянности. Под его низким лбом происходит напряженная работа. Что придумать? Наконец он облегченно вздыхает и говорит:

Мне некогда. Я иду в лагерный бордель. Моя очередь — у меня талон...

Ясно! — подчеркивает Мартин. — Ну а ты, Рихард?

Рихард — маленький и элегантный педераст — ста роста пятого барака. Он находчивее многих своих «коллег». И он вежливо отвечает:

К сожалению, не могу. Этой ночью я провожу в своем бараке контроль на вшивость. Я бы с удовольствием, но блокфюрер...

Понятно! — уже рокочет кипящий от гнева Мартин. — У одного — зубы, у другого — бордель, у треть его — вши. У остальных, надеюсь, будет понос, ревматизм, блохи, посылка от любимой мамы или что-нибудь еще...— Мартин смолкает. Потом резко рубит воздух ладонью и объявляет: — Тогда будем тянуть жребии. Все без исключения! И никаких отговорок!

Мартин машет кому-то рукой. От второго барака, где размещается лагерная канцелярия, отделяется человек с непокрытой головой. Это один из младших писарей. В руках он держит свою черную бескозырку.

Я предвидел эту волынку, — самодовольно объявляет Мартин. — И я заранее позаботился...

Человек с непокрытой головой останавливается рядом с лагерным старостой. Мартин делает приглашающий жест:

Подходите! Только не все сразу...

И вот уголовники один за другим подходят к писарю, вытаскивают из его бескозырки бумажные трубочки и показывают их Мартину. Тот одобрительно кивает головой.

Одним из последних запускает в бескозырку свою громадную лапу староста четырнадцатого (карантинного) барака Франц. Он долго нащупывает что-то в бескозырке и негнущимися пальцами выуживает сразу две трубочки.

Одну! — строго говорит Мартин.

Франц осторожно вкладывает в шапку одну трубочку и разворачивает другую. На ней — черный крест...

 — Пойдете втроем, — сказал Шимек. — Ты, поляк Феликс из ревира и испанец Хозе Ривада из команды «Штейер». Можно было бы, конечно, послать делегацию из трех поляков. Но ваша делегация выглядит внушительнее. Франц, хотя он и набитый дурак, сразу поймет, что он имеет дело не только с одними поляками... Вам, конечно, — после короткой паузы продолжал Шимек, — придется нелегко. Франц глуп и, как все глупые люди, неимоверно упрям. Поэтому он будет противиться изо всех сил. Но вы напомните ему о сегодняшнем поведении других уголовников на плацу, намекните, что его попросту обхитрили, сыграйте на его самолюбии. А главное — не забывайте повторять, что не сегодня завтра ворота лагеря распахнутся и тогда судьба эсэсовских прислужников будет зависеть от нас...

 — Все это хорошо в теории, — возразил я.— А что, если Франц, выслушав нас, тут же побежит к старосте лагеря или — еще хуже — к главным воротам?

 — Он не добежит! — спокойно сказал Шимек. — Я вам это гарантирую. Поэтому ни в коем случае не затевайте драки в бараке, не пытайтесь задержать его насильно. Пусть бежит. Его перехватят другие...

Мы пришли в четырнадцатый блок перед самым отбоем. Франц сидел в своей каморке и резался в карты с парикмахером. Разменной монетой для игроков служили кружочки колбасы, «сэкономленные» старостой и парикмахером. Когда мы вошли, Франц нехотя оторвал взгляд от табуретки, на которой лежали карты, и тут же взревел:

Что это такое? Как вы сюда попали?

Спокойно! Тихо! — сказал Феликс.

Мы заранее договорились, что вести переговоры будет Феликс. Он лучше, чем я и Хозе, владел немецким языком.

Что? — приподнялся во весь свой громадный рост Франц.— Ты мне говоришь «тихо!», поляк?

Он по привычке пытался нагнать страху. Но мы не испугались. Мы подошли вплотную. Франц перевел взгляд на меня:

А тебе что надо, русский?

То же, что и остальным, — ответил Хозе. — Нам надо поговорить...

Увидев перед собой испанца, Франц окончательно растерялся. Он знал, что с испанцами шутки плохи. Они жестоко мстили уголовникам за каждого убитого соотечественника.

Мне не о чем с вами разговаривать, — уже гораздо спокойнее сказал Франц.

Нет, есть о чем, — ответил Феликс. — Только пусть он уйдет...— Феликс подбородком показал на парикмахера.

Франц насупился, подумал, как бы взвешивая соотношение сил, и распорядился:

Выйди, Вилли... и постой у двери...

Когда мы изложили Францу свой план, он побагровел от злости. Потом откинулся назад и деланно захохотал:

Идиоты! Не на того напали! Я немедленно иду к дежурному у главных ворот...

Пожалуйста! Мы вас не держим, — ответил Фе лике, и мы расступились, открывая дорогу к дверям

Франц уже было сделал несколько шагов, но тут же остановился. Он чутьем хищника почувствовал опасность.

Ах вот как! — произнес он, возвращаясь на свое место.

Ровно в час ночи медленно распахнулись главные во рота лагеря. Эсэсовцы вывели на плац двух поляков чертежников. Здесь их уже ждал Франц, которого сопровождали шестеро дюжих лагерполицаев. У каждого в руках была увесистая дубинка.

Марш! — распорядился Франц, и поляки, окруженные лагерполицаями, тронулись в свой последний путь.

Маленькая колонна пересекла плац, прошла по лагерным улицам и остановилась у дверей бани.

Франц постучал, двери бани отворились. Франц заглянул внутрь и спросил:

Вы готовы?

Готовы! — ответил голос изнутри.

Тогда Франц указал полякам на двери бани и скомандовал:

Вперед! Быстро!

Но поляки не торопились. Они были старыми лагерниками и знали, что все это значит. Франц не дал им опомниться. Он, как котенка, сгреб одного из поляков в охапку и швырнул в открытую дверь. Второго втолкнули в баню лагерполицаи.

И тут произошло нечто непредвиденное. Франц повернулся к полицейским и сказал:

Идите спать! Я справлюсь сам. Впрочем, у меня есть помощники...— И он многозначительно показал глазами на дверь, за которой слышались голоса.

Довольные таким исходом, полицаи шумно двинулись к своему бараку. Им, как и другим уголовникам, не хотелось брать на душу лишний грех в конце войны...

А когда в ночной тишине растаял шум голосов и шагов, из дверей бани выскользнул невысокий юркий человек. Это был банщик — немец из политических. Он несколько минут прислушивался и всматривался в темноту. Потом тихо свистнул.

Из бани вышел Франц.

Ну как? — спросил он.

Вроде все в порядке, — ответил банщик.

Тогда зови их, — распорядился Франц.

Банщик юркнул в дверь и вскоре вернулся в сопровождении двух поляков.

Ну и доставили вы мне хлопот! — сказал Франц.— А теперь бегите! Марш!

Поляки нерешительно топтались на месте. Они явно ждали подвоха и оглядывались по сторонам.

Бегите! — повторил банщик. — Вас ждут в восемнадцатом блоке!..

...Перед утренней поверкой в лагерную канцелярию пожаловал рапортфюрер. Он попросил учетные карточки умерших за ночь, а потом отобрал две и отложил в сторону. Надо было доложить лагерфюреру, что его приказ выполнен.

А в это самое время на плацу среди заключенных восемнадцатого барака стояли те, кого самодовольный господин Киллерманн считал покойниками. Правда, отныне они носили другие имена, фамилии и номера. Это были имена, фамилии и номера двух заключенных, умерших минувшей ночью в дизентерийном бараке...

КОРНИ ОБНАЖАЮТСЯ В БУРЮ

Много разных историй из жизни концлагеря сохранилось в моей памяти. Среди них есть героические и трагические, веселые и печальные, а порою даже смешные. Но чаще других я вспоминаю два эпизода. На первый взгляд они ничем не связаны между собой. Но это толь ко на первый взгляд...

Я никогда не забуду ту февральскую ночь. В тревожных лучах прожекторов вяло кружили крупные хлопья сырого снега, за лагерной стеной то стрекотали пулеметные очереди, то резко щелкали одиночные выстрелы В злобном лае заливались овчарки, напавшие на чей-ю след. Время от времени в воздухе повисал густой бас сирены. И тогда мне казалось, что наш лагерь заблудился в ночном тумане.

А утром все мы, узники Гузена, поняли, что минувшей ночью произошло нечто необычное. Что-то из ряду вон выходящее вмешалось в четкий механизм фабрики смерти, нарушило его ритмичный ход, поселило смятение в стане наших палачей.

Об этом лучше всяких слов говорили многочисленные пулеметы, появившиеся на всех углах и перекрестках рабочей зоны, усиленные наряды охраны, добавочные патрули в окрестностях лагеря и, наконец, десятки автомобилей и мотоциклов, сновавших во всех направлениях.

В полдень, когда узники, работавшие в каменоломне, выстроились в очередь перед котлами с баландой, многие из них уже знали, что ночью был совершен невиданный доселе по своему размаху и мужеству побег. Бежали семьсот тридцать смертников, содержавшихся под усиленной охраной в двадцатом бараке главного лагеря.

Сейчас, когда известны имена некоторых уцелевших участников побега, легенда о нем приобрела реальные очертания, стала историческим фактом. Но и тогда, когда мы пользовались лишь обрывками сведений, а остальное дополняли фантазией, эта легенда была большой силой: она помогала нам жить, верить и бороться.

Что же произошло в февральскую ночь в блоке смерти? Так называли в Маутхаузене двадцатый блок. Он был отгорожен от остальных бараков каменной стеной и одной своей стороной примыкал к внешней ограде лагеря. Два ряда колючей проволоки, по которой был пропущен ток высокого напряжения, пулеметные вышки на углах и автоматчики, расположенные друг от друга на расстоянии 25—35 метров, делали побег из барака невозможным.

В двадцатом блоке сидели те, кто с минуты на минуту ждал исполнения смертного приговора, те, кого рейхсфюрер СС и гестапо Гиммлер назвал врагами № 1.

Это были смелые и умные люди, вожаки французского Сопротивления, руководители югославских партизанских отрядов, немецкие подпольщики-коммунисты, английские и американские разведчики. Но больше всего в двадцатом блоке было русских: офицеров и политработников Советской Армии. Это они были инициаторами и вдохновителями бессмертного подвига семисот отважных. Именно из их числа выдвинулся вожак побега — полковник советских ВВС.

...Это произошло в субботу. После вечерней поверки в двадцатом бараке началась генеральная уборка.  Смертники вытаскивали во двор длинные столы и колченогие табуретки, гремели ведрами и тазами. Вскоре весь участок, расположенный между бараком и колючей проволокой, был заполнен столами, табуретками, порцелановыми мисками и другой утварью.

Пулеметчик, дежуривший на вышке, с интересом наблюдал за суматохой, царившей внизу. Заключенные старательно мыли мебель и посуду. Между ними как бес суетился небольшой человечек с ленточкой на рукаве.

Он не скупился на тумаки и на чем свет стоит крыл «русских свиней», «французских недоносков» и «югославских ублюдков».

Пулеметчику не было дела до того, что уборкой, вопреки всем правилам, руководил писарь барака. Ни он, ни автоматчики, стоявшие внизу, ни о чем не догадывались. Единственный, кто чувствовал беду, был староста барака. Но он лежал, связанный по рукам и ногам, в дальнем углу барака и задыхался от ярости и страха. Заключенные не стали убивать старосту.

Не будем марать руки. Его все равно прикончат эсэсовцы...

Автоматчику, стоявшему против барака смертников, надоела царившая на маленьком дворике суета. Он опустил взгляд и увидел монету в двадцать пфеннигов, каким-то чудом закатившуюся на дорожку для часовых. Скуки ради автоматчик начал подталкивать монету носком ботинка.

Невинное развлечение эсэсовца прервал громкий свист. Эсэсовец удивленно поднял голову и в тот же момент пошатнулся от сильного удара в лицо. За первым ударом последовал второй, третий, четвертый...

Первыми в проходы ринулись самые сильные, самые выносливые. В их задачу входило уничтожить автоматчиков, овладеть оружием, подавить огонь ближайших пулеметных вышек и держаться до тех пор, пока за лагерной стеной не окажется последний участник побега.

Над лагерем протяжно завыла сирена. К ней присоединилась другая. Где-то рядом фыркнул грузовик. Но все эти звуки растворились в мощном «ура!» штурмовавших лагерные стены. Многие падали, сраженные пулями охраны, но их место сейчас же занимали другие.

Становилось все темнее и темнее. А потом пошел крупный мокрый снег.

Снег сделал доброе дело. В белом мареве растворились фигуры беглецов, сумевших вырваться за стены лагеря. Снегопад тщательно замел следы босых ног. Он же заботливо покрыл белым саваном тела тех, кто погиб ради свободы товарищей.

А вот еще одна история.

...Во втором часу ночи я бесшумно выскользнул из первого барака. Я был доволен: встреча с Шимоном Черкавским прошла успешно. Я получил от него довольно подробные сведения о том, что происходит в лагере и за его стенам...

Избегая попадаться на глаза полицейским, я старался шагать потише и держаться в тени. Впрочем, встреча с уголовниками, носившими на рукаве повязку «лагерполицай», была уже не такой опасной, как год-два назад. Менялись времена, менялись люди. Сейчас, когда война явно шла к концу, когда крах третьего рейха был неминуем, лагерполицаи становились все более снисходительными. В крайнем случае я мог нарваться на пару- другую оплеух...

Мои размышления по поводу эволюции человеческого сознания прервал громкий возглас, донесшийся от главных ворот:

Все капо и старосты бараков — на плац!

И тотчас в разных концах лагеря команду подхватили полицейские патрули:

Все капо и старосты — на плац!

На плац! На плац! — гулко перекатывалось в ночной тишине.

Я остановился. Сколько я помнил, такого еще не было. Никогда еще лагерное начальство не вызывало весь свой «актив» среди ночи. Бывало, конечно, что вызовут одного-двух. Но чтобы всех сразу...

Я повернул обратно и притаился в густой тени, там, где первый блок торцом выходил на плац. С этого места я мог незаметно наблюдать за всем, что происходило у главных ворот. Конечно же мною руководило не простое любопытство. Мало ли что могло произойти... А вдруг пришел приказ об эвакуации лагеря?

Был сочельник — канун рождества. И, как всегда в эти дни, посреди плаца возвышалась пышная десятиметровая красавица елка. Эсэсовцы проявили трогательную заботу о религиозных убеждениях заключенных, о спасении наших грешных душ. Поэтому традиционная рождественская елка не могла удивить меня. Удивляло другое.

У подножия елки нетерпеливо прохаживался молодцеватый и подтянутый офицер — заместитель лагерфюрера Ян Бек. Чуть поближе к главным воротам маячили еще двое: пузатый коротышка рапортфюрер Михаэл Киллерманн и сухой, поджарый оберштурмфюрер Карл Хмелевский. Оба прославились своей свирепостью. Особенно Хмелевский, который тяготился своей польской фамилией и люто ненавидел поляков.

Что же привело «святую троицу» в этот поздний час на плац? Я терялся в догадках.

Тем временем в ночной тишине все отчетливее и громче звучал топот десятков ног: это со всех концов лагеря спешили на вызов капо и старосты бараков. Вот уже один из них бегом пересек плац, остановился у елки и снял бескозырку. К нему присоединился второй, третий...

А вскоре на плацу в две шеренги выстроились около семидесяти откормленных уголовников. Кого тут только не было: и убийцы, и взломщики несгораемых шкафов, и карманные воры международного класса, и фальшивомонетчики, и гомосексуалисты...

За несколько дней до конца войны эсэсовцы одели часть этого сброда в песочную форму Африканского корпуса вермахта, вооружили фаустпатронами и отправили на фронт. Но говорят, что горе-вояки так и не дошли до фронта. Они разбежались и вернулись к своим прежним «профессиям». Это произошло через четыре месяца после описываемого мною разговора у елки.

...Лагерный староста № 1 Мартин Геркен окинул взглядом свою «гвардию», скомандовал: «Ахтунг!» — подобрал свой яйцевидный живот и шагнул к Беку:

Господин гауптштурмфюрер! По-вашему приказанию все капо и старосты построены!

Бек покачнулся, как-то не по-военному махнул рукой и пробормотал:

Ну и хорошо! Ну и бог с вами...

Потом он углубился в раздумье, внимательно изучая носки собственных сапог. Мартин оглянулся на застывших по команде «смирно» уголовников и незаметно, но весьма выразительно щелкнул себя по кадыку.

Казалось, Бек забыл о том, где он находится, и не замечал ничего вокруг. Тупо уставившись на носки начищенных до зеркального блеска сапог, он еле заметно покачивался то вперед, то назад. Лагерный староста сделал еще шаг, щелкнул каблуками и громко, очень громко отрапортовал еще раз:

Господин гауптштурмфюрер! По-вашему приказанию все капо и старосты бараков построены!

Бек тяжело вскинул подбородок:

Ах да! Я собрал вас, друзья мои, для того, чтобы... Я хочу произнести речь...

Он оглянулся на ворота и небрежно бросил Киллер- манну и Хмелевскому:

А вы, господа, свободны! Можете вернуться в казино...

Киллерманн и Хмелевский повернулись и исчезли в темной пасти главных ворот. Проводив их взглядом, заместитель лагерфюрера сделал шаг назад, картинно отставил ногу и взялся правой рукой за пряжку ремня. При этом он едва удержался на ногах, но услужливый Мартин, ловко ухватив его за руку, помог сохранить равновесие.

Дамы и господа! — Бек явно подражал кому- то. —Друзья! Великая Германия находится на пороге 1945 года. Этот год будет годом дальнейшего взлета нашей мощи, торжества наших идей. Вооруженные гением фюрера и новым оружием небывалой разрушительной силы, мы триумфальным маршем пройдем по всему земному шару...

На этом красноречие гауптштурмфюрера иссякло. Он снова тупо уставился на носки сапог, и снова наступила продолжительная пауза. Мартин слегка кашлянул и мягко сказал:

Мы вас слушаем, господин гауптштурмфюрер...

Да-да... Так на чем я остановился? На том, что все погибло... Война окончательно проиграна. Русские стоят на пороге нашего дома. Не сегодня завтра советские танки придут сюда. Теперь уже нам не помогут ни бог, ни черти, ни фюрер...

Кто-то из уголовников позволил себе улыбнуться, где-то во второй шеренге раздался приглушенный смешок. Это не ускользнуло от внимания Бека. Он погрозил пальцем и неожиданно грустным голосом сказал:

А смеяться тут нечего. Поглядите вокруг. Здесь каждый камень в лагерной стене, каждый гвоздь, вбитый в пол барака, вопит о тысячах смертей, о невинно пролитой крови. И отвечать за это придется нам...

Вот оно что! Оказывается, в пьяном виде господин Бек не лишен присущей многим садистам сентиментальности.

А Бек продолжал свою речь, с трудом подбирая слова — язык уже плохо слушался его:

- Как я сказал? Нам? Ну конечно же отвечать придется нам с вами... Нас уничтожат как бешеных собак. Мы даже не заслуживаем пули. Смерть от пули — солдатская смерть. А нас ждет виселица...

Запоздалое покаяние Бека явно забавляло капо и старост. Они подталкивали друг друга локтями, улыбались, перешептывались. Кто-кто, а эти отпетые проходимцы были хорошо наслышаны о прошлом Яна Бека. Бывший владелец небольшой скульптурной мастерской в предместье Нюрнберга быстро продвинулся по служебной лестнице. Начав свою службу в отрядах СС рядовым штурмовиком, он уже через три года был выдвинут на офицерскую должность. Помогли ему в этом неплохо подвешенный язык, полное отсутствие каких- либо принципов и необыкновенная жестокость. Все знали, что Ян Бек не любит марать руки и поручает грязные дела подчиненным. Но все помнили о том переполохе, какой учинил пьяный Бек однажды в лагерной кухне. Тогда две овчарки, сопровождавшие лагерфюрера, насмерть загрызли трех поваров.

«Что же нам теперь делать? — рассуждал сам с собой гауптштурмфюрер. — Что? Ничего! Жить, пока живется. Пить и жрать до тех пор, пока позовут на виселицу!»

Он повернул голову к воротам и махнул рукой. Там, видимо, ждали сигнала. Ворота распахнулись, и два эсэсовца выкатили на плац пузатую бочку.

Это пиво, — пояснил Бек. — Я решил угостить вас. Вы все же неплохие ребята. Свое дело знаете. И конец у нас с вами один… А теперь давайте выпьем и расцелуемся...

Вольно! — скомандовал лагерный староста.

Строй уголовников распался. Одни поспешили к воротам, чтобы завладеть бочкой, другие окружили Бека, третьи вполголоса обсуждали случившееся.

А Бек переходил от одного уголовника к другому и целовался. Эту церемонию всеобщего лобызания прервал лагерфюрер Зайдлер, которого, видимо, проинформировали Киллерманн и Хмелевский. Он тоже был изрядно навеселе и поэтому разговаривал с Беком неофициально, на «ты».

Бек! Ты пьян! — крикнул он. — Иди спать!

Бек покорно поплелся к воротам...

УБИТ ПРИ ПОПЫТКЕ К БЕГСТВУ

На дворе — апрель 1945 года...

Весна... Ее приход чувствуется повсюду, ее приметы видишь во всем. Зазеленела узкая полоска газона, протянувшаяся у колючей изгороди жилого лагеря, с каждым днем все выше поднимается солнце, все веселее чирикают пичуги, свившие гнезда под черепицей главных ворот...

Прибавилось бодрости и у заключенных: теперь уже ясно, что война идет к концу, что крах гитлеровской Германии неизбежен, что не сегодня завтра в лагерь ворвутся русские или американские танки. И даже те из нас, кто еле волочит ноги, надеется дожить до этого дня.

Но фабрика смерти продолжает работать в прежнем ритме. По-прежнему над лагерем висит густой коричневый дым, выходящий из труб крематория, все так же забита штабелями трупов узкая улочка, отделяющая ревир от крематория. Изменилась, пожалуй, только охрана. Теперь рядом с эсэсовцами на вышках стоят пожарники, эвакуированные из Вены. Это шестидесятилетние деды, которые спят на ходу. Вооружены они длинными винтовками «Маузер», чудом сохранившимися на каком-то складе еще с первой мировой войны.

Эсэсовцев остается все меньше. Ежедневно они небольшими группками отправляются на фронт. Уходят пешком: в лагере не осталось ни одного автомобиля, ни одного мотоцикла.

Однако лагерь живет по раз и навсегда заведенному распорядку дня. Все так же стучат отбойные молотки и громыхают по рельсам вагонетки в каменоломне, все так же выдает свою продукцию — корпуса для ракет «фау» — подземный завод, расположенный в горе. А наша команда «Кюхенваген-1» по-прежнему развозит котлы с баландой по объектам.

Вот и сегодня, загрузив на кухне до отказа свою повозку котлами, мы медленно катим ее на каменоломню. Дорога круто поднимается вверх, и мы что есть силы впрягаемся в брезентовые постромки. Наш капо плечом подталкивает повозку в задний борт и хрипло выкрикивает:

Лос! Шнель! Нох айн маль!..

Но нас не надо подгонять. В эти дни мы работаем как черти, бодро и весело. Каждый понимает, что от свободы его отделяют считанные дни. Многие даже начали готовиться к этому событию заранее. Некоторые лагерные модники, пользуясь тем, что старосты бараков теперь сквозь пальцы смотрят на мелкие нарушения дисциплины, поспешили наголо обрить головы.

Есть такой модник и в нашей команде. Это жизнерадостный, никогда не унывающий поляк Метек. По профессии он военный музыкант, трубач-подхорунжий из полка вольтижеров. В нашу команду Метек попал не случайно: по воскресеньям он играет в лагерном оркестре и поэтому его вызволили из каменоломни и нашли местечко потеплее.

Пан подхорунжий, как и все польские кадровые военные, большой щеголь. Даже в лагере он не перестает следить за своей внешностью. На нем — ушитая по его стройной фигуре полосатая куртка, отутюженные брюки, начищенные до блеска альпийские башмаки и — это в апреле! — кожаные перчатки. Можно быть уверенным, что Метек не один вечер протолкался на лагерной толкучке, прежде чем подобрать для себя такую обновку и обменять ее на украденный хлеб.

А вчера вечером Метек появился в бараке с наголо обритой головой. Стефан, Адам и другие поляки из нашей команды пытались поднять его на смех, но не удалось.

Кретины! — сказал пан подхорунжий. — Вы что, и домой собираетесь заявиться со «штрассой»? А я хочу выйти из лагеря с нормальной, человеческой прической...

«Штрассой» в лагере называют полосу, пробритую ото лба до затылка. Такие почерневшие от загара полосы украшают всех узников, кроме почетных заключенных. Заботиться о том, чтобы эта полоса не зарастала, — первейшая обязанность каждого лагерника. Забыл пробрить «штрассу» — значит, готовишься к побегу и пощады не жди!

Вот почему в день бритья (обычно это пятница) к парикмахеру барака длиннющая очередь. А парикмахер — не последняя фигура в лагере: в его инвентаре «холодное оружие» — несколько бритв, за которые он отвечает головой. Он сдает их дежурному по главным воротам в субботу утром и получает в следующую пятницу — после вечерней поверки.

...Наша повозка медленно преодолевает подъем. Обливаясь потом, мы тащим громоздкую колымагу на вершину холма, в которую упирается дорога.

Разем! Разем! покрикивает неунывающий Метек.

Нох айн маль! Jloc! — вторит капо Роберт-огромный гамбургский мясник, попавший в лагерь за чересчур усердную торговлю на черном рынке.

Наконец мы выкатываем повозку на ровную площадку, где пересекаются две дороги.

Хальт! — командует Роберт. Он дает эту команду не из жалости к нам, не для того, чтобы мы отдышались. Наш путь пересекает колонна эсэсовцев, уходящих на фронт. Впереди колонны ковыляет старая кляча, влекущая повозку с ранцами и чемоданами. А за повозкой, не в ногу, вразнобой понуро шагают любители парадов. Ох как они любили отбивать шаг перед Гитлером, Гиммлером и другими вожаками третьего рейха! А сейчас для них пришло время последнего парада, когда не столь уж важно умение маршировать и орать: «Хайль!»

Мы, воспользовавшись неожиданной передышкой, поставили повозку на тормоз, бросили лямки и сгруппировались вокруг неунывающего Метека. А тот, как всегда, острит:

Берегитесь, русские! Теперь, когда в бой пошла последняя тотальная кляча, советским танкам не устоять!

Чувствуя, что мы понимаем и оцениваем его юмор, Метек в порыве смелости срывает с себя черную бескозырку, машет ею в сторону эсэсовцев и кричит:

Глюклих райзе! Счастливого пути!

Эсэсовцы делают вид, что не слышат и не понимают насмешки. Однако один из них снимает с плеча автомат и приближается к нам. Я узнаю в нем своего бывшего командофюрера Унтерштаба. А с этим не пошутишь!..

Так оно и есть.

Унтерштаб подходит к Метеку, упирает дуло автомата ему в грудь и тихо спрашивает:

Где у тебя полоса, собака?

Метек молчит. Да и что тут объяснишь...

Приготовился к побегу! — так же тихо резюмирует Унтерштаб. — Будь у меня время, я вытряс бы из тебя душу... Жаль, что у меня нет времени.

И он нажимает спусковой крючок автомата. Эхо выстрелов прокатывается и замирает в ущельях каменоломни. Прикрывая перчатками рваную рану на животе, падает лицом вниз Метек...

Капо. Где капо? — так же тихо и спокойно спрашивает Унтерштаб.

Я здесь! — с необычной для него прыткостью выскакивает из-за повозки Роберт. — Я вас слушаю...

Заберешь эту падаль с собой, — говорит Унтерштаб. — А дежурному по главным воротам доложишь, что этот дерьмо-поляк был убит при попытке к бегству. Ясно?

Так точно! — отвечает Роберт.

ГДЕ ТЫ, СТАРЫЙ ТУРОК?

В это утро лагерный механизм впервые за много лет дал осечку. Не было ни утренней поверки, ни построения на работу. Поэтому после завтрака многие заключенные завалились спать. Каждый знал, что надвигаются большие события, но почему не поспать про запас, если представилась такая возможность? Этому учил лагерный опыт.

Но поспать никому, кроме самых хладнокровных, не удалось. Оставаться в бараке было опасно: казалось, что начинается землетрясение и вот-вот рухнет крыша. Все подозрительнее и громче скрипели стропила, дугой прогибался потолок, а сверху доносились возбужденные голоса и шарканье шагов.

Барак быстро пустел. С опаской поглядывая на потолок, покинули его и мы с Борисом. Вышли на крыльцо и ахнули. На крышах всех бараков, вглядываясь в даль и громко переговариваясь между собой, стояли десятки заключенных. А к ним карабкались все новые смельчаки. Я говорю «смельчаки» потому, что охрана могла в любой момент открыть огонь по узникам, нарушившим порядок. В лагерной комендатуре еще торчали эсэсовцы. Но на дорожках и вышках несли вахту старички пожарники из Вены, заменившие ушедших на фронт охранников. И заключенные — из тех, что понахальнее, — орали им с крыш:

Ну как там? Не видно?

Старички виновато улыбались и разводили руками: мы, мол, ни при чем...

Ждали американцев. Они были где-то рядом, в десяти—пятнадцати километрах от Гузена. В лагерной канцелярии, где обосновался Интернациональный комитет, уже составляли список ораторов для предстоящего митинга по поводу освобождения.

Когда я заглянул в канцелярию, ко мне подошел Станислав Ногай, ухватил за рукав и отвел в сторону.

От русских выступишь ты,— сказал он.— Ну, скажешь...

Ничего я говорить не буду! — отрезал я.— Во- первых, меня никто не уполномочивал. А во-вторых, в лагере есть русские постарше меня и возрастом, и чином. Вот с ними и договаривайтесь...

Ну, мы-то знаем...— сказал Ногай, прислушался и замолк.

Я так и не узнал, что он хотел сказать дальше. За окнами канцелярии неожиданно возник тысячеголосый рев. Бесчисленное множество человеческих глоток исторгало звуки на разных языках, и они сливались в грохот, подобный рокоту океанского прибоя в девятибалльный шторм.

Я глянул за окно и невольно улыбнулся. Старички пожарники покорно тянули вверх, в голубое майское небо, дрожащие руки...

Я вышел из канцелярии и чуть было не споткнулся

о                старика немца с красным треугольником. Он сидел прямо на земле, плакал и неумело растирал кулаком слезы по морщинистому лицу.

Тринадцать лет я ждал этого момента, — жалко улыбаясь, сказал он мне.

Ничего! Теперь все позади, — успокоил я старика и тут же полетел на землю, сбитый сильным ударом сзади.

Надо мной наклонился поляк в начищенных до блеска ботинках:

Сукин сын! Почему ты в шапке? Ты что, не слышишь гимна?

И в самом деле, около полусотни поляков, сбившись в кучку, нестройными голосами пели: «Еще Польска не сгинела...»

Я вскочил на ноги и помчался к колючей проволоке. Мне было жаль времени. Да и момент для объяснений с поляками — приверженцами Миколайчика был явно неподходящий...

Я хочу рассказать о Старом турке. Поэтому не буду подробно описывать, как два танка с белыми звездами на броне взломали лагерные ворота, как американские солдаты, стреляя вверх из пистолетов, отгоняли заключенных подальше от ворот. Скажу только, что, сняв крышку со стола в ближайшем бараке, я проделал проход в проволоке, по которой еще пульсировал ток, и побежал к оружейному складу, в казарменный городок СС...

В лагерь я возвращался, сгибаясь под тяжестью оружия. На мне висело семь автоматов с магазинами, за поясом торчало четыре «вальтера», а карманы куртки и брюк были до отказа набиты пистолетными обоймами и гранатами.

Через ту же дыру в проволоке я вернулся в жилой лагерь. Здесь творилось нечто невообразимое. С ведрами, мисками и разной другой посудой бежали в сторону кухни доходяги, а навстречу им уже не спеша шли со своей добычей «счастливчики», опередившие их. То и дело впереди слышались крики:

Держи его! Стой!..

И тут же на перекресток, дико озираясь по сторонам, выскакивал какой-нибудь капо из «зеленых». А на него, размахивая палками, ножами и просто кулаками, накатывалась толпа узников, жаждущих мести...

Со стороны плаца, от главных ворот все еще доносились нестройное пение и звуки пистолетных выстрелов.

Отбиваясь от желающих получить пистолет или автомат, я кое-как добрался до своего барака, где меня ждали Борис, Виктор и другие ребята из подпольной группы. Когда я раздавал оружие, то почувствовал, что в мою спину устремлен чей-то сверлящий взгляд. Я резко обернулся и встретился глазами со Старым турком. Он сидел на своем обычном месте.

В конце 1944 года писарь привел в наш барак новичка. Это был высокий сутулый мужчина с темным лицом и крупным горбатым носом. Одели его явно не по росту: из коротких рукавов и штанин нелепо торчали покрытые густым черным волосом руки и ноги. Может быть, он и не был турком, но на его куртке был пришит красный треугольник с буквами «TU», а капо он называл не иначе как «эфенди»...

Капо же в свою очередь называл его Альте тюрке (Старый турок). Впрочем, с капо новичку повезло: командой огородников руководил смирный баптист, не имевший обыкновения ходить с дубинкой. Ну врежет, бывало, кулаком разок-другой, да и то если ты подводишь его прямо на глазах эсэсовцев. С таким жить можно...

О                том, как турок оказался в Гузене, говорили разное. Одни утверждали, что он спутался с немкой — женой героя, сражавшегося на Восточном фронте, — и допустил расовое преступление. Другие рассказывали, что наш турок по пьянке набил морду шпику, дежурившему у турецкого посольства, где новичок служил не то поваром, не то садовником.

Только Старый турок никогда ничего о себе не рассказывал. Он не знал ни одного из тех языков, на которых говорили в нашем бараке. А учиться иностранному языку в лагере, да еще тогда, когда тебе перевалило за пятьдесят, — занятие не из простых. Впрочем, вполне возможно, Старый турок нашел бы себе приятелей среди азербайджанцев или туркмен, живших в других бараках. Но он никуда не ходил.

Вернется, бывало, с работы, получит свою пайку хлеба и тут же забьется в узкий проход между нарами, прижмется спиной к стене и молчит весь вечер, до отбоя. Только головой водит из стороны в сторону, наблюдая за соседями по бараку. Как затравленный, загнанный в угол волк.

Правда, этот волк временами плакал. Тогда он закрывал лицо большими крестьянскими руками. Но это было редко.

Иногда в его черных глазах загорался интерес, особенно если кто-то из соседей приносил с лагерного рынка плоды удачного обмена: новую куртку или кожаные башмаки. Видимо, он думал: и где только люди достают такие вещи? Сам он по-прежнему ходил в том барахле, что получил по прибытии в лагерь...

Магометанин, а самый честный человек в команде, — удивлялся капо-баптист. — Ни одной морковки без спросу не возьмет...

Нельзя сказать, что соседи по бараку не пытались завязать со Старым турком знакомство, как-то растормошить его. Предпринимал такую попытку и я. Присел перед ним на корточки, ткнул себя пальцем в грудь и сказал:

Владимир! А ты?

Он поглядел на мой палец, приставленный к его груди, отрицательно покачал головой и еще сильнее вжался в стену.

Ни с одним обитателем нашего барака он за все время не обменялся ни одним словом: был уверен, что его не поймут. Только на работе он вел «деловые» разговоры с капо. Начинались они словом «эфенди», а заканчивались жестами...

И вот теперь Старый турок сидел на своем обычном месте, в проходе между нарами, и жадно смотрел на то, как я раздаю пистолеты и автоматы. Я подошел к нему, взял за куртку и поставил на ноги.

Пойдем с нами! — сказал я, — Фрейхайт! Либерти! Свобода! Вольность!

На большее моего словаря не хватило.

Но он криво улыбнулся и покачал головой. Я не знал, что делать. Барак был пуст: все, кроме нас семерых, либо добывали жратву, либо гонялись за капо и старостами, либо распевали гимны на плацу.

В барак влетел взъерошенный Виктор.

Ну что ты чикаешься! — заорал он. — Американцы хотят оцепить лагерь. А тогда... Сам понимаешь...

Пошли! —сказал я.

...Три дня спустя неподалеку от австрийского городка Цветль мы встретили одинокого велосипедиста. Пожилой старшина с пшеничными усами старательно крутил педали дамского велосипеда. Поравнявшись с нами, он оперся на левую ногу и спросил:

Русские?

Так точно!

Тогда скажите мне, а не встречали ли вы обоза? Ну, лошадки, повозки и так далее...

-— Нет, — ответил я.— Вы первый советский солдат, которого мы видим.

Тогда вперед! — скомандовал себе старшина и поставил ногу на педаль.

Но я остановил его:

Не торопитесь! Полчаса назад мы видели немецкий бронетранспортер, который проехал по опушке леса.

Не беда! — ухмыльнулся старшина. — Фрицы уже капитулировали. Сегодня подписан акт о капитуляции. Победа, хлопцы!

А я почему-то подумал о Старом турке, оставшемся в пустом бараке.

Где ты сейчас, Старый турок?

ТУТ УЖ НИЧЕГО НЕ ПОДЕЛАЕШЬ...

Когда мы шли через площадь к Южному вокзалу, в Калининграде стояла настоящая русская зима. Легкий морозец покусывал за щеки и уши, под ногами вкусно похрустывал снег. Прохожие зябко кутались в зимние пальто и шубы.

В Москве, на Белорусском вокзале, нас встретил проливной дождь, перемежавшийся зарядами мокрого и липкого снега. Пока я ловил такси, дождь сделал свое дело, и мой черный крестьянский полушубок заблестел как кожаное пальто.

А теперь я стоял у стеклянной перегородки, отделявшей входные двери гостиницы «Россия» от ее просторного вестибюля, и ждал Марина. У входа в вестибюль, по ту сторону прозрачной стены, бдительно нес, свою нервную службу смуглый швейцар с черными усами под большим и хищным носом. Швейцар косил на меня темным глазом, как разгоряченная лошадь, и казалось, что он вот-вот лягнет меня копытом, обутым в лакированный башмак.

Впрочем, швейцару было на что сердиться. С моего полушубка, как с крыши после грозы, капала вода, и подо мной, на покрытом плитами полу, медленно расползалась большая лужа. Позади меня стояла жена в промокшей и свалявшейся после поездки в такси шубке. Мокрые, слипшиеся пряди волос выбивались из-под ее платка...

За стеклянной перегородкой шла своя жизнь. В те дни в Москве проходило ежегодное заседание Международного Освенцимского комитета; такие заседания поочередно проводятся в разных столицах Европы. Вестибюль был заполнен иностранцами: немцами, поляками, чехами, югославами, французами, бельгийцами, австрийцами, итальянцами... Они либо толпились у столов, на которых были разложены свежие газеты и сувениры, либо, сбившись в кучки, оживленно жестикулировали и разговаривали о чем-то, видимо, очень интересном. С трудом верилось, что эти жизнерадостные и здоровые мужчины, эти поджарые и подвижные женщины были много лет назад узниками самого страшного гитлеровского концлагеря, имя которого стало синонимом ада. Однако это было еще одним доказательством того, что в концлагерях выживали только борцы, только люди, крепкие телом и духом.

Я не обращал никакого внимания на грозные взгляды швейцара, никак не решавшегося оставить свой пост и потеснить меня на улицу. Я думал о Марине.

По сравнению со мной Марин был «большой шишкой». Все прошедшие годы я получал от него письма с марокканскими, швейцарскими, французскими, чилийскими и бразильскими марками. После войны Марин возглавлял посольства Народной Республики Болгарии сначала в Рабате, потом в Берне, а затем в Париже. А в те дни, когда головорезы Пиночета штурмовали дворец «Ла-Монеда», Марин находился в самом центре событий: он работал в посольстве НРБ, расположенном в нескольких сотнях шагов от резиденции Сальвадора Альенде...

Последние семь лет Марин представлял социалистическую Болгарию в столице Бразилии, а перед уходом на пенсию возглавлял отдел в болгарском МИДе.

Я думал о Марине. Не изменила ли дипломатическая карьера его широкий и общительный прежде характер? Не стал ли он гордым и недоступным, велеречивым и уклончивым в разговоре, как и положено дипломату? Не будет ли он держать меня на расстоянии, подчеркивая дистанцию между нами? Но зачем тогда он посылал телеграмму в Калининград? Для чего назначал время и место встречи?

Я ожидал увидеть холеного, хорошо ухоженного человека, облаченного в аспидно-черный, сшитый по заказу у лучшего портного костюм, в ослепительно белую сорочку с узким, подчеркнуто нейтральным галстуком. Но из глубины вестибюля, зорко вглядываясь в стеклянную стену, вынырнул ничем не выделяющийся мужчина в скромном ширпотребовском костюме и серой неброской рубахе без галстука. Я сразу узнал его по походке, по цепкому взгляду, хотя он очень изменился. Видимо, не так уж легко достается хлеб дипломатам: время и работа наложили на смуглое лицо Марина глубокие морщины, густо посеребрили его голову.

Он тоже сразу узнал меня, подошел к швейцару, показал тому какую-то карточку и негромко, с твердым болгарским акцентом сказал:

— Это ко мне...

Швейцар шагнул в сторону, освобождая дверной проем, мы с женой переступили заветный порог вестибюля, и Марин крепко обнял меня. Я почувствовал, как судорожно дернулась его сухая спина, а потом он поднял на меня глаза, полные слез. Мы плакали, не стыдясь окружающих. А швейцар оторопело таращил на нас черные сливы своих глаз...

Вскоре мы уже ехали на такси куда-то на Можайское шоссе, где жила землячка Марина, занимавшая какой- то пост в СЭВе. Ехали долго, почти сорок минут. Потом поднялись на седьмой этаж нового высотного дома и вошли в квартиру, которая ничем не отличалась от тысяч других московских квартир. Здесь нас уже ждала стройная русоволосая женщина без всяких видимых признаков пристрастия к косметике и роскошным туалетам.

Моя жена Надежда, — сказал Марин.

...Мы расстались с Марином без малого сорок лет назад. Это было в начале мая 1945 года, когда двадцать тысяч уцелевших узников Гузена радостно переживали первые минуты долгожданной свободы. К тому времени я знал о Марине все или почти все.

Я знал, что он родился и вырос в околии Русе на севере Болгарии, учился в Софийском университете, а затем неожиданно для родных бросил учебу и добровольцем уехал в далекую Испанию, чтобы сражаться против Франко и его союзников Гитлера и Муссолини. В то время на страницах газет и в радиопередачах часто мелькали слова «батальон имени Димитрова». Этот батальон, состоявший из болгарских коммунистов и входивший в одну из интернациональных бригад, прославился своей отвагой и стойкостью. В рядах димитровцев бок о бок с испанскими республиканцами воевал Марин под Гвадалахарой, Сан-Себастьяном и Ируном...

А потом пришлось отступить через французскую границу. Здесь республиканцев и интербригадовцев разоружили и загнали за колючую проволоку лагерей для интернированных. О них вспомнили лишь тогда, когда началась вторая мировая война. Французское правительство срочно сколотило из бывших бойцов республиканской армии рабочие батальоны, вооружило их лопатами и послало укреплять оборонительную линию Мажино.

Но гитлеровские генералы не стали атаковать линию Мажино в лоб. Они обошли ее, направив танковый клин через Бельгию, и безоружные республиканцы стали легкой добычей передовых частей вермахта. Сначала Марин и его испанские друзья пользовались статусом военнопленных. Их вывезли в Восточную Пруссию, в лагерь Алленштайн. Но вскоре об этом пронюхал вездесущий шеф гестапо Гиммлер, имевший повсюду глаза и уши. Пять тысяч испанцев и около двух десятков интербригадовцев — французов, бельгийцев и болгар — немедленно переквалифицировали в политических преступников и тут же вывезли в Маутхаузен.

Так Марин оказался в Гузене.

Ну и накурили! — говорит Надежда. — Я не против, я иногда сама покуриваю, но придет хозяйка и будет обижаться. Идите лучше на кухню.

Правильно! — поддакивает моя жена. — И не забудьте открыть на кухне форточку...

Делать нечего, мы оставляем наших жен продолжать исключительно важный разговор о детях и внуках, а сами берем бутылку «Плиски», две рюмки, тарелку с ломтиками лимона и удаляемся на кухню. Здесь даже лучше: монотонно и умиротворенно гудит холодильник, а сквозь окно видно, как угасает серый декабрьский денек.

Насколько я помню, — говорит Марин, — нас познакомил Ривада...

Это точно! У Марина хорошая память, не случайно он в совершенстве знает восемь европейских языков.

С Хозе Ривадой — одним из вожаков подпольной испанской коммунистической организации — я познакомился значительно раньше, чем с Марином. Хозе — в прошлом студент Мадридского университета — был горячим и экспансивным, но очень порядочным и добрым парнем. Как истинный южанин он при разговоре отчаянно размахивал руками, а в кульминационные моменты спора вращал своими сухими и нервными пальцами под самым носом у собеседника. Но это не мешало ему быть отличным организатором. Среди испанцев — да и не только испанцев — он пользовался большим авторитетом.

Обычно мы с Ривадой изъяснялись на ломаном немецком языке, но однажды позарез понадобился переводчик. Одного из испанцев, работавшего официантом в «фюрерхайме», застукали в тот момент, когда он вертел ручки радиоприемника, установленного в обеденном зале для офицеров. Добродушный толстяк шеф-повар «фюрерхайма» в чине роттенфюрера отстранил официанта от работы, отослал его в барак и объявил, что напишет рапорт о случившемся. Теперь парню грозила неминуемая смерть. До утра надо было что-то придумать.

Вот тогда Ривада и привел с собой невысокого худощавого смуглого парня, удивительно похожего на испанца.

«Знакомься! — сказал Ривада, — Это член нашей организации болгарин Марин Чуров...»

С помощью Марина мы быстро договорились о том, что попавшего в беду официанта лучше всего упрятать в дизентерийном бараке ревира, куда эсэсовцы, как правило, не заглядывают. Но для этого было необходимо содействие поляков, занимавших все ключевые позиции в лагерной санчасти. Я пообещал переговорить с кем надо. Я имел в виду главного врача Антонина Гостинского, но у нас не было принято называть имена. Чем меньше человек знает, тем меньше расскажет в случае провала...

Официанта спасти удалось, и с тех пор мы втроем — Марин, Ривада и я — почти ежедневно перед отбоем бродили по лагерному плацу, делились новостями, узнанными за день, мечтали о свободе, строили планы послевоенной жизни...

Ты знаешь, — говорит Марин, — что все вновь прибывшие в лагерь обязательно проходили через каменоломню. А я задержался там надолго, насмотрелся и натерпелся всякого, побывал под командой у самых разных капо. До этого я не подозревал, что на свете существуют люди, для которых убить человека все равно что прихлопнуть муху...

Да уж! — говорю я.— Что на «Кастенгофене», что на Обербрухе капо были отборные. Лагерфюрер лично отбирал кандидатов на эти посты из числа уголовников, имевших на своем счету по нескольку убийств. В лагере счет у этих подонков шел уже на тысячи. Полная безнаказанность развязывала им руки, а беззащитность жертв только распаляла их садистские наклонности.

Насмотрелся на всяких, — медленно цедит слова Марин. — Были среди них тупые прямолинейные костоломы, были и утонченные садисты и своего рода «изобретатели». У каждого был свой излюбленный метод, свой стиль, что ли...

Марин затягивается сигаретой, и его лицо на какое-то мгновение выступает из полумрака, сгустившегося на кухне. За окном быстро темнеет. Марин спрашивает:

А ты помнишь обер-капо каменоломни Густава?

«Тигра»? Конечно, помню.

Ну, тогда ты должен знать, что у него была еще одна кличка: «Золотоискатель». Стоило Тигру заметить в подчиненной ему команде человека с золотыми зубами, как он тут же подходил к намеченной жертве и обвинял ничего не подозревающего человека в отлынивании от работы. А затем вел провинившегося в свою будку, стоявшую на отшибе, и добывал золото. Он сбивал свою жертву с ног и тяжелыми коваными подошвами башмаков топтал лицо заключенного до тех пор, пока из окровавленного рта вместе с багровыми сгустками крови не вываливались все зубы: и настоящие, и вставные... Убедившись, что узник мертв, Тигр садился на корточки и пальцем выуживал изо рта у трупа золотые зубы. Однажды за этим занятием его застал молодой поляк, пришедший в будку обер-капо за инструментом. Поляк просунул было голову в дверь, но тут же отпрянул и поспешил смотаться. Однако было уже поздно. Золотоискатель в два прыжка настиг поляка, вернул его назад, избил до потери сознания и бросил в будке. Он был уверен, что доходяга не доживет до конца рабочего дня. Но вышло иначе. Поляк был молодым, здоровым и на редкость живучим. Он очнулся, каким-то чудом выбрался из будки, товарищи принесли его в жилой лагерь и сдали в ревир. А спустя два месяца поляк снова работал на каменоломне. Так секрет Золотоискателя перестал быть секретом...

Ходили слухи, — перебиваю я, — что Тигр делился своей добычей с командофюрером.

Это не слухи. Это правда. Было даже известно, каким способом обершарфюрер Хельмут Клюге переправлял золото своей жене. Он упрятывал золотые зубы в куски эрзац-мыла и почтовыми посылками отсылал по нужным адресам. Само собой разумеется, что часть добычи доставалась Тигру.

Значит, Густавом руководила алчность, — говорю я.— Но среди капо были и такие, которые убивали просто так, ради спортивного интереса...

В сорок первом, — прерывает меня Марин, — я столкнулся с капо, который люто ненавидел болгар. Работал я тогда на Верхней каменоломне, где команду возглавлял «Длинный». Он и в самом деле был длинным, этот Отто Хайдеманн: рост его превышал два метра. На груди Отто носил красный треугольник вершиной вверх. Это значило, что он принадлежал к весьма редкой категории заключенных — к военнослужащим вермахта, осужденным за преступления против армейского устава и присяги. В лагере поговаривали, что Хайдеманн был унтер-офицером и его судили за жестокое обращение с рядовыми. Такие дела рассматривались в военных трибуналах третьего рейха крайне редко: надо было быть изощренным садистом, чтобы попасть под суд.

В лагере Хайдеманн развлекался на свой лад. Он подзывал к себе кого-нибудь из подопечных, усаживал на камень рядом с собой и участливо расспрашивал о матери, жене, о детях, о том, давно ли бедолага видел родных и надеется ли увидеть их снова. А затем грубо обрывал обогретого лаской и вниманием «начальства» узника:

«Не выйдет! Ты не увидишь своих родных! Ты подохнешь в лагере! Даю тебе две недели сроку! А потом я тебе помогу! Посмотри!»

Капо вскакивал, хватал за локоть первого попавшегося заключенного, вел его к обрыву и ударом ноги, обутой в сапог сорок восьмого размера, сбрасывал вниз с тридцатиметровой высоты. Убедившись, что упавший не шевелится, Отто возвращался к окаменевшей от ужаса жертве и говорил:

«Даю тебе две недели! Понял?»

На следующий день «задушевная» беседа повторялась. Отто обнимал собеседника за плечи и сокрушался по поводу того, что произойдет в его доме, когда там узнают о смерти такого хорошего человека. Упадет в обморок мать, забьется в плаче жена, а детишки будут непонимающе таращить глазенки... Однако тех, кого Отто выбирал для «психологического эксперимента», он никогда не трогал даже пальцем. Он терпеливо ждал, когда человек надломится морально. Он наслаждался ужасом, который вселял в сердца своих жертв. Проходила неделя, другая, третья, и задерганный, измученный душевно узник либо сходил с ума, либо сам — без принуждения — бросался вниз, на острые камни.

А Отто Хайдеманн уже подыскивал новую жертву. Как правило, он подбирал людей, имеющих большую родню. Чаще всего это были пожилые поляки... Причем такие, которые понимали по-немецки и могли поддерживать «беседу». До тех, кто не знал немецкого языка, садистские ухищрения «Длинного» попросту не доходили...

Меня, — продолжает Марин, — Отто заприметил сразу же после того, как я попал в его команду. По окончании утреннего аппеля, перед отправкой на работу, он обходил строй заключенных, бросил быстрый взгляд на мой винкель и чему-то обрадовался:

«Ах зо! Болгарин!»

За что Хайдеманн так кровно ненавидел болгар, чем они ему насолили, никто в лагере не знал. Может быть, он когда-то жил в Болгарии и мои землячки обошли его вниманием? А может быть, ему пришлось в свое время драпать от бойцов батальона имени Димитрова во время нашей атаки под Гвадалахарой?

Я склонялся в пользу второй версии.

Едва наша команда поднялась на Верхнюю каменоломню и мы приступили к работе, Отто подозвал меня и, глядя прямо в глаза, сказал:

«Все болгары — замаскированные большевики. Поэтому сегодня ночью ты умрешь. Пойдешь на проволоку... Понял?»

На следующее утро он снова отыскал меня в колонне заключенных, ожидавших отправки на работу, и снова сказал:

«Ты еще жив, болгарин? Почему ты не выполнил моего приказа? Сегодня ночью ты пойдешь на проволоку! Понял?»

Он не тронул меня, но несколько раз в течение рабочего дня подходил ко мне и орал:

«Ты лодырь, болгарин! Брось этот камень! И возьми вот этот...»

Он указывал пальцем на камень, поднять который под силу было только двоим. А когда я все же взваливал камень на плечо и, пошатываясь под его тяжестью, шел к обрыву, капо шагал позади и повторял:

«Ты пойдешь на проволоку, болгарин! Понял?»

Во время раздачи обеда Отто находил еще один способ поиздеваться надо мной. Когда подходила моя очередь и я подставлял миску под черпак, он толкал меня в грудь черпаком и громогласно обращался к окружающим:

«Посмотрите на этого болгарина! Он уже сожрал свою порцию и пришел за добавкой...»

«Лишь раздав обед всей команде, Отто соскребывал остатки баланды со стенок и дна котла и бросал мне издалека:

«Иди сюда, болгарин. Так и быть, дам тебе добавку...»

Я подставлял миску под черпак, а он злобно шипел:

«Ты пойдешь на проволоку. Понял?»

Я смертельно уставал в каменоломне, но все равно долго не мог заснуть ночью. А потом через каждые полчаса просыпался от ужаса, весь в холодном поту. Мне снилось лошадиное лицо Отто, его пустые бесцветные глаза, его искривленный злобой рот, повторявший одно и то же: «Ты пойдешь на проволоку, болгарин! Понял?»

Сейчас мне, — продолжает Марин, — трудно признаться, но я и в самом деле подумывал о том, чтобы пойти на проволоку. «А не плюнуть ли на все? — думал я.— Подходишь к проволоке, протягиваешь к ней руки — и все! Никакой боли, никаких мучений...»

Но утром я снова шел в строй и снова слышал:

«Ты еще жив, болгарин? Почему ты не пошел на проволоку?»

Это продолжалось больше двух месяцев.

Я дошел до крайней степени нервного и физического истощения: у меня мелкой дрожью беспрестанно било руки, подкашивались ноги. И тут я совершенно случайно встретил немецкого коммуниста Генриха Хауга. Мы разговорились, и Хауг рассказал о том, что воевал в Испании, в рядах батальона имени Эрнста Тельмана, а затем был арестован во Франции и вывезен в концлагерь. Ему удалось утаить от гестапо свое прошлое, и в Гузене его назначили писарем барака. Узнав о моей беде, Хауг пообещал помочь мне.

И помог. Через несколько дней я был переведен в команду «Санкт-Георгиен», где я стал недосягаемым для Отто Хайдеманна...

Марин прикуривает новую сигарету и виновато улыбается:

Разболтался я... Наверное, хватит. Давай поговорим о чем-нибудь другом. О чем-нибудь более приятном...

Марин начинает рассказывать о своей последней поездке в Париж, о Риваде, который после войны работал таксистом в Париже, о том, каким бесстрашным и изобретательным парнем был этот испанец, и мы оба громко хохочем. Мы одновременно ловим себя на том, что вернулись к прежней, «неприятной» теме разговора.

В своей повседневной жизни мы не любим вспоминать о лагере, о пережитом: любое воспоминание таит в себе много личного. Ведь даже самому близкому человеку подчас не расскажешь о всех мучениях и унижениях, выпавших на твою долю. Нелегко сознаться в том, что порою тобой овладевал самый обыкновенный страх перед болью, что тебя не раз и не два подводило собственное тело, которое выходило из-под контроля разума. Да и далеко не каждый способен понять тебя, ибо не зря существует пословица: «Сытый голодного не разумеет».

Но стоит только встретиться двум бывалым узникам, прошедшим через все семь кругов гитлеровского ада, как их разговор все время описывает спирали вокруг одного и того же вопроса: «А помнишь?»

И тут уж ничего не поделаешь! Ничем не вытравить из нашей памяти тех дней, когда мы ежедневно и ежечасно ощущали на своих лицах жаркое дыхание ненасытных печей крематория...

Весной 1945 года многие из нас по простоте душевной думали, что с фашизмом покончено, что ему нанесен смертельный удар. Однако оказалось, что фашизм разгромлен, но не уничтожен до конца. Каждый день радио, телевидение и газеты сообщают нам о том, что в странах Запада фашисты самых разных мастей вновь поднимают голову и мечтают о том времени, когда паук свастики оплетет своими щупальцами всю нашу планету.

Эту опасность нельзя сбрасывать со счетов. Нельзя расценивать бандитские вылазки и сборища неофашистов как случайные выходки сумасшедших, потерявших чувство реальности и времени. Такая беспечность может обернуться новыми трагедиями и страданиями для всего человечества.

Вот почему необходимо раскрыть перед теми, кто родился и вырос после войны, звериную сущность фашизма. С этой целью и написана мой книга. И если я хоть в какой-то степени сумел пробудить в читателе ненависть к фашизму, я буду считать свою задачу выполненной.

СОДЕРЖАНИЕ

МЕМУАРЫ БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШЕГО

Всеволод Викторович Остен

ВСТАНЬ НАД БОЛЬЮ СВОЕЙ

Редактор Л. А. Трофимчук

Художественный редактор М. К. Гуров

Технический редактор Н. Н. Талько

Корректор И. Е. Данилина