Ю Несбё 
И прольется кровь

Кровь на снегу – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=11642022
«И прольется кровь : роман / Ю Несбё»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2015
ISBN 978-5-389-10094-7
Аннотация

Я – наемный убийца-неудачник. Я обманул заказчика, но мой обман раскрылся, и я был вынужден бежать, спасая свою жизнь. Та, из-за которой я решился взяться за это дело, умерла, не дождавшись моей помощи, так что все было впустую. И теперь я оказался на самом краю земли, где меня никто не знает и где мне не от кого ждать помощи. А между тем преследователи дышат мне в затылок…
Впервые на русском языке! 
«Кровь на снегу», «И прольется кровь»… Эти два романа связаны некими сюжетными нитями. Но связь их может оказаться глубже, чем нам кажется. Что же ожидает читателя дальше?

Ю Несбё
И прольется кровь

Jo Nesbø
MERE BLOD

Copyright © Jo Nesbo 2015
All rights reserved
Published by agreement with Salomonsson Agency

© Jo Nesbo, 2015
© Е. Лавринайтис, перевод, 2015
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
Издательство АЗБУКА®

* * *

Глава 1

С чего бы нам начать эту историю? Хорошо бы начать с начала, но я не знаю, где оно, это начало. И как и все остальные, я не знаю истинных  причин событий, происходящих в моей жизни.
Может быть, эта история началась в тот миг, когда я понял, что трое моих одноклассников играют в футбол гораздо лучше меня? Или когда Бассе, мой дед, показал мне рисунки храма Саграда Фамилия, сделанные его рукой? Или когда я впервые затянулся сигаретой и послушал первую песню группы «Grateful Dead»? Или когда я прочитал в университете Канта и решил, что все понял? Или когда продал первую дозу травки? Или когда поцеловал Бобби – а это, вообще-то, девушка, – или когда впервые увидел маленькое, сморщенное, истошно вопящее существо, впоследствии получившее имя Анна? А может быть, когда я сидел в вонючей подсобке магазина Рыбака и он рассказывал, чего от меня хочет. Не знаю. Мы придумываем историям начало, конец и логику развития, чтобы придать жизни смысл.
Поэтому с тем же успехом можно начать прямо здесь, посреди всей этой путаницы, когда жизнь сделала паузу, остановилась, чтобы перевести дух, и на какое-то мгновение мне показалось, что я нахожусь в пути – и одновременно у цели.

Я вышел из автобуса посреди ночи и зажмурился от солнца. Оно выглядывало из-за острова в море на севере. Красное и тусклое. Совсем как я. За солнцем снова было море, а за ним – Северный полюс. Может быть, там они меня не найдут.
Я огляделся. С трех других сторон к месту, где я стоял, спускались пологие склоны холмов. Красно-зеленый вереск, камни, кое-где скопления невысоких березок. На востоке каменистая земля плавно сходила в море, на юго-западе сушу словно отрезали ножом там, где она уступала место воде. Метров на сто выше зеркальной поверхности моря начиналось плоское плато, простиравшееся вглубь суши. Финнмаркское плато. Как говаривал мой дед, линия заканчивается здесь.
Густо усыпанная гравием дорога вела к скоплению низких домов. Единственным, что немного выступало над ними вверх, была церковная башня. Я проснулся в кресле автобуса, когда мы проезжали указатель с названием «Косунд» неподалеку от деревянной пристани у моря. И я подумал: «А почему бы и нет?» Я дернул за веревку над окном, после чего на табло перед водителем загорелась надпись: «Остановиться».
Я надел костюмный пиджак, подхватил кожаную сумку и зашагал вперед. Пистолет в кармане пиджака бился о бедро, прямо о кость: я всегда был слишком тощим. Я остановился и спустил пояс с деньгами, надетый под рубашку, пониже, чтобы купюры приняли удары пистолета на себя.
На небе не было ни облачка, а воздух был таким ясным, что мне казалось, будто я вижу очень далеко. Насколько хватает глаз, как говорится. Финнмаркское плато называют красивым. Черт, не знаю. По-моему, люди используют это слово при описании суровых, негостеприимных мест, чтобы придать себе крутизны или прикинуться глубоко понимающими, вроде тех, кто кичится своей любовью к непонятной музыке или нечитаемой литературе. Да я и сам так делал, полагая, что смогу этим компенсировать хотя бы некоторые свои недостатки. А еще так говорят, чтобы утешить тех немногих, кому довелось здесь жить: «Ах, как здесь красиво». Что же такого особенно красивого в этом плоском, монотонном, бедном пейзаже? Это же Марс. Красная пустыня. Незаселенная и страшная. Замечательное место для того, чтобы спрятаться. Будем надеяться.
Впереди закачались ветки придорожных деревьев, и через мгновение какой-то человек перепрыгнул через канаву и оказался на дороге. Моя рука автоматически потянулась к пистолету, но я остановил ее: это не один из них. Этот тип был похож на джокера, выскочившего из карточной колоды.
– Добрый вечер! – прокричал мужчина.
Он шел по направлению ко мне странной, раскачивающейся походкой. Ноги у него были такие кривые, что я отчетливо видел между ними дорогу, ведущую к поселку. Когда он подошел ближе, я понял, что на голове у него не шапка придворного шута, а саамский головной убор. Сине-красно-желтый, только колокольчиков не хватало. На нем были сапоги из светлой кожи, а на синей куртке виднелись кусочки черного скотча и дыры, из которых торчало что-то желтоватое, больше похожее на изоляционную вату, чем на пух.
– Прости, что спрашиваю, – сказал он, – но кто ты такой будешь?
Он был как минимум на две головы ниже меня. Лицо широкое, улыбка от уха до уха, а глаза раскосые, как у азиата. Если собрать воедино все шаблонные представления жителей Осло о том, как должен выглядеть саам, то получится портрет представшего передо мной человека.
– Я приехал на автобусе, – ответил я.
– Я видел. Я Маттис.
– Маттис, – повторил я медленно, чтобы выиграть несколько секунд и найти ответ на его следующий неизбежный вопрос.
– А ты кто?
– Ульф, – сказал я.
Это имя ничуть не хуже всех остальных.
– И что тебе надо в Косунде?
– Приехал погостить, – ответил я, кивнув в сторону поселка.
– К кому же ты приехал?
Я пожал плечами:
– Ни к кому.
– Ты из отдела по надзору за охотой или проповедник?
Мне было неизвестно, как выглядят сотрудники отдела по надзору за соблюдением правил охоты, но я отрицательно покачал головой и провел рукой по своим длинным, как у хиппи, волосам. Наверное, стоит подстричься. Буду меньше бросаться в глаза.
– Прости, что спрашиваю, – снова заговорил он, – но кто же ты тогда?
– Охотник, – сказал я, скорее всего из-за упоминания отдела по надзору за охотой, хотя в этом утверждении было столько же правды, сколько и лжи.
– Вот как? Будешь здесь охотиться, Ульф?
– Похоже, это хорошая местность для охоты.
– Да, но ты приехал на неделю раньше, чем надо: охотничий сезон начинается пятнадцатого августа.
– А гостиница здесь есть?
Саам громко рассмеялся. Он харкнул и выплюнул коричневый комок – надо полагать, жевательный табак или что-то подобное. Комок упал на землю с громким хлопком.
– Пансион? – продолжал спрашивать я.
Он отрицательно покачал головой.
– Кемпинг? Комнаты в аренду?
На телеграфном столбе за его спиной висело объявление о концерте какой-то группы в Альте. Значит, этот город не так уж далеко отсюда. Возможно, мне стоило доехать на автобусе до Альты.
– А как насчет тебя, Маттис? – сказал я и прибил комара, укусившего меня в лоб. – У тебя не найдется кровати, которую я мог бы одолжить на ночь?
– Я сжег кровать в печке в мае. Май у нас выдался холодный.
– Диван? Матрас?
– Матрас? – Он махнул рукой в сторону поросшей вереском равнины.
– Спасибо, но я люблю, чтобы были потолок и стены. Посмотрим, может, найду пустую собачью конуру. Спокойной ночи.
Я зашагал в сторону поселка.
– Единственная собачья конура в Косунде – вон там! – прокричал Маттис как-то жалобно, понизив голос.
Я повернулся. Его палец указывал на дом, стоящий на краю поселка.
– Церковь?
Он кивнул.
– Ее не запирают на ночь?
Маттис склонил голову на плечо:
– Знаешь, почему в Косунде никто не ворует? Потому что здесь нечего украсть, кроме оленей.
Этот маленький полный человек на удивление грациозно перепрыгнул через канаву и поплелся по вереску на запад. Моими ориентирами были солнце, находившееся на севере, и церковь – по утверждению моего деда, в любом конце света церкви строят башней на запад. Я прикрыл глаза от света и посмотрел на землю, лежащую перед Маттисом. Куда, черт возьми, он идет?

Может быть, оттого, что ярко светило солнце, хотя на самом деле была середина ночи и стояла звенящая тишина, поселок казался странным и заброшенным. Создавалось впечатление, что дома построены на скорую руку, без внимания и любви. Не то чтобы они выглядели непрочными, но они были больше похожи на крышу над головой, чем на дом. Практичные, не требующие особого ухода, но хорошо защищающие от непогоды, с раздолбанными машинами без номеров в садиках, которые были не настоящими садиками, а просто огороженными участками земли с растущими на них вереском и березками. Детские коляски, но никаких игрушек. Всего в нескольких домах на окнах висели занавески или плотные шторы, в остальных голые стекла отражали солнце, не позволяя разглядеть, что находится внутри помещения. Как солнцезащитные очки на глазах человека, не желающего, чтобы ему лезли в душу.
Церковь и в самом деле оказалась не заперта, хотя дверь разбухла и открывалась не так легко, как в других церквях, где мне доводилось бывать. Маленький скромный неф был прекрасен своей простотой. Полночное солнце освещало витражи, а над алтарем висело обычное распятие с измученным Иисусом на кресте. Позади распятия находился триптих, в боковых частях которого были изображены битва Давида и Голиафа и младенец Иисус, а в центре – Дева Мария.
Сбоку за алтарем я обнаружил дверь в ризницу. Я порылся в шкафах и нашел две рясы, швабру и ведро, но вина для причащения не было, только пара упаковок облаток с этикеткой «Пекарня Ульсена». Я сжевал четыре-пять штучек, но это было все равно что жевать промокашку, облатки высушили весь рот и разбухли так, что в конце концов мне пришлось выплюнуть их на лежащую на столе газету. Она поведала мне – если это был сегодняшний номер «Финнмарк дагблад», – что сегодня 8 августа 1977 года, что ширятся протесты против строительства гидроэлектростанций на реке Альта, что вот так выглядит губернатор Арнульф Ульсен, что губерния Финнмарк, единственная имеющая границу с Советским Союзом, стала более безопасной после смерти шпионки Гунвор Галтунг Ховик и что, наконец, в губернии ожидается более теплая погода, чем в Осло.
На каменном полу в ризнице спать было слишком твердо, на церковных скамьях – слишком узко, поэтому я прихватил рясу и прошел в алтарную часть. Я повесил пиджак на решетку алтарной ограды, улегся на пол и положил под голову кожаную сумку. Почувствовав, как на лицо мне что-то капает, я вытер его ладонью и посмотрел на кончики пальцев. Они были ржавого цвета.
Я посмотрел вверх, на распятого, висевшего прямо надо мной. Потом я догадался, что жидкость, скорее всего, капает с потолка. Протекающая крыша, влажность, цвет глины или железа. Я перевернулся, чтобы не лежать на больном плече, и прикрыл голову рясой, чтобы спрятаться от солнца. И закрыл глаза.
Вот так. Не думать. Отключиться от всего.
Взаперти.
Я сорвал рясу и стал жадно глотать воздух.
Черт!
Я лежал и пялился в потолок. Сразу после похорон, когда меня мучила бессонница, я принимал валиум. Не знаю, развилась ли у меня зависимость, но без него мне теперь всегда было трудно заснуть. Единственный способ – устать до изнеможения.
Я снова натянул рясу на голову и закрыл глаза. Семьдесят часов в бегах. Тысяча восемьсот километров. Пара часов сна в креслах поездов и автобусов. Я должен был устать.
Подумать о хорошем.
Я попытался подумать о том, как все было раньше и еще раньше, но не смог. Вместо этого в голову лезли другие мысли. Мужчина, одетый в белое. Запах рыбы. Черное дуло пистолета. Разбившееся стекло, падение. Я отогнал от себя эти воспоминания, вытянул руку, прошептал ее имя.
И тогда она наконец явилась.

Я проснулся. Я лежал без движения.
Меня что-то толкало. Вернее, кто-то. Осторожно, словно боясь меня разбудить и просто пытаясь удостовериться, что там, под рясой, кто-то есть.
Я сосредоточился и постарался дышать ровно. Может быть, у меня еще есть шанс, может быть, они еще не заметили, что я проснулся.
Я скользнул рукой к бедру, но внезапно вспомнил, что повесил пиджак с пистолетом на ограду алтаря.
Для как бы профессионала – полная любительщина.

Глава 2

Я продолжал дышать и чувствовал, как успокаивается сердцебиение. Мое тело поняло то, до чего еще не дошел разум: если бы это были они, они не стали бы толкать меня, а просто содрали бы с головы рясу, убедились, что я тот, кто им нужен, и проперчили бы меня, как протухший голубец.
Я осторожно сдвинул рясу с лица.
Лицо, глядевшее на меня сверху, было веснушчатым, курносым, с пластырем над бровью и светлыми ресницами вокруг необыкновенно голубых глаз. Оно было обрамлено жестким ежиком рыжих волос. Сколько ему может быть лет? Девять? Тринадцать? Понятия не имею, я вообще плохо разбираюсь в детях.
– Тебе нельзя здесь лежать.
Я огляделся. Кажется, он один.
– Почему это? – невнятно пробормотал я.
– Потому что мама будет здесь мыть.
Я поднялся на ноги, свернул рясу, снял с ограды пиджак, ощутив тяжесть пистолета в кармане. Левое плечо пронзила боль, когда я стал засовывать его в рукав.
– Ты с юга? – спросил мальчик.
– Смотря что называть югом.
– То, что находится к югу отсюда.
– Отсюда все находится к югу.
Мальчишка склонил голову набок:
– Меня зовут Кнут. Мне десять лет. А тебя как зовут?
Я собирался назвать какое-нибудь имя, и решил остановиться на вчерашнем варианте. Ульф.
– Сколько тебе лет, Ульф?
– Много, – ответил я, потягивая шею.
– Больше тридцати?

Дверь в ризницу открылась. Я повернулся. Вошедшая женщина остановилась и уставилась на меня. Первое, о чем я подумал: «Она слишком молода для уборщицы». Женщина выглядела крепкой. На ее руке, в которой она держала наполненное до краев ведро, проступали вены. У нее были широкие плечи, но тонкая талия. Ноги ее были скрыты старомодной черной широкой юбкой. Второе, что бросилось мне в глаза, – это волосы. Длинные и такие темные, что блестели в свете, попадавшем в помещение через высокие окна. Они были прихвачены простенькой заколкой.
Женщина снова начала движение в мою сторону, стуча башмаками по полу. Когда она подошла достаточно близко, я увидел, что у нее рот красивой формы со шрамом от операции по исправлению заячьей губы. Трудно было поверить, что у такой смуглой женщины с такими темными волосами могут быть такие голубые глаза.
– Доброе утро, – произнесла она.
– Доброе утро. Я приехал сегодня ночью на автобусе. И мне было некуда…
– Ладно, – сказала она. – Здесь дверь высока, а ворота широки.
Она произнесла это без всякой теплоты в голосе, поставила на пол ведро и швабру и протянула ко мне руку.
– Ульф, – сказал я, собираясь обменяться с ней рукопожатием.
– Рясу, – произнесла она, указывая на мою руку.
Я опустил глаза на комок ткани, который сжимал в ладони.
– Я не нашел одеяла, – стал оправдываться я, протягивая ей рясу.
– И никакой еды, кроме той, что мы используем для причастия, – ответила она, разворачивая и проверяя тяжелое белое одеяние.
– Прошу прощения, я, конечно, заплачу за…
– От этого ты освобождаешься, с благословением или без. Но в следующий раз не плюй на нашего губернатора, будь так добр.
Не знаю, была ли это улыбка, но шрам над ее верхней губой шевельнулся. Не сказав больше ни слова, она развернулась и ушла в ризницу.
Я подхватил сумку и перелез через ограду алтаря.
– Куда ты пойдешь? – спросил мальчик.
– На улицу.
– Почему?
– Почему? Потому что я здесь не живу.
– Мама не такая сердитая, как кажется.
– Передавай ей привет.
– От кого? – раздался голос женщины.
Она уже топала обратно к алтарю.
– От Ульфа. – Я начал привыкать к этому имени.
– А что тебе нужно здесь, в Косунде, Ульф? – Она отжала тряпку над ведром.
– Охота. – Я подумал, что в таком маленьком поселке лучше всего придерживаться одной версии.
Женщина намотала тряпку на швабру.
– На кого?
– На куропаток, – наугад произнес я. Водятся ли куропатки так далеко на севере? – И на все остальное, в чем бьется сердце, – добавил я.
– В этом году совсем мало мышей и леммингов, – сказала женщина.
Я ухмыльнулся:
– Хорошо, но, вообще-то, я охочусь на зверей чуть-чуть  покрупнее.
Она приподняла бровь:
– Я всего лишь хотела сказать, что куропаток в этом году немного.
Возникла минутная тишина.
Ее нарушил Кнут, выпаливший:
– Когда хищникам не хватает мышей и леммингов, они начинают питаться яйцами куропаток.
– Ах вот оно что, – сказал я, кивнул и почувствовал, как по моей спине потек пот. Мне надо было помыться и постирать рубашку и пояс для денег. Да и пиджак требовал стирки. – Надеюсь, я найду, во что выстрелить. Проблема в том, что я приехал слишком рано. Как известно, охотничий сезон начнется только на следующей неделе, так что до тех пор буду пристреливаться.
Я надеялся, что саам сообщил мне верную информацию.
– Сезон сезоном, – сказала женщина, проводя тряпкой по тому месту, где я лежал, с таким нажимом, что резиновая подушка швабры заскрипела. – Это вы, южане, думаете, что решаете, когда ему начинаться. Мы здесь охотимся, когда нам нужна пища, и не охотимся, когда она нам не нужна.
– Кстати, насчет «нужен – не нужен», – произнес я. – Не знаешь ли ты места в поселке, где я мог бы пожить?
Она перестала мыть пол и оперлась на швабру:
– Надо просто постучать в какую-нибудь дверь, и для тебя отыщется постель.
– В любую?
– Думаю, да. Но сейчас, конечно, далеко не все дома.
– Вот как? – Я кивнул в сторону Кнута. – Летние каникулы?
Женщина с улыбкой покачала головой:
– Летние пастбища. Все, у кого есть олени, живут в палатках и автоприцепах на пастбищах вдоль побережья. Кто-то еще не вернулся с лова сайды. Многие на летнем фестивале в Каутокейно.
– Понятно. А есть ли какая-нибудь возможность арендовать кровать в твоем доме? – Увидев ее замешательство, я поспешил добавить: – Я хорошо заплачу. Очень хорошо.
– Здесь никто не позволил бы тебе переплатить. Но моего мужа нет дома, так что это неприлично.
Неприлично? Я посмотрел на ее юбку. На длинные волосы.
– Понимаю. А есть ли какой-нибудь дом не… не в центре? Где можно побыть в тишине и покое. И с хорошим видом.
Откуда можно увидеть приближение чужака – вот что я имел в виду.
– Ну… – произнесла она, – поскольку ты собираешься охотиться, ты мог бы поселиться в охотничьей хижине. Ею все пользуются. Она находится на некотором расстоянии от поселка, там тесновато и не слишком уютно, но зато тихо и спокойно. И вид на все стороны света, это уж совершенно точно.
– Кажется, отличное место.
– Кнут может проводить тебя туда.
– Не стоит. Наверное, я смогу ее найти.
– Нет! – воскликнул Кнут. – Пожалуйста!
Я посмотрел на него сверху вниз. Летние каникулы. Все разъехались. Так скучно, что он пришел с мамой убирать в церкви. И вот наконец что-то начало происходить.
– Конечно, – сказал я. – Тогда пошли?
– Да!
– А вот что мне интересно, – произнесла темноволосая женщина, ополаскивая тряпку в ведре. – Из чего это ты собираешься стрелять. Вряд ли в твою сумку уместилось ружье.
Я уставился на свою сумку, измеряя ее взглядом, будто решал, согласен ли я с женщиной.
– Забыл его в поезде, – ответил я. – Я позвонил, и мне обещали прислать его с автобусом через пару дней.
– Но тебе же надо из чего-то стрелять, – сказала она и улыбнулась, – пока не начался сезон .
– Я….
– Я одолжу тебе дробовик моего мужа. Можешь подождать меня на улице, я скоро закончу.
Дробовик? Да, черт возьми, почему бы и нет? И поскольку ни одно из произнесенных ею предложений не заканчивалось вопросительным знаком, я просто кивнул и пошел к дверям. Позади я услышал быстрое дыхание и немного притормозил. Мальчик наступил мне на пятку.
– Ульф…
– Что?
– Ты анекдоты знаешь?

Я сидел у южной стены церкви и курил. Я не очень хорошо понимаю, почему я курю. Это не зависимость. Я хочу сказать, моя кровь не требует никотина. Дело не в этом, здесь что-то другое, связанное с самим процессом. Курение успокаивает меня. Я мог бы с тем же успехом курить сено. Есть ли у меня наркотическая зависимость? Нет, уверен, что нет. Возможно, я алкоголик, но в этом я тоже не совсем уверен. Но мне нравится быть под кайфом, возбужденным, пьяным, это точно. И валиум. Мне нравится принимать валиум. Или, вернее, мне не нравится не принимать валиум. И поэтому я чувствовал, что это единственное вещество, от которого мне надо, приложив определенные усилия, отказаться.
Я начал продавать травку, чтобы оплачивать то, что потребляю сам. Это настолько же просто, насколько логично: ты покупаешь такое количество граммов, чтобы можно было сторговаться о выгодной цене, потом продаешь две трети меньшими дозами, но дороже, и – вуаля – бесплатный косяк у тебя в кармане. А от этого до полноценной работы дилером – дорога короткая. Длинной была дорога к первой продаже. Длинной, извилистой, с парой развилок, на которых мне стоило повернуть в другую сторону. Но в итоге я оказался посреди Дворцового парка, где стоял и бубнил короткую рекламу своего товара («Кому косячок?»), выискивая тех, кто был достаточно волосат или одет в хипповатую одежду. Так со всем в жизни: первый раз – самый трудный. И когда передо мной остановился парень в синей рубашке со стрижкой ежиком и попросил продать два грамма, я развернулся и убежал.
Я знал, что этот парень не был полицейским агентом: у агентов много волос и одеваются они как хиппи. Я боялся, что он – один из людей Рыбака. Но со временем я понял, что Рыбаку нет дела до мелкой рыбешки вроде меня, надо было только постараться не увеличивать свой бизнес и не вторгаться на его рынок амфетаминов и героина. Как Хоффманн. Хоффманн кончил плохо: не было больше никакого Хоффманна.
Я швырнул окурок на гравийную дорожку.
У тебя есть немного времени, пока ты не догоришь до фильтра, а потом наступит неумолимый конец. Но весь смысл в том, чтобы догореть до фильтра, не потухнуть раньше времени. Вообще-то, я не уверен насчет смысла, но такова была моя цель . На смысл мне по большому счету плевать. И не каждый день после похорон я был настолько уверен в своей цели.
Я закрыл глаза и сосредоточился на солнце, на том, как оно согревает кожу. На наслаждении. Гедон. Греческий бог. Или идол, как говорят здесь, на освященных землях. Большая наглость называть чужих богов – не тех, каких выдумал сам, – идолами . «Ты не должен знать другого бога, кроме Меня». Естественное предписание любого диктатора своим подданным. Забавно только, что христиане сами этого не понимали, не видели механизмов, силы регенерации и самодостаточности, благодаря которым эти суеверия смогли пережить две тысячи лет, и думали, что ключ к спасению предназначался тем, кому невероятно повезло родиться в тот самый промежуток времени, по сути краткий миг в истории человечества, да еще и в той небольшой части земного шара, где когда-либо звучал короткий призыв «кому в рай?».
Тепло закончилось. На солнце набежало облако.
– Там бабушка.
Я открыл глаза. Это не облако. Солнце создавало ореол над рыжими волосами мальчика. Неужели та женщина действительно приходится ему бабушкой?
– Что, прости?
Он вытянул руку:
– Могила, на которую ты бросил окурок.
Я посмотрел в ту сторону, куда он указывал, и увидел, что из клумбы у черного камня поднимается небольшой дымок.
– Извини. Я целился на дорожку.
Он скрестил руки на груди:
– В самом деле? Как же ты попадешь в куропатку, если даже на дорожку попасть не способен?
– Хороший вопрос.
– Ну что, вспомнил какой-нибудь анекдот?
– Нет, я же говорил, что могу долго вспоминать.
– Но уже прошло… – он посмотрел на часы, которых у него не было, – двадцать пять минут.
Он сильно преувеличивал. Мне пришло в голову, что дорога до хижины может оказаться долгой.
– Кнут! Не мучай человека, – раздался голос его матери.
Она вышла из церкви и направилась к воротам.
Я встал и пошел за ней. Она шла упругой походкой, держа спину прямо, чем напомнила мне лебедя. Гравийная дорожка, проходившая мимо церкви, бежала дальше среди скопища домов, которое и было Косундом. Тишина казалась почти неприятной. До сих пор я не видел других людей, кроме этих двоих и вчерашнего саама.
– Почему в домах нет занавесок? – спросил я.
– Потому что Лестадиус учит нас, что мы должны позволить свету Божьему проникать в наши жилища, – ответила она.
– Лестадиус?
– Ларс Леви Лестадиус. Ты что, правда не знаком с его учением?
Я отрицательно покачал головой. Кажется, я что-то читал об этом шведском священнике прошлого века, который боролся с распутством среди местных жителей, но учения его я не знал, да и вообще думал, что эти древние вещи уже давно никого не интересуют.
– Ты не лестадианец? – спросил мальчик. – Тогда ты сгоришь в аду.
– Кнут!
– А что, так дедушка говорит! Уж он-то знает, он был странствующим проповедником в Финнмарке и Северном Тромсе, вот так!
– А еще дедушка говорит, что о своей вере не надо кричать на каждом углу. – Женщина посмотрела на меня извиняющимся взглядом. – Иногда наш Кнут увлекается. Ты из Осло?
– Там родился и вырос.
– Есть семья?
Я покачал головой.
– Уверен?
– Что?
Она улыбнулась:
– Ты замешкался. Может быть, разведен?
– Тогда ты точно сгоришь! – закричал Кнут и зашевелил пальцами, изображая, по всей видимости, адское пламя.
– Не разведен.
Я заметил, как она исподтишка бросила на меня взгляд.
– Одинокий охотник вдали от дома, вот, значит, как. А чем ты занимаешься?
– Я продавец, – сказал я. Какое-то движение заставило меня посмотреть наверх, и за мгновение до того, как задернулись занавески, я увидел мужское лицо. – Но только что уволился. Постараюсь найти что-нибудь новое.
– Что-нибудь новое, – повторила женщина и, как мне показалось, вздохнула.
– А ты моешь полы? – спросил я больше для поддержания разговора.
– Мама – звонарь и церковный служка, – вмешался Кнут. – Дедушка говорит, что она могла бы взять на себя и обязанности священника. Ну, если бы была мужчиной.
– А разве уже не приняли закон, разрешающий женщинам становиться священниками?
Она рассмеялась:
– Женщина-священник в Косунде?
Мальчик пальцами изобразил пламя.
– Вот мы и пришли. – Она свернула к маленькому домику без занавесок.
Во дворе на бетонных блоках стоял автомобиль «вольво» без колес, а рядом с ним приютилась тележка, в которой лежали два ржавых обода.
– Это папина машина, – сказал Кнут. – А это – мамина. – Он указал на маленький горбатый «фольксваген» в темном гараже.
Мы вошли в незапертый дом, и женщина проводила меня в гостиную, а сама отправилась искать ружье. Мы с Кнутом остались стоять. Обстановка была спартанской, но в доме было красиво, чисто и прибрано. Прочная мебель, но ни телевизора, ни стереоустановки, никаких домашних растений, из картинок на стенах только Иисус с ягненком на руках и свадебная фотография.
Я подошел ближе. Это она, никаких сомнений. Она была хорошенькой, почти красавицей в своем белом платье. Рядом с ней стоял высокий широкоплечий мужчина. Взгляд на его улыбающееся, но одновременно суровое, замкнутое лицо по какой-то причине заставил меня задуматься о том, что я только что видел на улице, посмотрев в чужое окно.
– Иди сюда, Ульф!
Я пошел по коридору на голос и попал в помещение, похожее на мастерскую. Самодельная скамейка, заржавелые автомобильные запчасти на ней, поломанные детские игрушки, которые явно оказались здесь не вчера, и другие незавершенные проекты.
Женщина нашла коробку патронов и указала на дробовик, висевший рядом с винтовкой на вбитых в стену гвоздях так высоко, что ей было не дотянуться. Я начал подозревать, что она держала меня в гостиной, чтобы немного прибраться в этой комнате. Я увидел отпечатки бутылочных донышек и отчетливо различил запах сивухи, спирта и табака.
– А пули для винтовки у тебя есть? – спросил я.
– Конечно, – ответила она. – Но ты вроде на куропаток собирался охотиться?
– С винтовкой будет сложнее, но интереснее, – сказал я, потянулся и снял оружие со стены. Я выглянул на улицу. Занавеска в окне соседнего дома шевельнулась. – Да и дробь из дичи не придется выковыривать. Как заряжать?
Она внимательно посмотрела на меня, совершенно серьезно раздумывая над тем, шучу я или нет, а потом показала как. Учитывая мою профессию, может сложиться впечатление, что я много знаю об оружии, но на самом деле я только слегка разбираюсь в пистолетах. Женщина вставила магазин, показала, как он заряжается, и объяснила, что винтовка полуавтоматическая, поэтому по закону при охоте в магазине должно находиться не более трех зарядов, плюс один в патроннике.
– Ну ясное дело, – сказал я, повторяя за ней операцию по заряжанию винтовки.
Что мне нравится в оружии, так это звук смазанного железа, звук точнейшего инженерного искусства. Но на этом все заканчивается.
– Это тоже может тебе пригодиться, – сказала женщина.
Я повернулся. Она протягивала мне бинокль. Модель Б-8, советский военный бинокль. Мой дед добыл такой благодаря своим связям, он пользовался им для изучения деталей церковных фасадов. Он рассказывал мне, что до и во время войны всю хорошую оптику делали в Германии, и, захватив восточную часть Германии, Советы первым делом похитили промышленные секреты и стали делать дешевые, но чертовски хорошие копии немецкого оборудования. Одному богу известно, как здесь оказался Б-8. Я отложил винтовку и посмотрел в бинокль на дом, где иногда появлялось лицо. Сейчас там никого не было.
– Я, конечно, заплачу за аренду.
– Глупости. – Она заменила патронташ другим и положила его передо мной. – Хуго наверняка посчитает, что будет достаточно платы за потраченные патроны.
– А где он?
– Ловит сайду.
Возможно, спрашивать об этом было бесцеремонно, поскольку лицо ее нахмурилось.
– У тебя есть еда и питье? – спросила она.
Я покачал головой. Я даже не подумал об этом. Сколько же раз я ел после отъезда из Осло?
– Могу сделать тебе бутерброды, а остальное купишь в магазине у Пирьо. Кнут тебя проводит.
Мы снова вышли на крыльцо. Женщина посмотрела на часы, наверное, хотела убедиться, что я пробыл у нее совсем недолго и соседям не о чем будет сплетничать. Кнут носился взад-вперед по двору, как собака перед прогулкой.
– До хижины около получаса, даже, скорее, час, – сказала женщина. – Все зависит от скорости ходьбы.
– Хм. Я не знаю точно, когда прибудет мое ружье.
– Я не спешу. Хуго не часто охотится.
Я кивнул, подтянул ремень на винтовке и повесил ее через плечо. Боже мой. Я бросил взгляд на деревню и попытался придумать, что сказать на прощание. Женщина склонила голову набок, совсем как сын, и убрала несколько прядей со лба.
– Не такая уж красота, по твоему мнению, правда?
Наверное, вид у меня был смущенный, потому что она засмеялась и ее высокие скулы покраснели:
– Косунд, я говорю о нем. О наших домах. Но здесь было красиво. До войны. Но когда в тысяча девятьсот сорок пятом пришли русские, а немцы бежали, при отступлении они сожгли все полностью. Все, кроме церкви.
– Тактика выжженной земли.
– Людям нужны дома. Мы построили их быстро. И некрасиво.
– Не так уж и некрасиво, – соврал я.
– Да ладно, – рассмеялась она. – Дома ужасные, чего нельзя сказать о людях, которые в них живут.
Я посмотрел на ее шрам:
– Верю тебе. Тогда мы пошли. Спасибо.
Я протянул ей руку. На этот раз она ее пожала. Ее рука была твердой и теплой, как нагретый солнцем гладкий камень.
– Благослови тебя Господь.
Я посмотрел на нее. Похоже, она говорила совершенно искренне.

Магазин Пирьо располагался в подвале одного из домов. Внутри было темно, а сама хозяйка не появилась, пока Кнут трижды не проорал: «Пирьо!» Она оказалась большой и круглой, на голове у нее был платок. Она произнесла писклявым голосом:
– Jumalan terve.
– Прошу прощения? – сказал я.
Она повернулась в сторону Кнута.
– Благослови тебя Господь, – перевел мальчик. – Пирьо говорит по-фински, но она знает, как ее товары называются по-норвежски.
Товары располагались позади прилавка, Пирьо доставала их по мере того, как я заказывал. Мясные фрикадельки «Йойка» в банках, консервированные рыбные котлеты, колбаса, сыр, пшеничный хлеб грубого помола.
Пирьо складывала стоимость товаров в уме, потому что, когда я закончил, она просто написала на бумажке цифру и показала ее мне. До меня дошло, что мне надо было достать несколько купюр из пояса с деньгами, прежде чем заходить в магазин, а поскольку в мои намерения не входило оповещать всех о том, что я разгуливаю здесь со значительной суммой денег, примерно со ста тринадцатью тысячами крон, я повернулся спиной к Пирьо и Кнуту, подошел к стене и расстегнул две нижние пуговицы на рубашке.
– Здесь нельзя писать, Ульф, – сказал Кнут.
Я повернул к нему голову и посмотрел на него.
– Это я пошутил, – засмеялся он.
Пирьо жестами показала, что не может дать сдачу со стокроновой бумажки, которую я ей протянул.
– Все в порядке, – сказал я. – Оставь себе на чай.
Она ответила что-то на своем жестком непонятном языке.
– Она говорит, что ты можешь вернуться и взять что-нибудь еще, – перевел Кнут.
– Тогда ей следовало бы записать сумму.
– Она все помнит, – сказал Кнут. – Пошли.

Кнут приплясывал на тропе передо мной. Вереск бился о наши брюки, вокруг наших голов летали комары. Тундра.
– Ульф…
– Да?
– Почему у тебя такие длинные волосы?
– Потому что их никто не подстриг.
– А-а-а.
Прошло двадцать секунд.
– Ульф…
– Мм?
– Ты совсем ничего не знаешь по-фински?
– Нет.
– А по-саамски?
– Ни слова.
– Ты говоришь только по-норвежски?
– И по-английски.
– В Осло много англичан?
Я сощурился на солнце. Если сейчас полдень, значит мы идем четко на запад.
– В общем-то, нет, – ответил я. – Но это всемирный язык.
– Ага, всемирный. Дедушка тоже так говорит. Он говорит, что норвежский – язык разума, а саамский – язык сердца. А финский – это святой язык.
– Ну, раз он так говорит…
– Ульф…
– Да?
– Я знаю один анекдот.
– Хорошо.
Он остановился, подождал меня и зашагал по вересковым зарослям рядом со мной:
– Что это такое: ходит и ходит и никак не дойдет до дверей?
– Это вроде бы загадка?
– Сказать отгадку?
– Да, придется.
Мальчик заслонился ладонью от солнца и посмотрел на меня:
– Ты врешь, Ульф.
– Прости, что?
– Ты знаешь ответ.
– Правда?
– Все знают ответ на эту загадку. Почему же вы всегда врете? Вы будете…
– Гореть в аду?
– Да!
– А кто такие эти «вы»?
– Папа. И дядя Уве. И мама.
– Ну да? А мама-то про что врет?
– Она говорит, что я не должен бояться папу. Теперь твоя очередь рассказывать анекдоты.
– Я не очень-то умею рассказывать анекдоты.
Кнут застонал, повесил голову и стал теребить руками вереск.
– Ты не можешь ни во что попасть, ты ничего не знаешь о куропатках, и ты не помнишь анекдотов. А ты вообще что-нибудь можешь ?
– Ну… – произнес я и тут заметил одинокую птицу, летевшую высоко над нами. Она охотилась, выискивала добычу. Ее жесткие, застывшие в одном положении крылья напоминали военный самолет. – Я умею прятаться.
– Да? – Голова его снова поднялась. – Давай поиграем в прятки. Кто водит? Эники-беники, ели…
– Беги вперед и прячься.
Он пробежал три шага и резко остановился.
– Что случилось?
– Ты сказал это, только чтобы от меня избавиться.
– Избавиться от тебя? Да ты что!
– Ты снова врешь!
Я пожал плечами:
– Можем поиграть в молчанку. Кто не будет молчать, получит пулю в голову.
Он странно посмотрел на меня.
– Понарошку, – уточнил я. – Хорошо?
Он кивнул, плотно сжав губы.
Мы шли и шли. Ландшафт, казавшийся на расстоянии совершенно монотонным, постоянно менялся: от мягкой волнистой поверхности, поросшей зеленым и коричневым вереском, до каменистого, растрескавшегося лунного пейзажа. С момента моего прибытия солнце сделало уже полоборота вокруг меня, и внезапно в его свете, в свете оранжевого диска, создалось ощущение, что весь пейзаж сияет, словно по пологим равнинам течет лава. И над всем этим – огромное широкое небо. Не знаю, почему здесь оно кажется таким огромным, почему мне почудилось, что земля изогнулась. Может быть, все дело в недостатке сна. Я читал о людях, которые после двух суток без сна становились психопатами.
Кнут молча шагал, плохо скрывая ожесточение и готовность к борьбе на веснушчатом лице. Комариные рои налетали все чаще, и сейчас мы попали в один из них и никак не могли вырваться. Я перестал бить садящихся на меня насекомых. Они прокусывали кожу, применяя обезболивающее, и все происходило так мягко, что я позволил им продолжать свое занятие. Сейчас самым важным было то, что метр за метром, километр за километром расстояние между мной и цивилизацией увеличивалось. И все же вскоре мне предстояло составить план.
«Рыбак всегда находит то, что ищет».
До сих пор моим планом было не иметь никакого плана, потому что Рыбак способен разгадать любой логичный план, какой бы я ни придумал. Единственным моим шансом была непредсказуемость. Нужно было стать настолько нелогичным, чтобы даже самому не знать, каким будет мой следующий шаг. Но позже следовало что-то придумать. Если вообще будет какое-нибудь «позже».
– Часы, – выпалил Кнут. – Разгадка – часы.
Я кивнул. Это был лишь вопрос времени.
– А теперь можешь прострелить мне голову, Ульф.
– Хорошо.
– Давай стреляй!
– Зачем?
– Чтобы не ждать. Нет ничего хуже, чем пуля, которая неизвестно когда прилетит.
– Пуф!
– Тебя дразнили в школе, Ульф?
– Почему ты об этом спрашиваешь?
– Ты странно говоришь.
– Там, где я вырос, все так говорят.
– Ой. И что, всех дразнили?
Я не мог не рассмеяться:
– Ладно, меня изредка  дразнили. Когда мне было десять лет, умерли мои родители и я переехал из бедной восточной части города в богатую западную, к моему дедушке Бассе. Другие дети дразнили меня Оливером Твистом и придурком с восточной помойки.
– Но ты не такой.
– Спасибо.
– Ты с южной помойки! – Он рассмеялся. – Это была шутка! Теперь с тебя три шутки.
– Хотел бы я знать, откуда ты их берешь, Кнут.
Он прищурил один глаз и посмотрел на меня:
– А можно я понесу ружье?
– Нет.
– Оно же папино.
– Я сказал, нет.
Он застонал и на несколько секунд безвольно свесил голову и руки, но потом снова выпрямился. Мы продолжали брести. Кнут что-то тихо напевал. Не могу утверждать с уверенностью, но его мелодия была похожа на псалом. Мне захотелось спросить, как зовут его мать: будет нелишним знать ее имя, когда я вернусь в деревню, если, например, забуду, где находится ее дом. Однако по какой-то причине я ничего не спросил.
– Вот и хижина, – сказал Кнут, махнув рукой.
Я достал бинокль и сфокусировал – на Б-8 надо фокусировать каждый окуляр отдельно. За облаком пляшущей мошкары виднелось нечто напоминавшее скорее маленький дровник, чем хижину. Без окон, насколько я мог разглядеть; просто череда некрашеных серых высохших досок вокруг тонкой черной печной трубы.
Мы шли дальше, и я думал о своем, когда мой глаз заметил движение. Двигалось что-то гораздо большее по размерам, чем комар. Это «что-то» внезапно нарушило монотонность пейзажа метрах в ста от нас. Мне показалось, что сердце на секунду остановилось. Когда животное с огромными рогами понеслось по вереску, раздалось удивительное цоканье.
– Самец, – уверенно произнес Кнут.
Мое сердцебиение постепенно замедлялось.
– А откуда ты знаешь, что… э-э-э, именно самец?
Он снова окинул меня удивленным взглядом.
– В Осло не так много оленей, – пояснил я.
– Не самка. Потому что у самцов большие рога. Смотри, вон он чешется.
Олень остановился в зарослях позади хижины и стал тереться рогами о ствол березы.
– Отковыривает кору, чтобы ее съесть?
Кнут рассмеялся:
– Олени питаются ягелем.
Ну конечно, ягель. Мы проходили в школе, что ягель – это такой мох, который растет здесь, неподалеку от Северного полюса. Что йойк – это традиционное саамское горловое пение, что лавво – это жилище, похожее на индейский вигвам, и что расстояние от Осло до Финнмарка больше, чем до Лондона и Парижа. И мы проходили еще одно правило, при помощи которого можно запомнить названия фьордов, но это правило никто не запомнил. Во всяком случае, я, умудрившийся отучиться пятнадцать лет, и два из них даже в университете, хватая материал только по верхам.
– Чесаться – значит чистить рога, – сказал Кнут. – Это делают в августе. Когда я был маленьким, дедушка говорил, что рога чистят, потому что они очень чешутся.
Он говорил, по-стариковски причмокивая, будто сокрушаясь по поводу того, каким наивным он был когда-то. Я мог бы запросто рассказать ему, что некоторые из нас остаются наивными всю жизнь.
Хижина стояла на четырех больших камнях. Она была не заперта, но мне пришлось сильно подергать за ручку, чтобы дверь отлепилась от косяка. Внутри находились двухъярусная койка с шерстяными одеялами, дровяная плита (на двух конфорках которой стояли помятые чайник и кастрюля), оранжевый шкаф, красное пластиковое ведро, два стула и стол, съехавшие в западную сторону – то ли потому, что сами были кривыми, то ли потому, что кривым был пол.
В хижине имелись окна. Раньше я не смог разглядеть их, потому что они представляли собой маленькие слуховые оконца на каждой стене, кроме той, где находилась дверь. Но тем не менее они пропускали внутрь достаточно света, и я мог увидеть того, кто будет приближаться к хижине с любой стороны. Бойницы. Даже когда я сделал три шага от одной стены до другой, ощутив при этом, как вся постройка покачивается вроде французского кофейного столика, мое мнение не изменилось: хижина была великолепной.
Я огляделся и вспомнил первые слова деда после того, как он занес в дом чемодан своего десятилетнего внука и закрыл за собой дверь: «Mi casa es su casa». Я не понял ни одного слова, но понял, что он хотел сказать.
– Хочешь выпить кофе перед обратной дорогой? – спросил я добродушно и открыл дверку топки.
Наружу вылетел серый пепел.
– Мне десять лет, – сказал Кнут. – Я не пью кофе. Тебе нужны дрова. И вода.
– Понятно. Как насчет бутерброда?
– У тебя есть топор? Или нож?
Я молча посмотрел на него. Он закатил глаза: охотник без ножа.
– Можешь пока пользоваться этим, – сказал Кнут, завел руку за спину и вытащил огромный нож с широким лезвием и позолоченной деревянной рукояткой.
Я взвесил нож в руке. Тяжелый, но не слишком, хорошо сбалансированный. Почти так же должен ощущаться пистолет.
– Подарок отца?
– Дедушки. Это саамский нож.
Мы решили, что он раздобудет дрова, а я – воду. Явно гордясь тем, что ему поручили взрослую работу, Кнут схватил нож и убежал. Я нашел доску, неплотно прилегающую к стене. За ней находилась своего рода изоляция изо мха и торфа. Я вдавил в нее пояс с деньгами. Набирая в ведро воду из ручья, струящегося всего метрах в ста от хижины, я услышал, как в лесу металл стучит по дереву.
Пока Кнут закладывал в топку тонкие сучья и кору, я выгреб мышиный помет из шкафа и убрал в него продукты. Я дал мальчику свой коробок спичек, и сразу после этого в плите запылал огонь, а чайник начал посвистывать. В хижину проникло немного дыма, и я заметил, что комары от него разлетелись. Я воспользовался моментом, снял рубашку и побрызгал водой на лицо и тело.
– Что это? – спросил Кнут.
– Это? – переспросил я и взял в руку именной жетон, болтавшийся у меня на шее. – Имя и личный номер, выгравированные на металле, способном пережить ядерный взрыв, чтобы было понятно, кого убили.
– А зачем это нужно?
– Чтобы знать, куда отсылать скелеты.
– Ха-ха, – сухо произнес он. – За анекдот не  считается.
Посвистывание чайника перешло в предупредительное бульканье. Когда я наполнил две потрескавшиеся чашки, Кнут уже одолел бо́льшую часть второго толстого бутерброда с печеночным паштетом. Я подул на черную маслянистую поверхность.
– А какой кофе на вкус? – спросил Кнут с набитым ртом.
– Противный только в первый раз, – сказал я, сделав пробный глоток. – Доедай и беги домой, пока мама не начала волноваться.
– Она знает, где я. – Он поставил на стол оба локтя и подпер голову ладонями так, что щеки поднялись к глазам. – Анекдот.
Кофе был прекрасным на вкус, а кружка приятно согревала руку.
– Ты слышал о том, как норвежец, датчанин и швед поспорили, кто дальше сможет высунуться из окна?
Руки исчезли со стола. Кнут с интересом посмотрел на меня:
– Нет.
– Они встали у окна. И внезапно норвежец победил.
В наступившей за этим тишине я сделал еще один глоток. По любопытному выражению на лице мальчика я понял: он не сообразил, что анекдот уже закончился.
– Как же он победил? – спросил наконец Кнут.
– А ты как думаешь? Норвежец выпал из окна.
– Значит, он спорил сам на себя?
– Естественно.
– Это не  естественно, и ты должен был сказать это в самом начале.
– Ладно. Но теперь ты понял юмор, – вздохнул я. – Так что скажешь?
Он коснулся пальцем веснушчатого подбородка и задумчиво уставился в никуда. Затем последовали две вспышки смеха и снова задумчивое созерцание.
– Коротковато, – сказал Кнут. – Но поэтому и смешно. Ведь бац – и все закончилось. Да, мне смешно. – Он снова хихикнул.
– Кстати, насчет «все»…
– Конечно, – сказал он и вскочил. – Я вернусь завтра.
– Да? Почему ты так думаешь?
– Мазь от комаров.
– Мазь от комаров?
Он взял мою руку и приложил к моему лбу. Мне показалось, что я коснулся пупырчатой пленки – одни волдыри.
– Ладно, – кивнул я. – Принеси мазь от комаров. И пива.
– Пива? Но тогда…
– …я сгорю в аду.
– …надо ехать в Альту.
Я вспомнил спертый воздух в мастерской отца мальчика.
– Самогонка.
– Чего?
– Самогон. Спиртное. То, что пьет твой отец. Где он его берет?
Переминаясь с ноги на ногу, Кнут ответил:
– У Маттиса.
– Хм. Это такой кривоногий коротышка в рваной куртке?
– Да.
Я вынул из кармана купюру:
– Посмотри, сколько сможешь получить за это, а себе купи мороженое. Если это, конечно, не грех.
Он помотал головой и взял деньги.
– Пока, Ульф. И держи дверь на замке.
Он шутит?
Когда он ушел, я достал винтовку и положил дуло на подоконник. Я посмотрел в прицел, обводя взглядом линию горизонта, нашел спину Кнута, весело бегущего по дорожке, перевел прицел дальше, на лес. Нашел оленя. Он в ту же секунду поднял голову, как будто учуял меня. Насколько мне известно, северные олени – стадные животные, значит этого выгнали. Как и меня.
Я вышел на улицу, присел у хижины и допил кофе. Жар и дым от плиты вызвали у меня пульсирующую головную боль.
Я посмотрел на часы. Часы пролетали один за другим. Скоро уже минует сто часов. Сто часов с того момента, когда я должен был умереть. Сто бонусных часов.
Когда я снова посмотрел в прицел, то увидел, что олень подошел ближе.

Глава 3

Сто часов назад.
Но все началось задолго до этого. Как я уже говорил, не знаю почему. Скажем, все началось за год до этого, в тот день, когда Брюнхильдсен подошел ко мне в Дворцовом парке. Я нервничал: мне только что сообщили, что она больна.
Брюнхильдсен был рано облысевшим типом с перебитым носом и тоненькими усиками. Он работал на Хоффманна, пока не перешел к Рыбаку вместе со всем наследством Хоффманна, то есть со своими районами торговли героином, дамочками и огромной квартирой на Бюгдёй-аллее. Брюнхильдсен сообщил, что Рыбак хочет со мной поговорить и что я должен явиться в его рыбный магазин. Потом он ушел.
Дед обожал испанские пословицы, которые он выучил, пока жил в Барселоне, создавая свой вариант собора Саграда Фамилия. Одна из тех, что я слышал чаще всего, звучала так: «В доме нас было мало, и вдруг бабушка забеременела». Это означало что-то вроде: «Как будто раньше у нас проблем не было!»
Но тем не менее на следующий день я явился в магазин Рыбака на Юнгсторге. Не потому, что хотел, а потому, что альтернатива – не явиться – была исключена. Рыбак слишком могуществен. Слишком опасен. Все знают историю о том, как он отрезал голову Хоффманну и сказал, что так бывает с теми, кто много о себе мнит. Или историю о двух его дилерах, которые внезапно исчезли после того, как сперли товар. Никто их больше никогда не видел. Находились люди, утверждавшие, что рыбные фрикадельки из его магазина несколько следующих месяцев были особенно вкусными, а он ничего не предпринимал для пресечения таких слухов. Именно так бизнесмен вроде Рыбака охраняет свою территорию: при помощи смеси слухов, полуправдивых историй и жестких фактов о том, что происходит с людьми, пытающимися его обмануть.
Я не пытался обмануть Рыбака. И все же, стоя у прилавка в его магазине и представляясь одной из пожилых продавщиц, я потел, как наркоман, который третий день сидит без наркотиков. Наверное, она нажала на какую-нибудь кнопку, потому что очень скоро из вращающихся дверей вышел широко улыбающийся Рыбак, одетый в белое с головы до пят: белая шапочка, белые рубашка и передник, белые штаны, белые деревянные башмаки, – и протянул мне большую мягкую руку.
Мы вошли в подсобное помещение с белым кафелем на полу и на всех стенах. На скамейках вдоль стен стояли металлические поддоны с мертвенно-белым филе в рассоле.
– Прости за запах, Юн, я делаю рыбные фрикадельки. – Он вытащил стул из-под металлического стола, стоявшего посреди комнаты. – Присаживайся.
– Я просто торгую травкой, – сказал я, выполняя его указание. – Спидом не торгую, героином тоже.
– Я знаю. Причина, по которой я захотел побеседовать с тобой, состоит в том, что ты убил одного из моих работников. Туральфа Юнсена.
Я остолбенело уставился на него. Все, я мертв. Я стану рыбной фрикаделькой.
– Очень талантливо, Юн. Умный ход – замаскировать это под самоубийство, ведь все знали, что Туральф немного… мрачный. – Рыбак отломил кусочек филе и положил в рот. – Полиция даже не посчитала этот случай подозрительным. Должен признаться, я и сам думал, что он застрелился. До тех пор, пока один знакомый в полиции не сообщил нам по секрету, что пистолет, найденный рядом с трупом, зарегистрирован на твое имя. Юн Хансен. И мы начали проверку. Тогда любовница Туральфа рассказала, что он задолжал тебе денег и что ты пару раз пытался взыскать с него долг, пока он был жив. Разве не так?
Я сглотнул:
– Туральф немного покуривал. Мы хорошо друг друга знали, с детства, какое-то время вместе квартиру снимали, и все такое. Поэтому иногда он получал товар в кредит. – Я попытался улыбнуться и сразу же представил, как глупо это выглядит. – Совершенно не годится устанавливать особые правила для друзей в нашем бизнесе, вы об этом хотите сказать?
Рыбак улыбнулся мне в ответ, поднял кусок рыбного филе и стал внимательно наблюдать, как оно раскачивается у него перед глазами.
– Никогда не позволяй друзьям, родственникам и работникам быть у тебя в долгу, Юн. Никогда. Да, на какое-то время ты забыл о долге, но в конце концов ты понял, что правила надо соблюдать. Ты похож на меня, Юн. Очень принципиальный. Тот, кто провинился перед тобой, должен понести наказание. Не важно, велика его вина или мала. Не важно, хмырь это какой-то или твой брат. Это единственный способ защитить свою территорию. Даже такую, как твоя говенная точка в Дворцовом парке. Сколько ты зарабатываешь? Пять тысяч в месяц? Шесть?
Я пожал плечами:
– Где-то так.
– Я с уважением отношусь к тому, что ты сделал.
– Но…
– Туральф был очень важным сотрудником. Он был моим коллектором. И если требовалось, моим убийцей. Он охотно устранял плохих должников. Не все в современном обществе так относятся к должникам. Люди стали слишком мягкими. Стало возможным проявлять мягкость и при этом выживать. Это… – он опустил филе в рот целиком, – извращение.
Пока он жевал, я взвешивал имевшиеся у меня варианты. Вскочить, пробежать через магазин и вырваться на площадь казалось лучшим выходом.
– Так что, сам понимаешь, ты поставил меня в затруднительное положение, – сказал Рыбак.
Они, конечно, придут за мной и схватят, но, если им придется прихлопнуть меня посреди улицы, я, может быть, не превращусь в рыбный фарш.
– Я думаю: кто из моих знакомых в состоянии выполнять то, что требуется? В состоянии убивать. Я знаю только двоих. Один из них крайне эффективный, но слишком любит убивать, а удовольствие от подобных вещей я считаю… – он поковырял в передних зубах, – извращением.
Он изучил улов на кончике пальца.
– Кроме того, он плохо подстригает ногти. А мне не нужен долбаный извращенец, мне нужен человек, который в состоянии разговаривать с людьми. Сначала поговорить и только потом, если переговоры не принесут результатов, устранить. Так сколько ты хочешь, Юн?
– Простите, что?
– Вопрос в том, сколько тебе хочется. Восемь тысяч в месяц?
Я заморгал.
– Нет? Ну а, скажем, десять? Плюс премия в тридцать за возможные устранения.
– Вы спрашиваете…
– Двенадцать. Черт, да ты крепкий орешек, Юн. Ну ладно, это я тоже уважаю.
Я дышал носом. Он спрашивал, не хочу ли я занять должность коллектора и убийцы, освободившуюся после смерти Туральфа.
Я дышал и думал.
Я не хотел этой работы.
Я не хотел этих денег.
Но они мне были нужны.
Были нужны ей .
– Двенадцать – вполне нормально, – произнес я.

Работа была несложной.
Обычно достаточно было войти и заявить, что я – коллектор Рыбака, и денежки сразу выкладывались на стол. Нельзя сказать, что я был перегружен работой, по большей части я сидел в подсобке рыбного магазина и играл в карты с Брюнхильдсеном, который постоянно жульничал, и с Гладильщиком, который все время трепался о своих ротвейлерах и их невероятной эффективности. Я скучал, боялся, но денежки текли, и я уже прикинул, что если проверну пару устранений, то через год смогу полностью рассчитаться за ее лечение. Я надеялся, что будет еще не поздно. А человек может привыкнуть практически ко всему, даже к рыбной вони.
В один прекрасный день Рыбак пришел и заявил, что у него образовалось дело посерьезнее, для которого требуется как деликатность, так и твердость.
– Он много лет покупал у меня спид, – сказал Рыбак. – Поскольку он не друг, не родственник и не сотрудник, ему был открыт кредит. С ним никогда не было никаких проблем, но сейчас он задерживает выплату.
Речь шла о Космосе, немолодом мужчине, приторговывавшем спидом за определенным столиком в «Гюльфискене». «Гюльфискен» – это рюмочная у гавани. Окна в ней были серыми от пыли, которую поднимали автомобили, проезжавшие прямо перед ее окнами, а внутри редко можно было застать больше трех-четырех посетителей.
Бизнес Космоса был построен следующим образом: клиент заходил в кафе и усаживался за соседний столик, всегда свободный, поскольку Космос вешал на стул рядом с ним свой пиджак и клал на него журнал «Йемме». Сам же он сидел и разгадывал кроссворды в газете «Афтенпостен», мини-кроссворды в «ВГ», большие кроссворды Хельге Сейпса в «Дагбладет» и, конечно, в «Йемме». Он дважды выиграл общенорвежский конкурс по разгадыванию кроссвордов в «Йемме». Клиент клал конверт с деньгами в журнал и уходил в туалет, а когда он возвращался, в конверте вместо денег уже лежал спид.
Когда я вошел в кафе, было раннее утро и в помещении находилось три или четыре человека. Я уселся через два стола от старика, заказал кофе и стал просматривать вопросы кроссворда. Я почесал голову карандашом и наклонился вперед:
– Прошу прощения…
Мне пришлось повторить это дважды, прежде чем Космос оторвался от собственного кроссворда. На нем были очки с оранжевыми линзами.
– Не подскажете ли слово? «Средства, переданные с условием возврата», четыре буквы, первая «д».
– Долг, – ответил он и снова опустил глаза.
– Ну конечно, спасибо.
Я сделал вид, что вписываю буквы в квадратики.
Немного подождав, я сделал глоток жидкости, по вкусу напоминающей кофе, и кашлянул:
– Не хочу вас снова беспокоить, но не могли бы вы подсказать мне еще: «Специалист по добыче рыбы», пять букв? Две первые «р» и «ы».
– Рыбак, – сказал он, не поднимая головы.
Но я заметил, как он вздрогнул, услышав собственные слова.
– И последнее слово, – произнес я. – «Инструмент», семь букв, первая «м», в середине три «о».
Он отодвинул журнал в сторону и посмотрел на меня. Адамово яблоко ходило вверх-вниз на небритой шее.
Я смущенно улыбнулся:
– Понимаете, срок сдачи кроссворда заканчивается сегодня во второй половине дня. Сейчас мне надо уйти по делам, но я вернусь ровно через два часа. Я оставлю журнал здесь, чтобы вы смогли записать ответ, если разгадаете.
Я пошел в гавань покурить и подумать. Я не знал, в чем было дело, почему он не смог выплатить долг. И я не хотел этого знать, не хотел, чтобы отчаянное выражение его лица навсегда запечатлелось у меня в мозгу. Еще одно лицо. Достаточно было маленького бледного лица на подушке с размытым штемпелем больницы Уллевол.
Когда я вернулся, Космос сидел, углубившись в кроссворд, но, пролистав свой журнал, я обнаружил в нем конверт.
Позже Рыбак подтвердил, что долг был выплачен полностью, и похвалил меня за хорошую работу. И чем это мне помогло? Я говорил с врачами. Прогнозы не обнадеживали. Она не доживет до конца года, если не начать лечение. Тогда я пошел к Рыбаку и рассказал ему, как обстоит дело: мне был нужен заем.
– Прости, Юн, не могу. Ты же мой сотрудник, так ведь?
Я кивнул. Черт, что же мне делать?
– Но возможно, мы все же сумеем решить твою проблему. Мне необходимо кое-кого устранить.
Вот черт!
Это должно было произойти рано или поздно, но я надеялся, что поздно. После того, как я заработаю, сколько мне надо, и уволюсь.
– Слышал, ты все время говоришь, что первый раз – самый трудный, – сказал он. – Так что тебе повезло. Я хочу сказать, что для тебя это будет не первый раз.
Я попытался улыбнуться. Он не мог знать. Я не убивал Туральфа. Зарегистрированный на меня пистолет был мелкокалиберной игрушкой из спортивного магазина, которая потребовалась Туральфу для одного дельца. Он не мог купить пистолет сам, поскольку у полиции было на него огромное досье как на восточнонемецкого диссидента. И я, кто никогда не попадался ни за приторговывание травкой, ни за что другое, купил ему пистолет за небольшое вознаграждение. После этого я его не видел. И я уже махнул рукой на те деньги, что пытался стребовать с него, потому что ей были нужны средства на лечение. Туральф, расстроенный, обкуренный бедняга, сделал именно то, что, как всем показалось, он сделал: застрелился.
У меня не было никаких принципов. Не было денег. Но и крови на руках не было.
Пока не было.
Премия тридцать тысяч.
Это должно помочь. Должно стать большим подспорьем.

Я проснулся и резко вскочил. Укусы комаров источали жидкость, шерстяное одеяло приклеилось к ним. Но разбудило меня не это. Там, в тундре, раздался жалобный вой.
Волк? Я думал, они воют зимой на луну, а не на это гребаное солнце, неподвижно висящее на выжженном бесцветном небе. Скорее всего, это собака, ведь саамы пасут оленей с их помощью, разве не так? Я повернулся на узкой койке, позабыв о больном плече, выругался и перевернулся обратно. Казалось, выли где-то очень далеко, но как знать. Летом звук двигается с меньшей скоростью и распространяется не так далеко, как зимой. Возможно, зверь совсем рядом.
Я закрыл глаза, зная, что мне уже не заснуть.
Потом я поднялся, взял бинокль, подошел к одной из бойниц и оглядел горизонт.
Ничего.
Только тик-так, тик-так.

Глава 4

Кнут принес прозрачную густую вонючую мазь от комаров, наверное просто напалм. И еще две немаркированные бутылки, заткнутые пробками, с прозрачной жидкостью, пахнущей сивушными маслами, – точно напалм. С наступлением утра солнце стало светить ярче и подул ветер, от которого засвистело в печной трубе. Тени облаков скользили по пустынному, монотонному волнистому пейзажу, как стада оленей, на несколько секунд окрашивая светло-зеленые островки растительности в темный цвет, гася солнечные блики на маленьких озерцах вдали и отблески породы на оголенных скалах. Это было похоже на неожиданно раздавшийся глубокий бас в песне, которую поют высокие голоса. Ну что же, все равно песня минорная.
– Мама сказала, что рада пригласить тебя на собрание в молельном доме, – сказал мальчик и уселся за стол напротив меня.
– Вот как? – произнес я, проводя рукой по бутылке.
Я снова заткнул ее пробкой, не сняв пробы. Разминка. Пробку надо вынуть, тогда напиток станет лучше. Или хуже.
– Она думает, тебя можно спасти.
– А ты так не думаешь?
– Я не думаю, что ты хочешь быть спасенным.
Я встал и подошел к окошку. Олень вернулся. Когда я заметил его утром, то почувствовал облегчение. Волк. Их ведь уничтожили в Норвегии, верно?
– Мой дед проектировал церкви, – сказал я. – Он был архитектором. Но он не верил в Бога. Он считал, что когда мы умираем, то умираем совсем. Я больше верю в это.
– Он и в Иисуса не верил?
– Раз он не верил в Бога, вряд ли он верил в Божьего Сына, Кнут.
– Понимаю.
– Ты понимаешь. И что дальше?
– И тогда он будет гореть.
Я хмыкнул:
– В таком случае он уже давненько горит: он умер, когда мне было девятнадцать. А тебе не кажется, что это немного несправедливо? Бассе был хорошим человеком, он помогал людям, нуждавшимся в помощи, а этого я не могу сказать о многих знакомых мне христианах. И если бы я мог быть хоть вполовину так хорош, как мой дедушка…
Я заморгал. Глаза жгло, в них мелькали белые точки. Неужели это все солнце, пытающееся прожечь дыру в моей роговице? Неужели посреди лета у меня начнется снежная слепота?
– Мой дедушка говорит, что добрые поступки не помогают, Ульф. Твой дедушка сейчас горит, и скоро наступит твоя очередь.
– Хм. Значит, ты утверждаешь, что если я пойду на это собрание и приму Иисуса и этого твоего Лестадиуса, то попаду в рай, даже если никогда ничем не помогу ни одной живой душе?
Мальчишка почесал рыжую шевелюру:
– Да-а-а-а. Во всяком случае, если ты примешь учение Лингена.
– А что, существуют разные учения?
– Есть младоперворожденные в Альте, люндбергианцы в Южном Тромсе, старые лестадианцы в Америке и…
– И все они будут гореть?
– Так говорит дедушка.
– Судя по всему, в раю будет просторно. А ты не думал, что если бы мы с тобой поменялись дедушками, то ты наверняка был бы атеистом, а я лестадианцем? И тогда гореть предстояло бы тебе?
– Может быть. Но к счастью, гореть будешь ты, Ульф.
Я вздохнул. В здешних местах было что-то первозданное. Словно ничего не должно было и не могло произойти, словно неизменность была естественной.
– Слушай, Ульф…
– Да?
– Ты скучаешь по папе?
– Нет.
Кнут застыл:
– Он что, не был хорошим?
– Думаю, был. Но дети хорошо умеют забывать.
– А так можно? – тихо спросил он. – Не скучать по папе?
Я посмотрел на него:
– Думаю, да.
И зевнул. Плечо болело. Мне надо было выпить.
– Ты правда совсем один, Ульф? У тебя совсем  никого нет?
Я задумался. Мне и в самом деле пришлось задуматься . О господи.
Я покачал головой.
– Угадай, о ком я думаю, Ульф.
– О папе и дедушке?
– Нет, – ответил он. – Я думаю о Ристиинне.
Я не стал спрашивать, как я мог это угадать. Мой язык был похож на высохшую губку, но выпить можно будет только после того, как он выговорится и уйдет. Он даже принес мне сдачу.
– И кто такая эта Ристиинна?
– Она учится в пятом классе. У нее длинные золотистые волосы. Она в летнем лагере в Каутокейно. На самом деле мы тоже должны были быть там.
– Что это за лагерь?
– Лагерь как лагерь.
– И что вы там делаете?
– Мы, дети, играем. Когда нет встреч и проповедей, конечно. Но в этот раз Рогер спросит у Ристиинны, хочет ли она стать его девушкой. И может быть, они поцелуются.
– Значит, целоваться – это не грех?
Кнут склонил голову набок и прищурил один глаз:
– Я не знаю. Перед тем как она уехала, я сказал, что люблю ее.
– Любишь, вот так прямо?
– Да. – Он подался вперед и, глядя вдаль, прошептал с придыханием: – «Я люблю тебя, Ристиинна». – Мальчишка снова посмотрел на меня. – Это было ошибкой?
Я улыбнулся:
– Ни в коем случае. Что она ответила?
– «Вот как».
– Она ответила «вот как»?
– Да. Как думаешь, что это значит, Ульф?
– Ну, как сказать. Конечно, это может значить, что для нее это чересчур. «Люблю» – очень сильное слово. Но это может означать, что она подумает над твоими словами.
– Считаешь, у меня есть шанс?
– Безусловно.
– Несмотря на то, что у меня есть шрам?
– Что еще за шрам?
Он отлепил пластырь ото лба. На бледном кусочке кожи все еще виднелись следы швов.
– Что случилось?
– Упал на лестнице.
– Скажи ей, что ты бодался с оленем, что вы боролись за территорию. И что ты, разумеется, победил.
– Ты спятил? Она ни за что не поверит!
– Ну да, потому что это всего лишь шутка. Девчонки любят мальчишек, которые умеют шутить.
Он почесал верхнюю губу:
– Ты сейчас не врешь, Ульф?
– Послушай. Даже если у тебя не будет шансов именно с этой Ристиинной именно этим летом, то будут другие Ристиинны и другие лета. У тебя будет полно девчонок.
– Почему?
– Почему?
Я измерил его взглядом. Кажется, он низковат для своего возраста? По сравнению с ростом мозгов у него было много. Рыжие волосы и веснушки, возможно, не будут достоинствами в глазах дам, но ведь это мода, которая приходит и уходит.
– Ну, если ты спрашиваешь меня, то я бы сказал, что ты – ответ Финнмарка на Мика Джаггера.
– Чего-о?
– На Джеймса Бонда.
Он непонимающе уставился на меня.
– На Пола Маккартни? – сделал я еще одну попытку.
Реакции не было.
– Битлз. «She loves you, yeah-yeah-yeah».
– Не очень-то из тебя хороший певец, Ульф.
– Это точно. – Я открыл топку печи, сунул в нее влажную тряпку и натер мокрым пеплом блестящий прицел на винтовке. – А почему ты не в летнем лагере?
– Папа на ловле сайды, мы должны его дождаться.
Что-то случилось, какая-то морщинка в уголке губ, что-то не так. Что-то, о чем я решил не спрашивать. Я посмотрел на прицел. Теперь, надеюсь, он не будет отражать солнечные лучи, и когда они придут, то не поймут, что я лежу и целюсь в них.
– Давай выйдем на улицу, – предложил я.
Ветер сдул комаров, и мы сели на солнышке у стены. Когда мы показались, олень отошел подальше. Кнут захватил с собой нож и веточку и тут же начал ее строгать.
– Ульф, а Ульф…
– Тебе не обязательно произносить мое имя всякий раз, когда ты захочешь что-нибудь спросить.
– Хорошо, но, Ульф…
– Да?
– Ты потом напьешься в стельку?
– Нет, – соврал я.
– Хорошо.
– Ты беспокоишься обо мне?
– Просто мне кажется глупым, что ты попадешь в ад и будешь…
– …гореть в огне?
Он рассмеялся, поднял веточку и начал насвистывать.
– Ульф…
Я удрученно вздохнул.
– Ты что, ограбил банк? – спросил он.
– С какой такой стати ты это решил?
– Ты носишь с собой большие деньги.
Я вынул пачку сигарет и повертел ее в руках.
– Путешествовать дорого, – сказал я. – И у меня нет чековой книжки.
– И пистолет в кармане.
Я покосился на него, пытаясь прикурить сигарету, но ветер не давал пламени разгореться. Значит, мальчишка проверил мои карманы, перед тем как разбудить меня в церкви.
– Если у тебя есть наличные и нет чековой книжки, надо быть осторожным.
– Ульф…
– Да?
– Врешь ты тоже не особенно хорошо.
Я рассмеялся и спросил:
– А чем будет эта веточка?
– Румпелем, – ответил он, продолжая строгать.

С уходом мальчишки стало спокойнее. Ясное дело. Но я чувствовал, что не стал бы возражать, даже если бы он побыл подольше. Он неплохо меня развлекал, этого у него не отнимешь.
Я сидел в полудреме. Сощурившись, я увидел, что олень снова подошел ближе, наверное, уже привык ко мне. Он казался таким одиноким. Обычно думают, что в это время года олени жирные, но этот был тощим. Тощим, серым, с бесполезно большими рогами, которые в свое время наверняка привлекали к нему самок, а теперь только мешали.
Олень подошел так близко, что я слышал, как он жует. Он поднял голову и посмотрел на меня. Олени плохо видят, зато хорошо чуют. Он принюхивался ко мне.
Я закрыл глаза.

Сколько же времени прошло с тех пор? Два года? Год? Парня, которого мне предстояло устранить, звали Густаво. Я нанес удар ранним утром. Он жил один в маленьком, всеми забытом домике, затерявшемся между большими имениями в районе Хумансбюен. Ночью выпал свежий снег, однако днем обещали потепление, и, помнится, я подумал, что мои следы растают.
Я позвонил в дверь и, как только он открыл, приставил пистолет к его лбу. Он стал пятиться, я шел за ним. Я закрыл за нами дверь. Пахло куревом и подгоревшим жиром. Рыбак рассказывал, как недавно обнаружил, что один из его постоянных сотрудников, уличный дилер Густаво, утаивает деньги и наркоту. Моим заданием было застрелить его, вот так просто. И если бы я сделал это там и тогда, все сложилось бы иначе. Но я совершил две ошибки: я посмотрел ему в лицо и позволил ему говорить.
– Ты меня сейчас застрелишь?
– Да, – сказал я, вместо того чтобы выстрелить.
У него были собачьи карие глаза и жидкая бороденка, уныло свисавшая с уголков губ.
– Сколько тебе платит Рыбак?
– Достаточно.
Я начал жать на курок. Одно его глазное яблоко задрожало. Он зевнул. Я слышал, что собаки зевают, когда нервничают. Однако курок не поддавался. Нет, не так, это палец не поддавался. Черт. В коридоре позади Густаво я увидел полку, на ней лежала пара варежек и синяя шерстяная шапка.
– Надевай шапку, – сказал я.
– Что?
– Шерстяную шапку. Натяни ее на лицо. Немедленно. Или…
Он выполнил мой приказ и превратился в синюю мягкую кукольную голову без лица. Он по-прежнему казался несчастным: под футболкой с логотипом «Ессо» вырисовывалось круглое пузо, а руки безвольно висели вдоль тела. Только бы не видеть его лица. Я прицелился в шапку.
– Мы можем все разделить, – зашевелился рот под шерстяной тканью.
Я нажал на курок. Я был совершенно уверен, что нажал на курок. Но я не мог этого сделать, потому что все еще слышал его голос:
– Если ты позволишь мне уйти, то получишь половину денег и амфетамина. Это только наликом девяносто кусков. И Рыбак ничего не узнает, потому что я навсегда исчезну. Уеду за границу, заведу новые документы. Клянусь.
Мозг – это удивительное, необыкновенное изобретение. В то время как одна часть мозга осознавала, что это идиотская, опасная для жизни мысль, вторая выполняла расчеты. Девяносто тысяч. Плюс премия тридцать тысяч. Плюс мне не придется убивать этого парня.
– Если ты снова здесь появишься, мне конец, – сказал я.
– Тогда нам обоим конец, – ответил он. – Пояс для денег в придачу.
Черт.
– Рыбаку нужен труп.
– Скажи, тебе пришлось от него избавиться.
– Почему?
Шапка молчала. Прошло секунды две.
– Потому что на нем были улики против тебя. Ты собирался застрелить меня в голову, но пуля не вышла из черепа. Это легко представить, если посмотреть на твой игрушечный пистолетик. Пуля застряла в голове, и она может привязать тебя к убийству, потому что эта игрушка уже проходила по одному эпизоду. Поэтому ты перенес мой труп в машину и утопил меня в Бюнне-фьорде.
– У меня нет машины.
– Значит, ты взял мою машину. Мы бросим ее у Бюнне-фьорда. У тебя права есть?
Я кивнул, а потом сообразил, что он не может этого увидеть. Сообразил, что это очень плохая идея, и снова поднял пистолет. Но было уже поздно: он стянул шапку и широко улыбнулся. Живые глаза. Отблеск золотого зуба.
Спустя время, конечно, можно спросить, почему я не застрелил Густаво в подвале после того , как он отдал мне деньги и наркотики, закопанные под кучей угля. Я мог просто погасить свет и выстрелить ему в затылок. Тогда Рыбак получил бы свой труп, я получил бы не половину, а все деньги, и мне не пришлось бы ходить и ждать, когда Густаво появится вновь. Для необыкновенного мозга эта задачка должна была оказаться совсем несложной. Она и была такой. Только вот ответ заключался в том, что мне хотелось избежать выстрела ему в голову. И я знал, что половина денег была ему нужна для того, чтобы уехать и скрываться. Ответ в том, что я сострадательный, малодушный размазня, заслуживающий всего того дерьма, что приготовила для него судьба.
Но Анна этого не заслужила.
Анна заслуживала лучшего.
Она заслуживала жизни.
Щелчки.
Я открыл глаза. Олень убегал.
Кто-то шел сюда.

Глава 5

Я рассматривал его в бинокль.
Он шел вперевалку, ноги у него были настолько короткими и кривыми, что вереск задевал ширинку.
Я опустил винтовку.
Дойдя до хижины, он снял клоунский колпак, вытер пот и улыбнулся:
– Сейчас неплохо бы выпить холодненькой виидны .
– Боюсь, у меня нет…
– Саамская самогонка от лучшего самогонщика. У тебя есть две бутылки.
Я пожал плечами, и мы зашли в дом. Я открыл бутылку и разлил прозрачное, комнатной температуры спиртное по двум чашкам.
– Твое здоровье, – сказал Маттис и осушил одну из чашек.
Я ничего не сказал, просто залил в себя этот яд.
Маттис внимательно следил за мной, утирая рот.
– Эх, хороша. – Он протянул мне чашку.
Я налил.
– Ты следил за Кнутом?
– Я знал, что эта виидна предназначена не его отцу, поэтому должен был удостовериться, что мальчишка не собирается выпить ее сам. Человек должен брать на себя хоть немного ответственности. – Он ухмыльнулся, и из-под его верхней губы через желтые передние зубы просочился коричневый соус. – Значит, вот где ты обитаешь.
Я кивнул.
– Как идет охота?
Я пожал плечами:
– С куропатками плохо, ведь в этом году мало мышей и леммингов.
– У тебя винтовка. А в Финнмарке не так много диких оленей.
Я сделал глоток из кружки. На вкус жидкость была действительно ужасной, даже несмотря на то, что после первого глотка у меня частично атрофировались вкусовые рецепторы.
– Я тут думал, Ульф, о том, что делает такой человек, как ты, в маленькой хижине в Косунде. Ты не охотишься. Ты приехал не для того, чтобы найти покой и умиротворение, – тогда ты бы так и сказал. В чем же дело?
– Как думаешь, что будет с погодой? – Я наполнил его чашку. – Ветрено? Не очень солнечно?
– Прости, что спрашиваю, но ты от чего-то бежишь. От полиции? Ты должен деньги?
Я зевнул и спросил:
– Откуда ты узнал, что самогон предназначен не для отца Кнута?
Он наморщил низкий широкий лоб:
– Ты о Хуго?
– Я унюхал запах сивухи в его мастерской. Он не трезвенник.
– Ты был в его комнате? Лея впустила тебя в дом?
Лея. Ее звали Лея.
– Тебя, поверить не могу! Сейчас, когда… – Он внезапно замолчал, просиял, склонился вперед и со смехом ударил меня по больному плечу. – Вот в чем дело! Женщина! Ты – любитель чужих жен. За тобой гонится муж, так ведь?
Я потер плечо:
– Как ты догадался?
Маттис указал на свои узкие раскосые глаза:
– Мы, саамы, дети земли, знаешь ли. Вы, норвежцы, следуете голосу разума, а мы – простые шаманы, которые не разумеют, а чувствуют, видят .
– Лея всего лишь одолжила мне эту винтовку, – сказал я. – До тех пор, пока ее муж не вернется с ловли сайды.
Маттис посмотрел на меня. Его челюсти ходили вверх-вниз, как мельничное колесо. Он сделал малюсенький глоток из чашки:
– Тогда можешь долго ею пользоваться.
– Вот как?
– Ты спросил, как я догадался, что спиртное предназначено не для Хуго. Потому что он не вернется домой с ловли сайды.
Еще один крошечный глоток.
– Сегодня утром пришло сообщение, что нашли его зюйдвестку. – Он поднял на меня глаза. – Лея ничего об этом не говорила? Нет, видимо, не говорила. Паства молится за Хуго уже четырнадцать дней. И они, лестадианцы, думают, что он спасется, какая бы погода ни была на море. Все остальное было бы богохульством.
Я кивнул. Вот, значит, что имел в виду Кнут, когда сказал, что мама врет, говоря, что ему не надо беспокоиться за папу.
– Но теперь они перестали, – сказал Маттис. – Теперь они могут сказать, что Бог подал им знак.
– Значит, спасатели сегодня утром нашли его зюйдвестку?
– Спасатели? – Маттис рассмеялся. – Нет, они прекратили поиски неделю назад. Один из рыбаков нашел зюйдвестку в воде к западу от острова Вассэйя. – Он посмотрел на мое удивленное лицо. – Рыбаки пишут свое имя на внутренней стороне шляпы. Шляпы плавают лучше рыбаков и избавляют родных от неведения.
– Какая трагедия, – сказал я.
Маттис словно бы рассеянно посмотрел вдаль:
– О, бывают и бóльшие трагедии, чем остаться вдовой Хуго Элиассена.
– Ты о чем?
– А бог его знает.
Он выразительно посмотрел на свою пустую чашку. Не знаю, почему он был таким жадным до спиртного, его дом должен быть завален этим добром. Может быть, сырье дорогое. Я налил ему. Он смочил губы содержимым чашки.
– Прошу прощения, – сказал он и пернул. – Да, братья Элиассен с детства были задирами. Они рано научились драться. И рано научились пить. И рано научились получать все, что хотят. Всему этому они, конечно, научились от отца, у него-то было две лодки, на него работало восемь человек. А Лея со своими длинными черными волосами и этими глазами в то время была самой красивой девушкой Косунда. Да, несмотря на шрам от заячьей губы. Ее папаша, Якоб-проповедник, смотрел за ней, как кузнец. Ты знаешь, если лестадианец трахнется до свадьбы, то дорога в ад уготована всем: парню, девушке и потомству. Нельзя сказать, что Лея не блюла себя. Она сильная и знает, чего хочет. Но, ясное дело, против Хуго Элиассена…
Он тяжело вздохнул и покрутил в руках чашку.
Я ждал, пока не понял, что он ждет ободрения.
– И что случилось?
– Ну, этого никто не знает, кроме них двоих. Но, ясное дело, все было немного странно. Ей восемнадцать лет, она никогда не смотрела в его сторону, ему двадцать четыре, он в ярости, потому что считает, что она должна целовать камни, по которым он ходит, ведь он как-никак наследник двух лодок. Дома у Элиассенов – пьяная драка, а в доме лестадианцев – собрание. Лея возвращается домой одна. Это случилось полярной ночью, поэтому никто ничего не видел, но кое-кто утверждает, что слышал голоса Леи и Хуго, после чего раздался крик и все стихло. Во всяком случае, месяц спустя разряженный Хуго стоит у алтаря и смотрит на Якоба Сару, который с ледяным взглядом ведет свою дочь по проходу в церкви. У нее слезы стоят в глазах, а на скуле и шее – синяки. И скажу так: не в последний раз люди видели у нее синяки.
Маттис осушил свою чашку и поднялся.
– Но что могу знать я, простодушный саам? Возможно, они были счастливы и до свадьбы, и после. Кто-то ведь становится счастливым, сейчас люди без конца женятся. И поэтому мне надо собираться домой, я должен через три дня поставить спиртное на свадьбу в Косунде. Ты придешь?
– Я? Боюсь, меня не приглашали.
– Не надо никаких приглашений, здесь всем рады. Ты раньше бывал на саамских свадьбах?
Я покачал головой.
– Тогда ты должен прийти. Праздник дня на три минимум. Хорошая еда, соблазнительные женщины и спиртное Маттиса.
– Спасибо, но у меня здесь есть кое-какие дела.
– Здесь? – Он рассмеялся и надел шапку. – Ты придешь, Ульф. Три дня в тундре – это более одиноко, чем ты можешь себе представить. Здешняя тишина действует на людей, особенно на тех, кто прожил несколько лет в Осло.
Мне пришло в голову, что он знает, о чем говорит. Вот только я никак не мог вспомнить, чтобы рассказывал ему, откуда я прибыл.
Когда мы вышли на улицу, олень стоял всего в десяти метрах от хижины. Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом он словно почуял, насколько я близко, отступил на пару шагов назад, развернулся и потрусил прочь.
– Ты разве не говорил, что здесь все олени домашние? – спросил я.
– Ни один олень не бывает полностью домашним, – ответил Маттис. – Но и у этого есть хозяин. Отметки на ушах расскажут, кто его украл.
– А что за щелчки слышатся, когда он бежит?
– Это сухожилие в колене. Хороший сигнал о приближении мужа, да? – Он громко рассмеялся.
Должен признать: мысль о том, что олень работает сторожевым псом, меня посещала.
– Увидимся на свадьбе, Ульф. Бракосочетание в десять, и я лично тебе гарантирую, что оно будет красивым.
– Спасибо, но я так не думаю.
– Будет, будет. Пока, хорошего дня и всего наилучшего. А если соберешься в дорогу, то счастливого пути.
Он сплюнул. Плевок был таким сильным, что пригнул вереск. Ковыляя по направлению к деревне, Маттис продолжал смеяться.
– А если ты заболеешь, – прокричал он через плечо, – то скорейшего тебе выздоровления.

Глава 6

Тик-так, тик-так.
Я смотрел на горизонт. Чаще всего в направлении Косунда. Но можно предположить, что они пойдут длинным обходным путем через лес и нападут сзади.
Я наливал себе по чуть-чуть и тем не менее опорожнил первую бутылку в течение первых суток. Я сумел дотерпеть до середины вторых суток, прежде чем открыть вторую.
Глаза чесались все сильнее. Когда я в конце концов лег в койку и закрыл глаза, то сказал себе, что услышу скрип коленок оленя, если кто-нибудь приблизится.
Вместо этого я услышал церковные колокола.
Сначала я не понял, что это такое. Ветер принес звук – тоненькое послезвучие. Но потом, когда мягкий бриз некоторое время стабильно дул от деревни в сторону хижины, я услышал его ясно и четко. Колокольный звон. Я посмотрел на часы. Одиннадцать. Это что, воскресенье? Я решил, что так оно и есть и что с этого момента я стану следить за буднями. Потому что они придут в будний день. В рабочий день.
Иногда я засыпал. Этого было не избежать. Так же происходит, когда человек находится в одиночестве в лодке в открытом море: он засыпает и должен надеяться, что лодка его ни с чем не столкнется и не опрокинется. Может, именно поэтому мне снилось, что я сижу и гребу в лодке, полной рыбы. Рыбы, которая должна спасти Анну. Я должен спешить, но ветер дует с суши, и я гребу и гребу, работаю веслами, пока с ладоней не сходит кожа, а руки из-за крови не становятся такими скользкими, что я не могу удержать весла, и тогда я срываю с себя рубашку и обвязываю рукояти весел тряпками. Я борюсь с ветром и волнами, но к суше не приближаюсь. И какая же тогда польза от того, что лодка моя до краев наполнена жирной вкусной рыбой?

Третья ночь. Я проснулся в мыслях о том, приснился мне или нет вой, который я слышал этой ночью. На сей раз вой раздавался ближе к хижине. Собака или кто там еще. Я вышел на улицу пописать и посмотрел на волочащееся над опушкой леса солнце. Сегодня под кронами деревьев прошла бóльшая часть солнечного блина, чем вчера.
Я выпил и поспал еще пару часов.
Проснувшись, я сварил кофе, сделал бутерброд и уселся на улице. Не знаю, в чем было дело, в мази или спирте у меня в крови, но комарам я, похоже, надоел. Я попробовал приманить оленя корочкой хлеба. Я разглядывал его в бинокль. Он поднял голову и посмотрел на меня – наверное, чуял мой запах так же хорошо, как я его видел. Я помахал рукой. Он помахал ушами, но в остальном выражение его морды не изменилось. Как и пейзаж. Челюсти его ходили вверх-вниз, как бетономешалка. Жвачное животное. Как и Маттис.
Намазав прицел влажным пеплом, я стал осматривать горизонт в бинокль. Затем посмотрел на часы. Возможно, они ждут наступления темного времени, чтобы подобраться ко мне незамеченными. Мне надо поспать. Мне надо раздобыть валиум.

Он оказался у моего порога в полседьмого утра.
Я только-только проснулся, как в дверь позвонили. Валиум и беруши. И пижама. Круглый год. Ветхие, старые рамы с одним стеклом в моей квартире пропускали внутрь все: осенние ветра, зимние холода, птичий щебет и грохот чертовой мусорной машины, три раза в неделю задним ходом подававшейся к въезду во двор, который, разумеется, располагался прямо под окном моей спальни на втором этаже.
Боги знают, что в моем долбаном поясе было достаточно денег, чтобы установить толстые двойные рамы или переехать на третий этаж. У меня были деньги на все, что мне было не нужно, но даже все деньги мира не могли вернуть мне то, что я потерял. И после похорон я не мог ничего. Только приобрел замок. Установил чудовищного немецкого замкового монстра. Сюда никогда не вламывались, так что лишь богам известно, зачем я это сделал.
Он был похож на парнишку, надевшего костюм своего отца. Из ворота рубашки торчала тонкая птичья шея, а на ней сидела большая голова с редкой челкой.
– Да?
– Меня послал Рыбак.
– Ну что же… – Я почувствовал холод, несмотря на пижаму. – А ты кто?
– Я новенький, меня зовут Йонни Му.
– Ну что же, Йонни. Мог бы подождать до девяти часов, тогда бы ты увидел меня в подсобке в магазине. Одетым и все такое.
– Я пришел сюда по поводу господина Густаво Кинга.
Черт.
– Я могу войти?
Я обдумывал его просьбу и разглядывал бугор на уровне груди на левой стороне его твидового пиджака. Большой пистолет. Может быть, из-за этого он и носил такой большой пиджак.
– Просто быстро проясним дело, – сказал он. – Рыбак настаивает.
Отказ вызовет подозрения. Отказ бесполезен.
– Да пожалуйста, – сказал я, открывая дверь. – Кофе?
– Я пью только чай.
– Боюсь, чая у меня нет.
Он поправил челку. У него был длинный указательный палец.
– Я не говорил, что хочу чаю, господин Хансен, я только сказал, что не пью кофе. Это гостиная? Прошу, после вас.
Я вошел, убрал со стула несколько журналов «МЭД» и пластинок Мингуса и Моники Зеттерлунд и уселся. Йонни Му опустился на продавленный диван рядом с гитарой. Он провалился так низко, что ему пришлось передвинуть на столе пустую бутылку из-под водки «Калинка», чтобы хорошо меня видеть. Чтобы я оказался на линии огня.
– Труп господина Густаво Кинга нашли вчера, – сказал он. – Но не в Бюнне-фьорде, где, как вы сообщили Рыбаку, вы его утопили. Единственное совпадение – это пуля в голове.
– Господи, труп перевезли? Где…
– В городе Сальвадор в Бразилии.
Я медленно кивал.
– Кто?..
– Я, – ответил он и засунул правую руку за пазуху. – Вот этим.
У него был не пистолет, а револьвер. Черный, огромный и страшный. И валиум перестал действовать.
– Позавчера. Тогда он был очень даже жив.
Я продолжал медленно кивать.
– Как вы его нашли?
– Когда ты каждый вечер сидишь в одном и том же баре в Сальвадоре и хвалишься, как обманул короля наркотиков Норвегии, королю наркотиков Норвегии рано или поздно становится об этом известно.
– Глупо с его стороны.
– Но как я уже сказал, мы его все равно нашли.
– Несмотря на то, что вы считали его мертвым?
– Рыбак никогда не перестает искать своих должников, пока не увидит их труп. Никогда. – Тонкие губы Йонни изобразили намек на улыбку. – И Рыбак всегда находит то, что ищет. Мы с вами не понимаем как, но он находит. Всегда. Поэтому его и называют Рыбаком.
– Густаво что-нибудь сказал, перед тем как вы его…
– Господин Кинг во всем сознался. Именно поэтому я застрелил его в голову.
– Что?
Йонни Му сделал движение, похожее на пожимание плечами, но в его огромном пиджаке оно было почти незаметным.
– Он мог выбирать: быстро или медленно. Если бы он не выложил карты на стол, все прошло бы медленно. Думаю, что вы, убийца, знакомы с воздействием правильно произведенного выстрела в живот. Желудочный сок в селезенке и печени…
Я кивнул. И хотя я понятия не имел, о чем он говорит, у меня имелось воображение.
– Рыбак хотел, чтобы у вас был такой же выбор.
– Е-е-если я признаюсь? – простучал я зубами.
– Если вы отдадите нам деньги и наркотики, которые господин Кинг украл у Рыбака. Ту половину, что вы получили.
Я кивнул. Недостатком прекращения действия валиума было то, что я испытывал смертельный страх, и то, что смертельный страх – это очень больно. Преимуществом было то, что я оказался способен в какой-то мере осуществлять мыслительную деятельность. И до меня дошло, что сейчас повторяется сцена нападения на рассвете с участием меня и Густаво. Так почему бы мне не повторить действия Густаво?
– Я могу поделиться с тобой.
– Как Густаво с вами? – сказал Йонни. – И вы закончите как он, а я – как вы? Нет, спасибо.
Он сдвинул челку в сторону. Указательный палец оцарапал кожу на лбу. Он вызывал у меня ассоциации с когтем орла.
– Так быстро или медленно, господин Хансен?
Я сглотнул. «Думай, думай». Но вместо решения у меня перед глазами мелькали картины моей жизни: выбор, неверный выбор. В тишине под окном раздался звук дизельного двигателя, голоса и беззаботный смех. Мусорщики. Почему я не стал мусорщиком? Честно трудишься, убираешь, служишь человечеству, а потом довольным возвращаешься домой. Один, но, во всяком случае, я мог бы ложиться спать с чувством определенного удовлетворения. Погодите-ка… Ложиться спать. Может быть…
– Деньги и наркотики в спальне, – сказал я.
– Давайте сходим туда.
Мы поднялись.
– Прошу, – сказал Йонни Му, махнув пистолетом. – Age before beauty.
Проделывая несколько шагов по коридору в комнату, я представлял себе, как это произойдет. Подойти к кровати, зная, что он у меня за спиной, схватить пистолет. Повернуться, не смотреть ему в лицо, просто выстрелить. Просто. Или он, или я. Не смотреть ему в лицо.
Мы были в спальне. Я направился к кровати. Поднял подушку. Схватил пистолет. Повернулся. У него открылся рот. Глаза расширились. Он знал, что умрет. Я нажал на курок.
Точнее, я хотел  нажать на курок. Все мое существо хотело нажать на курок. Уже  нажало на курок. Все, кроме указательного пальца на правой руке. Ну вот, опять.
Йонни Му поднял револьвер и направил на меня:
– Глупо с вашей стороны, господин Хансен.
Не глупо, подумал я. А вот раздобыть деньги на лечение через одну-две недели после того, как болезнь дошла до той стадии, что лечиться уже поздно, – вот это глупо. Смешивать валиум с водкой глупо. Но быть не в состоянии выстрелить, когда твоя собственная жизнь стоит на кону, – это генетическое функциональное заболевание. Я эволюционно-технический уродец, и будущее человечества заслуживает того, чтобы меня устранили здесь и сейчас.
– Выстрел в голову или в живот?
– В голову, – сказал я и направился к платяному шкафу.
Я достал коричневую сумку с денежным поясом и мешочки с амфетамином и повернулся к нему. Увидел его глаз за прицелом револьвера, второй глаз был закрыт, орлиный коготь обхватил курок. Я на мгновение задумался, пока не понял, чего он ждет. Мусорщики. Он не хотел, чтобы они, стоя прямо под окном, услышали выстрел.
Прямо под окном.
Второй этаж.
Тонкие стекла.
Моя дарвинистская сущность, возможно, еще не совсем меня позабыла, потому что, пока я разворачивался и бежал три шага до окна, в голове у меня была только одна мысль: «Выживи».
Не уверен, что могу с точностью описать, что произошло дальше, но я, скорее всего, держал перед собой сумку или пистолет, когда бросился в окно, выдавил и разбил стекло, словно оно было мыльным пузырем, и уже в следующее мгновение оказался в свободном падении. Я ударился о крышу мусорной машины левым плечом, перекатился, почувствовал животом тепло нагретого солнцем кузова, соскользнул вниз, поджав босые ноги, и приземлился на асфальт.
Голоса смолкли, и двое мужчин в коричневых комбинезонах, остолбенев, уставились на меня. Я подтянул соскользнувшие пижамные штаны и подобрал сумку и пистолет. Потом бросил взгляд на свое окно. У подоконника, усыпанного осколками стекла, стоял Йонни и глядел на меня.
Я кивнул ему.
Он криво улыбнулся и приставил указательный палец с длинным ногтем ко лбу. Позже я подумал, что этим жестом он как бы отдавал мне честь. Я выиграл этот раунд. Но мы еще встретимся.
Я развернулся и побежал по улице под низким утренним солнцем.

Маттис был прав.
Этот ландшафт, эта тишина что-то делают с человеком.
Я годами жил в Осло один, но через трое суток, проведенных здесь, одиночество стало давить, оно было тихим плачем, печалью, утолить которую не в состоянии ни вода, ни спиртное. Поэтому, когда я посмотрел на пустынную равнину и серое облачное небо, раскинувшееся над ней, и не обнаружил даже оленя, я перевел взгляд на часы.
Свадьба. Я никогда раньше не бывал на свадьбе. Что это говорит о мужчине тридцати пяти лет? Нет друзей? Или неправильные друзья, которых никто не хочет и уж тем более не хочет за них замуж?
В общем, да, я посмотрелся на себя в ведре с водой, почистил пиджак, засунул пистолет за пояс брюк сзади и побрел в Косунд.

Глава 7

Я уже дошел до того места, откуда была видна деревня в низине, и тут забили церковные колокола. Я пошел быстрее. Стало прохладнее, возможно, оттого, что небо затянуло облаками, а возможно, оттого, что лето в этих местах кончается в августе.
Нигде не было ни одного человека, но на гравийной дорожке перед церковью стояло несколько машин, а из церкви доносились звуки органа. Значит ли это, что невеста уже идет к алтарю, или же это часть разогрева? Как я уже сказал, раньше мне не приходилось бывать на таких мероприятиях. Я рассматривал припаркованные машины: вдруг она сидит в одной из них и ждет своего выхода. Я заметил, что номерные знаки начинались с буквы Y, обозначающей регион Финнмарка. Только на одном автомобиле, большом черном пикапе, на номере не было буквы. Машина из Осло.
Я поднялся по лестнице и осторожно открыл дверь. Немногочисленные скамейки были заполнены, но я проскользнул внутрь и нашел место в одном из задних рядов. Орган замолчал, и я посмотрел вперед. Я не заметил жениха с невестой, значит я определенно увижу всю церемонию. В рядах передо мной виднелось несколько саамских кофт, не так много, как я ожидал увидеть на саамской свадьбе. В первом ряду мне бросились в глаза два знакомых затылка. Растрепанная рыжая шевелюра Кнута и блестящий черный водопад волос Леи, частично покрытый платком. С моего места видно было плохо, но жених, вероятно, сидел у алтаря вместе со свидетелем и ждал невесту. В помещении раздавались покашливание и всхлипы. Было что-то симпатичное в этом собрании, сдержанном, серьезном и в то же время растроганном за жениха и невесту.
Кнут оглянулся и осмотрел собравшихся. Я попытался перехватить его взгляд, но Кнут меня не заметил, во всяком случае, не улыбнулся мне в ответ.
Орган снова разразился звуками, и все с удивительной силой запели хором: «Ближе к тебе, Господь мой…»
Не то чтобы я много знал о псалмах, но я подумал: забавно, что для свадьбы выбрали именно его. И я никогда не слышал, чтобы этот псалом пели так медленно. Собравшиеся бесконечно тянули все гласные в бесконечном «…ближе к тебе, хотя б крестом пришлось подняться мне».
После приблизительно пяти куплетов я закрыл глаза. Возможно, дело было в простой скуке, а может, в чувстве безопасности в составе стада после нескольких напряженных суток. Короче говоря, я заснул.
Я проснулся, услышав мягкий южный диалект.
Я вытер слюну в уголках рта. Наверное, кто-то задел мое нездоровое левое плечо: во всяком случае, оно болело. Я протер глаза, на кончиках пальцев остался желтый гной. Я прищурился. Человек, говоривший на южном диалекте, носил очки, волосы у него были жидкими и бесцветными, а одет он был в рясу, под которой я спал.
– …Но он был человеком со своими слабостями, – сказал он.
Слабыстими .
– Как и мы все. Он был человеком, который, согрешив, бежал от решения проблем, который прятался и надеялся, что проблемы исчезнут, если достаточно долго от них скрываться. Но мы все знаем, что не можем спрятаться от Божьей кары, что Он всегда найдет нас. И в то же время он – одна из заблудших овец Иисуса, овца, отбившаяся от стада, которую Иисус Христос найдет и спасет своею милостью, если грешник перед лицом смерти попросит Господа о прощении.
Это была не свадебная проповедь, да и жениха с невестой у алтаря я не видел. Я уселся поудобнее и вытянул шею. Вот тогда перед полукруглым алтарем я и увидел черный гроб.
– И все же, возможно, он надеялся на забвение, отправляясь в свой последний поход. Надеялся, что срок погашения долга истечет, что под его грехами будет подведена черта и ему не придется платить. Но он был настигнут, как будем и все мы.
Я повернулся к выходу. По обе стороны от дверей стояли двое мужчин со сложенными перед собой руками. Оба пристально смотрели на меня. Черные костюмы. Облачение убийц. Пикап из Осло перед церковью. Меня обманули. Маттиса послали в хижину, чтобы он выманил меня из крепости в деревню на похороны.
– И поэтому мы стоим сегодня перед пустым гробом…
Мои  похороны. Пустой гроб, который ждет меня.
Мой лоб покрылся потом. Какой у них план, как все произойдет? Будут ли они ждать конца церемонии, или меня устранят прямо здесь, при всех?
Я просунул руку за спину и нащупал пистолет. Стоит ли мне попытаться выбраться на улицу с помощью пистолета? Или лучше поднять шум, вскочить, показать на двоих мужчин у двери и прокричать, что это убийцы из Осло, которых послал торговец наркотиками? Но как это поможет, если все добровольно собрались здесь на похороны незнакомого южанина? Наверняка Рыбак им заплатил, и даже Лею вовлекли в этот заговор. Но если она говорила правду, жители деревни не особенно заботятся о земных богатствах. В таком случае Рыбак мог распустить обо мне слухи, его люди могли выдавать себя за агентов полиции и утверждать, что я сам Сатана. Черт их знает, как им это удалось, но я знал, что мне надо выбираться отсюда.
Уголком глаза я заметил, как двое убийц повернулись друг к другу и начали перешептываться. Я положил руку на рукоятку пистолета и вынул оружие из-за пояса. Я поднялся. Стрелять надо сейчас, пока они не повернулись ко мне, тогда не придется смотреть им в лицо.
– …Хуго Элиассена, который вышел в море, несмотря на неблагоприятный прогноз погоды, чтобы ловить сайду, по его словам. Или чтобы скрыться от своих неразрешенных проблем.
Я снова опустился на скамейку и засунул пистолет за пояс брюк.
– Будем надеяться, что он, как христианин, упал на колени в своей лодке и молил о пощаде, молил о прощении, вымаливал разрешение войти в Царствие Небесное. Многие из вас знали Хуго лучше меня, но те из вас, с кем я разговаривал, уверены, что он именно так и поступил, потому что он был богобоязненным человеком, и я думаю, что Иисус, пастырь, услышал его и забрал домой, в свое стадо.
Только сейчас я услышал стук своего сердца: оно билось так сильно, будто хотело вырваться из груди.
Голос снова начал петь: «Большое стадо видим мы».
Кто-то протянул мне раскрытый псаломник Ландстада, ткнул в желтую страницу и дружелюбно кивнул. Я вступил со второго куплета. С полным облегчением и с благодарностью восхвалял я Провидение за то, что мне позволено пожить по крайней мере еще немного.

Я стоял перед церковью и смотрел вслед черному пикапу, увозившему гроб.
– Да-да, – сказал подошедший ко мне пожилой мужчина. – Мокрая могила лучше, чем никакой могилы.
– Мм.
– Значит, это ты живешь в охотничьей хижине, – продолжал он, прищурившись и глядя на меня. – Ну и как, куропатки попадаются?
– Не часто.
– Ну да, иначе мы бы слышали выстрелы, – сказал он. – В такую погоду звук хорошо разносится.
Я кивнул:
– А почему на катафалке ословские номера?
– Да это все Аронсен, воображала. Купил машину в Осло и думает, что это круто.
Лея стояла на церковной лестнице вместе с высоким светловолосым мужчиной. Очередь соболезнующих вскоре иссякла. Еще до того, как машина скрылась из виду, Лея сказала:
– А теперь приглашаю всех к нам на кофе и поминки. Спасибо всем, что пришли, и хорошей дороги домой.
Мне почудилось что-то очень знакомое в том, как она стояла рядом с этим мужчиной, будто я уже видел такую картину раньше. Налетел порыв ветра, и высокий мужчина слегка качнулся.
– А кто это стоит рядом с вдовой? – спросил я.
– Уве? Это брат погибшего.
Конечно. Свадебная фотография. Ее наверняка сделали именно на этом месте, на церковной лестнице.
– Брат-близнец?
– Близнец абсолютно во всем, – подтвердил пожилой мужчина. – Ну что, пойдем выпьем кофе с тортом, а?
– Вы не видели Маттиса?
– Которого Маттиса?
Значит, их несколько.
– Ты имеешь в виду Спирто-Маттиса?
А вот таких вряд ли несколько.
– Он, должно быть, сегодня на свадьбе Мигаля у Чеавччагеади.
– Что-что?
– Это за долиной Транстейнена. – Он махнул рукой в сторону моря, где, насколько я помнил, находилась пристань. – Там язычники поклоняются своим богам. Бррр! Ну что, пошли?
Мне показалось, что в наступившей следом тишине я услышал барабанный бой и музыку. Шум. Алкоголь. Женщины.
Я повернулся и увидел спину Леи – она уже шагала по направлению к дому. Она крепко держала за руку Кнута. Брат погибшего и другие молчаливой процессией шли за ними, но на некотором расстоянии. Я провел языком по нёбу. Во рту все еще было сухо после сна и из-за сильного испуга, а может быть, от всего выпитого.
– Немного кофе было бы прекрасно, – сказал я.

Сейчас, когда дом был наполнен людьми, он выглядел совсем иначе.
Я, кивая, проходил мимо незнакомых людей, провожавших меня взглядами и незаданными вопросами. Казалось, что все остальные присутствующие знают друг друга. Я нашел Лею на кухне, где она нарезала торты.
– Соболезную, – сказал я.
Она посмотрела на мою протянутую ладонь и переложила нож в левую руку. Нагретый солнцем камень. Твердый взгляд.
– Спасибо. Как тебе живется в хижине?
– Спасибо, хорошо, я как раз собираюсь туда. Я просто хотел выразить свои соболезнования, поскольку не успел сделать этого в церкви.
– Не надо сразу уходить, Ульф. Попробуй торт.
Я взглянул на торт. Я не люблю торты. Никогда не любил. Мама называла меня удивительным ребенком.
– Да, да, – сказал я. – Спасибо тебе.
Следом за мной в кухню устремились другие, и, взяв блюдце с тортом, я отправился в гостиную, где в конце концов остановился у окна. Ощущая на себе чье-то молчаливое настойчивое внимание, я принялся разглядывать небо, словно интересовался, будет ли дождь.
– Мир тебе.
Я обернулся. Если не считать седой пряди у виска, у стоящего передо мной мужчины были ее черные волосы и ее прямой мужественный взгляд. Я толком не знал, что ответить. То же «мир вам» прозвучит фальшиво, «привет» – чересчур неформально, чуть ли не нагло. Поэтому я вымученно произнес «доброго дня», хотя такое радостное пожелание совсем не соответствовало ситуации.
– Я Якоб Сара.
– Юльф… э-э, Ульф Хансен.
– Мой внук говорит, что ты умеешь шутить.
– Правда?
– Но он не может сказать, кто ты по профессии. И что ты делаешь здесь, в Косунде. Только то, что у тебя винтовка моего зятя. И что ты неверующий.
Я бесстрастно кивал; такое кивание не подтверждает и не опровергает сказанного, просто показывает, что вы слышите говорящего. Запихав в рот большой кусок торта, я выиграл несколько секунд на размышление. Я продолжал медленно жевать и кивать.
– И это не мое дело, – говорил мужчина. – Это, как и то, сколько ты собираешься здесь пробыть. Но вот что я вижу наверняка – тебе нравится «Княжеский» торт.
Он пристально смотрел мне в глаза, пока я с трудом глотал. Потом он положил руку на мое больное плечо.
– Помни, молодой человек: милость Божья не знает границ. – Он сделал паузу, и я почувствовал, как тепло его ладони проникает сквозь материю прямо в мою кожу. – Почти.
Он улыбнулся и ушел беседовать с другими скорбящими, и я слышал, как они бормочут «мир тебе».
– Ульф…
Мне не надо было поворачиваться, чтобы понять, кто ко мне обращается.
– Поиграем в тайные прятки? – Он смотрел на меня с серьезным выражением лица.
– Слушай, Кнут, я…
– Ну пожалуйста!
– Хм. – Я посмотрел на остатки торта. – И что это за тайные прятки?
– Нужно спрятаться так, чтобы никто из взрослых не понял, что мы играем в прятки. Нельзя бегать, кричать и смеяться, и нельзя прятаться в необычных местах. Мы играем так, когда проходят собрания. Это весело, правда. Я могу водить первым.
Я огляделся. Других детей здесь не было, только Кнут. Один на похоронах отца. Тайные прятки. Конечно.
– Я считаю до тридцати четырех, – прошептал он. – Начинаю.
Он отвернулся к стене и сделал вид, что рассматривает свадебную фотографию родителей, а я отставил блюдце и начал осторожно пробираться через гостиную и по коридору. Я заглянул в кухню, но Леи там уже не было. Я вышел на улицу. Ветер усиливался. Я прошел мимо машины без номеров и увидел, как несколько капель дождя, принесенных порывами ветра, упали на лобовое стекло. Пройдя дальше, к задней стороне дома, я прислонился к стене под открытым окном мастерской и закурил.
Только когда ветер ослабел, я услышал в мастерской голоса:
– Пусти, Уве! Ты выпил и не знаешь, что говоришь.
– Не сопротивляйся так, Лея. Ты не должна долго горевать, Хуго не хотел бы этого.
– Ты не знаешь, чего хотел бы Хуго!
– Во всяком случае, я знаю, чего хочу я . И всегда хотел. И ты тоже этого хочешь.
– Пусти сейчас же, Уве, или я закричу.
– Как кричала той ночью с Хуго? – Хриплый пьяный смех. – Ты много шумишь, Лея, но в конце концов уступаешь и повинуешься своим мужчинам. Как повиновалась Хуго, как повиновалась отцу. И как будешь повиноваться мне.
– Никогда!
– Так мы поступаем в нашей семье, Лея. Хуго был моим братом, теперь его нет, и значит я несу ответственность за вас с Кнутом.
– Уве, довольно!
– Спроси у своего отца.
Последовала тишина, и я подумал, не уйти ли мне.
Но остался стоять.
– Ты вдова и мать, Лея. Будь разумной. Мы с Хуго делили в жизни все, и он бы хотел, чтобы мы так поступили, даю тебе слово. И я  хочу. Иди сюда, позволь мне… Ай! Чертова баба!
С грохотом захлопнулась дверь.
Я услышал тихие ругательства, потом что-то упало на пол. В этот же миг из-за угла дома показался Кнут. Он широко раскрыл рот, и я замер, предчувствуя крик, который меня разоблачит.
Но его не последовало, все было как в сцене из немого фильма.
Тайные прятки.
Я затушил сигарету и поспешил в его сторону, смиренно разводя руками. Увел его в гараж.
– Считаю до тридцати трех, – сказал я и повернулся к красному «фольксвагену» его матери.
Было слышно, как мальчик бежал к входной двери.
Закончив считать, я вошел в дом.
Лея стояла в одиночестве на кухне и чистила картошку.
– Привет, – тихо произнес я.
Она подняла глаза. Щеки ее разрумянились, глаза блестели.
– Прости, – сказала она, всхлипнув.
– Сегодня кто-то наверняка мог помочь тебе с обедом.
– О, все предлагали. Но я думаю, лучше продолжать заниматься делами.
– Да, наверное, так лучше, – сказал я, присаживаясь к кухонному столу.
Я заметил, что она немного оцепенела.
– Тебе не обязательно говорить со мной, – сказал я. – Я просто хотел посидеть немного, прежде чем уйти, а в гостиной… там мне особо не с кем и не о чем говорить.
– Кроме Кнута.
– Ну, говорит в основном он. Смышленый парень. Он много думает для своего возраста.
– Ему о многом надо думать. – Она потерла нос тыльной стороной ладони.
– Да.
Я чувствовал, что должен что-нибудь сказать, что слова вертятся на языке, только я пока не знал, какие именно. И когда они пришли ко мне, казалось, они сами выстроились в предложение, у меня не было над ними власти, и все же они явились порождением чистой логики.
– Если вы с Кнутом хотите жить вдвоем, – сказал я, – но боитесь не справиться, я с удовольствием вам помогу.
Я глядел вниз на свои руки. И услышал, что она перестала чистить картошку.
– Я не знаю, сколько времени проживу, – продолжал я. – И у меня нет семьи. Нет наследников.
– Что ты такое говоришь, Ульф?
И в самом деле, что же я такое говорю? Неужели эти мысли родились за несколько минут, прошедших между тем, как я стоял под окном, и тем, как я вошел в кухню?
– Только то, что, если меня не станет, посмотри в хижине, за отходящей от стены доской слева от платяного шкафа, – сказал я. – За мхом.
Лея уронила в воду картофельные очистки и взглянула на меня с тревогой:
– Ты болен, Ульф?
Я покачал головой.
Она смотрела на меня своими глазами цвета морской синевы, – глазами, в которых Уве утонул, едва их увидев. Конечно утонул.
– В таком случае, я считаю, тебе не стоит думать о подобном, – сказала она. – Мы с Кнутом как-нибудь справимся, не беспокойся. А если ты не знаешь, куда бы потратить деньги, то здесь, в деревне, некоторые люди находятся в худшем положении, чем мы.
У меня загорелись щеки. Лея повернулась ко мне спиной и продолжила чистить картошку. Она прекратила свое занятие, только услышав скрип моего стула.
– Но большое спасибо за то, что ты пришел, – сказала она. – Кнут был рад тебя повидать.
– Тебе спасибо, – сказал я и направился к двери.
– И…
– Да?
– Через два дня здесь будет собрание. В шесть часов. Как я уже говорила, тебе будут рады.
Я нашел Кнута в комнате, которая, как я понял, принадлежала ему. Его тонкие ножки торчали из-под кровати. На нем были бутсы минимум на два размера больше ноги. Я вытащил его, хихикающего, наружу и поднял на кровать.
– Я ухожу, – сообщил я.
– Уже? Но…
– У тебя есть футбольный мяч?
Он кивнул, но губа его недовольно отвисла.
– Хорошо, тогда ты можешь тренироваться бить о стену гаража. Нарисуй круг, бей как можно сильнее, а потом погаси мяч, когда он отлетит к тебе. Если ты проделаешь это тысячу раз, ты будешь играть намного лучше других членов команды, когда они вернутся домой после летних каникул.
– Я не в команде.
– Значит, тогда тебя возьмут в команду.
– Я не в команде, потому что мне не разрешают.
– Не разрешают?
– Мама хочет, чтобы я играл, но дедушка считает, что спорт отвлекает внимание от Бога, что по воскресеньям все люди мира могут кричать, вопить и носиться за мячом, но мы будем отдавать этот день Святому Слову.
– Понимаю, – соврал я. – А что на этот счет думал твой папа?
Мальчишка пожал плечами:
– Ничего.
– Ничего?
– Ему не было дела. Все, до чего ему было дело…
Кнут не стал продолжать. Теперь в его глазах стояли слезы. Я обнял его за плечи. Мне и не нужно было продолжение, я знал. Я повидал таких Хуго, некоторые из них были моими клиентами. Мне самому нравилось уходить от действительности, даже убегать. Но дело было в том, что я сидел на кровати и чувствовал, как мальчишка прижимается ко мне, как молчаливый плач сотрясает его теплое тело, и я подумал, что вот от этого  отец не сможет убежать, не захочет  убегать. К штурвалу тебя прочно приковывает это благословение и проклятие. Но кто я такой, чтобы иметь мнение на сей счет? Я, покинувший – добровольно или нет – свою лодку еще до ее рождения? Я отпустил Кнута.
– Ты придешь на собрание?
– Не знаю. Но у меня для тебя есть еще одна работа.
– Да!
– Она похожа на тайные прятки, и о ней нельзя рассказывать. Никому.
– Да, да!
– Как часто сюда приходит автобус?
– Четыре раза. Два раза с юга, два – с востока. Два днем, два ночью.
– Хорошо. Я хочу, чтобы ты был на остановке, когда приходит дневной автобус с юга. Если с него сойдет незнакомый тебе человек, ты сразу придешь ко мне. Ты не побежишь, не будешь кричать и ни с кем не будешь разговаривать. То же самое, если приедет машина с ословскими номерами. Ты понял? Каждый раз будешь получать пять крон.
– Как… шпионское задание?
– Ну, что-то в этом роде, да.
– Эти люди привезут твое ружье?
– Увидимся, Кнут.
Я потрепал его по волосам и встал.
По пути на улицу я встретил высокого блондина, который, прихрамывая, выходил из туалета. Я слышал, как позади него шумит сливной бачок, а он все не мог справиться с ремнем на брюках. Он поднял голову и посмотрел на меня. Уве Элиассен.
– Мир тебе, – сказал я.
На своей спине я почувствовал его тяжелый проспиртованный взгляд.

Я остановился на дорожке. Ветер доносил звук барабанов, но я уже утолил свой голод и потребность в общении с другими людьми, так что теперь снова мог какое-то время побыть в одиночестве.
«Нет, все, теперь я хочу пойти домой и залиться слезами», – случалось, говорил Туральф в середине вечера. Это всегда повергало в хохот других кутил. А то, что Туральф действительно шел домой и плакал, – это совсем другая история.
«Поставь-ка того злобного парня, – мог сказать он, когда мы были дома. – И прокатимся вниз».
Не знаю, действительно ли он любил Чарльза Мингуса или, если уж на то пошло, вообще какие-нибудь из моих джазовых пластинок или же просто хотел побыть в обществе такого же грустного парня, как он сам. Но случалось, мы с Туральфом вместе шли навстречу темной ночи.
«Вот теперь мы сами себе надоели!» – смеялся он в таких случаях.
Мы с Туральфом называли это черной дырой. Я читал про одного парня по фамилии Финкельштейн, который обнаружил, что в космосе существует черная дыра, засасывающая в себя все, что окажется слишком близко, даже свет. И она такая черная, что ее нельзя увидеть невооруженным глазом. Потому что именно так дело и обстоит: ты ничего не видишь, ты великолепно себя чувствуешь, но в один прекрасный день ты телом ощущаешь, что попал в гравитационное поле, и тогда у тебя нет шансов, тебя засасывает в черную дыру безнадежности и беспричинного отчаяния. А там, внутри, все как в зазеркалье, там ты сам себя спрашиваешь, есть ли в жизни вещи, на которые можно надеяться, и есть ли у тебя причины не впадать в отчаяние. В этой дыре только время могло тебе помочь, ты мог поставить пластинку с музыкой другой депрессивной души, злобного джазиста Чарльза Мингуса, и надеяться, что выйдешь на свет с противоположной стороны, как чертова Алиса из кроличьей норы. Потому что, по словам Финкельштейна и его сторонников, возможно, все именно так: где-то там, с другой стороны дыры, существует волшебная страна зазеркалья. Не знаю, но мне кажется, что эта религия такая же хорошая и реалистичная, как и все остальные.
Я посмотрел в ту сторону, куда вела дорожка, на ландшафт, который поднимался вверх и пропадал в низких облаках. Исчезал. Заканчивался. Где-то там начиналась длинная ночь.

Глава 8

Бобби была просто девчонкой из Дворцового парка. У нее были длинные каштановые волосы и мягкий взгляд, а еще она курила травку. Конечно, это очень поверхностное описание человека, но это первое, что приходит мне в голову. Говорила она мало, а курила много, и от этого взгляд ее становился мягким. Мы были очень похожи. На самом деле ее звали Боргни, и происходила она из богатой семьи из западного Осло. То есть семья ее была вовсе не такой богатой, как ей бы хотелось, но ей нравилась мысль о бунтарке-хиппи, которая порвала с социальной защищенностью, экономической устойчивостью и политической буржуазностью ради… да, ради чего? Ради того, чтобы проверить несколько наивных представлений о том, как можно жить, расширяя сознание, и чтобы распрощаться с устаревшими обычаями вроде того, что, если у мужчины и женщины появляется ребенок, это накладывает определенную ответственность на обоих. Я уже говорил, мы были очень похожи.
Мы сидели в Дворцовом парке и слушали, как какой-то парень не лучшим образом исполняет «The Times They Are A-Changin» Боба Дилана на расстроенной гитаре, и тут Бобби сообщила мне о своей беременности и о полной уверенности в том, что отец ребенка – я.
– Кайфово, мы будем родителями, – сказал я, стараясь не выглядеть так, словно мне на голову вылили ведро ледяной воды.
– Достаточно, если ты будешь платить алименты.
– Но я буду помогать тебе, ты же понимаешь. Это касается нас обоих.
– Обоих – да, – сказала она. – Но не нас обоих.
– Вот как? А… кого же?
– Меня и Ингвальда. – Она кивнула в сторону парня с гитарой. – Я сейчас вместе с ним, и он сказал, что с удовольствием будет отцом. Ну, пока ты платишь алименты.
Так и произошло. То есть Ингвальд тусовался с ней не так долго. Когда родилась Анна, Бобби встречалась с другим парнем, имя которого тоже начиналось на «И», вроде бы Ивар. Я видел Анну крайне нерегулярно, но речи о том, что она будет жить со мной, никогда не шло. Да и не думаю, что я этого хотел, по крайней мере тогда. Она лежала в коляске, что-то бормотала, смотрела на меня, а из ее глаз лилось синее сияние. И несмотря на то, что я ее не знал, она моментально превратилась в мою самую большую драгоценность.
Может быть, все случилось именно поэтому. Она была такой маленькой и ранимой, такой незаменимой, что я не хотел оставаться с ней один. Не мог. Не осмеливался. Ведь я мог бы сделать что-нибудь не так, совершить что-то непоправимое, каким-нибудь образом причинить ей увечье, в этом я был совершенно уверен. И не потому, что я безответственный или жестокий человек, просто я не умею трезво оценивать ситуацию. Поэтому я всегда был готов следовать любым чужим советам и оставлять за другими право принятия решений. Даже когда я знал, что другие – в данном случае Бобби – ничем не лучше меня. Малодушный , вот какое слово хорошо мне подходит. И я держался на расстоянии, торговал травкой, заходил к Бобби раз в неделю, чтобы отдать половину денег, и тогда смотрел на магическое синее сияние, исходящее из смеющихся глаз Анны. Иногда мне давали подержать ее на руках за чашкой кофе в те периоды, когда у Бобби не было парня.
Я сказал Бобби, что если она будет держаться подальше от Дворцового парка и наркоты, то я буду держаться подальше от полицейских агентов, Рыбака и других неприятностей. Я не мог попасть за решетку, потому что в таком случае Бобби и Анна лишились бы средств к существованию. Родители Бобби, как я уже говорил, не были богачами, но сохранили достаточно буржуазной добропорядочности, чтобы ясно дать понять, что они не желают иметь дела со своей курящей травку, распущенной, хиппующей дочерью и что ей и внучке придется обеспечивать себя самим – если потребуется, то с помощью государства.
А потом наступил день, когда Бобби заявила, что она, черт возьми, больше не может выносить ребенка. Четыре дня подряд у Анны шла кровь из носа и стояла высокая температура, и она постоянно плакала. Когда я заглянул в кроватку, то синее сияние в ее глазах сменилось синими кругами под глазами, Анна была бледной, а на коленках и локтях у нее появились странные большие синяки. Я отвез ее в отделение скорой помощи, и через три дня поступило сообщение. Острая лейкемия. Дорога к смерти с односторонним движением. Врачи давали ей четыре месяца. Все говорили, что так бывает, гром среди ясного неба, внезапно, безжалостно, бессмысленно.
Я метался, задавал вопросы, звонил, проверял, искал и в конце концов выяснил, что лейкемию лечат в Германии. Это лечение помогало далеко не всем и стоило, кстати сказать, целое состояние, но оно давало одно – надежду. Норвежское государство разумно решило, что может найти своим деньгам лучшее применение, чем призрачная надежда, а родители Бобби заявили, что это судьба, что вся ответственность лежит на норвежской системе здравоохранения и они не собираются платить за какое-то мифическое лечение в нацистской стране. Я так и думал. Хотя я в пять раз увеличил оборот травки, мне не удавалось собрать нужную сумму в срок. И все же я пытался, работал по восемнадцать часов и торговал как сумасшедший, перебираясь к кафедральному собору, после того как жизнь в Дворцовом парке замирала на ночь. Когда я в следующий раз пришел в больницу, меня спросили, почему никто из нас три дня не навещал ребенка.
– А Бобби что, здесь не было?
Медбрат и врач отрицательно покачали головой и сказали, что они ей звонили, но, видимо, телефонная компания отключила телефон.
Когда я пришел к Бобби домой, она лежала в постели. Она сказала, что заболела и что это я виноват в том, что ей нечем заплатить за телефон. Я пошел в туалет, чтобы выбросить хабарик в мусорное ведро, и заметил ватку со следами крови. Глубже в мусорном ведре я раскопал шприц. Наверное, в глубине души я знал, что это произойдет, – я видел, как более слабые души, чем Бобби, пересекали эту границу.
И что же я сделал?
Да ничего.
Я оставил Бобби дома и попытался убедить себя, что Анне лучше у медсестер, чем у матери или отца. Я продавал травку и копил деньги на это долбаное волшебное лечение, в которое заставлял себя верить, потому что альтернатива была невыносимой, потому что мысль о том, что крошечная девочка с синим сиянием в глазах умрет, была страшнее моего собственного страха смерти. Ведь мы черпаем утешение там, где его находим: в немецком медицинском журнале, в шприце с героином, в книге с совершенно новым приложением, обещающим тебе вечную жизнь, если только ты станешь поклоняться новому спасителю, которого тебе только что представили.
Я был в тупике – и тут получил предложение поработать на Рыбака.

Два дня. Облака висели низко над землей, но дождем не проливались. Земля вращалась, но солнца я не видел. Часы, если это возможно, становились все более однообразными. Я пытался спать, чтобы они бежали быстрее, но без валиума не мог.
Я начинал сходить с ума. Все больше терял рассудок. Кнут был прав: нет ничего хуже, чем пуля, которая неизвестно когда прилетит.
К вечеру с меня было достаточно.
Маттис сказал, что свадьба продлится три дня.
Я искупался в ручье. Комаров я больше не замечал, они раздражали меня, только если залетали в глаза, рот или садились на бутерброд. И боль в плече прошла. Странно, но, когда я проснулся на следующее утро после похорон, боли просто не было. Я стал вспоминать, не делал ли чего-нибудь специального для этого, но мне ничего не пришло в голову.
После купания я прополоскал рубашку, отжал ее и натянул на себя в надежде, что, пока дойду до деревни, она хоть немного просохнет. Я поразмыслил, стоит ли брать с собой пистолет, и в конце концов решил не брать. Спрятал его за мхом вместе с поясом с деньгами. Я посмотрел на винтовку и коробку с патронами, размышляя над словами Маттиса о том, что единственная причина, по которой в Косунде не воруют, – это та, что здесь нечего красть. Для винтовки места в тайнике не было, и я упаковал ее в остатки кровельного толя, валявшиеся под койкой, и засунул под четыре больших камня у ручья.
А потом я ушел.
Несмотря на порывы ветра, в воздухе висела какая-то тяжесть и давила мне на виски, как будто приближалась гроза. Скорее всего, праздник уже закончился, спиртное выпито, а свободные женщины заняты. Но, приближаясь к деревне, я услышал стук барабанов, как и два дня назад. Я прошел мимо церкви и направился в деревню. Я шел на звук.
Свернув с дороги, я зашагал на восток, на пригорок. Передо мной расстилалась серая каменная пустыня мыса, уходящего в сине-стальное море. У основания мыса, прямо подо мной, находилась утоптанная равнина, там-то и проходили танцы. Рядом с похожим на обелиск камнем, торчащим из земли метров на пять-шесть, горел большой костер. Вокруг большого камня были выложены два круга из камней поменьше. Камни были разложены без видимой симметрии, без узнаваемого узора, но все равно походили на незаконченную постройку. А точнее сказать, на разрушенную, снесенную или сожженную постройку. Я спустился вниз.
– Привет! – прокричал высокий блондин в саамской кофте, который стоял и писал в вереск на краю равнины. – Ты кто?
– Ульф.
– Южанин! Поздновато ты, но не слишком. Добро пожаловать! – Он потряс членом, стряхивая капли в разные стороны, засунул его обратно в штаны и протянул мне руку. – Корнелиус, троюродный брат Маттиса! Вот так!
Я немного помедлил перед тем, как пожать его руку.
– Значит, это и есть Транстейнен, – сказал я. – Это руины храма?
– Транстейнен? – Корнелиус отрицательно покачал головой. – Его сюда бросил Бейве Вуолаб.
– Вот как? Кто это?
– Очень сильный саам. Может быть, полубог. Нет, четверть! Четвертьбог.
– Хм. А зачем четвертьбогам бросать сюда камни?
– А зачем вообще бросают тяжелые камни? Конечно, чтобы проявить себя! – Он рассмеялся. – Почему ты не пришел раньше, Ульф? Праздник скоро закончится.
– Я не туда пошел, я подумал, что свадьба будет в церкви.
– У суеверных? – Он вынул из кармана фляжку. – Маттис венчает пары лучше любого малокровного лютеранина!
– Неужели? И во имя каких богов он это делает?
Сощурившись, я посмотрел в сторону костра и длинного стола. Девушка в зеленом платье перестала танцевать и с любопытством поглядывала на меня. Даже с такого расстояния я видел, какое у нее стройное тело.
– Богов? Никаких богов, он венчает их во имя норвежского государства.
– У него есть для этого полномочия?
– Да-да. Он один из троих человек в деревне, у кого есть полномочия. – Корнелиус поднял вверх ладонь с согнутыми пальцами и начал их разгибать по одному. – Священник, судебный уполномоченный и капитан корабля.
– Ух ты. Значит, Маттис еще и капитан корабля?
– Маттис? – Корнелиус рассмеялся и сделал глоток из фляжки. – Он что, похож на прибрежного саама? Ты не видел, как он ходит? Нет, капитан – это Элиассен-старший, и он может женить людей на своих лодках, а туда никогда не ступала нога ни одной женщины. Да-да.
– Почему ты спрашиваешь, видел ли я, как ходит Маттис?
– Только у саамов-кочевников бывают такие кривые ноги, а у прибрежных саамов – нет.
– Вот как?
– Все дело в рыбе. – Он протянул мне фляжку. – Рыбу на равнинах вдали от моря не едят. И йода не получают. Вот ноги и становятся мягкими. – Он развел колени, чтобы продемонстрировать, что получается.
– А ты…
– А я ненастоящий саам. Мой отец из Бергена, только никому не рассказывай. Особенно моей маме.
Он загоготал, и мне ничего не оставалось, кроме как рассмеяться вместе с ним. Напиток на вкус был еще хуже, чем тот, что я получил от Маттиса.
– Так кто же тогда Маттис? Священник?
– Почти, – кивнул Корнелиус. – Он уехал в Осло, чтобы изучать теологию. А потом перестал верить и тогда перешел на юридический. Три года проработал судебным уполномоченным в Тромсё. Да-да.
– Только не обижайся, Корнелиус, но если я не ошибаюсь, то наверняка восемьдесят процентов того, что ты мне сейчас наболтал, – ложь и выдумки.
Он сделал удивленное лицо:
– Нет, черт побери. Сначала Маттис утратил веру в Бога. Потом утратил веру в правовое государство. И сейчас он думает только о проценте алкоголя, по его словам.
Корнелиус громко рассмеялся и с такой силой хлопнул меня по спине, что проглоченный напиток чуть не выскочил наружу. И я бы, честно говоря, не возражал.
– Что это за дьявольское зелье? – спросил я, возвращая ему фляжку.
– Райкас, забродившее оленье молоко. – Он горестно покачал головой. – Но нынешней молодежи подавай только прохладительные напитки и колу. Снегоходы и булочки с сосисками. Спиртное, волокуши и оленина – скоро ничего этого не будет, и мы дойдем до ручки. Да-да.
Он сделал глоток из фляжки, чтобы утешиться, а потом закрыл ее пробкой.
– Привет-привет, вот и Анита.
Я увидел девушку в зеленом платье, которая как бы ненароком игриво направилась в нашу сторону, и машинально расправил плечи.
– Так-так, Ульф, – тихо сказал Корнелиус. – Разреши ей погадать тебе, но не больше.
– Погадать?
– Она ясновидящая. Настоящий шаман. Но ты не хочешь того, чего хочет она.
– И это?..
– Ты и отсюда прекрасно видишь.
– Хм. А почему бы и нет? Она замужем? Помолвлена?
– Нет, но ты не хочешь того, что у нее есть.
– Вот как?
– Того, что есть, и того, что она разносит.
Я медленно кивал.
Он положил руку мне на плечо:
– Но наслаждайся, Корнелиус болтать не будет.
Он повернулся к девушке:
– Привет, Анита!
– Пока, Корнелиус.
Он рассмеялся и ушел. Девушка остановилась передо мной и улыбнулась, не разжимая губ. После танцев она была вспотевшей и запыхавшейся. На лбу у нее проступали два ярких красных прыща, зрачки были величиной с булавочную головку, а дикость во взгляде говорила собственным ясным языком. Наркотик, возможно спид.
– Привет, – сказал я.
Она не ответила, только окинула меня взглядом с головы до ног.
Я переступил с ноги на ногу.
– Хочешь меня? – спросила она.
Я покачал головой.
– Почему нет?
Я пожал плечами.
– Ты кажешься здоровым мужчиной. Что не так?
– Насколько я понимаю, ты умеешь, э-э, читать людей.
Она засмеялась:
– Тебе Корнелиус сказал? Ну да, Анита умеет читать, да. И она прочитала, что пару секунд назад желание у тебя было. Что случилось? Ты испугался?
– Дело не в тебе, а во мне, у меня подозрение на сифилис.
Когда она рассмеялась, я понял, почему она улыбалась, не разжимая губ.
– У меня есть резинка.
– На самом деле у меня больше чем подозрение. У меня член отвалился.
Она подошла на шаг ближе и сунула ладонь мне между ног.
– На ощупь не скажешь. Пошли, я живу за церковью.
Я отрицательно покачал головой и схватил ее за запястье.
– Чертовы южане, – фыркнула она и вырвала руку из моей. – Что такого в том, чтобы немного потрахаться? Мы скоро умрем, разве вы этого не знаете?
– Да, до меня доходили слухи, – сказал я, оглядываясь в поиске предлога для отступления.
– Ты мне не веришь, – произнесла она. – Посмотри на меня. Посмотри на меня, я сказала!
Я посмотрел на нее.
Она улыбнулась:
– О да, Анита все увидела правильно. У тебя в глазах смерть. Не отворачивайся! Анита видит, что ты застрелишь зеркальное отражение. Да, застрелишь зеркальное отражение.
В моей голове раздался тихий предупредительный звоночек.
– О каких это чертовых южанах ты говоришь?
– О тебе, конечно.
– О каких других  южанах?
– Он не назвал своего имени. – Она взяла меня за руку. – Но я тебе погадала, и теперь ты…
Я вырвался из ее рук:
– Как он выглядел?
– Эй, да ты действительно  испугался.
– Как он выглядел?
– Почему это так важно?
– Пожалуйста, Анита.
– Хорошо-хорошо, успокойся. Худой мужчина. Челка как у фрицев. Странный. У него длинный ноготь на указательном пальце.
Черт. «Рыбак всегда находит то, что ищет. Мы с вами не понимаем как, но он находит. Всегда».
Я сглотнул:
– Когда ты его видела?
– Совсем недавно, прямо перед твоим приходом. Он пошел в деревню, сказал, ему надо кое с кем поговорить.
– Чего он хотел?
– Он искал другого южанина, по имени Юн. Это ты?
Я покачал головой:
– Меня зовут Ульф. Что еще он сказал?
– Ничего. Дал мне свой номер телефона на случай, если я что-нибудь услышу, но это номер в Осло. Что ты ко мне привязался?
– Просто жду человека, который привезет мое ружье. Но это, видимо, не он.
Итак, здесь Йонни Му, а я оставил свой пистолет в хижине. Я отправился туда, где было небезопасно, и не взял с собой единственную вещь, которая могла сделать мое положение менее рискованным. Я думал, что мне будет сложно с пистолетом, если я встречу женщину и придется раздеваться. И вот я встретил женщину, но мне совершенно не хотелось раздеваться. Можно ли быть тупее  идиота? Странно, но на самом деле я был скорее зол, чем напуган. Мне следовало испугаться сильнее. Он явился, чтобы убить меня. Я спрятался здесь, потому что хотел выжить, разве не так? И теперь мне, черт возьми, надо собраться и постараться здесь выжить!
– Говоришь, ты живешь за церковью?
Анита просияла:
– Да, это совсем недалеко.
Я посмотрел на гравийную дорожку. Он мог вернуться когда угодно.
– Можем срезать путь через территорию церкви, чтобы нас никто не заметил?
– Почему это никто не должен нас заметить?
– Я думаю о… э-э, о твоей репутации.
– О моей репутации? – Она хихикнула. – Все знают, что Анита любит мужчин.
– Хорошо, тогда о своей.
Она пожала плечами:
– Ну, если ты так щепетильно к этому относишься, то ладно.

В доме были шторы.
А в коридоре стояла пара мужских ботинок.
– Кто…
– Мой отец, – сказала Анита. – И не надо шептать, он спит.
– А разве в таких случаях не принято разговаривать шепотом?
– Все еще боишься?
Я посмотрел на ботинки. Они были меньше моих.
– Нет.
– Отлично. Пошли…
Мы прошли в ее спальню. Комната была узкой, а кровать в ней рассчитана на одного человека, причем довольно стройного. Анита сняла платье через голову, толкнула меня на кровать, расстегнула мои брюки и стянула их вместе с трусами одним движением. Потом она скинула лифчик и выскользнула из трусиков. Кожа у нее была бледной, почти белой, с красными отметинами и царапинами. Но следов от уколов я не заметил. Она была чиста. Дело было не в наркотиках.
Она села на кровать и посмотрела на меня:
– Наверное, пиджак лучше снять?
Пока я снимал пиджак и вешал его и рубашку на единственный стул в комнате, из соседней комнаты раздавалось похрапывание. Тяжелые, раскатистые вдохи, хлопающие выдохи, как будто грохот прохудившегося глушителя. Анита открыла ящик тумбочки.
– Гондонов нет, – сказала она. – Значит, тебе придется быть осторожным, я не хочу ребеночка.
– Я не смогу быть осторожным, – быстро ответил я. – Никогда не мог. Может быть, мы просто… э-э-э, помилуемся немного?
– Помилуемся? – Она произнесла это слово так, словно оно было мерзостью. – У папы есть резинка.
Она голышом вышла из комнаты, и я услышал, как открылась дверь в соседнюю комнату, причем звук храпа усилился, подобно взревевшему двигателю, после чего продолжился с той же громкостью, что и раньше. Через несколько секунд Анита вернулась с потертым коричневым портмоне и принялась в нем копаться.
– Вот, – сказала она и бросила мне пластиковый квадратик.
Уголки пластика потерлись. Я поискал срок годности на упаковке, но не нашел.
– У меня не получится с презервативом, – сказал я. – Просто не получится.
– Получится, – сказала она и взяла в руки мой напуганный до смерти член.
– Прости, а чем ты занимаешься здесь в Косунде, Анита?
– Заткнись.
– Хм. Может, ему надо немного… э-э, йода?
– Заткнись, я сказала.
Я посмотрел на маленькую ладошку, уверенную в своей способности творить чудеса. Я думал о том, где может находиться Йонни. В такой маленькой деревне несложно найти человека, который расскажет ему, что недавно прибывший южанин обитает в охотничьей хижине. Он будет искать там и на свадьбе. Корнелиус обещал помалкивать. Пока я здесь, я в безопасности.
– Ну вот, посмотри, – довольным голосом пробормотала Анита.
Я с удивлением посмотрел на чудо. Должно быть, дело в реакции на стресс; я читал, что у некоторых мужчин перед повешением происходит эрекция. Не выпуская моего члена и не прекращая движений, она схватила презерватив левой рукой, разорвала упаковку зубами, высосала презерватив и, сложив губы в форме буквы «О», взяла его в рот. Потом она будто нырнула вниз, а когда вновь подняла голову, я был экипирован и готов к схватке. Анита откинулась назад на кровати и раздвинула ноги.
– Я только хочу сказать, что…
– Ты правда еще не закончил трепаться, Ульф?
– …не люблю, когда меня сразу после всего выгоняют. Дело в самоуважении, если ты…
– Заткнись и поспеши, пока ты еще можешь.
– Обещаешь?
Она вздохнула:
– Просто хорошенько оттрахай Аниту.
Я заполз в постель. Она помогла мне устроиться. Я закрыл глаза и начал толчковые движения, не слишком быстрые и не слишком медленные. Она стонала, ругалась и бранилась, но так, что мне ее слова казались ободряющими. В отсутствии какого-нибудь метронома я скоро стал двигаться в такт храпу из соседней комнаты. Я чувствовал, что дело идет на лад. Я старался не думать о свойствах презерватива или о том, как может выглядеть наше с Анитой потомство.
Внезапно она застыла и замолчала.
Я прекратил толчковые движения, подумав, что она что-то услышала, например перемену ритма отцовского храма или приближение кого-то к дому. Я затаил дыхание и прислушался. Храп представлялся мне абсолютно таким же равномерным, как и раньше.
И вот женское тело подо мной вдруг полностью расслабилось. Я озабоченно посмотрел на Аниту. Ее глаза были закрыты, она казалась неживой. Я осторожно прикоснулся большим и указательным пальцем к ее шее, пытаясь нащупать пульс, и не нашел его. Черт, где же пульс, она что…
Потом из ее рта раздался низкий звук. Поначалу это был ворчливый рык, он постепенно нарастал, переходя во что-то знакомое. Тяжелый вдох и выдох, как из дырявого глушителя.
Вот так, она была дочерью своего отца.
Я втиснулся в пространство между маленьким женским телом и стеной, почувствовал спиной холод обоев, а бедром – край кровати. Но я был в безопасности. Пока.
Я закрыл глаза. В голове у меня было две мысли. Я до сих пор не вспомнил о валиуме. И «ты застрелишь зеркальное отражение».
А потом я уплыл в мир снов.

Глава 9

За завтраком я встретился с отцом Аниты, и облик его удивительно совпал с представлением, которое неосознанно возникло у меня в голове из-за его храпа. Волосатый, полный и суровый мужчина. Мне казалось, что в его храпе я слышал даже его сетчатую майку.
– Ну, – сказал он сурово и затушил окурок в недоеденном куске хлеба, лежащем перед ним на столе. – Судя по твоему виду, кофе тебе не помешает.
– Спасибо, – с облегчением сказал я, усаживаясь напротив него за пластмассовый стол.
Он посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на газету, облизал кончик карандаша и мотнул головой в сторону плиты и кофейника:
– Бери сам. Не получится и дочь мою трахать, и чтоб кофе тебе подносили.
Я кивнул, нашел в шкафчике чашку и налил в нее чернющий кофе, поглядывая в окно. Облачность не прошла.
Отец Аниты сидел, уставившись в газету. В наступившей тишине я слышал тихое похрапывание Аниты.
Мои наручные часы показывали четверть десятого. Интересно, Йонни все еще в деревне или уехал искать меня в других местах?
Я отхлебнул кофе. У меня возникло желание прожевать его перед тем, как проглотить.
Отец Аниты поднял на меня глаза:
– Подскажи мне другое слово, обозначающее кастрацию.
Я посмотрел на него:
– Оскопление.
Он опустил взгляд в газету:
– Через «о»?
– Да.
– Ага, может быть.
Он лизнул карандаш и вписал слово в кроссворд.
Когда я вышел в коридор, надел обувь и собрался идти, из спальни вылетела Анита. Она была голой и бледной, волосы всклокочены, взгляд безумный. Она заключила меня в объятия и прижала к себе.
– Я не хотел будить тебя, – сказал я, безуспешно пытаясь добраться до двери.
– Ты вернешься?
Я откинулся назад и посмотрел на нее. Видимо, она знала, что мне известно: обычно они не возвращаются. Но все же она хотела знать мой ответ. Или нет.
– Я попробую, – сказал я.
– Попробуешь?
– Да.
– Посмотри на меня. Посмотри на меня! Ты обещаешь?
– Конечно.
– Ты сам сказал это, Ульф. Ты пообещал . Никто не может дать обещание Аните и не сдержать его, понимаешь? Ты оставил мне в заклад свою душу.
Я сглотнул и кивнул. Технически я ведь не пообещал ей ничего, кроме как попробовать. Попробовать  пробудить желание и найти время, например. Я высвободил руку и дотянулся до дверной ручки.

Я направился в хижину длинным обходным путем. Прошел за холмом на северо-востоке, чтобы подойти со стороны леса, двигаясь между деревьями.
Олень стоял и чесался рогами об угол хижины. Он не решился бы подойти настолько близко, если бы в хижине кто-то был. И все же я ползком добрался до русла ручья и, пригнувшись, добежал до места, где спрятал винтовку. Я разобрал камни, вытащил ружье из толя, проверил, заряжено ли оно, и направился к хижине.
Олень остался на месте, с интересом поглядывая на меня. Изменилось не многое. Дверь шкафа была открыта, а я ее всегда хорошо закрывал, чтобы не пробрались мыши. Пустая кожаная сумка немного выглядывала из-под койки, а на дверной ручке с внутренней стороны двери был пепел. Я отогнул доску рядом со шкафом и просунул в дыру руку. Нащупав пистолет и пояс с деньгами, я вздохнул с облегчением. Потом сел на стул и попытался представить, что он мог подумать.
Сумка рассказала ему, что я здесь был, но тот факт, что ни денег, ни наркотиков, ни других вещей в ней не оказалось, поведал ему, что, возможно, я покинул это место, раздобыв себе более практичный рюкзак или что-нибудь в этом роде. После этого он засунул руку в печь, чтобы узнать, теплый ли пепел, и получить представление о том, на много ли я его опережаю.
Вот настолько я сумел проследить его мысли. Что дальше? Поехал ли он вслед за мной, не зная, куда я отправился и как покинул Косунд? Или же он спрятался где-нибудь поблизости и ждет, не вернусь ли я обратно? Но разве в таком случае он не вел бы себя более осторожно и не спрятал бы следы своего пребывания, чтобы я почувствовал себя в безопасности? Или, постойте-ка, теперь  мне подумалось, что очевидные следы его пребывания в хижине должны были означать, что он уехал, и именно этого эффекта он и хотел достичь!
Черт.
Я схватил бинокль. Обвел взглядом всю линию горизонта, знакомую теперь до мельчайших деталей. Я искал что-нибудь, что было не так, как прежде. Вглядывался. Концентрировался.
Повторял все раз за разом.
Через несколько часов наступила усталость, но я не хотел ставить кофе, ведь дым подал бы видимый на расстояние многих километров сигнал о том, что я вернулся.
Только бы разразился дождь, только бы эти облака выпустили воду, только бы это случилось , потому что чертово ожидание сводило меня с ума!
Я отложил бинокль и ненадолго закрыл глаза.
Потом подошел к оленю.
Он настороженно посмотрел на меня, но не шелохнулся.
Я погладил его рога.
А потом взобрался ему на спину.
– Но, – сказал я.
Он сделал несколько шагов. Поначалу очень медленно.
– Да!
Затем более уверенно. И быстрее. В сторону деревни. Коленки его щелкали все чаще и чаще, как счетчик Гейгера, приближающийся к атомной бомбе.
Церковь была сожжена. Конечно, ведь здесь прошли немцы. Они искали участников Сопротивления. Но руины дымились и были еще теплыми. Камень и пепел. А между черными камнями танцевали они, некоторые из них были голыми. Они танцевали неистово и быстро, хотя песня священника была медленной и тягучей. Его белая ряса почернела от сажи, а перед ним стояли жених с невестой, она в черном, он в белом с головы до пят, начиная от белой шапки и заканчивая белыми деревянными башмаками. Песня стихла, и я подъехал ближе.
– Именем норвежского государства объявляю вас мужем и женой, – произнес он, плюнул чем-то коричневым на распятие, стоявшее рядом с ним, поднял судейский молоток и ударил по черной от огня алтарной решетке.
Один раз. Два раза. Три раза.
Я вздрогнул и проснулся. Я сидел, прислонившись головой к стене. Черт, эти сны меня измотали.
Но стук продолжался.
Сердце мое перестало биться, и я уставился на дверь.
Винтовка стояла у стены.
Я схватил ее, не вставая со стула. Положил приклад на плечо и щекой прижался к нему. Палец на спусковом крючке. Я сделал вдох и понял, что до сих пор сидел, затаив дыхание.
Еще два стука.
А потом дверь открылась.
Небо прояснилось. Наступил вечер. Дверь выходила на запад, и человеку, стоявшему в дверях, солнце светило в спину, поэтому я видел только темный силуэт на фоне пологой равнины, с ореолом из оранжевых солнечных лучей.
– Ты меня застрелишь?
– Прости, – сказал я, опуская винтовку. – Я думал, это куропатка.
Ее смех был низким и спокойным, но лицо все еще находилось в тени, поэтому блестящий свет ее глаз мне пришлось вообразить.

Глава 10

Йонни уехал.
– Сегодня он сел на автобус в южном направлении, – сказала Лея.
Она отправила Кнута за дровами и водой. Она хотела выпить кофе и желала, чтобы я объяснил, зачем к ней заходил южанин и спрашивал, где я.
Я пожал плечами:
– На свете много южан. Он сказал, что ему надо?
– Сказал, что очень хотел бы с тобой поговорить. О делах.
– Ага, – сказал я. – Это был Йонни? Он похож на болотную птицу?
Лея не ответила. Она сидела за столом напротив меня и пыталась поймать мой взгляд.
– Он узнал, что ты живешь в охотничьей хижине, и уговорил кого-то показать ему дорогу. Но тебя здесь не было, и, поскольку кто-то еще рассказал ему, что ты заходил ко мне после похорон, он подумал, что я могу что-нибудь знать.
– И что ты сказала?
Я позволил ей поймать мой взгляд. Позволил изучить его. У меня было много что скрывать, и в то же время скрывать мне было нечего.
Она вздохнула:
– Я сказала, что ты снова уехал на юг.
– А почему ты так сказала?
– Потому что я не дура. Я не знаю и не желаю знать, в какую беду ты попал, но не хочу быть виноватой в том, что навлеку на тебя еще больше бед.
– Больше  бед?
Она покачала головой. Это могло означать, что она неправильно выразилась, что я ее не так понял или что она не хочет об этом говорить. Она выглянула в окошко. Мы слышали, как Кнут энергично рубит дрова.
– По словам того мужчины, тебя зовут Юн, а не Ульф.
– А ты когда-нибудь верила, что меня зовут Ульф?
– Нет.
– И все же послала его в неверном направлении. Ты соврала. Что об этом сказано в твоем Писании?
Лея кивнула в ту сторону, откуда доносились удары:
– Он говорит, что мы должны позаботиться о тебе. В Писании об этом тоже говорится.
Какое-то время мы сидели молча. Мои руки лежали на столе, ее – на коленях.
– Спасибо, что занялся Кнутом на поминках.
– Не за что. Как он справляется?
– На самом деле неплохо.
– А ты?
Она пожала плечами:
– Мы, женщины, всегда справляемся.
Звук рубки стих. Скоро мальчик вернется. Лея снова посмотрела на меня. Глаза ее обрели такой цвет, какого я никогда не видел. Она сверлила меня взглядом.
– Я передумала, Ульф. Я хочу знать, от чего ты бежишь.
– Твоя первая мысль по этому поводу была умнее.
– Рассказывай.
– Зачем?
– Затем, что, по-моему, ты хороший человек. А хорошему человеку грехи всегда отпускаются.
– А если ты ошибаешься, если я не хороший человек? Тогда я сгорю в твоем аду?
Это прозвучало злее, чем мне хотелось.
– Я не ошибаюсь, Ульф, потому что я тебя вижу. Я тебя вижу.
Я сделал глубокий вдох. Пока еще я не знал, смогут ли слова политься у меня изо рта. Я смотрел в ее глаза, синие, как море под тобой, когда тебе десять лет, и ты стоишь на вершине скалы, и все твое существо хочет прыгнуть, кроме ног, которые не шевелятся.
– У меня была работа: требовать долги за наркотики и убивать людей, – услышал я собственный голос. – Я украл деньги у своего работодателя, и теперь он за мной охотится. А еще я втянул во все это Кнута, твоего десятилетнего сына. Я плачу ему за то, что он шпионит для меня. Точнее, даже не так. Он получит плату, только если доложит о чем-то подозрительном. Например, если он увидит людей, которые без раздумий убьют мальчика, коли потребуется. – Я вынул сигарету из пачки. – Ну, как теперь обстоят дела с прощением?
Она открыла рот одновременно с тем, как Кнут распахнул дверь.
– Вот, – сказал он, опуская дрова на пол перед печью. – Теперь я проголодался.
Лея смотрела на меня.
– У меня есть рыбные фрикадельки в банках, – сказал я.
– Эх, – ответил Кнут, – может, лучше поедим свежей трески?
– Боюсь, у меня здесь ее нет.
– Здесь нет. А в море есть. Мы поедем и наловим. Можно, мама?
– Сейчас середина ночи, – тихо сказала она, по-прежнему не отводя от меня глаз.
– Лучшее время для рыбалки, – подхватил Кнут, прыгая на месте. – Пожалуйста, мама!
– У нас нет лодки, Кнут.
Прошла секунда, прежде чем я понял, что она имела в виду. Я посмотрел на Кнута. Лицо его помрачнело, но потом снова просияло.
– Мы можем взять дедушкину лодку. Она в лодочном сарае, он сказал, мне можно.
– Правда?
– Да! Треска! Треска! Ты ведь любишь треску, Ульф?
– Обожаю треску, – сказал я, отвечая на ее взгляд. – Но не знаю, хочет ли твоя мама трески прямо сейчас.
– О да, конечно же хочет. Правда, мама?
Она не ответила.
– Мама?
– Пусть Ульф решает, – произнесла она.
Мальчишка пролез между столом и моим стулом, так что мне пришлось посмотреть на него.
– Ульф…
– Да, Кнут?
– Можешь съесть язык трески.

Лодочный сарай находился в нескольких сотнях метров от пристани. Запах гнилых водорослей и соленой воды вызвал у меня несколько смутных воспоминаний о лете. Например, о проталкивании головы в спасательный жилет маленького размера, о двоюродном брате, который вырос очень высоким, потому что его семья богаче и у них есть лодка и дача, и о дяде с красным черепом, который ругается, потому что не может завести подвесной мотор.
В лодочном сарае было темно и вкусно пахло смолой. Все, что нам требовалось из снастей, лежало в лодке, стоявшей килем на деревянных направляющих.
– Это, похоже, довольно большая гребная лодка?
Я прикинул: она была метров пять-шесть в длину.
– Это всего лишь четырехвеселка средних размеров, – сказал Кнут. – Северная гребная лодка. С мачтой.
Мы спустили лодку на воду, и я умудрился забраться в нее, не сильно намочив ноги.
Я установил весла в одну пару уключин из двух и принялся грести в море сильными, но спокойными движениями. Я помнил, что постарался научиться грести лучше, чем мой двоюродный брат, в то единственное лето, когда я, бедный родственник-сирота, был приглашен погостить у них. И все же я заметил, что мои гребные способности не произвели особого впечатления на Лею и Кнута.
Пройдя некоторое расстояние, я затащил весла в лодку.
Кнут прополз на корму, перевесился через край, закинул удочку и стал следить. Я заметил, каким отрешенным стал его взгляд, как его охватили фантазии.
– Хороший мальчик, – сказал я, снимая куртку, взятую с крючка в сарае.
Лея кивнула.
Стоял штиль, и море, или океан, как его называли Лея и Кнут, блестел, словно зеркальная поверхность, словно твердая почва, по которой мы могли бы пешком дойти до красного краешка солнца, торчащего над горизонтом на севере.
– Кнут сказал, что дома тебя никто не ждет, – заговорила Лея.
Я кивнул:
– К счастью, это так.
– Должно быть, это странно.
– Что именно?
– Никого не иметь. Никто о тебе не думает. Никто не заботится. И ты ни о ком не заботишься.
– Я пробовал, – сообщил я, освобождая крючок на одной из удочек. – И у меня не получилось.
– У тебя не получилось создать семью?
– У меня не получилось о них заботиться, – ответил я. – Как ты, наверное, уже поняла, я не тот человек, на кого можно положиться.
– Я слышу твои слова, Ульф, но сомневаюсь, что ты говоришь правду. Что случилось?
Я отстегнул блесну от лески.
– Почему ты продолжаешь называть меня Ульфом?
– Ты сказал мне, что тебя так зовут, значит так тебя и зовут, пока не начнут звать по-другому. Всем должно быть позволено время от времени менять имя.
– А как долго тебя зовут Леей?
Она прищурила один глаз:
– Ты спрашиваешь женщину о возрасте?
– Я не собирался…
– Двадцать девять лет.
– Хм. Лея – красивое имя, нет причин его мен…
– Оно означает «корова», – прервала она меня. – Я хотела, чтобы меня звали Сарой. Это означает «графиня». Но отец сказал, что я не могу зваться Сара Сара. Так что вместо этого меня двадцать девять лет величают «коровой». Что на это скажешь?
– Хорошо. – Я немного подумал. – Му-у?
Лея посмотрела на меня с недоверием, а потом расхохоталась своим глубоким смехом. Медленные отзвуки. Кнут повернулся к нам:
– Что случилось? Он рассказал анекдот?
– Да, – ответила его мать, не отводя от меня глаз. – Анекдот.
– Расскажите!
– Позже. – Она наклонилась в мою сторону. – Итак, что случилось?
– Да не то чтобы случилось… – Я забросил удочку. – Я не успел.
Она наморщила лоб:
– Куда не успел?
– Не успел спасти свою дочь.
Вода была такой чистой, что я мог видеть, как блестящая блесна погружается все глубже и глубже и наконец скрывается из виду в зелено-черной мгле.
– Когда я достал деньги, она уже впала в кому. Она умерла через три недели после того, как я достал деньги на лечение в Германии. И это лечение ничего бы не изменило, в любом случае было поздно, – по крайней мере, так утверждали врачи. Дело в том, что я не смог сделать то, что должен был. Я снова предал. Это, можно сказать, постоянный припев моей жизни. Но чтобы я не смог… чтобы я не смог, даже когда…
Я шмыгнул носом. Наверное, мне все-таки не стоило снимать куртку, ведь мы находились почти на Северном полюсе. Я почувствовал что-то на предплечье, и волосы у меня встали дыбом. Прикосновение. Я не помнил, когда женщина в последний раз прикасалась ко мне. Правда, тут же вспомнил, что это было меньше двадцати четырех часов назад. Черт бы побрал это место, этих людей, эти дела.
– Эти деньги ты украл?
Я пожал плечами.
– Ты украл их ради своей дочери, хотя знал, что если тебя найдут, то убьют.
Я плюнул за борт, чтобы хоть как-то расшевелить эту чертову поверхность.
– Когда ты так говоришь, выходит очень красиво. Давай лучше скажем так: я был отцом, который слишком долго тянул, прежде чем сделать что-нибудь для своей дочери, и в итоге опоздал.
– Но поздно было в любом случае, именно так сказали врачи?
– Они так говорили, но не знали  наверняка. Никто не знает наверняка. Ни я, ни ты, ни священник, ни атеист. Так что мы верим. Верим, потому что это лучше, чем осознавать, что там, в глубине, нас ожидает только мрак и холод. Смерть.
– Ты действительно в это веришь?
– А ты действительно веришь в существование жемчужных врат с ангелами и мужиком по имени святой Петр? Или нет, в это ты не веришь, в святых верит секта примерно в десять тысяч раз больше твоей. И они верят, что если ты не веришь в то же, во что и они, до мельчайших деталей, то ты попадешь в ад. Вот так. Католики верят, что вы, лютеране, окажетесь под землей. А вы верите, что там окажутся они. Тебе чертовски повезло родиться среди истинно верующих здесь, у Северного полюса, а не в Италии или в Испании. Тогда путь к спасению был бы долгим.
Я увидел, что леска напряглась, и потянул ее. Клевало, или же она за что-то зацепилась – здесь должно было быть мелко. Я сильно дернул, и леска освободилась.
– Ты разозлился, Ульф.
– Разозлился? Я в полном бешенстве, вот что со мной. Если этот твой Бог существует, почему Он играет людьми, почему Он допускает, чтобы одни рождались для страданий, а другие – для жизни в изобилии, чтобы у одних был шанс найти веру, которая должна их спасти, а большинству никогда не доведется услышать слово Божие. Почему Он должен был… почему Он решил…
Чертова простуда.
– Забрать твою дочь? – тихо спросила Лея.
Я заморгал.
– Там, внизу, ничего нет, – сказал я. – Только мрак, смерть и…
– Рыба! – заорал Кнут.
Мы повернулись в его сторону. Он уже начал выбирать леску. Лея в последний раз похлопала меня по руке, а потом отпустила и склонилась над бортом.
Мы смотрели в глубь моря и ждали, когда покажется то, что подцепил на крючок Кнут. По какой-то причине мне в голову пришли мысли о желтой зюйдвестке, и внезапно у меня появилось предчувствие. Нет, больше чем предчувствие. Я был совершенно уверен: он вернется. Я закрыл глаза. Да, теперь я со всей очевидностью это видел. Йонни вернется. Он знает, что я все еще здесь.
– Хо-хо-хо! – ликовал Кнут.
Открыв глаза, я увидел, что на дне лодки извивается большая треска. Глаза у нее выпучились, словно она не верила тому, что видит. И это понятно: наверняка она представляла себе мир по-другому.

Глава 11

Мы приблизились к островку, и киль мягко скользнул по мелкому песку. Между дружелюбным округлым островком и темным материком, круто обрывающимся от зарослей вереска в море, было всего метров двести. Кнут снял ботинки, дошел по воде до берега и привязал лодку к камню. Я предложил донести Лею до суши, но она только улыбнулась и предложила донести до суши меня.
Мы с Кнутом собрали дрова и разожгли костер, пока Лея чистила и разделывала рыбу.
– Однажды мы наловили столько рыбы, что пришлось взять тележку, чтобы разгрузить лодку, – сказал Кнут.
Он уже облизывался в предвкушении.
Я же не могу припомнить, чтобы в детстве особенно любил рыбу. Может быть, потому, что в те времена рыбу обычно подавали в виде зажаренных во фритюре котлет и палочек или в виде фрикаделек в белом, похожем на семя, соусе.
– Здесь тоже еды немало, – сказала Лея, упаковала всю тушку в фольгу и положила ее прямо в огонь. – Десять минут.
Кнут взгромоздился мне на спину, возбужденный одним видом пищи.
– Давай бороться! – закричал он, не слезая с моей спины, хотя я поднялся. – Южанин должен умереть!
– Комар прочь, мне невмочь! – прокричал я, крутясь и вертясь.
Кнут болтался из стороны в сторону, как участник родео, и в конце концов, радостно взвизгнув, плюхнулся в песок.
– Если уж бороться, то по-настоящему! – сказал я.
– Да! А как по-настоящему?
– Как борцы сумо, – ответил я, взял палку и нарисовал круг на мелком песке. – Тот, кто вытолкнет соперника из круга, победил.
Я показал ему церемонию перед поединком, как надо сесть на корточки друг перед другом за пределами круга и хлопнуть один раз в ладоши.
– Это молитва богам, чтобы они были с нами во время поединка, чтобы мы были не одни.
Лея нахмурилась, но ничего не сказала.
Мальчишка повторил мои движения, когда я медленно развел руки в стороны ладонями вверх, посмотрел вниз и потом опустил руки на колени.
– А теперь мы растопчем злых духов, – сказал я, топая ногами.
Кнут сделал то же самое.
– На старт… внимание… – прошептал я.
Выражение лица Кнута стало воинственным.
– Марш!
Он ворвался в круг и толкнул меня плечом.
– Ты за кругом! – с ликованием закричал он.
Отпечаток моей ноги за пределами круга не оставлял сомнений в его победе. Лея хлопала и смеялась.
– Это еще не все, рикиши Кнут-сан из Финнмарк кен, – прорычал я, снова садясь на корточки. – Первый, кто пять раз победит, – Футабаяма.
– Фута?.. – Кнут быстро сел на корточки с противоположной стороны круга.
– Футабаяма. Легенда сумо. Огромный жирный дьявол. На старт… внимание….
Я схватил его за пояс, и он оказался за кругом.
При счете 4:4 Кнут был уже таким потным и возбужденным, что, забыв про приветствие, просто набросился на меня. Я отступил в сторону, ему не удалось затормозить, и он вылетел из круга.
Лея рассмеялась. Кнут остался неподвижно лежать лицом в песок.
Я сел рядом с ним.
– В сумо есть вещи важнее победы, – сказал я. – Например, демонстрация достоинства как при победе, так и при поражении.
– Я проиграл, – прошептал Кнут в песок. – Мне кажется, когда выигрываешь, легче вести себя с достоинством.
– Я знаю.
– Тогда поздравляю. Ты – Фута… Фута…
– …баяма. И Футабаяма приветствует тебя, храбрый Хагурояма.
Он поднял голову. На потное лицо налип песок.
– А кто это?
– Ученик Футабаямы. Хагурояма тоже стал чемпионом.
– Да? Он победил Футабаяму?
– О да. Он боролся с ним. Только для начала ему пришлось научиться некоторым вещам. Например, проигрывать.
Кнут сел и прищурил один глаз:
– Люди становятся лучше, когда проигрывают, Ульф?
Я медленно кивнул. Я заметил, что внимание Леи тоже приковано ко мне.
– Люди учатся лучше… – я прихлопнул комара, севшего мне на руку, – лучше проигрывать.
– Лучше проигрывать? А что, есть какой-нибудь смысл в том, чтобы это уметь?
– Жизнь в основном состоит из того, что ты пытаешься делать вещи, которые тебе не под силу, – сказал я. – Ты будешь проигрывать чаще, чем выигрывать. Даже Футабаяма много раз проигрывал, прежде чем стал побеждать. А ведь неплохо уметь справляться с тем, что тебе приходится делать чаще всего, правда ведь?
– Да-а-а-а, – протянул Кнут. – А что тогда значит уметь проигрывать?
Я поймал взгляд Леи за плечом мальчика.
– Не бояться проиграть снова, – сказал я.
– Еда готова, – произнесла она.

Кожа трески прилипла к фольге, так что, когда Лея открыла ее, оставалось только выбирать кусочки белого мяса и отправлять их в рот.
– Божественно, – сказал я.
Я не совсем точно представляю себе, как это – «божественно», но лучшего слова я не нашел.
– Мм, – мурчал Кнут.
– Не хватает только белого вина, – добавил я.
– Сгоришь, – предупредил он, оскалившись.
– Иисус пил вино, – сказала Лея. – А с треской пьют красное вино.
Она рассмеялась, когда мы с Кнутом одновременно перестали есть и уставились на нее.
– Так я слышала!
– Папа пил, – сказал Кнут.
Лея перестала смеяться.
– Давай еще поборемся! – воскликнул Кнут.
Я похлопал себя по животу, чтобы показать, что я слишком много съел.
– Жалко… – У него отвисла нижняя губа.
– Посмотри, может, найдешь яйца чаек? – предложила Лея.
– Яйца? Сейчас? – спросил Кнут.
– Летняя кладка, – сказала она. – Редко бывает, но случается.
Он прищурил один глаз, потом поднялся, побежал и исчез за возвышенностью.
– Летняя кладка? – спросил я, откидываясь спиной на песок. – Это правда?
– Думаю, почти все бывает, – ответила Лея. – И я сказала, что это редкость.
– Как вы?
– Мы?
– Лестадианцы.
– Значит, вот как ты нас воспринимаешь?
Она прикрыла глаза рукой от солнца, и я понял, от кого у Кнута манера прищуривать один глаз.
– Нет, – в конце концов ответил я, закрывая глаза.
– Расскажи что-нибудь, Ульф. – Она положила прихваченную мною куртку под голову.
– Что?
– Что угодно.
– Дай-ка подумать.
Мы молча лежали. Я прислушивался к потрескиванию костра и шепоту воды, осторожно и радостно ласкавшей прибрежные камни.
– Летняя ночь в Стокгольме, – начал я. – Все в зелени. Все спят. Я медленно иду домой вместе с Моникой. Мы останавливаемся и целуемся. И идем дальше. Мы слышим смех, льющийся из открытого окна. Со стороны залива налетает ветерок, несущий с собой запах травы и водорослей. – Я стал напевать про себя. – Ветерок гладит нас по щекам, и я плотнее прижимаю ее к себе, и ночи нет, есть только тишина, тень, ветер.
– Как красиво, – прошептала Лея. – Продолжай.
– Ночь коротка и светла, она ускользает, как только просыпаются дрозды. Мужчина в лодке замирает, чтобы полюбоваться лебедем. А когда мы переходим мост Вестербру, мимо нас проезжает одинокий пустой трамвай. И там, посреди ночи, в Стокгольме тайно цветут деревья, а окна домов раскрашивают город в светлые тона. А город наигрывает мелодию для всех спящих, для всех, кто уедет отсюда и отправится в дальние странствия, но все равно вернется в Стокгольм. Улицы благоухают цветами, а мы только что поцеловались и медленно-медленно идем по городу домой.
Я прислушался. Волны. Костер. Крик чайки вдали.
– Моника – это твоя девушка?
– Да, – сказал я. – Она моя девушка.
– Вот как. И как долго вы встречаетесь?
– Надо подумать. Лет десять, наверное.
– Долго.
– Да, но мы встречаемся только по три минуты за один раз.
– Три минуты?
– Три минуты и девятнадцать секунд, если быть точным. Столько времени ей требуется, чтобы спеть песню.
Я услышал, как Лея поднимается и садится.
– То, что ты рассказал, – это песня?
– «Мы медленно идем по городу», – сказал я. – Моника Зеттерлунд.
– И ты с ней никогда не встречался?
– Нет. У меня был билет на ее концерт в Стокгольме со Стивом Каном, но Анна заболела, и мне надо было работать.
Лея молча кивнула.
– Наверное, хорошо так любить кого-то, – сказала она. – Я хочу сказать, как те двое в песне.
– Это длится недолго.
– Этого ты не знаешь.
– Правда. Никто не знает. Но по твоему опыту, разве это долго длится?
Внезапно налетел холодный порыв ветра, и я открыл глаза. Я заметил что-то на краю обрыва на другой стороне залива. Наверное, всего лишь очертания большого камня. Я повернулся к Лее. Она сжалась в комок.
– Я говорю, что все бывает, – произнесла она. – Даже вечная любовь.
Ветер задувал ей на лицо пряди волос, и мне внезапно показалось, что от нее исходит такое же синее сияние. А может, все дело в здешнем свете.
– Прости, это не мое дело, я только…
Я замолчал. Мои глаза искали очертания камня, но не находили.
– Ты только?..
Я сделал вдох. Я знал, что буду сожалеть.
– Я стоял под окнами мастерской после похорон. Слышал твой разговор с братом твоего мужа.
Лея скрестила руки и посмотрела на меня. Она не удивилась, просто оценивала ситуацию. Взглянув туда, куда удалился Кнут, она снова перевела взгляд на меня:
– У меня нет опыта, и я не знаю, сколько может длиться любовь к мужчине, потому что никогда не любила того мужчину, который мне достался.
– Достался? Ты хочешь сказать, у тебя был договорной брак?
Она отрицательно покачала головой:
– Договорной брак – это то, о чем раньше семьи договаривались между собой. Выгодные связи. Пастбища и стада. Одно вероисповедание. Мы с Хуго не состояли в таком браке.
– И?..
– Мы были в вынужденном браке.
– Кто же вас принудил?
– Ситуация. – Она снова взглянула в сторону Кнута.
– Ты была…
– Да, я была беременна.
– Насколько я понимаю, твоя религия не слишком терпимо относится к внебрачным детям, но Хуго ведь не из семьи лестадианцев?
Она снова покачала головой:
– Ситуация и отец. Вот кто нас принудил. Он пригрозил, что изгонит меня из паствы, если я не выполню его требование. А быть изгнанной из паствы означает оказаться в изоляции, остаться в полном  одиночестве, понимаешь? – Она поднесла руку к губам. Сначала я подумал, для того чтобы прикрыть шрам от заячьей губы. – Я видела, что происходит с такими людьми…
– Я понимаю…
– Нет, ты не понимаешь, Ульф. И я не знаю, почему рассказываю об этом постороннему.
Только сейчас я заметил слезы в ее голосе.
– Может быть, как раз потому, что я посторонний.
– Да, может быть, – всхлипнула она. – Ты уедешь отсюда.
– Как твой отец смог принудить Хуго, если Хуго не принадлежал к пастве, из которой его могли изгнать?
– Отец сказал ему, что, если он на мне не женится, отец напишет на него заявление в полицию и обвинит в изнасиловании.
Я молча посмотрел на нее.
Она сидела, выпрямив спину и вскинув голову, и смотрела на море.
– Да, я вышла замуж за мужчину, который изнасиловал меня, когда мне было восемнадцать. И родила ему ребенка.
Крик ужаса со стороны материка. Я обернулся. Черный баклан скользил по водной поверхности под обрывом.
– Потому что так вы толкуете библейские слова?
– У нас дома только один человек толкует Писание.
– Твой отец.
Она пожала плечами:
– В тот вечер, когда это случилось, я пришла домой и рассказала матери, что Хуго меня изнасиловал. Она принялась меня утешать, но сказала, что лучше ничего не предпринимать. Какой нам прок в том, чтобы сына Элиассена осудили за изнасилование? Но когда она со временем поняла, что я беременна, она сообщила отцу. Его первой реакцией был вопрос: молились ли мы Богу о том, чтобы я не забеременела. А второй: мы с Хуго должны пожениться.
Лея проглотила слезы и замолчала, а я понял, что эту историю она рассказывала очень немногим. А может даже, никому. И со мной ей представился первый и наилучший случай после похорон произнести вслух все эти вещи.
– И он отправился к старику Элиассену, – продолжила она. – Отец Хуго и мой отец – важные люди в деревне, каждый по-своему. Старик Элиассен дает людям работу в море, а мой отец несет им Слово Божие и душевное спокойствие. Отец сказал, что если Элиассен не согласится, то он без проблем убедит кое-кого из паствы, что тем вечером они кое-что видели и слышали. Старик Элиассен ответил, что отцу нет нужды ему угрожать, что я в любом случае хорошая партия и, возможно, сумею немного утихомирить Хуго. И когда эти двое решили, что должно быть так, стало так.
– Как… – начал я, но меня прервал еще один крик.
На этот раз кричала не птица.
Кнут.
Мы оба подскочили.
«Рыбак всегда находит то, что ищет».
Еще один крик. Мы помчались на голос. Я первым добежал до вершины холма и увидел Кнута. Я повернулся к Лее, которая бежала следом за мной, подхватив подол юбки:
– С ним все в порядке.
Мальчик стоял метрах в ста от нас и рассматривал что-то на прибрежных камнях.
– Что там? – прокричал я ему.
Он указал на черный предмет, через который перекатывались волны. И теперь я почувствовал запах. Трупный запах.
– Что это? – спросила Лея, которая взобралась наверх и встала рядом со мной.
Я повторил жест Кнута.
– Смерть и разложение, – произнесла она.
Я удержал ее, когда она собралась спуститься к мальчику:
– Лучше останься здесь, а я спущусь и посмотрю, что это.
– Ни к чему, – возразила Лея. – Я вижу, что это.
– И… что это?
– Тюлень.
– Тюлень?
– Тюлень, – повторила она. – Мертвый.

Когда мы возвращались на лодке домой, еще стояла ночь.
Нас окружала полная тишина, все, что мы слышали, – это мягкие всплески весел, выходящих из воды, и звук падения капель, бриллиантами сверкающих в косых лучах солнца.
Я сидел на корме и разглядывал гребцов, мать и сына. Про себя я напевал «Мы медленно идем по городу». Гребцы были подобны единому организму. Кнут с выражением глубокой сосредоточенности на лице пытался сохранить устойчивость тела при помощи спины и бедер и поддерживал взрослый, спокойный, ровный ритм гребли тяжелыми веслами. Мать сидела у него за спиной и повторяла его движения, заботясь о синхронности. Все молчали. Вены и жилы проступали на руках Леи, черные волосы она отбрасывала со лба в сторону, изредка бросая взгляд через плечо, чтобы проверить верность курса. Кнут, конечно, делал вид, что не хочет впечатлить меня своими способностями гребца, но выдавал себя косыми взглядами в мою сторону. Я выпятил нижнюю губу и одобрительно кивнул. Он сделал вид, что не заметил этого, но я почувствовал, что гребки его стали еще более мощными.
Для того чтобы заволочь лодку в сарай по деревянным направляющим, мы воспользовались веревкой, прикрепленной к лебедке. Затащить тяжелую лодку оказалось на удивление легко. Я подумал о неисчерпаемой изобретательности людей и об их способности к выживанию. И об их готовности при необходимости быть жестокими.
Мы пошли по гравийной дорожке к домам и остановились у телефонного столба, где начиналась моя тропа. Плакат с рекламой танцев покрылся еще одним слоем пыли.
– Пока, Ульф, – сказала Лея. – Спасибо тебе за время, проведенное с нами. Счастливого пути и спокойной ночи.
– Пока, – ответил я улыбаясь.
Да уж, здесь, на севере, к прощаниям относятся серьезно. Может быть, все оттого, что расстояния велики, а природа сурова и совершенно не обязательно люди вскоре встретятся вновь или вообще встретятся.
– И мы будем очень рады видеть тебя на собрании паствы в молельном доме в субботу утром. – Она сказала это твердо, без всякого выражения, но лицо ее дернулось. – Правда, Кнут?
Кнут молча кивнул. Он уже наполовину пребывал в царстве сна.
– Спасибо, но, боюсь, спасать меня уже слишком поздно.
Не знаю, намеренно ли я вложил двойной смысл в эту фразу.
– Услышать Слово Божие не повредит. – Она устремила на меня свой странный напряженный взгляд, как будто что-то искала во мне.
– С одним условием, – сказал я. – Ты одолжишь мне свою машину съездить в Альту. Надо кое-что купить.
– Ты умеешь водить?
Я пожал плечами.
– Наверное, мне придется поехать с тобой, – сказала она.
– Тебе не обязательно это делать.
– Она не так проста, как кажется.
Не знаю, намеренно ли Лея вложила двойной смысл в эту фразу.
Я вернулся в хижину, лег и моментально заснул, не притрагиваясь к бутылке самогона. Насколько я знаю, мне ничего не снилось. Я проснулся с ощущением, что что-то произошло. Что-то хорошее. А в последний раз подобное случалось со мной чертовски давно.

Глава 12

Святого Духа молим мы
О крепкой вере ныне,
Чтоб пронести ее смогли
До самой мы могилы,
Когда домой свой путь начнем,
Убогий мир оставив.
Помилуй, Господи!

Отзвуки псалма медленно летали между стенами маленького молельного дома. Голоса двадцати с лишним собравшихся звучали как настраивающийся инструмент.
Я пытался следить за текстом по маленькой черной книжечке, которую мне сунула Лея. Сборник церковных псалмов Ландстада. «Одобрено Королевской резолюцией 1869 года», – было написано на титульном листе. Я немного полистал книгу. Судя по всему, с тех пор ни одна буква не была изменена.
После того как пение закончилось, один мужчина тяжелой поступью проследовал по скрипящему деревянному полу к простенькой кафедре и повернулся к нам лицом.
Этим мужчиной оказался отец Леи. Дедушка. Якоб Сара.
– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, – начал он.
На это время все замолчали, позволив ему прочитать символ веры. После чтения он остался стоять неподвижно, устремив взгляд вниз на кафедру. Это длилось долго. И в тот самый момент, когда я решил, что что-то пошло не так или у него отшибло память, он заговорил:
– Дорогие христиане. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Да, мы хотели начать эту встречу во имя триединого Бога. Да.
Вновь наступила пауза. Он по-прежнему стоял, склонив голову, съежившись в великоватом для него костюме, словно страдающий новичок, а не видавший виды странствующий проповедник, о котором рассказывал Кнут.
– Потому что если человек думает о своем и о себе, то такому жалкому грешнику не стоит вставать за эту кафедру.
Он замолчал. Я огляделся. Странно, но все остальные, видимо, не испытывали никакого неудовольствия от натужных речей проповедника. Я успел сосчитать до десяти, и только тогда он продолжил:
– И то дражайшее дело, ради которого мы собрались, святое, чистое Божье Слово, – человек должен спросить себя: как мне распорядиться этим словом? Вот поэтому так трудно взойти на кафедру. Но как поступить человеку? – Он наконец поднял голову и посмотрел на прихожан. В твердом прямом взгляде не было ни тени неуверенности, ни следа смирения, переполнявшего его, если судить по его словам. – Мы – всего лишь прах. И в прах мы уйдем. Но у нас будет вечная жизнь, если только вера наша будет твердой. Мир, в котором мы живем, – это мир упадка, которым правит Князь Мира, дьявол, Сатана, совращающий паству.
Биться об заклад, конечно, не буду, но вроде бы он посмотрел прямо на меня?
– Мы, жалкие люди, должны жить в этом мире. Если бы только мы могли отречься от дьявола и с надеждой преодолеть то короткое время, что нам отпущено.
Еще один псалом. Мы с Леей сидели ближе всех к входной двери, и я подал ей знак, что хочу покурить.
Выйдя наружу, я прислонился к стене молельного дома и прислушался к звучавшему внутри его песнопению.
– Прости, но можно ли попросить у тебя один из этих гвоздей в крышку гроба?
Видимо, Маттис стоял за углом и ждал, потому что молельный дом находился в самом конце улицы. Я протянул ему пачку.
– Им удалось тебя спасти? – спросил он.
– Пока нет, – сказал я. – Поют уж очень фальшиво.
Он рассмеялся:
– О, ты научишься правильно слушать псалмы. Все люди мира считают, что важно петь чисто и правильно. Но для поборников веры чувства – это все. А почему, ты думаешь, мы, саамы, стали лестадианцами? Поверь мне, Ульф, от шаманских бубнов и целительских способностей ведьм рукой подать до лестадианских исступленных криков, исцелений и сентиментальности.
Я подал ему зажигалку.
– Ох уж этот чертов медленный псалом… – пробормотал он.
Мы одновременно затянулись своими сигаретами и прислушались. Когда песня закончилась, слово вновь взял отец Леи.
– А так и должно казаться, что проповедник за кафедрой очень страдает? – спросил я.
– Якоб Сара? Да. Он должен донести до всех, что он простой христианин, который не по собственной воле взошел на кафедру, а был призван паствой. – Маттис склонил голову и заговорил таким же низким голосом, что и проповедник: – «Поскольку меня назначили главой этого собрания, моим желанием всегда было, чтобы Господь склонил меня к послушанию. Но ведь человек вынужден носить на себе свою протухшую плоть». – Он затянулся сигаретой. – Так было сотни лет. Идеал – это смирение и простодушие.
– Твой троюродный брат рассказал, что ты был одним из них.
– Но потом я увидел свет, – сказал Маттис, недовольно глядя на сигарету. – Скажи, а в ней есть табак?
– Ты утратил веру, пока изучал теологию?
– Ну да, но здесь меня начали считать отщепенцем, как только я уехал в Осло. Истинный лестадианец не учится на священника среди людей мира. Здесь единственная задача проповедника – возвещать старое правильное учение, а не новомодную ерунду из Осло.
Внутри закончился псалом и снова зазвучал голос Якоба Сары:
– Господь терпелив, но не сомневайтесь: он как вор придет в ночи, а стихии и земля распадутся на части, когда неверующий погибнет.
– Кстати, – сказал Маттис. – Мы, приговоренные к смерти, ведь не хотим, чтобы он пришел раньше, чем надо, правда?
– Ты о чем?
– Некоторые не будут возражать, если мы в Косунде вообще его больше не увидим.
Я замер посреди затяжки.
– Да-да, – сказал Маттис. – Я не знаю, поехал ли тот Йонни дальше на север или вернулся домой, но, хотя он и не нашел того, что искал, нет никаких гарантий, что он не вернется обратно.
Закашлявшись, я выдохнул дым.
– Он, конечно, не приедет просто так. В этом ты можешь быть уверен, Ульф. Но кто-то ведь может набрать номер и сказать несколько слов по вот этому. – Он указал на телефонные провода над нашей головой. – Возможно, за это им обещано неплохое вознаграждение.
Я бросил окурок на землю:
– Ты расскажешь мне, зачем пришел сюда, Маттис?
– Он сказал, что ты украл деньги, Ульф. Так что, наверное, дело все-таки не в женщине?
Я не ответил.
– А Пирьо из магазина сказала, что у тебя их целая куча. Ну, денег. Наверное, стоит пожертвовать некоторую их часть на то, чтобы он не вернулся, Ульф?
– И какова же цена?
– Не больше, чем он пообещал. Даже немножко меньше.
– Почему меньше?
– Потому что все еще случается, что я просыпаюсь по ночам и чувствую, как меня гложут мучительные сомнения. Что, если Он действительно существует и, совсем как Йонни, вернется, чтобы судить живых и мертвых? Разве тогда перевес хороших дел над плохими не смягчит нам приговор? И мы будем гореть чуть более короткую вечность на чуть более медленном огне?
– Ты вымогаешь у меня меньшую сумму денег, чем мог бы получить, выдав меня наемному убийце, потому что считаешь, что совершаешь хороший  поступок?
Маттис затянулся сигаретой:
– Я сказал, немножко  меньше. Я ведь не к канонизации готовлюсь. Пять тысяч.
– Ты разбойник, Маттис.
– Заходи ко мне завтра. Я дам тебе бутылку в придачу. Спирт и молчание, Ульф. Совершенный спирт и совершенное молчание. А это стоит денег.
Он, переваливаясь, побрел по улице, как гусь хренов.
Я зашел внутрь и сел. Лея изучающе посмотрела на меня.
– Сегодня на нашем собрании присутствует гость, – сказал Якоб Сара, и я услышал шорох одежды, когда все начали оборачиваться.
Мне улыбались и кивали. Истинные теплота и дружелюбие.
– Мы будем молить Господа, чтобы он простер длань свою над ним и чтобы путь его был легким и он вскорости безопасно добрался до своего дома.
Проповедник склонил голову, то же самое сделали собравшиеся. Молитву он бормотал неразборчиво, она состояла из старомодных слов и оборотов, возможно имеющих смысл для посвященных. Я же отметил только одно слово: «вскорости».
Собрание завершилось псалмом, который Лея помогла мне найти в книге. Я пел вместе со всеми. Мелодия была мне незнакома, но она была такой медленной, что мне всего-то надо было немного отставать, повышая и понижая голос вместе со всеми. Ощущение от пения было хорошим, хорошо чувствовать вибрацию голосовых связок. Вероятно, Лея неправильно это поняла и подумала, что я восторгаюсь текстом; во всяком случае, она улыбалась.
Выходя из церкви, я почувствовал, как кто-то легонько взял меня под локоть. Якоб Сара. Он повел меня к окну. Я увидел, как спина Леи исчезла за дверью. Ее отец подождал, пока все покинут помещение, и только после этого заговорил:
– Как тебе кажется, здесь красиво?
– По-своему.
– По-своему, – кивая, повторил он, а затем повернулся ко мне. – Ты собираешься увезти ее отсюда?
Вялость и мягкое смирение исчезли из его голоса, а взгляд из-под кустистых бровей пригвоздил меня к стене.
Я не совсем понимал, что надо отвечать. То ли он шутливо интересовался, не собираюсь ли я сбежать с его дочкой, то ли совсем не шутливо интересовался, не собираюсь ли я сбежать с его дочкой.
– Да, – сказал я.
– Да? – Он поднял бровь.
– Да. Я собирался поехать с ней в Альту. И обратно. Ну, то есть это она берет меня с собой. Она захотела сама вести машину.
Я сглотнул. Я надеялся, что не создал ей проблем, что женщине не грех вести машину, в которой сидит мужчина. Что-то в этом духе.
– Я знаю, что вы собираетесь в Альту, – сказал он. – Лея прислала к нам Кнута. В Альте дьявол крепко стоит на ногах. Я-то знаю, я там бывал.
– Мы возьмем с собой святую воду и чеснок.
Я быстро улыбнулся и тут же пожалел об этом. В его лице ничто не изменилось, только в глазах в ту же секунду погасла искра, как будто там, в глубине, кувалдой ударили по камню.
– Прошу прощения, – сказал я. – Я всего лишь человек, который проезжал мимо, и вскорости  вы от меня избавитесь и все снова будет как прежде. Чего вы, очевидно, и хотите.
– Ты уверен в этом?
Не знаю, хотел ли он спросить, уверен ли я, что все будет как прежде или что они этого хотят. Единственное, что я знал, – я больше не хотел продолжать этот разговор.
– Я люблю этот край, – сказал отец Леи, поворачиваясь к окну. – Не потому, что он щедрый и гостеприимный, он, как ты видишь, скудный и суровый. Я люблю его не потому, что он красивый и достоин восхищения. Это такая же земля, как и везде. И не потому, что этот край любит меня. Я из саамов, а власти предержащие обращались с нами как с непослушными детьми, сделали нас недееспособными, а многих еще и лишили самоуважения. Я люблю его, потому что это моя земля. Поэтому я делаю то, что должно, для ее защиты. Как отец защищает даже самого некрасивого и глупого ребенка. Ты понимаешь?
Я кивнул, чтобы это поскорее закончилось.
– Мне было двадцать два года, когда я записался в местное Сопротивление, чтобы сражаться с немцами. Они явились и надругались над моим краем, так как же еще я мог поступить? В середине зимы я лежал здесь, посреди плоскогорья, и чуть не умирал от голода и холода. Мне не пришлось застрелить ни одного немца, мне пришлось подавить в себе жажду крови, ведь если бы мы перешли к действиям, жители деревни подверглись бы репрессиям. Но я ненавидел. Ненавидел, голодал, замерзал и ждал. И настал день, когда немцы исчезли, и я тогда подумал, что мой край снова принадлежит мне. Но потом я понял, что русские, пришедшие в деревню, могут и не уйти. Что, вполне возможно, они хотят завладеть землей, отвоеванной у немцев. Мы вернулись домой с плоскогорья к пожарищам и руинам, и я нашел свою семью в лавво вместе с несколькими другими семьями. Моя сестра рассказала, что русские солдаты приходят каждую ночь и насилуют женщин. Я зарядил свой пистолет и стал ждать. Когда первый из них появился у входа в лавво, где я повесил керосиновую лампу, я прицелился ему в сердце и выстрелил. Он повалился, как мешок с картошкой. Я отрезал ему голову, оставив на ней форменную шапку, и повесил ее снаружи лавво. Мне это ничего не стоило, это было как убить треску, отрезать ей голову и повесить ее вялиться. На следующий день пришли два русских офицера и забрали обезглавленное тело своего солдата. Они не задавали вопросов и не тронули голову. После этого изнасилований не было. – Он застегнул поношенную куртку и провел рукой по лацкану. – Вот как я поступил, и так я поступил бы снова. Люди защищают то, что принадлежит им.
Он посмотрел на меня.
– Судя по всему, вы могли просто сдать его офицерам, – сказал я, – и достигнуть того же результата.
– Возможно. Но я предпочел сделать все сам.
Якоб Сара положил руку мне на плечо.
– Я чувствую, ему уже лучше, – сказал он.
– Простите?
– Плечу.
Он улыбнулся с напускным смирением, поднял брови, словно вспомнив о неотложных делах, повернулся и ушел.

Лея сидела в автомобиле, когда я подошел к ее дому.
Я нырнул на пассажирское сиденье. На Лее было простое серое пальто и красный шелковый шарф.
– Ты нарядилась, – сказал я.
– Вздор, – ответила она, поворачивая ключ зажигания.
– Красиво.
– Это не наряды, это всего лишь одежда. Он тебя мучил?
– Твой отец? Он поделился со мной кое-чем из своей жизненной мудрости.
Лея вздохнула, включила передачу и отпустила сцепление, и мы поехали.
– А с Маттисом у молельного дома ты тоже о жизненной мудрости беседовал?
– А, это, – сказал я. – Он хотел, чтобы я купил у него несколько услуг.
– И что, купишь?
– Не знаю, еще не решил.
Недалеко от церкви по обочине дороги двигалась фигура. Когда мы проезжали мимо, я увидел в зеркало заднего вида, что женщина остановилась в облаке пыли и посмотрела нам вслед.
– Это Анита, – сказала Лея.
Наверное, заметила, что я глянул в зеркало.
– Вот как, – ответил я так безразлично, как только смог.
– Кстати, о жизненной мудрости, – сказала она. – Кнут рассказал мне о вашем разговоре.
– О котором из них?
– Он сказал, что после летних каникул у него появится девушка. Даже если Ристиинна скажет «нет».
– Вот как?
– Да. Он рассказал мне, что даже легенда сумо Футабаяма много раз проигрывал, прежде чем стал побеждать.
Мы рассмеялись. Я слушал, как звучит ее смех. Бобби смеялась клокочуще и легко, как проворный ручей. Смех Леи был как колодезная вода. Нет, как медленно текущий поток.
Дорога кое-где огибала пологие холмы, но преимущественно шла прямо через плоскогорье, километр за километром. Я держался за ручку над окном. Не знаю, зачем я это делал, ведь обычно при движении по прямой дороге на скорости шестьдесят километров в час держаться не нужно. Но я всегда так делал: держался за ручку, пока рука не начинала неметь. Я видел, что и другие поступают так же. Может быть, у нас, людей, несмотря ни на что, есть что-то общее: мы любим точки опоры.
Иногда мы видели море, кое-где дорога пролегала между склонами невысоких холмов. Ландшафту не хватало поразительного драматизма природы Лофотенских островов или красоты западного побережья, но что-то в нем было. Тихая пустота, немногословная безжалостность и даже зелень лета обещали суровые холодные времена, которые измотают людей и в конце концов одержат победу. Мы встретили очень мало машин и не видели ни людей, ни животных. То тут, то там стояли дома или хижины, и в голове сразу возникал вопрос: зачем? Зачем они здесь?
Через два с половиной часа расстояния между домами стали короче, и внезапно мы проехали мимо указателя у края дороги с надписью «Альта».
Судя по табличке, мы были в городе.
Когда перед нами возникли перекрестки, магазины, школы и общественные здания, украшенные городским гербом, оказалось, что в городе не один центр, а целых три. Каждый центр был похож на крошечную деревушку, но не совсем. Кто бы мог подумать, что Альта – это Лос-Анджелес в миниатюре?
– Когда я была маленькой, я была уверена, что мир заканчивается здесь, в Альте, – сказала Лея.
Я задумался, а не так ли это на самом деле. Судя по моим расчетам, мы заехали еще дальше на север.
Мы припарковались, что оказалось не слишком сложно, и я успел до закрытия магазинов купить все, что мне было нужно. Нижнее белье, сапоги, непромокаемый плащ, сигареты, мыло и бритвенные принадлежности. После этого мы зашли в кафетерий пообедать. Я безуспешно искал в меню рыбу, потому что у меня в памяти до сих пор сохранился вкус свежей трески. Лея со смехом помотала головой.
– Здесь мы не едим рыбу, когда ходим по ресторанам, – сказала она. – В этом случае все должно быть шикарно.
Мы заказали мясные котлеты.
– Когда я был маленьким, то это время дня не любил больше всего, – сказал я, бросив взгляд на тихую улицу.
Даже городской пейзаж был на удивление пустынным и суровым, даже в городе возникало мучительное чувство, что нами правит природа, что человек мал и бессилен.
– Вторая половина дня субботы, от закрытия магазинов до наступления вечера. Так сказать, ничейное время недели. Сидишь с таким чувством, что скоро где-то начнется праздник, куда приглашены все, кроме тебя. Или, по крайней мере, все знают о нем, а у тебя нет даже дружков-неудачников, которых ты мог бы попробовать уговорить взять тебя с собой. Лучше становилось после вечерних новостей, тогда по телевизору показывали интересные вещи и я переставал думать об этом.
– У нас не было ни праздников, ни телевизора, – сказала Лея. – Но всегда были люди. Обычно они даже не стучались, просто заходили к нам в дом, усаживались в гостиной и начинали разговаривать. Или же сидели молча и слушали. Больше всех, конечно, говорил отец, но руководила всем мама. Дома именно она говорила отцу, когда пора успокоиться, чтобы дать возможность высказаться другим, и давала понять, когда гостям пора расходиться. А нам разрешали находиться вместе со взрослыми и слушать их разговоры. Было так хорошо и спокойно. Однажды, помню, отец заплакал от радости, когда Альфред, бедный пропойца, наконец пришел к Иисусу. Год спустя, узнав, что Альфред умер от передозировки в Осло, он поехал за четыре тысячи километров, чтобы привезти сюда его гроб и похоронить его по-человечески. Ты спрашивал, во что я верю…
– Да?
– Вот в это я и верю. В способность людей творить добро.
После обеда мы вышли на улицу. Небо заволокло тучами, и наступило подобие сумерек. Из открытых дверей забегаловки, где предлагали сосиски, картошку фри и мягкое мороженое, лилась музыка. Клифф Ричард. «Congratulations».
Мы зашли внутрь. За одним из четырех столиков сидела парочка. Оба курили и с напускным безразличием смотрели на нас. Я заказал две большие порции мягкого мороженого с шоколадной крошкой. Белый замороженный крем, вытекающий из автомата и мягко сворачивающийся на печенье, по какой-то причине навел меня на мысли о спадающей фате невесты. Я взял мороженое и подошел к Лее, стоявшей у музыкального автомата.
– Смотри, – сказала она и показала на название песни. – Это не…
Я прочитал надпись под стеклом, положил в автомат пятьдесят эре и нажал на кнопку.
Холодный и в то же время чувственный голос Моники Зеттерлунд выплыл наружу. То же самое сделала курившая парочка. Лея стояла, прислонившись к автомату, впитывая в себя каждое слово, каждую ноту – так мне казалось. Глаза полузакрыты, бедра почти незаметно ходят из стороны в сторону и раскачивают подол юбки. Когда песня закончилась, она опустила пятьдесят эре, и песня зазвучала вновь. И вновь. А потом мы вышли на улицу, в летний вечер.
Откуда-то из-за деревьев в парке доносилась музыка. Мы машинально пошли на звук. Перед билетным окошком стояла очередь из молодых людей, веселых, шумных, одетых в светлую летнюю одежду. Я узнал плакат над билетным окошком, я видел его на телефонном столбе в Косунде.
– Может, нам…
– Я не могу, – улыбнулась она. – Мы не танцуем.
– Нам не обязательно танцевать.
– Христианин не заходит в помещение, где проходит праздник.
Мы уселись на скамейку под деревьями.
– Когда ты говоришь «христианин»… – начал я.
– Я имею в виду лестадианца, да. Я знаю, что все это может показаться странным для непосвященного, но мы пользуемся только старыми переводами Библии. Мы не думаем, что содержание веры может меняться.
– Но идея о горении в аду была внесена в Библию только в Средние века, так что это довольно современное изобретение. Не стоит ли в таком случае его отвергнуть?
Лея вздохнула:
– Разум живет в голове, а вера – в сердце. И не всегда они – добрые соседи.
– Но танец тоже живет в сердце. Когда ты двигалась в такт мелодии из музыкального автомата, ты находилась на грани греха?
– Возможно, – рассмеялась она. – Но существуют и худшие вещи.
– Например?
– Хм. Например, якшаться с пятидесятниками.
– Это хуже ?
– Моя двоюродная сестра живет в Тромсё, и она выбралась из дому и отправилась на собрание местных пятидесятников. Когда ее отец обнаружил, что она уходила из дому, сестра соврала и сказала, что была на дискотеке.
Мы рассмеялись, оба.
Стало темнее. Пора было ехать обратно. И все же мы продолжали сидеть.
– Что они чувствуют, когда идут по Стокгольму? – спросила она.
– Все, – ответил я и закурил. – Они влюблены. Именно поэтому они все видят, слышат и ощущают.
– Так происходит, когда человек влюблен?
– Ты никогда этого не испытывала?
– Я никогда не была влюблена, – сказала она.
– Правда? Почему?
– Я не знаю. Очарована – да. Но если влюбленность – это то, что о ней говорят, то нет, никогда.
– Значит, ты была снежной королевой. Той, кого хотели заполучить все парни, но с кем никто не решался заговорить.
– Я? – Лея рассмеялась. – Нет, я так не думаю.
Она прикрыла рот ладонью, но тут же убрала руку. Возможно, жест ее был бессознательным, но трудно поверить, что такая красивая женщина испытывала комплексы по поводу маленького шрама на верхней губе.
– А ты, Ульф? – Она назвала меня ненастоящим именем без всякой иронии.
– Много раз.
– Хорошо тебе.
– Ох уж не знаю.
– Почему?
Я пожал плечами:
– За это надо платить. Но я научился хорошо переносить отказы.
– Глупости, – сказала она.
Я ухмыльнулся и затянулся:
– Я был одним из таких парней, знаешь ли.
– Каких парней?
Я знал, что отвечать не обязательно, она покраснела, а значит, поняла, что я хотел сказать. На самом деле я немного удивился: она вроде не из тех, кто краснеет.
Но я все же собирался ответить, как вдруг меня прервал крик:
– Какого черта ты здесь делаешь?
Я обернулся. Они стояли позади скамейки, метрах в десяти. Трое. У каждого в руке по бутылке. Бутылки от Маттиса. Трудно сказать, кому из нас был адресован вопрос, но даже в сумерках я увидел и услышал, кто его задал. Уве. Деверь с правом наследования.
– Ты с этим… этим… южанином!
Дрожь в его голосе поведала мне, что он уже попробовал содержимое бутылки, но я подозревал, что вина за его неспособность найти более оскорбительное слово лежала не только на бутылке.
Лея подскочила, быстро подошла к нему и положила ладонь ему на руку.
– Уве, не надо…
– Эй, ты! Южанин! Посмотри на меня! Ты думал, что сейчас ее оттрахаешь, да? Сейчас, когда мой брат в могиле, а она – вдова. Но им нельзя, ты знал? Даже тогда им не разрешают трахаться! Нельзя, пока они снова не выйдут замуж! Ха-ха-ха!
Он отпихнул Лею в сторону, а потом описал бутылкой широкий полукруг и поднес ее к губам.
– Кстати, с этой, может, и прокатит… – Из его пасти полетел фонтан спиртного и слюней. – Потому что эта – настоящая шлюха!
Он уставился на меня диким взглядом.
– Шлюха! – повторил он, поскольку я не отреагировал.
Разумеется, я знал, что во всем мире обзывание женщины шлюхой – явный сигнал подняться и заехать кулаком в морду обзывающему. Но я остался сидеть.
– В чем дело, южанин? Ты и трахаль чужих женщин, и трус? – Он заржал, явно довольный тем, что наконец-то подобрал нужные слова.
– Уве… – начала Лея, но он отстранил ее рукой с бутылкой.
Возможно, это было ненамеренно, но донышко бутылки ударило ее по лбу. Возможно. Я встал.
Уве ухмыльнулся. Протянул бутылку своим дружкам, стоявшим в полумраке под деревом. И начал приближаться ко мне, сжав кулаки, передвигаясь на полусогнутых ногах мелкими быстрыми шагами, пока не принял правильное положение, немного нагнув голову и прикрывая ее руками. Взгляд его внезапно стал ясным и сосредоточенным. Сам я нечасто дрался после начальной школы. Поправка: я вообще не дрался после начальной школы.
Первый удар угодил мне в нос, и я ослеп от слез, мгновенно наполнивших мои глаза. Второй пришелся в челюсть. Я почувствовал, как что-то отделилось, и во рту появился привкус металла. Я выплюнул зуб и ударил прямо в воздух. Третий удар Уве снова пришелся в мой нос. Не знаю, что услышали они, а мне показалось, что звук перелома похож на сплющивание автомобиля.
Я ударил летний вечер еще один раз. Следующий его удар попал мне в грудь как раз в то время, когда я сделал шаг вперед и обхватил его. Я пытался прижать его руки к телу, чтобы они не нанесли мне других повреждений, но он высвободил левую и несколько раз дал мне по уху и по виску. Что-то хлопало и свистело и как будто лопалось. Я пытался кусаться, как собака, поймал что-то – ухо – и укусил изо всех сил.
– Черт! – заорал он, высвободил обе руки и зажал мою голову под правой.
Я почувствовал запах пота и адреналина – его ни с чем не перепутаешь. Я уже ощущал его раньше. Так пахли люди, которым только что сообщили, что они должны Рыбаку деньги, и они не знали, что будет дальше.
– Если ты ее тронешь… – прошептал я в его искусанное ухо, услышав, как слова захлебываются в моей собственной крови, – я тебя убью.
Он заржал:
– А как насчет тебя самого, южанин? Что, если я вышибу твои оставшиеся красивые белые зубы?
– Приступай, – фыркнул я. – Но если ты ее тронешь…
– Этим?
Единственное положительное, что я могу сказать о ноже, который он держал в свободной руке, – это то, что он был меньше ножа Кнута.
– Кишка тонка, – простонал я.
Он приставил кончик ножа к моей щеке:
– Точно?
– Ну давай же, козел… – Я не понял, почему внезапно начал пришепетывать, но потом почувствовал прикосновение к языку холодной стали и понял, что нож уже прошел через щеку. – Вонючий…
Я с большим трудом умудрился закончить, поскольку для произнесения этого слова требуется шевелить языком. Но моя дикция определенно была недостаточно хороша.
– Что ты сказал, хрен моржовый?
Я почувствовал, как нож повернулся.
– Твой брат приходится тебе отцом, – фыркнул я. – Вот почему ты безмозглый и страшный.
Нож резко выдернули.
Я знал, чего ждать, знал, что сейчас все прекратится. И что на самом деле я просил этого, да, умолял об этом. У мужчины, унаследовавшего гены берсерка, не было другого выбора, кроме как вонзить в меня нож.
Почему я так поступил? Черт его знает. Черт его знает, какие задачки мы решаем, как прибавляем и вычитаем, чтобы остаться в плюсе. Знаю только, что фрагменты такой задачки пронеслись в моем измученном солнечной бессонницей и проспиртованном мозгу. В плюсе было то, что одному человеку придется очень долго просидеть в тюрьме за предумышленное убийство, и за это время такая женщина, как Лея, сможет уехать далеко-далеко, во всяком случае, если у нее хватит ума оставить себе хотя бы часть денег, о местонахождении которых ей было известно. Еще один плюс: Кнут Хагурояма вырастет уже настолько, что сумеет защитить их обоих. В минусе была моя собственная жизнь, которая, если принимать во внимание оставшееся мне время и качество жизни, представляла собой не слишком большую ценность. Вот, даже я справился с этой задачкой.
Я закрыл глаза, ощущая тепло крови, стекающей по щеке во впадину между ключицами.
Я ждал.
Ничего не происходило.
– Ты знаешь , что я это сделаю, – произнес голос.
Захват моей головы разжался.
Я сделал два шага назад и снова открыл глаза.
Уве поднял руки вверх и выпустил нож. Прямо перед ним стояла Лея. Я узнал пистолет, который она прижимала к его лбу.
– Убирайтесь отсюда, – сказала она.
Адамово яблоко Уве Элиассена ходило вверх-вниз.
– Лея…
– Немедленно!
Она наклонилась, чтобы подобрать нож.
– Его ты уже потерял, – фыркнула она.
Уве развернул поднятые ладони в ее сторону и стал пятиться в темноту с пустыми руками. Мы услышали разочарованную ругань, стук бутылок и шум веток, когда они пробирались между деревьями.
– Вот, возьми. – Лея протянула мне пистолет. – Он лежал на скамейке.
– Наверное, выскользнул, – сказал я и засунул его обратно за пояс брюк.
Я проглотил кровь, сочившуюся с внутренней стороны щеки, ощутил, как в висок бьет мой бешеный пульс, и отметил, что не слышу одним ухом.
– Я видела, как ты вынул его перед тем, как встать, Ульф. – Она прищурила глаз. Семейная черта. – Рану на щеке надо зашить. Пошли, у меня в машине есть иголка и нитка.

Я плохо помню обратную дорогу. Нет, я помню, как мы поехали к реке Альта, как сидели на берегу, как она промывала раны, а я слушал журчание воды и смотрел на каменные осыпи, похожие на сахарный песок, рассыпанный до самых крутых светлых горных склонов по обе стороны реки. И я помню, как подумал, что за дни и ночи, проведенные здесь, я видел больше неба, чем за всю свою жизнь. Лея осторожно пощупала мой нос и пришла к выводу, что он цел. Потом она зашила мою щеку, болтая со мной по-саамски и напевая мелодию, вероятно йойк, способствующий выздоровлению. Йойк и журчание воды. И я помню, что меня немного мутило и что Лея отгоняла комаров и гладила меня по голове гораздо чаще, чем было нужно, чтобы убирать волосы от раны. Когда я спросил, почему у нее в машине есть иголка, нитка и «Пирицепт» и часто ли ее семья попадала в дорожные происшествия, она отрицательно покачала головой:
– Нет, не дорожные происшествия. Домашнее происшествие.
– Домашнее происшествие?
– Да. Его звали Хуго, он дрался и был переполнен спиртом. И в таких случаях оставалось только бежать из дому и зашивать возможные повреждения.
– Ты сама себя зашивала?
– И Кнута.
– Он бил Кнута ?
– А откуда, ты думаешь, у него взялись шрамы на лбу?
– Ты зашивала его? Здесь, в машине?
– Все случилось этим летом. Хуго напился и принялся за старое. Он посчитал, что я посмотрела на него с укоризной, говорил, что не тронул бы меня тем вечером, если бы я проявила немного уважения к нему, а не игнорировала: я ведь была всего лишь молоденькой девушкой, а он – Элиассеном, вернувшимся из рейса с большим уловом. Я не ответила, он разозлился еще больше и в конце концов встал, чтобы ударить. Я приготовилась защищаться, но в этот самый момент вошел Кнут. Он бросился между нами и закричал, что папа не должен так делать. И Хуго взял бутылку и ударил. Он попал Кнуту в лоб, и тот повалился, как мешок с картошкой, и я унесла его на улицу, в машину. Когда я вернулась домой, Хуго немного успокоился. А вот Кнут пролежал в постели неделю, его тошнило, и у него кружилась голова. Врач приехал из самой Альты, чтобы осмотреть его. Хуго рассказал врачу и всем остальным, что Кнут упал с лестницы. А я… я ничего никому не сказала, я утешала Кнута тем, что это наверняка больше не повторится.
Я неправильно понял. Я неправильно понял слова Кнута о том, будто мама сказала, что он не должен бояться отца.
– Никто ничего не знал, – продолжила Лея. – До того самого вечера, когда их пьяная компашка собралась дома у Уве, чтобы напиться, и возник вопрос, что же произошло на самом деле.  И Хуго рассказал о своей наглой женушке и чертовом щенке и как он поставил их на место. После этого вся деревня узнала об этом. Вот тогда Хуго и ушел в море.
– Значит, священник именно это имел в виду, говоря, что Хуго бежал от своих нерешенных проблем?
– Это и многое другое, – кивнула Лея. – У тебя висок кровоточит.
Она сняла с себя красный шелковый шарф и обернула его вокруг моей головы.

Потом какое-то время выпало у меня из памяти. Я проснулся на заднем сиденье автомобиля, услышав, как Лея сказала, что мы приехали. Она считала, что я совершенно точно получил небольшое сотрясение мозга, поэтому меня так тянет в сон. И будет лучше, если она проводит меня до хижины.
Я пошел вперед и ждал ее в том месте, где меня уже не было видно из деревни. Я уселся на камень. Свет и тишина. Как перед бурей. Или после бури, бури, уничтожившей все живое. Клочья тумана сползали вниз со склонов холмов, как привидения в белых простынях; они проглатывали маленькие упрямые березки, и когда те показывались из тумана, то казались заколдованными.
Потом пришла Лея, словно приплыла, тоже заколдованная.
– Вышел из дому погулять? – спросила она и улыбнулась. – Может, нам по пути?
Тайные прятки.
В ухе начало шипеть и гудеть, меня мутило, и Лея на всякий случай взяла меня под руку. Путешествие наше прошло на удивление быстро, может быть, потому, что время от времени я уплывал куда-то и затем снова возвращался в сознание. И когда я наконец улегся в хижине, у меня возникло невероятно сильное ощущение, что я вернулся домой, что я окружен воображаемой безопасностью и покоем, которых никогда не испытывал в тех слишком многочисленных местах, где я жил в Осло.
– Теперь можешь поспать, – сказала Лея, щупая мой лоб. – Завтра проведи день спокойно. И не пей ничего, кроме воды. Обещаешь?
– А ты куда? – спросил я, когда она поднялась с края кровати.
– Домой, конечно.
– Ты спешишь? Кнут у дедушки.
– Ну как тебе сказать. Я просто считаю, что тебе надо полежать совершенно спокойно, не болтать и не дергаться.
– Согласен. Но не могла бы ты полежать совершенно спокойно вместе со мной? Немножко.
Я закрыл глаза, слушая ее ровное дыхание. Мне казалось, я слышу, как она взвешивает «за» и «против».
– Я не опасен, – сказал я. – Я не пятидесятник.
Лея тихо рассмеялась:
– Совсем немножко.
Я подвинулся к стене, и она втиснулась рядом со мной на узкую койку.
– Я уйду, когда ты заснешь, – сказала она. – Кнут рано вернется домой.
Я лежал, наполовину отключившись и одновременно полностью в сознании, чувства мои отмечали все: тепло и пульс ее тела, запах, сочащийся из выреза на ее блузке, мыльный запах волос, ее руку, положенную между нами, чтобы тела не соприкасались.
Когда я проснулся, мне показалось, что стоит ночь. Все дело в тишине. Даже когда полуночное солнце находится в зените, кажется, что природа отдыхает и пульс ее замедляется. Голова Леи сползла к моей шее, и я ощущал кожей прикосновение ее носа и ровное дыхание. Мне следовало разбудить ее и сказать, что ей пора домой, если она хочет быть уверенной, что попадет туда раньше Кнута. Я, конечно, хотел, чтобы она успела и Кнут не испугался. Но я также хотел, чтобы она осталась хотя бы еще на несколько секунд. И я не шевелился, просто лежал и наслаждался знанием. Знанием того, что я жив. Словно ее тело давало жизнь моему. Раздался далекий раскат грома, я почувствовал, как ее ресницы скользнули по моей коже, и понял, что она проснулась.
– Что это было? – прошептала она.
– Гроза, – сказал я. – Это не опасно, она далеко.
– Здесь никогда не бывает гроз, – сказала Лея. – Здесь слишком холодно.
– Может быть, пришел теплый воздух с юга.
– Может быть. Мне снился такой страшный сон.
– О чем?
– О том, что он уже в пути. Что он приезжает сюда и убивает нас.
– Человек из Осло? Или Уве?
– Не знаю. Это ускользнуло от меня.
Мы лежали и ждали нового раската грома. Его все не было.
– Ульф…
– Да?
– Ты когда-нибудь бывал в Стокгольме?
– Да.
– Там красиво?
– Сейчас, летом, там очень красиво.
Она приподнялась на локте и посмотрела на меня сверху вниз.
– Юн, – сказала она. – По знаку зодиака Лев.
Я кивнул:
– Тот мужчина из Осло и это рассказал?
Лея покачала головой:
– Я посмотрела жетон на цепочке у тебя на шее, пока ты спал. Юн Хансен, родился двадцать четвертого июля. Я родилась под знаком Весов. Ты – огонь, я – воздух.
– Я буду гореть, а ты вознесешься на небеса.
Она улыбнулась:
– Это первое, о чем ты подумал?
– Нет.
– А что тогда первое?
Лицо ее было так близко, глаза – такими темными, взгляд – напряженным.
Я не знал, что поцелую ее, до того самого момента, пока не сделал этого. Я даже не совсем уверен, я ли это сделал, или же это сделала она. Но потом я заключил ее в объятия, прижал к себе и крепко держал, ощущая ее тело, которое ходило, как мехи органа: дыхание с шумом вырывалось через ее зубы.
– Нет, – простонала она. – Ты не должен!
– Лея…
– Нет! Мы… я не могу. Отпусти меня.
Я отпустил ее.
Она вылезла из койки, встала посреди комнаты, тяжело дыша, и со злостью посмотрела на меня.
– Я подумал… – сказал я. – Прости, я не хотел…
– Хватит, – тихо ответила она. – Этого не было. И это больше не повторится. Никогда. Ты понимаешь?
– Нет.
Она выдохнула с длинным дрожащим стоном:
– Я замужем, Ульф.
– Замужем? Ты вдова.
– Ты не понимаешь. Я не просто замужем за ним. Я замужем за… за всем. За всем вокруг. Ты и я – мы принадлежим к двум разным мирам. Ты живешь, торгуя наркотиками, а я – верующий звонарь. Я не знаю, ради чего живешь ты, но я живу ради этого и ради своего сына. Только это имеет значение, и я не собираюсь позволить… глупой, безответственной мечте уничтожить все. У меня нет на это средств, Ульф. Понимаешь?
– Но я же говорил, что у меня есть деньги. Посмотри за доской вон там, у шкафа, это…
– Нет, нет! – Она зажала уши ладонями. – Не хочу слушать, и не нужны мне никакие деньги! Я хочу иметь то, что имею, и больше ничего. Мы больше не можем встречаться, я больше не хочу встречаться, это все… это все ерунда и неправильно, и… и теперь я пошла. Не приходи ко мне. А я не приду к тебе. Прощай, Ульф. Всего тебе хорошего.
В следующий момент, когда она вышла из хижины, я уже начал сомневаться, действительно ли все произошло на самом деле. Да, она поцеловала меня, боль в щеке не лгала. Но тогда, значит, и другое было правдой – она сказала, что больше никогда не хочет меня видеть. Я поднялся, вышел на улицу и увидел, как она в лунном свете бежит к деревне.
Конечно, она ушла. Кто бы этого не сделал? Я бы точно сделал, причем намного раньше. Но ведь теперь я действительно убегал. У нее не было средств, чтобы сбежать, а вот я обычно сбегал, потому что у меня не было средств оставаться. И о чем я, собственно говоря, думал? Что такие, как мы, сможем быть вместе? Нет, я так не думал. Возможно, видел во сне, наш мозг производит иногда фантастические картины. Пора просыпаться.
Снова раздались раскаты грома, на этот раз немного ближе. Я посмотрел на запад. Где-то там вдали выстроилась башня из свинцово-серых облаков.
«Что он уже в пути. Что он приезжает сюда и убивает нас».
Я вернулся в хижину и прислонился лбом к стене. В сны я верил так же мало, как в богов. Я больше верил в любовь наркоманов к своим наркотикам, чем в любовь людей друг к другу. Но я верил в смерть. Я знал, что это обещание будет выполнено. Я верил в девятимиллиметровую пулю, летящую со скоростью тысяча километров в час, и в то, что жизнь – это время между тем мигом, когда пуля вылетает из ствола, и тем, когда она проходит через твой мозг.
Я вынул из-под кровати моток веревки и привязал один ее конец к дверной ручке, а второй – к толстой опоре между койками, прочно приколоченной к стене. Я натянул веревку. Вот так. Потом я лег и уставился на доски в основании койки над моей головой.

Глава 13

Дело было в Стокгольме. Давным-давно, еще до всего. Мне исполнилось восемнадцать лет, я приехал на поезде из Осло. В одиночестве я гулял по улицам острова Сёдермальм, бродил по траве в Дьюргордене и болтал ногами, сидя на причале и разглядывая Королевский дворец. Я знал, что свою свободу ни на что не променяю. Потом я нарядился в то немногое, что у меня было, и отправился в Драматический театр, потому что был влюблен в норвежскую девушку, которая играла Сольвейг в «Пере Гюнте».
Она была на три года старше меня, но на одной вечеринке я заговорил с ней. Наверное, я отправился в Стокгольм по этой причине. Большей частью по этой. В пьесе она была хороша, она говорила на шведском, как на родном, – по крайней мере, так мне казалось. И она была прекрасной и недостижимой. И все же во время спектакля моя влюбленность увяла. Может, потому, что она не могла соперничать с днем, который я провел в Стокгольме. Может, потому, что мне было восемнадцать и я уже влюбился в рыжеволосую девушку, сидевшую впереди меня.
На следующий день я купил травку на площади Сергельсторг. Я пошел в Кунгстредгорден, где вновь повстречал ту рыжеволосую девушку. Я спросил ее, понравился ли ей спектакль, но она только пожала плечами и показала мне, как крутят косяки по-шведски. Ей было двадцать, она приехала из Эстерсунда и жила в маленькой квартирке на Уденплан. Неподалеку находился недорогой ресторан под названием «Транан», где мы ели жареную селедку с картофельным пюре и запивали пивом средней крепости.
Оказалось, что она вовсе не та девушка, которая сидела передо мной: она никогда не бывала в Драматическом театре. Я прожил у нее три дня. Она работала, а я только бродил по улицам и дышал запахом лета и города. Когда я ехал домой, то смотрел в окно и думал о своем обещании вернуться. И в это время меня впервые посетила самая грустная в мире мысль: обратной дороги нет. «Сейчас» превратится в «тогда», «сейчас» превращается в «тогда» в чертовом круговороте, и обратного хода у этого проклятого круговорота, который мы называем жизнью, нет.
Я снова проснулся.
В дверь скреблись. Я повернулся на койке и увидел, как дверная ручка ходит вверх-вниз.
Она передумала. Она вернулась.
– Лея?
Мое сердце дико застучало от восторга, я сбросил с себя одеяло и свесил ноги на пол.
Ответа не последовало.
Это не Лея.
Это мужчина. Мощный или разозленный мужчина, потому что от силы, с которой он дергал за ручку, начали трещать крепления койки.
Я взял прислоненную к стене винтовку и направил ее на дверь.
– Кто там? Что надо?
Ответа по-прежнему не было. Но что они могли ответить? «Мы прибыли устранить тебя, так что, будь добр, открой»? Веревка дрожала, как фортепианная струна, а в двери образовалась щель. Достаточно большая для того, чтобы приставить к ней дуло револьвера и…
– Отвечай или я стреляю!
Звук был такой, будто доски, из которых сколочена койка, орут от боли, когда из дерева миллиметр за миллиметром выдирают большие гвозди. А потом я услышал щелчок, как будто зарядили револьвер.
Я нажал на курок. Еще раз. Еще раз. И еще раз. Три пули из магазина плюс одна из патронника вылетели наружу.
После этого стало совсем тихо.
Я затаил дыхание.
Черт! В дверь снова стали скрестись. Дверную ручку с грохотом вырвали из двери. Потом раздалось громкое жалобное мычание и такие же щелчки. И я наконец узнал их.
Я вынул пистолет из-под подушки, ослабил веревку и открыл дверь.
Олень ушел недалеко, я увидел, что он лежит в вереске метрах в двадцати от хижины в направлении деревни, словно инстинктивно искал помощи у людей, а не в лесу.
Я подошел к нему.
Он лежал неподвижно, лишь немного шевелил головой. Дверная ручка все еще находилась у него в рогах. Чесание. Он чесал рога о дверь хижины и зацепился ими за ручку.
Олень опустил голову на землю и посмотрел на меня. Я понимал, что во взгляде его не было мольбы, что это я углядел в них мольбу. Я поднял пистолет и увидел свое отражение в его влажных глазных яблоках.
Что там говорила Анита? «Ты застрелишь зеркальное отражение». Одинокий олень, убежавший из стада и отыскавший себе этот приют, но все равно окончивший свои дни, – не я ли это?
Я не смог нажать на курок. Конечно, я не смог.
Я закрыл глаза. Плотно. Подумал о том, что будет после. И о том, чего не будет . Больше не будет слез, больше не будет страха, не будет раскаяния, чувства вины, утешения, тоски, чувства потери и осознания, что ты не сумел воспользоваться ни одним из предоставленных тебе шансов.
Я нажал на курок. Дважды.
Потом я вернулся в хижину.
Я лег на койку. Поцелуй и смерть. Поцелуй и смерть.
Через пару часов я проснулся с головной болью и шумом в ушах и понял, что это оно самое. Гравитация притягивала мое тело, высасывая свет и надежду. Черная дыра. Но меня засосало еще не так глубоко, чтобы я не смог выбраться, надо было только поспешить и ухватиться за спасательный круг. Это всего лишь отсрочка, и, когда я снова буду тонуть, темное время станет еще темнее и длиннее. Но сейчас мне требовалась эта отсрочка.
В отсутствие принца Валиума я схватил единственный из имевшихся у меня спасательных кругов: я открыл бутылку со спиртным.

Глава 14

Спирт, возможно, смыл самый черный мрак, но он не смог вымыть Лею из сердца и памяти. Если я не понимал этого раньше, то теперь знал: я по-идиотски безнадежно и беспомощно влюблен. Опять.
Но на этот раз все было иначе. Впереди меня не сидел никто, кого я мог бы предпочесть ей. Существовала только она. Я хотел заполучить слишком религиозную женщину с ребенком, со шрамом и свежеутопшим мужем. Лея. Девушка с волосами цвета воронова крыла, с синим сиянием во взгляде и выгнутой спиной. Девушка, которая говорила медленно и задумчиво, но без лишних намеков. Женщина, которая видела тебя таким, каков ты есть, и принимала тебя. Принимала меня. Всего лишь…
Я повернулся к стене.
И она хотела меня. Несмотря на слова, что она больше никогда со мной не увидится, я знал, что она меня хочет. Иначе зачем бы ей меня целовать? Она поцеловала меня, она бы не сделала этого, если бы не хотела, и с того момента до того, как она внезапно отсюда убежала, ничего не происходило. Так что если она не бросила меня потому, что, по ее мнению, я очень плохо целуюсь, надо всего лишь заставить ее понять, что я – тот парень, на которого можно положиться, тот, кто будет заботиться о ней и о Кнуте, что она неправильно меня оценила, да и я сам неправильно себя оценивал. Я не сбегу, только не в этот раз. Во мне все это было, но мне никогда не выпадало шанса испытать себя, создать дом. Сейчас, когда я почувствовал способность к этому, мне понравилось. Понравилась мысль о безопасности и предсказуемости. Да, об однообразии и монотонности. Я всегда искал этого, но не находил. До этих самых пор.
Я посмеялся над собой. Пришлось. Вот я лежу, приговоренный к смерти пьяный наемный убийца-неудачник, и планирую длинную счастливую жизнь с женщиной, которая при нашем последнем разговоре ясно и четко заявила, что я – последний из тех, с кем она хотела бы повстречаться еще раз.
Поэтому, когда я повернулся к комнате и увидел, что бутылка на стуле передо мной пуста, я понял, что должно произойти одно из двух.
Я должен заполучить Лею. Или же я должен заполучить еще спиртного.
Прежде чем вновь скользнуть в сон, я услышал отдаленный вой, становившийся то громче, то тише. Они вернулись. Они пахли смертью и разложением, и скоро они будут здесь.
Надо спешить.

Я встал рано. На западе по-прежнему клубились башни из облаков, но они не приблизились, казалось даже, что они немного отступили. И я больше не слышал раскатов грома.
Я искупался в ручье, снял красный шарф, которым все еще была обмотана моя голова, и промыл рану на виске. Надел новое белье и новую рубашку и побрился. Я собирался прополоскать шелковый шарф, но почувствовал, что он еще хранит частичку ее запаха, поэтому обмотал его вокруг шеи. Я бормотал слова, которые собирался произнести. Несмотря на то что на протяжении последнего часа я менял их восемь раз, я помнил их наизусть. Они должны прозвучать не красиво, но честно. И я закончу так: «Лея, я тебя люблю». Да, черт возьми, так я и закончу. Вот он я, и я тебя люблю. Выстави меня за дверь, если сможешь и если это необходимо. Но я стою и протягиваю тебе руку, на которой лежит мое бьющееся сердце. Я сполоснул бритву и почистил зубы, так, на случай, если она вдруг захочет меня снова поцеловать.
Потом я пошел на север, по направлению к деревне.
Рой мух взлетел с трупа оленя, когда я проходил мимо него. Он выглядел довольно странно: казалось, он увеличился в размерах. От зверя шел запах, которого я до сих пор не замечал, хотя труп лежал всего в двадцати шагах от хижины. Наверное, все из-за постоянного западного ветра. Одного глаза не было. Видимо, вороны. Но, судя по всему, ни волки, ни другие крупные животные еще не приходили. Пока не приходили.
Быстро и уверенно я шагал мимо деревни прямо к пристани. Перед тем как пойти к Лее, надо было сделать пару дел.
Я вынул пистолет из-за пояса брюк и с разбега в два шага зашвырнул его так далеко в море, как только смог. Затем я пошел в магазин к Пирьо. Купил себе банку мясных фрикаделек «Йойка» и спросил, где живет Маттис. Она трижды безуспешно попыталась объяснить мне это по-фински и наконец вышла вместе со мною на улицу и показала дом всего в одном броске пистолета от магазина дальше по дороге.
Маттис открыл после того, как я, позвонив три раза, уже готов был уйти.
– Мне показалось, я услышал, что здесь кто-то есть, – сказал он. Волосы его торчали во все стороны, на нем была рваная шерстяная футболка, трусы и толстые шерстяные носки. – Дверь не заперта, чего ты здесь стоишь?
– А ты не слышал звонка?
Он с интересом посмотрел на приспособление, о котором я говорил.
– Смотри-ка, у меня есть звонок, – заключил он. – Значит, он не работает. Входи.
Оказалось, что Маттис живет в доме без мебели.
– Ты здесь живешь? – спросил я.
Эхо моего голоса заметалось между стенами.
– Стараюсь как можно меньше, – ответил Маттис. – Но зарегистрирован я здесь.
– А твой дизайнер интерьеров?
– Я унаследовал дом от Сиверта, а кто-то другой унаследовал его мебель.
– Сиверт был твоим родственником?
– Не знаю. Может быть. Ну да, у нас было определенное сходство. Так он, вероятно, считал.
Я рассмеялся. Маттис непонимающе посмотрел на меня и уселся на пол, скрестив ноги.
Я сел так же, как он.
– Прости, что спрашиваю, но что приключилось с твоей щекой?
– Налетел на ветку, – сказал я и вынул из кармана деньги.
Он пересчитал их, просиял и убрал купюры в карман.
– Молчание, – сказал он, – и холодное, как колодезная вода, спиртное. Какой сорт предпочитаешь?
– А что, есть разные?
– Нет. – Та же улыбка. – Значит ли это, что ты решил остаться в Косунде, Ульф?
– Возможно.
– Ты сейчас в безопасности, зачем уезжать в другое место? Будешь жить в хижине?
– А где еще?
– Ну… – Улыбка словно приклеилась к его широкой физиономии. – Ты познакомился с парой женщин в этой деревне. Может случиться, с приближением осени тебе захочется чуть-чуть погреться.
Я немного поиграл с мыслью, а не заехать ли кулаком по его коричневым зубам. Откуда, черт возьми, он это узнал? Я вымученно улыбнулся:
– Твой троюродный брат рассказывает тебе сказки?
– Троюродный брат?
– Конрад. Коре. Корнелиус.
– Он мне не троюродный брат.
– А сказал, что брат.
Я попытался встать на ноги.
– Правда? – Маттис приподнял бровь и почесал взлохмаченную голову. – О господи, это должно означать… Эй, куда ты собираешься?
– Уйти отсюда.
– Ты еще не получил спиртное.
– Обойдусь и без него.
– Правда? – прокричал он мне вслед.

Я прошел между надгробиями к церкви.
Дверь была распахнута, и я зашел внутрь.
Лея стояла у алтаря спиной ко мне и меняла цветы в вазе. Я постарался вдохнуть глубоко и спокойно, но сердце мое уже вышло из-под контроля. Я шел к ней, тяжело ступая, и все-таки она вздрогнула, когда я кашлянул.
Она повернулась. К алтарю вели две ступеньки, и, стоя там, она смотрела на меня сверху вниз. Глаза ее покраснели и сузились. Я подумал, что мое сердце, наверное, можно разглядеть снаружи, потому что скоро оно пробьет грудную клетку.
– Что тебе надо? – Ее шепот был невнятным.
Все забылось.
Все, что я собирался сказать, улетучилось, испарилось, исчезло.
Осталось только последнее предложение.
И я произнес его:
– Лея, я люблю тебя.
Я увидел, как она заморгала, словно испугавшись.
Воодушевленный тем, что она не выставила меня за дверь, я продолжил:
– Я хочу, чтобы вы с Кнутом уехали со мной. Туда, где нас никто не найдет. В большой город. Туда, где есть шхеры, картофельное пюре и пиво средней крепости. Мы сможем рыбачить и ходить в театр. А потом мы будем медленно идти домой, на улицу Страндвэген. У меня нет денег купить большую квартиру, если мы захотим жить именно на этой улице, потому что она дорогая. Но квартира будет принадлежать нам.
Лея что-то шептала, а ее покрасневшие глаза наполнялись слезами.
– Что? – Я сделал шаг вперед, но остановился, когда Лея подняла руку.
Она держала перед собой букет увядших цветов, словно обороняясь. И повторила громче:
– Аните ты говорил то же самое?
Казалось, мне на голову обрушились воды Баренцева моря.
Лея покачала головой:
– Она приходила сюда, чтобы, по ее словам, выразить соболезнования по поводу смерти Хуго. Кроме того, она видела нас с тобой в моей машине и поинтересовалась, не знаю ли я, где ты. Поскольку ты обещал ей вернуться.
– Лея, я…
– Не надо, Ульф. Просто уходи.
– Нет! Ты знаешь, что мне требовалось место, где я мог бы спрятаться. Йонни был здесь и искал меня. Анита предложила мне комнату, а мне больше некуда было пойти.
Мне послышались нотки сомнения в ее голосе, когда она спросила:
– Значит, ты к ней не прикасался?
Я хотел ответить отрицательно, но у меня как будто парализовало мышцы челюсти, и рот остался открытым. Кнут был прав: вру я плохо.
– Я… я прикасался к ней, возможно. Но это ничего не значит.
– Ничего? – Лея шмыгнула носом и вытерла слезу тыльной стороной ладони. Она быстро улыбнулась. – Наверное, так лучше, Ульф. Я все равно не смогла бы никуда с тобой уехать, но теперь я, по крайней мере, перестану задумываться о том, как все могло бы быть.
Она склонила голову, повернулась и пошла к ризнице. Никаких обстоятельных прощаний.
Я хотел побежать вслед за ней, задержать, объяснить, умолять, заставить. Но меня словно покинули все силы и воля.
И когда звук захлопнувшейся за нею двери начал метаться под сводами церкви, я понял, что сейчас видел Лею в последний раз.
Я вышел на дневной свет. Я стоял на церковной лестнице и чешущимися глазами смотрел на шеренги надгробных камней.
Наступила темнота. Я упал. Дыра засасывала меня все глубже, и даже весь спирт мира не мог этого остановить.
Но ясно, что, хотя он ничем не может помочь, спирт остается спиртом.
И когда я, постучавшись, зашел в дом Маттиса, на столе уже стояли две бутылки.
– Я рассчитывал, что ты вернешься, – осклабился он.
Я схватил бутылки и ушел, не произнеся ни слова.

Глава 15

Где заканчивается история?
Мой дед был архитектором. Он говорил, что линия, как и история, заканчивается там, где она началась. И наоборот.
Дед проектировал церкви. По его словам, он делал это, потому что у него хорошо получалось, а не потому, что он верил в существование богов. Этим он зарабатывал на жизнь. Но он говорил, что хотел бы верить в бога, за строительство церквей в честь которого ему платили. Возможно, тогда его труд казался бы деду более значительным.
«Мне стоило бы проектировать больницы в Уганде, – говорил он. – Их можно было бы начертить за пять минут и построить за десять дней, и там спасали бы человеческие жизни. Вместо этого я месяцами сижу и рисую монументы суеверию, которое никого не спасет».
Убежище – так он называл свои церкви. Убежище от страха смерти. Убежище от неубывающей человеческой надежды на вечную жизнь.
«Дешевле вышло бы выдавать людям в утешение соски и плюшевых мишек, – говорил он. – Но как бы то ни было, уж лучше я спроектирую церковь, на которую не противно будет смотреть, чем эта работа достанется какому-нибудь архитектору-идиоту. В наше время они загрязняют страну своими монстрами, которые называют церквями».
Мы сидели, окруженные запахами дома престарелых, мой богатый дядя, мой двоюродный брат и я, но никто, кроме меня, не слушал, ведь Бассе повторял то, что говорил сотню раз до этого. Они кивали, произносили «да» и «ха» и украдкой поглядывали на часы. Перед тем как зайти сюда, дядя сказал, что получаса будет вполне достаточно. Я хотел посидеть подольше, но я приехал вместе с дядей. Бассе становился немного сумасшедшим, но мне нравилось слушать, как он повторяет свои суждения о бытии. Возможно, потому, что его рассказы давали мне ощущение, что, несмотря ни на что, на свете существуют незыблемые вещи. «Ты умрешь, относись к этому как мужчина, мальчик!» Единственное, что меня беспокоило, – это то, что один из властных медбратьев с крестом на шее уговорит деда отдать душу своему богу, когда дело пойдет к концу. Наверное, я полагал, что это нанесет душевную травму мальчишке, который в детстве верил в дедушкин атеизм. Я не верил в жизнь после смерти, но я верил в смерть после жизни.
Теперь, во всяком случае, я искренне надеялся и стремился к ней.
Два дня миновало с тех пор, как за Леей захлопнулась дверь.
Два дня на койке в хижине, два дня в свободном падении в дыру, во время которого я выпил одну бутылку спирта.
Так как же нам завершить эту историю?
Я вывалился из койки в состоянии дегидрации и, шатаясь, пошел к ручью. Я опустился на колени в воду и стал пить. Потом я сидел, уставившись на собственное отражение на отмели за камнями.
И тогда я понял.
«Ты застрелишь зеркальное отражение».
Да, черт возьми. Им не удастся меня схватить. Я сам  себя схвачу. Линия заканчивается здесь. И что в этом такого плохого? «Son cuatro dias», как говаривал Бассе. «Жизнь длится четыре дня».
Почти веселый от принятого решения, я нетвердым шагом вернулся в хижину.
Винтовка стояла у стены.
Это было хорошее решение, решение без последствий для окружающего мира. Никто не будет меня оплакивать, скучать по мне, никто не пострадает; в сущности, трудно найти более ненужного человека, чем я. Короче говоря, это было решение, которое всем принесет пользу. Теперь оставалось только претворить его в жизнь до того, как я струшу, поскольку ненадежный, изворотливый мозг уже успел создать отчаянный ряд аргументов в пользу продолжения моего никчемного существования.
Я поставил приклад на пол и взял дуло в рот. От пороха сталь была горькой и соленой на вкус. Чтобы дотянуться до спускового крючка, мне пришлось засунуть дуло так глубоко в глотку, что я чуть не проткнул себя. До курка я мог дотянуться средним пальцем. Давай же. Самоубийство. Первый раз – самый трудный.
Я повернул плечо и нажал на курок.
Раздался сухой щелчок.
Черт.
Я забыл, что пули находятся в олене.
Но у меня есть еще, они где-то здесь.
Я стал искать в шкафах и ящиках – не так уж много тут мест, где можно спрятать коробку с патронами. В конце концов я опустился на колени и заглянул под койку. Там, перед рулоном толя, она и лежала, эта коробка. Я вставил патроны в магазин. Да, я знаю, что хватит всего одной пули, прошедшей насквозь через мозг, но тот факт, что у тебя еще есть патроны, если что-нибудь пойдет не так, давал ощущение надежности. И да, у меня дрожали пальцы, поэтому я действовал небыстро. Но вот я вставил магазин в винтовку, зарядив ее так, как учила меня Лея.
Я снова засунул в рот ствол, влажный от слюны и мокроты. Я потянулся к спусковому крючку, но казалось, винтовка стала длиннее. Или я уменьшился в размерах. Это что, сопротивление?
Нет, вот наконец я дотянулся средним пальцем до курка. Теперь я знал, что это произойдет, что мозг меня не остановит, что даже ему не удастся придумать достаточно хорошие аргументы против, он тоже хотел отдохнуть, хотел прекратить падение, хотел темноты, совсем иной, чем окружавшая меня сейчас.
Я сделал вдох и начал жать на курок. Шум в ухе приобрел тонкие нотки. Погодите, он доносится не из моей головы, а снаружи. Звон колокола. Наверное, ветер переменился. Я не мог сказать ничего, кроме того, что колокольный звон хорошо подходит к моменту. Я еще сильнее нажал на курок, мне оставался всего миллиметр до упора. Я встал на колени, мне надо было затолкать ствол глубже в горло, бедра болели.
Церковные колокола.
Сейчас?
Как я понял, свадьбы и похороны проходят в час дня. Крестины и богослужения – по воскресеньям. А в августе нет церковных праздников, насколько я знал.
Ствол скользнул в глотку. Вот так. Сейчас.
Немцы.
Лея рассказывала, что в церковные колокола звонили, чтобы сообщить бойцам Сопротивления о том, что за ними идут немцы.
Я закрыл глаза. Снова открыл их. Выпрямился и вынул ствол изо рта. Поставил винтовку к стене и подошел к окошку, выходящему в сторону деревни. Я никого не увидел. Я взял бинокль. Никого.
На всякий случай я посмотрел и в другую сторону, туда, где лес. Никого. Я провел биноклем по равнине за лесом. А вот и они.
Их было четверо. Пока еще они находились так далеко, что нельзя было разглядеть, кто это. Кроме одного. Поэтому несложно догадаться, кто остальные трое.
Фигура Маттиса переваливалась с боку на бок. Судя по всему, он решил, что денег, полученных от меня, будет мало, и взял плату еще и у другой стороны. Наверняка он потребовал доплаты за то, что провел их обходной дорогой, чтобы у меня было как можно меньше шансов их заметить.
Они пришли слишком поздно. Я сделаю работу за них. У меня не было никакого желания подвергнуться пыткам перед смертью. Во-первых, это больно, а во-вторых, я быстро расколюсь и расскажу, что спрятал деньги в стене хижины, а наркотики – под половой доской в пустой квартире. Она стояла пустой, потому что, кажется, у людей существует какая-то предубежденность против жилищ, в которых было совершено самоубийство. Таким образом, с финансовой точки зрения Туральф поступил неверно, застрелившись в собственной квартире: ему следовало выбрать другое место, чтобы наследники не пострадали от падения цены. Например, охотничью хижину в этой глуши.
Я посмотрел на стоящую у стены винтовку, но не прикоснулся к ней. У меня было много времени, им надо пересечь лес, поэтому они подойдут как минимум через десять минут, а может, и через пятнадцать. Но дело не в этом.
Церковные колокола. Они звонили. Они звонили для меня. Это она дергала за веревки. Это моя любимая наплевала на церковное расписание, на то, что подумают священник и жители деревни, на свою собственную жизнь, потому что Маттис, конечно, понял, что она делает. Но у нее в голове была всего одна мысль: предупредить парня, которого она больше не хочет видеть, о том, что Йонни направляется к хижине.
И это многое меняет.
Это очень многое меняет.
Сейчас они приближаются к лесу. В бинокль я мог разглядеть силуэты остальной троицы. Один из них был похож на птицу: тонкая шея торчит из ворота пиджака, который велик ему на несколько размеров. Йонни. Двое других несли что-то за плечами. Оружие. Предположительно автоматические винтовки. У Рыбака целый шкаф таких на складе в порту.
Я оценил свои шансы. Я мог бы поймать их одного за другим, если бы они решили штурмовать хижину со стороны леса. Но они не станут этого делать. Маттис поможет им воспользоваться преимуществами ландшафта, они пройдут, пригнувшись, по руслу ручья и подойдут так близко к хижине, что смогут разнести ее в щепки. Я огляделся. Все, за чем я мог спрятаться, было сделано из дерева, с тем же успехом я мог выйти на улицу и помахать им. Так что моим единственным шансом было застрелить их прежде, чем они застрелят меня. В таком случае они будут находиться близко. Мне придется смотреть им в лицо.
Три человека скрылись в лесу. Четвертый, один из людей в костюмах с оружием, остался на равнине и что-то кричал, я не слышал что.
Следующие несколько минут они из леса не будут видеть меня. Это мой шанс сбежать. Я мог бы побежать в деревню и взять «фольксваген». Если я собираюсь сделать это, то должен действовать немедленно. Взять с собой пояс с деньгами и…
Две точки.
Казалось, они летят над вереском по направлению к лесу.
Теперь я понял, что кричал тот мужик. Они все предусмотрели. Собаки. Две штуки. Бесшумные. Я подумал, что собаки, которые бегают и не лают, должны быть очень хорошо выдрессированы. Как бы быстро я ни бежал, у меня не было ни единого шанса.
Дело приобретало плохой оборот. Может, и не такой плохой, как три минуты назад, когда я стоял, засунув в рот ствол винтовки, но ситуация сильно изменилась. Далекий тонкий звон церковных колоколов поведал мне не только о том, что ко мне направляется несколько плохих парней, но и о том, что мне фактически есть что терять. Это как пырнуть себя двумя ножами сразу: одним горячим, одним холодным. Один из них – счастье, другой – страх смерти. Надежда – это выдумка дьявола.
Я огляделся.
Взгляд мой наткнулся на нож Кнута.
Счастье и страх смерти. Надежда.
Я подождал, пока четвертый мужчина и собаки не скроются в лесу, а потом вытащил из стены пояс с деньгами, открыл дверь и выбежал на улицу.
Когда я упал на колени рядом с трупом оленя, с него взлетел рой мух. Я увидел, что и муравьи уже занялись им, – казалось, что шкура раздувшегося трупа живет своей жизнью. Я посмотрел через плечо. Хижина находилась между мной и лесом, так что меня не будет видно, пока они не подойдут. Но времени у меня немного.
Я закрыл глаза и вонзил нож в брюхо оленя.
Высвобожденный газ вышел наружу с протяжным стоном.
Я провел ножом вниз и задержал дыхание, когда наружу вывалились внутренности. Крови оказалось меньше, чем я думал. Она собралась в нижней части трупа. Наверное, свернулась. Или ее съели, потому что теперь я видел, что жизнь кипит не только с внешней стороны. Бело-желтые черви с шуршанием пожирали мясо, ползали и плодились. Фу, какая гадость.
Я сделал вдох, закрыл глаза, подавил рвоту, стоявшую в горле, и обернул рот и нос шелковым платком. После этого я засунул в труп обе руки и вытащил огромный, покрытый слизью мешок, наверное желудок. Я сделал несколько надрезов ножом, чтобы высвободить его. Он вроде как покатился по вереску.
Я уставился в темноту, открывшуюся внутри тела. Я не хотел внутрь. Через несколько минут, а может, секунд они будут здесь, но, черт возьми, я не стану нырять в этот трупный суп, мое тело протестовало.
Я услышал, как гавкнула собака. Проклятье!
Я подумал о Лее, о ее глазах, о губах, расплывающихся в улыбке, и низкий теплый голос произнес: «Ты сможешь, Ульф».
Я сглотнул, а потом развел края отверстия в стороны и залез в оленя.
Несмотря на то что зверь был большим и часть внутренностей я из него вынул, места оказалось маловато. Мне пришлось лезть в самую глубь, а потом закрыть за собой лаз. Газы, освобожденная энергия гниения и общее тепло, выделяемое массой активных мелких тварей, создавали равномерную температуру, как в муравейнике. Но я больше не в силах был сдерживать рвоту. Я пытался не шуметь, но раз за разом производил бульканье.
После этого я почувствовал себя немного лучше. Однако меня до сих пор было видно снаружи, как мне закрыть разрез на шкуре оленя? Я попытался ухватить шкуру с обеих сторон от разреза и соединить концы, но она была такой скользкой, что постоянно выскальзывала у меня из рук.
Появились и более крупные проблемы. По вереску в мою сторону мчались две огромные черные собаки.
Они бросились на оленя, и одна из них засунула голову в его брюхо и попыталась меня укусить. Я ткнул ножом ей в морду, и она исчезла. А потом начался собачий лай. Я должен был  закрыть разрез до того, как подойдут люди. Собаки исходили лаем, но теперь я расслышал и людские голоса:
– Хижина пуста!
– Здесь труп животного валяется!
Я проткнул ножом шкуру с нижней стороны разреза, подтянул с верхней стороны и успел проткнуть ее ножом до того, как она выскользнула из моих рук.
Я использовал нож, как винт: всего пара поворотов, и края разреза сомкнулись. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что никто не научил собак разговаривать.
Я услышал приближающиеся шаги.
– Убери собак, Гладильщик. Я думал, ты умеешь держать их в узде.
Я похолодел. Да, это голос человека, который приходил ко мне домой, чтобы убить меня. Йонни вернулся.
– Наверное, дело в трупе, – ответил Гладильщик. – Все не так просто, если у тебя очень маленький мозг и очень много инстинктов.
– Ты сейчас о собаках или о себе?
– Мать твою, ну и вонища, – простонал третий голос, который я сразу узнал. Брюнхильдсен из подсобки, тот, что всегда мухлевал. – А что это у него в рогах? И почему все внутренности вывалились? Не проверить ли…
– Здесь волк побывал, – сказал Маттис. – Простите, что говорю, но старайтесь не дышать этой вонью, она ядовитая.
– Да что ты говоришь? – раздался спокойный голос Йонни.
– Ботулизм, – произнес Маттис. – Споры разлетаются по воздуху. Одной споры достаточно, чтобы убить человека.
Вот черт! Неужели я – после всего этого – умру вот так, здесь, внутри трупа, от какой-то долбаной бактерии?
– Симптомы – это неприятная усталость глаз, – продолжал Маттис. – Пропадает также способность связно говорить. Именно поэтому мы немедленно сжигаем мертвых оленей – чтобы видеть друг друга и продолжать цивилизованный разговор.
Возникла пауза, и я представлял себе, как Йонни пялится на Маттиса и пытается истолковать его непостижимую полуулыбку.
– Гладильщик и Брюнхильдсен, – сказал Йонни. – Переройте хижину. И заберите с собой этих чертовых собак.
– Его там нет, это невозможно, – произнес Брюнхильдсен.
– Я знаю. Но если мы найдем деньги и наркотики, то будем знать, что он все еще где-то поблизости.
Я услышал, как отчаянно лающих собак оттащили от трупа.
– Простите, что спрашиваю, но что, если вы ничего не найдете?
– Значит, возможно, ты был прав, – ответил Йонни.
– Я знаю , что это он уплыл в той лодке, – сказал Маттис. – Лодка находилась всего в пятидесяти метрах от берега, а он такой уродливый южанин, каких в наших краях не водится. На хорошей лодке и с постоянным ветром за сутки можно уйти очень далеко.
– А ты валялся на берегу посреди ночи?
– Летом это лучшее место для сна.
Я почувствовал, как что-то ползет по моей ноге. Слишком большое для червя или муравья. Я дышал ртом, не носом. Гадюка или мышь? Пожалуйста, пусть это будет мышь. Милая, пушистая, пусть даже голодная мышка, но не…
– Да что ты говоришь! – Йонни еще больше понизил голос. – А самый короткий путь от деревни до леса – это вокруг  всего плоскогорья? Мы потратили больше часа. Когда я в последний раз был здесь один, я дошел меньше чем за полчаса.
– Да, но если бы он был дома, он бы тебя застрелил.
Зверь, или что это было, двигался вверх по моей ноге. Я почувствовал почти непреодолимую потребность стряхнуть его, но понимал, что малейшее движение или звук будут замечены.
– Знаешь что, – насмешливо говорил Йонни, – вот как раз в этом я сомневаюсь.
– Да? Ты, конечно, узкоплечая мишень, южанин, но башка у тебя здоровая.
– Я не говорю, что Юн Хансен не умеет стрелять, но он бы не решился .
– Вот как? Я мог бы, конечно, показать вам более короткий путь, если бы ты рассказал мне об этом немного раньше…
– Я говорил  это, тупой саам!
– …и на северонорвежском диалекте.
Зверь добрался до моего колена и двинулся дальше по бедру. В этот же миг до меня дошло, что он находится с внутренней стороны моих брюк.
– Тихо!
Я что, вскрикнул или шевельнулся?
– Что это был за звук?
Сейчас снаружи было совершенно тихо. Я не дышал. Дорогой Господь…
– Церковные колокола, – сказал Маттис. – Сегодня хоронят Уильяма Свартстейна.
Что, если это лемминг? Я слышал, они очень ретивые дьяволы, и сейчас зверек приближался к драгоценностям короны. Не двигаясь, я ухватил брючину и зажал ее в кулак, материя прижалась к ноге и перекрыла проход.
– Все, я уже надышался этой вонью, – сказал Йонни. – Проверим вниз по ручью. Если собак сбил с толку запах трупа, то он мог спрятаться где-нибудь там.
Я услышал звук ступающих по вереску ног. Зверь в моих штанах остановился у того места, где я перекрыл ему туннель, после чего смирился и вернулся тем же путем, каким пришел. Сразу после этого я услышал голос из хижины:
– Здесь ничего нет, только винтовка и костюм!
– Ладно, парни, уходим, пока дождь не начался.
Я подождал, как мне показалось, час, но на самом деле, наверное, минут десять. Потом выдернул нож из шкуры и выглянул наружу.
Путь свободен.
Я пополз на животе к ручью, погрузился в ледяной омут и дал воде течь по мне, очищая меня от крови, шока и гниения.
Медленно-медленно я возвращался к жизни.

Глава 16

«Дорогой Господь…»
Я не произносил эти слова вслух, но они были у меня в голове, когда я лежал в теле животного. Я думал их так громко, словно орал во все горло, стоя посреди улицы. И монстры отступили, как в те времена, когда я был маленьким, а они лежали под кроватью либо в коробке с игрушками или таились в шкафу.
Неужели все так просто? Надо всего-навсего помолиться?
Я сидел у хижины, курил и поглядывал на небо. Серо-стальные тучи покрывали теперь весь небосклон, а вместе с ними пришла темнота. Казалось, что у погоды поднимается температура. Удушающая влажная духота в один миг сменялась ледяными порывами ветра.
Бог. Спасение. Рай. Вечная жизнь. Заманчивая мысль, созданная специально для испуганных усталых сердец. До того заманчивая, что дед в конце концов сдался и предал разум, обратившись к надежде.
«От бесплатного не отказываются, знаешь ли», – говорил он мне, подмигивая. Как безденежный шестнадцатилетний подросток, пробирающийся на дискотеку по фальшивому билету с чужим удостоверением личности.
Я собрал то немногое, что надо было взять с собой. Одежду, обувь, костюм, винтовку и бинокль. Тучи еще не разразились дождем, но скоро наверняка польет.
Йонни вернется. Ясное дело, он не доверяет Маттису. И в отношении этого парня он, конечно, прав. Обход вокруг всего плоскогорья. Волк. Ботулизм. Он видел, как я ухожу на лодке. Похороны Уильяма Свартстейна.
Я не многое помнил из двух бесполезных лет, проведенных в университете, но помнил правоведа Уильяма Блэкстоуна. В XVIII веке он находился на том же перепутье, на каком сейчас был Маттис: между правосудием и верой. Я помню о нем, потому что дедушка использовал его, Исаака Ньютона, Галилео Галилея и Сёрена Кьеркегора в качестве иллюстрации того, что даже самые светлые умы готовы поверить в христианскую чепуху, если станут воспринимать ее как возможность избежать смерти.
Это не Маттис меня сдал. Совсем наоборот, он меня спас. Так кто же связался с Йонни и сообщил, что я все-таки не уехал из Косунда?
Очередной порыв ветра словно сообщал мне, что надо поторапливаться. На западе грохотало. Да-да, сейчас я уйду. Стояла ночь. Если Йонни и парни не уехали из Косунда, то сейчас они где-то спят.
Я затушил окурок о стену хижины, взял кожаную сумку и повесил винтовку через плечо. Я шел по тропинке не оглядываясь. Только вперед. С этого момента так будет всегда. Все, что находилось позади меня, там и останется.

Небо рычало и трещало от предвкушения. Я вышел на гравийную дорожку. Было так темно, что я ничего не видел, кроме контуров домов и нескольких светящихся окон.
Я не верил, не ожидал и не надеялся ни на что. Я просто зайду к ней, поблагодарю и верну винтовку и бинокль. И свою жизнь. И спрошу, не хочет ли она, случайно, провести ее остаток вместе со мной. А потом уйду, с ней или без нее.
Я миновал церковь, дом Аниты, молельный дом и оказался перед домом Леи.
Внезапно с небес на меня указал горящий скрюченный ведьмин палец. Дом, гараж и сломанный «вольво» на мгновение озарились призрачным синеватым светом, а потом раздался треск прелюдии, предшествовавший грянувшему следом грому.
Они находились в кухне.
Я увидел их в окне, в котором горел свет. Лея стояла, опершись о кухонный стол, тело ее откинулось назад и приняло неестественно застывшую позу. Уве склонил голову вперед, в руке у него был нож. Этот нож был больше того, каким он резал меня. Уве держал его у Леи перед лицом. Он ей угрожал. Она откинулась еще больше назад, прочь от ножа, прочь от деверя. Он обхватил ее горло свободной рукой. Я видел, как он орет.
Я приложил приклад к плечу и поймал его голову на мушку. Он стоял боком к окну, так что я попаду ему в висок. Но в моем мозгу пролетело какое-то воспоминание о преломлении света, проходящего через стекло, и я опустил прицел пониже. На уровень груди. Я поднял локти, сделал один глубокий вдох – на большее времени не было, опустил локти, выдохнул и начал медленно жать на курок. Я чувствовал себя на удивление спокойно. А потом еще один горящий палец разорвал небо, и я увидел, как голова Уве автоматически повернулась к окну.
Меня снова окружила темнота, но он по-прежнему пялился в окно. На меня. Он увидел меня. Уве выглядел более потасканным, чем в прошлый раз, – наверное, пьянствовал целыми днями. В психозе от бессонницы или спятив от любви, спятив от горя по умершему брату, спятив от того, что живет той жизнью, какой жить не хочет. Да, может, так оно и было, может, он был как я.
«Ты застрелишь зеркальное отражение».
Значит, вот какой была моя судьба: застрелить мужчину, быть арестованным полицией, получить приговор и оказаться в тюрьме, где скоро появятся люди Рыбака и поставят окончательную точку. Хорошо. Я принимаю это. Проблема в другом. Проблема была в том, что я увидел его лицо.
Я почувствовал, как указательный палец занемел, а пружина спускового механизма взяла верх и стала отодвигать утративший силу палец назад. Я предам. Я снова предам. Я не смогу.
Надо мной опять раздался грохот, как будто командный голос отдал приказ.
Кнут.
«Даже Футабаяма много раз проигрывал, прежде чем стал побеждать».
Я снова сделал вдох. Мои проигрыши остались позади. Я поймал в прицел страшную морду Уве и выстрелил.
Над крышами разнесся грохот. Я опустил оружие и посмотрел в разбитое стекло. Лея прикрывала руками рот и смотрела на что-то внизу. Рядом с ней на белой стене выше ее головы кто-то будто нарисовал гротескную розу.
Последнее эхо затихло. Весь Косунд должен был это слышать, скоро здесь будет полно людей.
Я поднялся по ступенькам, постучал, не знаю зачем, а потом вошел в дом. Она все еще стояла на кухне, не шевелясь, и смотрела на тело, лежащее на полу в луже крови. Она не подняла глаз, и я не знал, осознает ли она вообще мое присутствие.
– Ты в порядке, Лея?
Она кивнула.
– Кнут…
– Я отправила его к отцу, – прошептала она. – Я подумала, что, если они поймут, зачем я звонила в колокола, они придут сюда и…
– Спасибо, – сказал я. – Ты меня спасла.
Я склонил голову набок и посмотрел на умершего. Мертвец глядел на меня потухшими глазами. С нашей последней встречи он успел загореть, а в остальном голова его была не повреждена. На ней имелась только совсем невинная дырочка во лбу, прямо под светлой челкой.
– Он вернулся, – прошептала она. – Я знала, что он вернется.
И тогда меня осенило. Его левое ухо было целехоньким. На нем не было даже намека на рану, а она должна бы быть, моему укусу всего пара дней. До меня начало доходить. Говоря, что он вернулся, Лея имела в виду…
– Я знала , что нет такой земли или моря, которые могли бы прикончить этого дьявола, – сказала она. – Сколько бы мы его ни хоронили.
Это был Хуго. Брат-близнец. Я застрелил зеркальное отражение.
Я плотно зажмурил глаза и снова открыл их, но ничего не изменилось, все это мне не приснилось. Я убил ее мужа.
Мне пришлось прочистить горло, чтобы выговорить:
– Я думал, что это Уве. Мне показалось, что он пытается тебя убить.
Она наконец подняла глаза и посмотрела на меня:
– Это к лучшему, что ты убил Хуго, а не Уве. Уве никогда не решался меня тронуть.
Я кивнул в сторону трупа:
– А он?
– Он был на расстоянии ножевого лезвия от этого.
– Потому что?..
– Потому что я ему рассказала.
– Что именно?
– Что хочу уехать отсюда. Что хочу взять с собой Кнута. Что больше никогда его не увижу.
– Его тоже?
– Я сказала ему, что… люблю другого.
– Другого.
– Тебя, Ульф. – Она покачала головой. – Я ничего не могу с этим поделать. Я люблю тебя.
Ее слова прозвучали в этих стенах, как псалом, а синее сияние в ее глазах было настолько ярким, что мне пришлось опустить взгляд. Одна ее нога находилась в расползающейся луже крови.
Я сделал шаг к ней. Два. Встал обеими ногами в кровь. Осторожно опустил руки ей на плечи. Я хотел сначала понять, можно ли прижать ее к себе, но не успел, потому что она приникла ко мне и уткнулась лицом мне в шею. Она всхлипнула, потом еще раз. Я чувствовал, как ее теплые слезы катятся в вырез моей рубашки.
– Идем, – сказал я.
Я проводил ее в гостиную, молния осветила комнату и показала мне дорогу к дивану.
Мы легли на него, плотно прижавшись друг к другу.
– Я была в шоке, когда он внезапно появился в дверях кухни, – шептала она. – Он сказал, что напился до беспамятства в лодке с работающим мотором. Очнулся далеко в открытом море без капли бензина. У него были весла, но ветер нес лодку дальше в море. Первые дни он считал, что это не страшно. Мы ведь заставили его думать, что он кругом виноват, что он вообще ничего не значит после того, как ударил Кнута. Но он наловил сайды, пошел дождь, и он выжил. А потом ветер переменился. И тогда он понял, что, значит, не он виноват во всем. – Она горько засмеялась. – Он стоял здесь и говорил, что все уладит, наставит нас с Кнутом на верный путь. Когда я сказала, что мы с Кнутом уедем, он спросил, есть ли у меня другой. Мне показалось важным сообщить ему об этом. О том, что я могу любить мужчину. Потому что тогда он бы понял, что никогда не сможет вернуть меня.
Пока она говорила, температура в помещении упала, и Лея прижалась ко мне еще сильнее. До сих пор никто не пришел узнать, почему здесь стреляли. И когда прозвучал следующий раскат грома, я понял почему. И понял, что никто не придет.
– Кто знает о том, что он вернулся? – спросил я.
– Никто, насколько мне известно, – сказала она. – Он нашел знакомые ориентиры сегодня днем и на веслах добрался до берега. Пришвартовал лодку и пришел прямо сюда.
– Когда?
– Полчаса назад.
Полчаса назад. Тогда уже наступила темнота, а грядущая гроза должна была заставить людей укрыться в домах. Никто не видел Хуго и не знал, что он жив. Был  жив. Никто не видел Хуго, кроме, возможно, одного человека, который с удовольствием шатается по округе ночью. Для всех остальных Хуго Элиассен был еще одним рыбаком, которого потребовало море, тем, кого больше не искали. Хотел бы я быть таким. Тем, кого больше не ищут. Но как сказал Йонни: «Рыбак никогда не перестает искать своих должников, пока не увидит их труп».
Новая молния озарила гостиную, а потом снова стало темно. Но я успел сообразить, все отчетливо себе представить. Как я уже говорил, мозг – это удивительное, необыкновенное изобретение.
– Лея… – сказал я.
– Да? – прошептала она мне в шею.
– Думаю, у меня есть план.

Глава 17

Тактика выжженной земли.
Вот что я про себя называл планом. Я должен отступить, как немцы, а потом исчезнуть. Полностью исчезнуть.
Первое, что мы сделали, – упаковали труп в полиэтиленовый мешок и обвязали веревкой. Потом мы основательно вымыли пол и стены и выковыряли пулю из стены в кухне. Потом Лея выгрузила из тележки шины и привезла ее в гараж, где я стоял с трупом наготове. Мы положили его на тележку, а вниз затолкали винтовку. Спереди к тележке мы привязали веревку, чтобы Лея помогала мне везти. Я нашел в мастерской небольшие плоскогубцы, и мы отправились в путь.
На улице никого не было видно; успокаивало то, что по-прежнему было темно. Я рассчитывал, что до того времени, когда люди начнут вставать, остается еще два-три часа, но мы на всякий случай прикрыли тележку брезентом. Путешествие прошло легче, чем я думал. Когда мои руки уставали, Лея сменяла меня, а я тянул за веревку.
Это Кнут увидел, как они приехали на автобусе.
– Он примчался и сообщил, что прибыли трое мужчин и две собаки, – рассказывала Лея. – Он хотел побежать предупредить тебя, но я сказала, это слишком опасно из-за собак, они могут напасть на след и выследить его. И я побежала к Маттису и сказала, что он должен тебе помочь.
– К Маттису?
– Когда ты поведал, что он просил у тебя денег за определенные услуги, я ведь поняла за какие. Он хотел, чтобы ему заплатили за то, что он не свяжется с Осло и не выдаст тебя.
– Но как ты узнала, что он этого не сделал?
– Потому что это сделала Анита.
– Анита?
– Она приходила не для того, чтобы выразить соболезнования. Она пришла выяснить, есть ли у меня хорошее объяснение тому, что я сидела в машине вместе с тобой. И по ее лицу я поняла, что мое объяснение недостаточно хорошо. Она знает, что я просто так не поеду с посторонним южанином в Альту за покупками. А я знаю, на что способна обманутая женщина…
Анита. «Никто не может дать обещание Аните и не сдержать его, понимаешь?»
Она взяла в залог мою душу, у нее был телефон Йонни и достаточно мозгов, чтобы сложить два и два. Я все-таки подцепил то, что она разносила.
– А Маттису ты доверяла?
– Да.
– Он врун и обманщик.
– И циничный предприниматель, который никогда не даст тебе ни капли больше того, за что ты заплатил. Но он держит слово. Кроме того, он был должен мне пару услуг. Я попросила его отвести этих людей от тебя или хотя бы задержать их, пока я не добегу до церкви и не прозвоню в колокола.
Я рассказал ей, что Маттис завел пластинку о том, будто видел, как я покидаю Косунд на лодке, а когда они все-таки решили осмотреть хижину, он повел их обходной дорогой. Если бы не обход, то они добрались бы до меня до того, как ветер переменился и я услышал колокольный звон.
– Удивительный человек, – сказал я.
– Удивительный человек, – рассмеялась Лея.
Нам потребовался час, чтобы дойти до хижины. Стало значительно холоднее, но тучи висели так же низко. Я помолился, чтобы не пошел дождь. Сейчас еще рано. Я начал задумываться, не привыкаю ли я к молитвам.
Когда мы приближались, мне показалось, я заметил несколько теней, бесшумно и быстро метнувшихся по плоскогорью. Внутренности оленя были вытащены наружу, а брюхо его полностью раскрыто.
Они основательно искали деньги и наркотики: матрас был распорот, шкаф разломан, печь распахнута, пепел выгребен наружу. Последняя бутылка спирта лежала под столом, половицы были отодраны, как и доски от стен. Это навело меня на мысль, что наркотики в квартире Туральфа спрятаны не слишком надежно, если вдруг они начнут там искать. Но мне было все равно, я не собирался забирать их. С этого момента я вообще больше не собирался иметь никаких дел с наркотиками. По нескольким причинам. Возможно, их было не так много, но все они были очень вескими.
Лея ждала снаружи, пока я распаковывал труп из полиэтилена. Я постелил на койку толь в несколько слоев, а сверху водрузил тело. Снял с него обручальное кольцо. Может быть, он похудел в море, а может, оно всегда сидело на нем так свободно. Потом я снял с себя цепочку с жетоном и надел ему на шею. Затем кончиком языка я нащупал свой выбитый передний зуб, взял маленькие плоскогубцы, ухватил ими соответствующий зуб в его пасти и вырвал с мясом. Ему на живот я положил винтовку, а под голову – деформированную пулю. Я взглянул на часы. Время летело быстро.
Я прикрыл труп еще несколькими слоями толя, открыл бутылку спирта и облил койку, просмоленный толь и все остальное внутри хижины. В бутылке осталась одна капля. Я немного помедлил, а потом перевернул бутылку и увидел, как неблагородный напиток Маттиса падает и утекает между разбитыми половицами.
Я вынул из коробка спичку, вздрогнул, услышав скрежет серной головки о бок коробка, и увидел, как вспыхнуло пламя.
Сейчас.
Я бросил спичку на толь.
Я читал, что трупы не очень хорошо горят. Возможно, потому, что мы на шестьдесят процентов состоим из воды. Но когда я увидел, как бодро вспыхнул просмоленный толь, я посчитал, что много мяса на гриле не останется.
Я вышел на улицу, но не закрыл за собой дверь, чтобы у первого огня была пища, чтобы он разросся и возмужал.
Мне не было нужды беспокоиться.
Казалось, языки пламени говорят с нами. Сначала голоса их были сдержанными и неясными, но постепенно становились громкими и яростными, и в конце концов они превратились в один сплошной рев. Даже Кнут был бы удовлетворен этим поджогом. Лея как будто знала, о ком я думаю, потому что сказала:
– Кнут обычно говорил о своем отце, что тот будет гореть.
– А мы, – спросил я, – мы тоже будем гореть?
– Не знаю, – сказала она и взяла меня за руку. – Я пыталась проверить себя, но, как это ни странно, я ничего не чувствую. Хуго Элиассен. Я жила под одной крышей с этим мужчиной больше десяти лет, и все-таки я не огорчена, и мне его не жалко. Но я больше на него не злюсь, так что радости тоже не испытываю. И я не боюсь. Столько времени прошло с тех пор, когда я в последний раз не испытывала страха. Страха за Кнута, страха за себя. Я даже за тебя боялась. Но знаешь, что самое странное?
Она сглотнула, глядя на хижину, над которой теперь возвышалась одна огромная огненная шляпа. Лея была бесконечно красива в отблесках красного пламени.
– Я не раскаиваюсь. Сейчас не раскаиваюсь и потом не буду. Так что если то, что мы делаем, смертный грех, то я буду гореть, потому что о прощении просить не собираюсь. Единственное, в чем я раскаивалась за последние сутки… – она повернулась ко мне, – это в том, что позволила тебе уйти.
Ночью резко похолодало; наверное, наши щеки и лоб горели от жара, исходящего от хижины.
– Спасибо, что не сдался, Ульф. – Лея провела рукой по моей горячей щеке.
– Хм. Не Юн?
Она прижалась ко мне. Ее губы находились совсем рядом с моими.
– Принимая во внимание этот план, мне кажется, будет лучше, если мы продолжим называть тебя Ульфом.
– Кстати, об именах и планах, – сказал я. – Ты выйдешь за меня замуж?
Она бросила на меня резкий взгляд:
– Ты делаешь мне предложение сейчас ? В то время, когда мой муж превращается в пепел прямо у нас на глазах?
– Так практичнее всего, – сказал я.
– Практично! – фыркнула она.
– Практично. – Я скрестил руки на груди и посмотрел на небо, потом на часы. – Кроме того, я люблю тебя так, как никогда не любил ни одну женщину, и я слышал, что лестадианцам нельзя даже целоваться, пока они не поженятся.
В воздух поднялся столб искр, когда крыша рухнула внутрь дома, вслед за ней повалились и стены. Лея притянула меня к себе. Наши губы встретились, и в этот раз никаких сомнений не было.
Это она меня поцеловала.

Когда мы торопливо возвращались в деревню, у нас за спиной хижина уже лежала в дымящихся руинах. Мы договорились, что, пока она собирает вещи, забирает Кнута от бабушки с дедушкой и подгоняет «фольксваген», я буду прятаться в церкви.
– Не бери много вещей, – сказал я, похлопывая себя по поясу с деньгами. – Мы купим все необходимое.
Она кивнула:
– Не выходи на улицу, я войду и заберу тебя.
Мы расстались на гравийной дорожке, в том самом месте, где я встретил Маттиса в ночь приезда в Косунд. Казалось, с того времени прошла целая вечность. И сейчас, так же как и тогда, я толкнул тяжелую церковную дверь, подошел к алтарю, остановился и посмотрел на распятого.
Правду ли говорил дед, утверждая, что нельзя отказаться от бесплатного, что именно поэтому он поддался суевериям? Или же мои молитвы на самом деле были услышаны и парень на кресте меня спас? В долгу ли я у него?
Я вздохнул.
У него ? Это ведь долбаная деревянная кукла. В долине Транстейна есть камни, которым поклоняются, и они наверняка работают так же хорошо.
И все же…
Черт.
Я уселся в первый ряд и задумался. И не будет слишком пафосным сказать, что я размышлял о жизни и смерти.
Спустя двадцать минут громко хлопнула дверь. Я повернулся. В церкви было слишком темно, и я не мог разглядеть вошедшего. Но это не Лея, слишком уж тяжелая поступь.
Йонни? Уве?
Сердце зашлось бешеным стуком, пока я пытался понять, зачем выбросил свой пистолет в море.
– Ну? – Гласная прозвучала протяжно. Я хорошо знал этот низкий голос. – Разговариваешь с Господом? О том, правильно ли то, что ты делаешь, насколько я понимаю?
По какой-то причине сейчас, когда отец Леи только что вылез из кровати, я находил в нем больше ее черт. То немногое, что у него оставалось из волос, было причесано не так хорошо, как при наших предыдущих встречах, а рубашка была застегнута криво. Из-за этого он казался не таким грозным, но в его тоне и выражении лица было что-то, говорившее мне, что он пришел с миром.
– Я еще не по-настоящему верующий, – сказал я. – Но больше не исключаю, что я в сомнениях.
– Все сомневаются. А больше других – верующие.
– Вот как. И вы?
– Конечно, я сомневаюсь. – Якоб Сара со стоном уселся рядом со мной. Он не был крупным, и все-таки казалось, что скамья прогнулась. – Вот почему говорят «верить», а не «знать».
– Даже проповедник?
– Особенно проповедник. – Он вздохнул. – Проповеднику каждый раз приходится встречаться с собственной убежденностью, когда он собирается проповедовать Слово. Он должен чувствовать его, потому что знает, что сомнение и вера вызовут дрожь его голосовых связок. Верую ли я сегодня? Достаточно ли  я верую сегодня?
– Хм. А если подняться на кафедру проповедника, недостаточно веруя?
Он провел рукой по подбородку:
– Тогда ты должен думать, что жизнь христианина хороша сама по себе. Что самоотречение, отречение от греха имеют значение для человека даже в его земной жизни. Так же, я читал, спортсмены считают, что боль и усталость после тренировок ценны сами по себе, даже если спортсмены никогда ничего не выиграют. Если Царствия Небесного не существует, то существует, во всяком случае, хорошая, безопасная жизнь христианина. Мы работаем, довольствуемся малым, принимаем возможности, предоставленные нам Богом и природой, заботимся друг о друге. Знаешь, что мой отец, тоже проповедник, говорил о лестадианстве? Что если сосчитать тех людей, кого это движение спасло от алкоголизма и распада семей, то одно это сможет оправдать проповедование лжи.
Он глубоко вздохнул.
– Но так бывает не всегда. Иногда за жизнь в соответствии с Писанием приходится платить больше, чем надо. Так было с Леей… Такой я  в своем заблуждении сделал жизнь для Леи. – Голос его слегка задрожал. – Мне потребовалось много лет, чтобы понять это, но отец не должен никого заставлять жить в браке с мужчиной, которого ненавидишь, с мужчиной, который поднимает на тебя руку.
Он поднял голову и посмотрел на распятие.
– Да, я утверждаю, что так было правильно в соответствии с Писанием, но даже Спаситель может требовать слишком большую плату.
– Аминь.
– А вы двое, ты и Лея… – Он повернулся ко мне. – Я видел это в молельном доме, видел двух молодых людей, смотрящих друг на друга так, как это делали вы с Леей. Вы сидели на заднем ряду и думали, что вас никто не видит.
Он покачал головой и грустно улыбнулся.
– Сейчас, конечно, можно поспорить о том, что Писание на самом деле говорит о повторном браке, и больше того, о браке с неверующим. Но я никогда не видел Лею такой. И я никогда не слышал , чтобы она говорила так, как сейчас, когда пришла забрать у нас Кнута. Ты вернул моей дочери красоту, Ульф. Да, я говорю то, что есть: кажется, ты начал восстанавливать разрушенное мной.
Он опустил большую морщинистую ладонь мне на колено.
– И вы все делаете правильно, вам надо уехать из Косунда. Семья Элиассен влиятельная, намного влиятельнее меня, и они бы никогда не позволили вам с Леей нормально жить здесь.
Теперь я понял. После собрания в молельном доме, когда он спросил меня, собираюсь ли я увезти ее отсюда… Это была не угроза. Это была мольба.
– Кроме того, – он похлопал меня по колену, – ты же умер, Ульф. Я получил инструкции от Леи. Ты был одинокой, мятущейся душой и поджег хижину, перед тем как лечь в постель и пустить себе пулю в лоб из винтовки. У застреленного трупа на шее медальон с твоим именем, и мы с Уве Элиассеном сможем подтвердить ленсманну, что у тебя выбит зуб. Я проинформирую твоих родственников, если они у тебя есть, и объясню им, что ты выразил желание быть похороненным здесь, и твои останки быстро будут преданы земле. Хочешь, чтобы мы спели какие-нибудь определенные псалмы?
Я повернулся к нему и увидел отблеск золотого зуба в полутемном помещении.
– Я буду единственным, кому известна правда, – сказал старик. – И даже я не буду знать, куда вы уехали. Я и не хочу этого знать. Но я надеюсь, что когда-нибудь еще увижу Лею и Кнута.
Он встал, скрипя коленями. Я тоже поднялся и протянул ему руку:
– Спасибо.
– Это я должен благодарить, – сказал он. – За то, что ты дал мне шанс исправить хоть что-то из того зла, которое я причинил своей дочери. Господь вас храни, прощайте, и пусть все ангелы небесные хранят вас в пути.
Я провожал его глазами, пока он шел к выходу. Я почувствовал дуновение холодного ветра, когда он открыл и закрыл за собой дверь.
Я ждал, поглядывая на часы. Лее потребовалось больше времени, чем я думал. Я надеялся, что она не попала в беду. И не раскаялась. И не…
С улицы донесся кашляющий звук двигателя в сорок лошадиных сил. «Фольксваген». Я уже хотел подойти к входной двери, когда она распахнулась, и в помещение вошли трое.
– Оставайтесь на месте! – прозвучала команда. – Это не займет много времени.
Мужчина быстро вразвалку шел между скамьями. За ним следовал Кнут, но мой взгляд остановился на Лее. Она была одета в белое. Это что, ее свадебное платье?
Маттис остановился возле алтаря, нацепил смешные маленькие очки и порылся в бумагах, которые вынул из кармана куртки. Кнут запрыгнул мне на спину.
– Комар прочь, мне невмочь! – сказал я и стал трястись, крутиться и вертеться.
– Неа, это рикиши Кнут-сан из Финнмарка кен! – завизжал Кнут и напрочь приклеился ко мне.
Лея подошла, встала рядом и просунула руку мне под локоть.
– Я подумала, что лучше сразу все уладить, – прошептала она. – Так практично.
– Практично, – повторил я.
– Перейдем прямо к делу, – сказал Маттис, кашлянул и поднес бумаги к лицу. – Перед лицом Господа Бога, создателя нашего, и в соответствии с занимаемой мною должностью в норвежском суде, прости, что я спрашиваю, но хочешь ли ты, Ульф Хансен, взять Лею Сара, стоящую рядом с тобой, в жены?
– Да, – громко и четко произнес я.
Лея сжала мою руку.
– Будешь ли ты любить и уважать ее и хранить ей верность… – он порылся в бумагах, – в горе и радости?
– Да.
– Теперь я спрашиваю тебя, Лея Сара, хочешь ли ты…
– Да!
Маттис посмотрел на нее поверх очков:
– Что?
– Да, я хочу взять Ульфа Хансена в мужья, и я обещаю любить и уважать его и хранить ему верность, пока смерть не разлучит нас. А это случится довольно скоро, если мы не поторопимся.
– Точно, точно, – сказал Маттис и полистал бумаги. – Так-так… здесь! Возьмите друг друга за руки. Ага, вижу, вы уже это сделали. Теперь… да! Перед лицом Господа – и моим тоже, то есть перед лицом представителя норвежского государства, – вы только что дали обещание любить друг друга… сильно. И дали друг другу руки. И я настоящим объявляю вас законными мужем и женой.
Лея повернулась ко мне.
– Отпусти его, Кнут.
Кнут отпустил меня, соскользнул вниз и плюхнулся на пол у меня за спиной. Лея быстро поцеловала меня и снова повернулась к Маттису:
– Спасибо. Ты подпишешь?
– Конечно, – ответил Маттис, стукнул кнопкой шариковой ручки по груди, написал свое имя на одной из бумаг и протянул ее Лее. – Это официальный документ, и им можно пользоваться, куда бы вы ни поехали.
– А его можно использовать для получения новых удостоверений личности? – спросил я.
– Здесь указана твоя дата рождения, здесь есть твоя подпись и моя, а твоя жена сможет удостоверить твою личность, так что да, этого должно быть достаточно, по крайней мере для того, чтобы получить временный паспорт в норвежском посольстве.
– Это все, что нам нужно.
– Куда вы поедете?
Мы молча посмотрели на него.
– Конечно, – хихикнул он, качая головой. – Счастливого пути.

И так получилось, что мы вышли из церкви в ночь мужем и женой. Я был женат. И если дед говорил правду, то первый раз – самый трудный. Теперь нам оставалось только прыгнуть в машину и уехать из Косунда, пока никто не проснулся и не увидел нас. Но мы остановились посреди лестницы и удивленно посмотрели наверх.
– Рис на голову, – сказал я. – Единственное, чего не хватало.
– Снег! – закричал Кнут.
Большие пушинки снега тихо падали с небес и ложились на черные волосы Леи. Она громко рассмеялась. А потом мы сбежали по ступенькам к машине и уселись в нее.
Лея включила зажигание, заработал двигатель, она отпустила сцепление, и вот мы в пути.
– Куда мы едем? – спросил Кнут с заднего сиденья.
– Это большая тайна, – сказал я. – Все, что я могу сказать: мы едем в столицу одной страны, для пересечения границы с которой нам не нужен паспорт.
– А что мы там будем делать?
– Мы там будем жить. Постараемся найти работу. Будем играть.
– А во что мы будем играть?
– Много во что. В тайные прятки, например. Кстати, я вспомнил анекдот. Как поместить пять слонов в «фольксваген»?
– Пять… – Он бормотал что-то про себя, а потом склонился вперед между сиденьями. – Скажи!
– Посадить двух спереди и трех сзади.
Секундная пауза. А потом он откинулся на спинку заднего сиденья и громко расхохотался.
– Ну?
– Ты делаешь успехи, Ульф. Но это был не анекдот.
– Да?
– Это была загадка.
Он уснул до того, как мы выехали из губернии Финнмарк.
Мы пересекли границу со Швецией днем. Монотонный пейзаж стал приобретать форму и цвет, появились горы, покрытые свежим снегом, похожим на манную крупу. Лея напевала недавно выученную песенку.
– Недалеко от Эстерсунда есть пансион, – сказал я, листая карту дорог, которую нашел в бардачке. – Довольно симпатичный, можем снять там пару комнат.
– Брачная ночь, – сказала Лея.
– А что с ней?
– Она ведь сегодня.
Я тихо засмеялся:
– Да, сегодня. Но слушай, у нас масса времени, нам не надо торопиться.
– Я не знаю, что надо тебе, дорогой супруг, – сказала она тихо, глянув в зеркало заднего вида и удостоверившись, что Кнут все еще спит. – Но ты ведь знаешь, что говорят о лестадианцах и брачной ночи.
– И что же?
Она не ответила. Она просто вела нашу машину, следуя дороге, с непостижимой улыбкой на красных губах. Потому что я думаю, она знала, что мне надо. Я думаю, она знала это, еще когда той ночью в хижине задала мне вопрос, на который я не ответил: что первым пришло мне в голову, когда она сказала, что я – огонь, а она – воздух. Потому что, как сказал бы Кнут, все знают ответ на эту загадку.
Для существования огня необходим воздух.
Черт, до чего же она красива!

Так как же нам завершить эту историю?
Я не знаю. Но в любом случае я прерываю свой рассказ на этом месте.
Потому что в этом месте все хорошо. Конечно, вполне может случиться, что потом не все будет так же хорошо. Но я этого пока не знаю. Я знаю только, что здесь и сейчас все отлично, что именно сейчас я нахожусь в том месте, в котором всегда хотел оказаться. В пути – и одновременно у цели.
Что я готов.
Готов еще раз снести поражение.

* * *

Описания Финнмарка (который даже для норвежцев является малознакомой территорией) частично опираются на мой личный опыт путешествий и проживания в этом районе в 1970-х – начале 1980-х годов, а частично почерпнуты из сообщений других людей о культуре саамов. Особо хочу поблагодарить Эйвинда Эггена, который любезно предоставил мне возможность использовать выдержки из его диссертации о лестадианстве.