Ю Несбё 
Кровь на снегу

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=10099678
«Несбё Ю. Кровь на снегу : роман»: Азбука, Азбука-Аттикус; СПб; 2015
ISBN 978-5-389-10202-6
Аннотация

Я – убийца. Убиваю людей по заказу. Можно сказать, ни на что другое я и не гожусь. Однако у меня есть одна проблема: я не могу причинить вред женщине. Наверное, это из-за мамы. И еще я слишком легко влюбляюсь. Как бы то ни было, очередной заказ ставит меня в безвыходное положение. Но я все-таки нахожу выход…
Впервые на русском языке! 

Ю Несбё
Кровь на снегу

Jo Nesbø
BLOOD ON SNOW
Copyright © Jo Nesbø 2015
All rights reserved
Published by agreement with Salomonsson Agency
© Jo Nesbø, 2015
© Е. Лавринайтис, перевод, 2015
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
Издательство АЗБУКА®

Глава 1

Снег танцевал в свете фонаря, подобно хлопковому пуху. Снежинки летели без определенного направления, не зная, куда им хочется – вверх или вниз, они просто отдавались во власть жуткого ледяного ветра, нахлынувшего из густой темноты над Осло-фьордом. Ветер и снег кружили и кружили во мраке у причала, между запертыми на ночь складами. Но вот ветру надоело, и он бросил своего партнера по танцу прямо возле стены, швырнул этот сухой, налетавшийся вволю снег под ноги мужчине, которому я только что выстрелил в грудь и шею.
Кровь капала с воротничка его рубашки на снег. Нельзя сказать, что я много знаю о снеге, да и о чем-либо другом, если уж об этом зашла речь, но я читал, что кристаллы снега, образовавшиеся в морозную погоду, совершенно не похожи на кристаллы наста, мокрого или крупнозернистого снега. Форма кристаллов и сухость снега способствуют тому, что гемоглобин крови сохраняет глубокий красный цвет. Во всяком случае, снег под мужчиной пробуждал во мне воспоминания о пурпурной королевской мантии с горностаем, изображенной на рисунках в книжке норвежских народных сказок, которую мама частенько читала мне. Ей нравились сказки и короли. Наверное, поэтому она назвала меня в честь одного из них.
Газета «Афтенпостен» писала, что если такая же морозная погода продержится до Нового года, то 1977-й станет самым холодным послевоенным годом и запомнится нам как начало нового ледникового периода, которого уже давно ожидают ученые. Но я ничего об этом не знал. Зато я знал, что стоящий передо мной человек скоро умрет: конвульсии, пробежавшие по его телу, не оставляли в этом сомнений. Он был одним из людей Рыбака. Ничего личного. Я так и сказал ему перед тем, как он сполз по кирпичной стене, оставляя на ней кровавый след. Сомневаюсь, что ему стало легче от того факта, что во всем этом не было ничего личного. Когда меня самого застрелят, мне бы хотелось, чтобы в этом было что-то личное. И я произнес такие слова не для того, чтобы призрак убитого не пришел за мной, – я не верю в призраки. Просто ничего другого мне в голову не пришло. Конечно, я мог бы промолчать, именно так я обычно и поступаю. Видимо, что-то заставило меня внезапно разговориться. Может быть, мысль о том, что через несколько дней наступит Рождество. Как я слышал, мы, люди, в преддверии Рождества тянемся друг к другу. Но что я об этом знаю?
Я думал, что кровь застынет на поверхности снега и останется там, но снег всосал ее, затянул под поверхность, спрятал, как будто она была необходима ему самому. По дороге домой я представлял, как из сугроба поднимается снеговик, под мертвенно-бледной обледенелой кожей которого явственно проступают наполненные кровью вены. Я позвонил Даниэлю Хоффманну из телефонной будки и сообщил, что дело сделано.
Хоффманн сказал, что это хорошо. Как обычно, он ни о чем меня не спросил. Либо он научился доверять мне за те четыре года, что я убивал для него, либо он не хотел  ничего знать. Дело сделано, и с чего бы такому человеку, как он, мучиться этим, раз он заплатил за то, чтобы меньше мучиться? Он попросил меня зайти в офис на следующий день и сказал, что у него есть для меня новая работа.
– Новая работа? – переспросил я, почувствовав, как сердце подпрыгнуло в груди.
– Да, – ответил Хоффманн. – Точнее, новый заказ.
– А, вот как.
Я с облегчением повесил трубку. Потому что вряд ли я сгожусь для чего-то другого, кроме того, чем уже занимаюсь.
Вот четыре работы, для которых я не гожусь.
Я не могу вести машину при отходе с места преступления. Я способен ехать быстро, это не проблема. Но я не могу вести машину неприметно, а ведущий машину при бегстве должен уметь и то и другое. Он должен уметь водить так, чтобы его автомобиль казался самым обычным в потоке машин. Я же вместе с двумя подельниками загремел в тюрьму, потому что не могу водить неприметно. Я мчался как демон, сворачивая с проселочных дорог на шоссе и обратно, и уже давно оторвался от преследователей: до шведской границы оставалось всего несколько километров. Я сбросил скорость и поехал медленно, соблюдая правила, как дедуля на воскресной прогулке. И несмотря на это, нас остановил полицейский патруль. Потом полицейские утверждали, будто даже не догадывались, что остановили машину с грабителями, и еще сказали, что я не превышал скорость и не нарушал правил. По их словам, подозрительным было то, как  я вел машину. Не знаю уж почему, но у них возникли подозрения.
Я не гожусь и для ограблений. Я читал, что больше половины банковских служащих, переживших ограбление, потом страдают психическими расстройствами, причем некоторые из них – до конца жизни. Не знаю почему, но, когда мы вошли, старикан, сидевший в окошке в почтовом отделении, изо всех сил постарался заработать психические проблемы. Как мне показалось, он рухнул только оттого, что дуло моего ружья повернулось в его сторону. На следующий день я прочитал в газете, что у него начались психические проблемы. Скоропалительный диагноз, но, кто бы чего ни говорил, каких проблем человеку не хочется заработать, так это психических. И я пошел навестить его в больнице. Конечно, он меня не узнал, ведь в почтовом отделении на мне была маска рождественского гнома. (Мы великолепно замаскировались, ни один человек на улице не обратил внимания на трех мужчин с мешками в костюмах рождественских гномов, бегущих из почтового отделения в разгар предрождественской суеты.) Я стоял у дверей в палату и рассматривал старикана, лежавшего на кровати с коммунистической газетой «Классекампен» в руках. Нельзя сказать, что я имею что-то против коммунистов как личностей. Впрочем, если честно, то имею. Но я не хочу  иметь что-то против них как личностей, я просто хочу сказать, что они ошибаются. Поэтому я почувствовал укол совести оттого, что мне заметно полегчало, когда я увидел в руках старика «Классекампен». Понятно, что укол совести и угрызения совести – вещи совершенно разные. И как я уже сказал, мне заметно  полегчало. Но я перестал заниматься грабежами. Вполне возможно, что следующая жертва не будет коммунистом.
Еще я не гожусь для дел с наркотиками – это три. У меня просто не получается. Нельзя сказать, что я не способен вытрясти деньги из людей, задолжавших моим боссам. Торчки сами виноваты в своих бедах, а мое мнение теперь такое: люди должны платить за свои ошибки, вот так все просто. Проблема скорее заключается в том, что, как говорила моя мама, натура у меня слабая и чувствительная. Наверное, она узнавала во мне себя. В любом случае мне следует держаться как можно дальше от наркотиков. По словам мамы, я – человек, который только и ищет, кому бы подчиниться: религии, старшему брату, боссу. Или же алкоголю и наркотикам. К тому же я ведь и считать не умею, едва могу сосчитать до десяти, не потеряв концентрации. А это совсем глупо, если ты работаешь толкачом или потрошишь должников.
Ладно. Последнее. Проституция. Почти то же самое. Меня не беспокоит, когда женщины желают заработать немного денег подходящим для них способом, а парни, например я, получают одну треть их заработка и создают все условия для того, чтобы женщины могли сосредоточиться на своем ремесле. Хороший сутенер стоит каждой кроны, которую ему отстегивают, – я всегда так считал. Моя проблема в том, что я слишком быстро влюбляюсь и теряю из виду деловую составляющую. И я не могу трясти или бить женщину либо угрожать ей, все равно – любимой или нет. Наверное, это связано с моей мамой, не знаю. Наверное, поэтому я не могу смотреть, как другие бьют женщин. Просто что-то переключается в голове.
Взять, к примеру, Марию. Она хромая и глухонемая. Не знаю, как одно связано с другим, скорее всего никак, но если уж тебе выпадает плохая карта, то и дальше продолжает не везти. Вот поэтому любовничком Марии стал придурочный торчок, эдакий тип с красивым французским именем, задолжавший Хоффманну за наркоту тринадцать тысяч. Я впервые увидел Марию, когда Пине, старший сутенер Хоффманна, показал мне девушку с собранными в узел волосами, в сшитом вручную пальтишке. Она выглядела так, будто только что вышла из церкви. Она сидела на лестнице Манежа и плакала. Пине объяснил мне, что ей предстоит отработать долг любовника. Я подумал, что лучше всего позволить ей начать мягко, с ручной работы. Но она выскочила из первой же машины, в которую села, меньше чем через десять секунд. Она стояла и рыдала, а Пине орал на нее – наверное, думал, что если будет орать достаточно громко, то она его услышит. Может быть, все дело в этом. В крике. И в моей маме. Во всяком случае, в моей голове что-то переключилось, и, хотя я прекрасно понимал аргументы, которые Пине пытался вдолбить ей в башку, все закончилось тем, что я избил собственного босса. Потом я отвел Марию в квартиру, сдающуюся, как мне было известно, внаем, пошел к Хоффманну и сказал, что в сутенеры я тоже не гожусь.
Но Хоффманн ответил – и мне нечего было ему возразить, – что не может позволить человеку не возвращать долг, что это плохо повлияет на дисциплинированность других, более важных клиентов. И вот, зная, что Пине и Хоффманн ищут девушку, которая по глупости согласилась взять на себя долги любимого, я стал разыскивать этого француза и нашел его в одной коммуне в Фагерборге. Он был под кайфом и без денег, и я понял, что из его карманов мне не удастся выудить ни кроны, как бы сильно я его ни тряс. Я сказал ему, что если только он посмеет приблизиться к Марии, то я вгоню ему носовую перегородку прямо в мозг. Честно говоря, сомневаюсь, что у него еще оставались мозги и носовая перегородка. Я пошел к Хоффманну с сообщением, что любовничку наконец удалось собрать деньги, отдал ему тринадцать тысяч и выразил надежду, что теперь охота на девушку закончена.
Не знаю, употребляла ли Мария что-нибудь, пока жила вместе с тем типом, – возможно, она тоже была человеком, ищущим, кому бы подчиниться, – но сейчас она казалась совершенно нормальной. Она работала в гастрономе, куда я иногда заглядывал, чтобы проверить, все ли в порядке, не объявился ли ее приятель-торчок и не уволок ли ее снова на дно. Я, конечно, не показывался ей на глаза, просто стоял на темной улице и, глядя в окна ярко освещенного магазина, наблюдал, как она сидит за кассовым аппаратом, выбивает чеки и указывает на коллег, если ее кто-то о чем-то спрашивает. Нам всем, наверное, иногда хочется почувствовать, что мы оправдываем ожидания наших родителей. Не знаю уж, чего от меня ожидал мой папаша, сейчас речь о маме. Заботиться о других ей удавалось лучше, чем о себе, и мне это казалось примером для подражания. Кто его знает. В любом случае, мне было особо некуда тратить деньги, заработанные у Хоффманна, и что с того, если я сдал хорошую карту девчонке, которой до этого не везло?
Ладно. Обобщая, можно сказать так: я не умею осторожно водить, я мягкий, как масло, я слишком легко влюбляюсь, я теряю голову, когда злюсь, и я плохо считаю. Я почитываю то да се, но знаю очень немного, и знания мои трудно употребить в дело. И пишу я медленнее, чем растут сталактиты.
Так как же человек вроде Даниэля Хоффманна может использовать человека вроде меня?
Ответ, как вы, наверное, уже догадались, таков: в качестве убийцы.
Мне не приходится водить машину, убиваю я по большей части людей, заслуживающих смерти, да и о сложных вычислениях речи не идет. По крайней мере, до сих пор не шло.
Теперь у меня появились две задачки.
О первой задачке я не переставал размышлять ни на минуту: когда же у меня накопится столько материала на босса, что он начнет беспокоиться и подумывать, не пора ли убить убийцу? Совсем как в истории с черной вдовой. Нельзя сказать, что я хорошо разбираюсь в арахнологии, или как ее там, но самка позволяет оттрахать себя самцу, который по размеру намного ее меньше, так ведь? А когда он сделает свое дело и перестает быть ей нужным, она его сжирает. Во всяком случае, в книге «Царство животных 4: Насекомые и пауки» в Дейкманской библиотеке есть изображение черной вдовы с откушенными педипальпами самца, так сказать, с его членом, свисающим из ее вагины. В книге можно также увидеть кроваво-красную отметину в форме песочных часов у нее на брюхе. Песок бежит, так что ты, напыщенный, маленький, похотливый самец, следи за временем своего визита. Вернее, следи, когда закончится твое время. И убирайся оттуда к чертовой матери, в снег и дождь, с двумя пулями в боку или целым, – просто беги к тому единственному, что может тебя спасти.
Вот как я смотрел на это. Делай то, что должен, но не подходи слишком близко.
Поэтому мне очень не понравился новый заказ Хоффманна.
Он хотел, чтобы я убрал его жену.

Глава 2

– Я хочу, чтобы ты обставил все как ограбление, Улав.
– Зачем? – спросил я.
– Потому что все должно казаться не тем, чем является на самом деле, Улав. Полиция всегда негодует, когда гибнут гражданские. Она слишком яростно берется за расследование. А когда женщину, у которой есть любовник, находят мертвой, все указывает на ее мужа. И в девяноста процентах случаев – совершенно справедливо.
– В семидесяти четырех, сэр.
– Прости?
В наше время мы в Норвегии обычно не говорим людям «сэр», даже самым большим начальникам. Исключение, конечно, составляет королевская семья, к членам которой обращаются «ваше королевское величество». Даниэль Хоффманн, наверное, предпочел бы именно такое обращение. Титул «сэр» Даниэль Хоффманн привез с собой из Англии вместе с кожаной мебелью, книжными полками красного дерева и книгами в кожаных переплетах со старыми, пожелтевшими, обтрепанными страницами, наверняка произведениями английских классиков, откуда мне знать, я был знаком лишь с известными авторами: Диккенсом, Бронте и Остин. Как бы то ни было, мертвые писатели настолько иссушали воздух в его кабинете, что после визитов к нему я еще долго отхаркивал пыльную целлюлозу. Не знаю, что так завораживало Хоффманна в Англии, но мне было известно, что он учился там недолгое время и вернулся домой с чемоданчиком твидовых костюмов, с амбициями и напыщенным оксфордским английским, на котором говорил с норвежским акцентом. Однако он не привез с собой ни диплома, ни других знаний, кроме того, что деньги решают все. И что человек, который хочет преуспеть в бизнесе, должен работать в области, где конкуренция наиболее слаба. В то время в Осло такой областью был рынок проституции. Думаю, анализ рынка оказался нетрудным, и Даниэль Хоффманн понял, что на рынке, где заправляют шарлатаны, идиоты и любители, даже середнячок способен стать королем на горе. Вопрос лишь в том, чтобы этот середнячок обладал свободным отношением к морали, необходимым для ежедневного набора молодых женщин в проститутки. Поразмыслив немного, Даниэль Хоффманн пришел к выводу, что он обладает таким отношением. Когда спустя несколько лет он вторгся на рынок героина, он уже сам себя считал успешным человеком. А поскольку в то время рынком наркотиков в Осло заправляли люди, которые были не только шарлатанами, идиотами и любителями, но еще и торчками, а Хоффманн обладал свободным отношением к морали, позволявшим ему отправлять людей в наркотический ад, его снова ждал успех. Единственной проблемой Хоффманна в настоящее время являлся Рыбак. Рыбак был относительно новым конкурентом на рынке героина и, как оказалось, не был идиотом. Боги знают, что в Осло в то время хватало наркоманов для них обоих, и все же они изо всех сил пытались стереть друг друга с лица земли. Почему? Н-да. Думаю, ни один из них не обладал моим врожденным талантом к подчинению. И дело становится совсем щекотливым, когда люди, которые должны  править, должны  восседать на троне, обнаруживают, что их женщины им не верны. Мне кажется, Даниэлям Хоффманнам жилось бы лучше и проще, если бы они могли смотреть на все сквозь пальцы и прощать своим женам романчик-другой.
– Я собирался взять отпуск на Рождество, – сказал я. – Уехать на время кое с кем.
– Кое с кем? Не думал, что у тебя есть близкие друзья, Улав. Вот это мне в тебе и нравится, знаешь ли. Тебе некому поверять свои тайны.
Он рассмеялся и стряхнул пепел с сигары. Я не обиделся, ведь он сказал то, что думал. На сигарном банте было написано: «Кохиба». Я где-то читал, что на рубеже веков сигары были самым распространенным подарком в западном мире. Удивилась бы она такому подарку? Я даже не знал, курит ли она. По крайней мере, не видел, чтобы она курила на работе.
– Я еще не спрашивал, – ответил я. – Но…
– Я заплачу в пять раз больше твоего обычного гонорара, – пообещал Хоффманн. – И потом можешь уехать со своим кое-кем в вечный рождественский отпуск, если захочешь.
Я попробовал сосчитать. Но как уже говорилось, я для этого не гожусь.
– Вот адрес, – сказал Хоффманн.
Я проработал на него четыре года и до сих пор не знал, где он живет. А зачем мне это? Он ведь тоже не знал, где я живу. И с его новой женой я не был знаком, только слышал, как Пине без устали повторял, какая она горячая штучка и сколько денег он смог бы огрести, если бы у него на улице работала пара чувих вроде нее.
– Обычно днем она бывает дома одна, – сказал Хоффманн. – Во всяком случае, так она говорит мне. Делай свое дело как знаешь, Улав. Я полагаюсь на тебя. Чем меньше мне будет известно, тем лучше. Это понятно?
Я кивнул. И подумал: тем  меньше, чем  лучше.
– Улав?
– Да, сэр, я понял.
– Хорошо, – произнес он.
– Позвольте подумать над этим до завтра, сэр.
Хоффманн приподнял тщательно приглаженную бровь. Я не много знаю об эволюции и тому подобном, но вроде бы Дарвин считал, что существует всего шесть универсальных выражений лица, передающих человеческие чувства. Понятия не имею, есть ли у Хоффманна шесть человеческих чувств, но, как мне показалось, приподняв бровь, а не открыв рот, он хотел донести до меня легкое удивление, смешанное с задумчивостью и пониманием.
– Я только что сообщил тебе детали, Улав. И после этого ты хочешь отойти в сторону ?
Угроза была едва слышна. Впрочем, если бы она была едва слышна, я бы ее не понял. Я совершенно лишен музыкального слуха и не понимаю ни подтекстов, ни намеков в речи людей. Так что давайте исходить из того, что угроза была очевидной. У Даниэля Хоффманна были ясные синие глаза, обрамленные черными ресницами. Если бы он был девушкой, я бы подумал, что он их подкрасил. Не знаю, почему я говорю об этом, ведь это не имеет никакого отношения к делу.
– Я не успел ответить до того, как вы сообщили мне детали, сэр, – ответил я. – Вы получите ответ сегодня вечером, хорошо, сэр?
Он посмотрел на меня и выдохнул сигарный дым в мою сторону. Я сидел, положив руки на колени и разглаживая поля шляпы, которой у меня не было.
– До шести, – произнес он. – В шесть я ухожу из конторы.
Я кивнул.

В четыре часа дня я шел домой по заснеженным городским улицам. После нескольких часов мутных рассветных сумерек город вновь накрыла тьма. Ветер дул по-прежнему, безликим свистом вырываясь из черных проулков. Но я уже говорил, что не верю в призраки. Снег поскрипывал под подошвами моих сапог, как корешки старых, высохших книг. Я размышлял. Обычно я пытаюсь этого не делать, ведь я вряд ли смогу стать лучше в этой области при помощи постоянной практики, и, кроме того, по опыту мне известно, что размышления ни к чему хорошему не приводят. Но я вернулся к первой из двух своих задачек. Само устранение должно было пройти нормально. Наверняка эта работа будет легче, чем другие, выполненные мной. И то, что эта женщина умрет, тоже нормально; как я уже говорил, я считаю, что люди – и мужчины, и женщины – должны отвечать за свои ошибки. Гораздо больше меня беспокоило то, что неминуемо должно будет произойти потом. Я стану человеком, который устранил жену Даниэля Хоффманна. Стану тем, кто все знает и будет властен решать судьбу Даниэля Хоффманна, когда начнется полицейское расследование. Решать судьбу человека, не способного подчиняться. Стану тем, кому Хоффманн пообещал гонорар в пять раз больше обычного. Почему он предложил мне такие деньги за совсем простую работу?
Я почувствовал себя парнем, который сидит за покерным столом с четырьмя вооруженными до зубов, подозрительными на вид типами. А мне только что сдали четыре туза. Иногда хорошие новости настолько нереально хороши, что становятся плохими.
Ладно, как поступил бы самый умный игрок в покер? Он скинул бы карты, принял бы поражение, которое вполне можно пережить, и стал бы надеяться на лучшее, на более подходящую сдачу в следующем круге. Моя проблема заключалась в том, что карты скидывать было уже поздно. Я знал, что за убийством собственной жены будет стоять Хоффманн, независимо от того, я ее убью или кто-то другой.
Я понял, куда меня принесло. Я вгляделся в свет.
Ее волосы были собраны в узел, совсем как у моей мамы. Она улыбалась и кивала клиентам, заговаривавшим с ней. Большинство из них знали, что она глухонемая, они говорили ей «с Рождеством» и «до свидания», всякие дружеские слова, какими обычно обмениваются люди.
Гонорар в пять раз больше обычного. Вечный рождественский отпуск.

Глава 3

На следующий день я заселился в пансионат прямо напротив дома на Бюгдёй-аллее, где располагалась квартира Хоффманнов. Я собирался пару дней последить, чем занимается жена босса, ходит ли она куда-нибудь, пока он на работе, приходит ли кто-нибудь к ней. И не потому, что я хотел выяснить, кто ее любовник. Просто мне нужно было найти наиболее подходящий, наименее рискованный момент для нанесения удара, когда она будет дома одна и нам никто не помешает.
Моя комната оказалась превосходным наблюдательным пунктом, откуда я мог следить не только за тем, как уходит и возвращается Корина Хоффманн, но и за тем, чем она занимается в квартире. Хоффманны явно не позаботились о шторах. Вообще, редко кто вешает шторы в городе, где так мало солнца, что от него не стоит прятаться, и где люди стремятся поскорее добежать до своего теплого дома, вместо того чтобы стоять и пялиться в чужие окна.
В первые часы я никого в квартире не видел. Только ярко освещенную гостиную. Хоффманны не экономили электричество. Мебель была не английской, она больше походила на французскую, особенно странный диван посреди комнаты, со спинкой лишь с одной короткой стороны. Наверное, это то, что французы называют шезлонгом, а это, если учитель французского меня не обманул, переводится как «длинный стул». Вычурная асимметричная резьба, обивка с растительным орнаментом. Рококо, если верить книге по истории искусств, принадлежавшей моей маме. Но с тем же успехом его мог изготовить местный плотник и расписать розами, как это делают в норвежских деревнях. Одно было очевидно: эту мебель выбирал не молодой человек, поэтому я подумал, что ее купила бывшая жена Хоффманна. Пине сказал, что Хоффманн прогнал ее, как только ей исполнилось пятьдесят. Потому что  ей исполнилось пятьдесят. И потому что мальчишка уже съехал от них и ей нечего было делать в доме. Именно это, по утверждению Пине, Хоффманн высказал ей прямо в лицо, и она все приняла: его слова, квартиру на морской набережной и чек на полтора миллиона.
Чтобы чем-нибудь занять время, я достал листочки со своими записями. Просто с каракулями. Нет, неправда, мои записи больше похожи на письма. Письма неизвестному адресату. Или же нет, известному. Но я не мастак писать, и там было полно ошибок и много такого, что надо вычеркнуть. Если честно, на каждое оставленное в тексте слово было потрачено море бумаги и чернил. В тот день слова тоже шли настолько туго, что я отложил листочки в сторону, покурил и задремал.
Как я уже говорил, я никогда не встречался ни с кем из семьи Хоффманна, но сейчас, сидя здесь и разглядывая квартиру на другой стороне улицы, я представлял себе его родственников. Мне нравится заглядывать к другим, всегда нравилось. И я сделал то, что делал всегда: вообразил, как течет семейная жизнь в их квартире. Сын девяти лет возвращается домой из школы и устраивается в гостиной читать принесенные из библиотеки книги. Мать, тихо напевая, занимается приготовлением обеда на кухне. Мать и сын на секунду замирают, услышав, как открывается входная дверь. Затем с облегчением вздыхают, когда вошедший мужчина весело кричит: «Я дома!» – и бросаются в коридор, чтобы обнять его.
Именно такие приятные мысли одолевали меня, когда Корина Хоффманн вышла в гостиную из спальни, и все изменилось.
Свет.
Температура.
Задачка.

Тем вечером я не пошел в гастроном.
Я не стал дожидаться по своему обыкновению, когда Мария закроет магазин, и не пошел следом за ней на безопасном расстоянии до станции метро, и не встал прямо у нее за спиной в середине вагона, где она любила стоять, даже если были свободные места. Тем вечером я не стоял рядом с ней, как безумец, и не шептал ей слова, которые мог слышать только я сам.
Тем вечером я сидел в темной комнате и как завороженный пялился на женщину на другой стороне улицы. На Корину Хоффманн. Я мог говорить, что пожелаю, и так громко, как пожелаю, ведь никто меня не слышал. И мне не нужно было смотреть на нее сзади, смотреть на ее волосы так пристально, что я умудрялся увидеть в них красоту, которой на самом деле не было.
Канатоходец – вот первое, что пришло мне в голову, когда Корина Хоффманн вошла в гостиную. На ней был махровый халат, и двигалась она как кошка. При этом я не хочу сказать, что она шла иноходью, как некоторые млекопитающие, например коты или верблюды. Они переставляют две конечности с одной стороны, а потом две конечности с другой. Так я слышал. Я хочу сказать, что кошки, если я не ошибаюсь, ходят на носочках и ставят задние лапы точно на следы передних. Именно так ходила Корина Хоффманн: вытягивала подъем и ставила свои обнаженные ноги близко друг к другу. Как канатоходец.
Все в Корине Хоффманн было прекрасным. Лицо с высокими скулами, губы как у Брижит Бардо, светлые нерасчесанные гладкие волосы. Длинные тонкие руки, высовывающиеся из широких рукавов халата, верхняя часть грудей, таких мягких, что они колыхались, когда она двигалась или дышала. И белая-пребелая кожа рук, лица, груди, ног, – господи, она была похожа на снежную равнину под ярким солнцем, способную на несколько часов ослепить мужчину. Короче говоря, мне все понравилось в Корине Хоффманн. Все, кроме фамилии.
Казалось, ей было скучно. Она попила кофе. Поговорила по телефону, почитала журнал, но не прикоснулась к газетам. Скрылась в ванной и вернулась обратно, по-прежнему в халате. Поставила грампластинку и немного потанцевала. Вроде бы свинг. Потом она слегка перекусила и посмотрела на часы: скоро шесть. Она переоделась в платье, привела в порядок волосы и поставила другую пластинку. Я открыл окно и попытался понять, какая музыка у нее играет, но из-за шума уличного движения ничего не услышал. Тогда я снова взял бинокль и попробовал сфокусировать его на конверте пластинки, лежащем на столике в гостиной. Кажется, на нем был портрет композитора. Антонио Лючио Вивальди? Кто знает. Но женщина, к которой Даниэль Хоффманн вернулся домой в четверть седьмого, была совершенно не той женщиной, с которой я провел целый день.
Они ходили кругами, не прикасаясь друг к другу, не разговаривая, как два электрона, отталкивающиеся друг от друга, потому что оба заряжены негативно. Однако в конце концов они скрылись за дверьми общей спальни.
Я улегся, но заснуть не смог.
Что заставляет нас понять, что мы смертны? Что происходит в тот день, когда мы узнаем, что наша жизнь закончится и это не возможность, а гребаный факт? Наверняка у всех бывает по-разному, но я все понял, когда увидел, как умирает мой отец – банально и физиологично, как муха на подоконнике. Поэтому интереснее другое: что заставляет нас уже после того, как к нам придет это понимание, вновь испытывать сомнения? Умнеем ли мы? Как писал один философ, Давид Как-его-там, если нечто происходит снова и снова, это не означает, что это нечто произойдет еще один раз. Без логических доказательств мы не можем  быть уверены, что история повторится. Или же мы просто становимся старше и все больше боимся приближения смерти? Или здесь что-то совершенно другое? Как бывает в тот день, когда мы внезапно видим что-то, о существовании чего вообще не подозревали, или чувствуем нечто, что, как нам казалось, мы не способны чувствовать. Слышим гулкий звук, постучав по стене, и понимаем, что за этой комнатой может быть другая. И у нас появляется надежда, горькая и раздражающая надежда, грызущая изнутри и не оставляющая в покое. Надежда на то, что смерть можно обмануть и сбежать по темным переулкам в место, о существовании которого ты и не догадывался. Такая вот штука. Такая вот история.

На следующее утро я встал одновременно с Даниэлем Хоффманном. Когда он отъехал от дома, было еще темным-темно. Он не знал, что я здесь. Не хотел  знать, как он сам сказал.
Так что я выключил свет и уселся на стул у окна в ожидании Корины. Я достал свои листочки и стал просматривать черновик письма. Сегодня слова были более непонятными, чем обычно, а те немногие, что я хорошо понимал, внезапно стали казаться неправильными и мертвыми. Почему я просто не выкинул все это дерьмо? Только ли потому, что я угробил уйму времени на составление этих несчастных предложений? Отложив листы бумаги в сторону, я наблюдал за небогатой на события уличной жизнью зимнего Осло до тех пор, пока наконец не появилась Корина.
День протекал практически так же, как и предыдущий. Она вышла на улицу, и я последовал за ней. С Марией я научился, как лучше всего незаметно идти за человеком. Корина купила шарфик в каком-то магазине, выпила чашку чая в кондитерской с женщиной, которая, судя по языку их тел, была ее подругой, а потом отправилась домой.
Было всего два часа, и я сварил себе кофе. Я смотрел, как Корина лежит на диване посреди комнаты. Она надела платье, другое платье. Ткань обволакивала ее тело, когда она двигалась. Этот диван – удивительный предмет мебели, ни то ни се. Когда она поворачивалась, чтобы улечься поудобнее, то делала это медленно, уверенно, осознанно. Как будто знала, что желанна. Она взглянула на часы и полистала журнал, тот же самый, что и вчера. А потом она слегка напряглась, почти незаметно.
Я не слышал звонка в дверь.
Она поднялась и пошла своей легкой, мягкой кошачьей походкой открывать дверь.
Он был темноволосым и худощавым, на вид – ее ровесником.
Он вошел в квартиру, закрыл за собой дверь, повесил куртку на вешалку, скинул ботинки движением, свидетельствующим о том, что он здесь не в первый раз. И не во второй. Никаких сомнений. В этом не могло быть никаких сомнений. Так почему же я сомневался? Потому что хотел?
Он ударил ее. Сначала я совершенно растерялся и подумал, что у меня обман зрения. Но он ударил ее еще раз. Сильно ударил по лицу ладонью. Голова Корины склонилась набок, и его рука вплелась в ее светлые волосы. Я видел по ее лицу, что она кричит.
Одной рукой он держал ее за горло, а другой срывал с нее платье.
Там, прямо под люстрой, ее обнаженное тело казалось таким белым, что оно сливалось в одну поверхность, у него не было форм, только непрозрачная белизна, как у снежной поверхности в тусклом свете облачного или туманного дня.
Он взял ее на том диване. Он стоял, спустив брюки до щиколоток, у стороны без спинки, а она лежала на светлой вышивке, представляющей девственно чистые, идеализированные представления европейцев о лесе. Он был тощим. Я видел, как двигаются мышцы между его ребер. Мускулы задницы напрягались и расслаблялись, как насос. Его трясло и колотило, как будто он злился, что не может сделать… больше. Она лежала, раскинув ноги, пассивно, как труп. Я хотел отвести взгляд, но не смог. Их вид пробуждал во мне воспоминания. Но я не мог понять какие.
Возможно, я вспомнил все той ночью, после наступления тишины. Как бы то ни было, мне приснилась фотография из книжки, которую я видел, когда был мальчишкой. «Царство животных 1: Млекопитающие» из Дейкманской библиотеки. На фотографии была изображена саванна Серенгети в Танзании, вроде бы так. Три злобные, тощие, возбужденные гиены, которые то ли принесли собственную добычу, то ли отогнали от дичи львов. Две гиены с напряженными задницами засунули морду во вспоротое брюхо зебры. Третья повернулась к фотоаппарату. Голова ее была перемазана кровью, она скалилась, показывая острый ряд зубов. Но лучше всего я помню взгляд. Взгляд желтых глаз, направленных в объектив и глядящих с книжной страницы. Предупреждение. «Это не твое, это наше. Уходи отсюда. Или тебя мы тоже убьем».

Глава 4

Стоя позади тебя в метро, я всегда дожидаюсь, когда наш вагон доедет до стыка рельсов, и лишь тогда начинаю говорить. Или, может быть, в этом месте рельсы расходятся. Так или иначе, это место расположено глубоко под землей, где металл звенит и гремит от соприкосновения с металлом, и этот звук что-то мне напоминает, что-то связанное с порядком, с расстановкой вещей по своим местам, с судьбой. Поезд резко толкает, и люди, которые не каждый день ездят по этой ветке, на какой-то миг теряют равновесие и начинают хвататься за все подряд, пытаясь удержаться в вертикальном положении. Проезд по стыку рельсов производит такой шум, что я могу говорить все, что захочу. Шептать, что хочу. Именно в том месте, где никто другой не сможет меня услышать. Ты, во всяком случае, услышать меня не можешь. Только я сам могу себя услышать.
Что я говорю?
Не знаю. Что в голову придет. Слова, взявшиеся неизвестно откуда, слова, которые я и не собирался говорить. А может, и собирался, в то время и в том месте. Потому что ты красивая, ты тоже красивая, особенно когда я стою в толпе прямо у тебя за спиной и вижу лишь узел твоих волос, а все остальное должен себе воображать.
Но я не могу вообразить ничего, кроме того, что у тебя темные волосы, потому что они и на самом деле темные. Ты не светловолосая, как Корина. У тебя не такие пухлые губы, чтобы их хотелось укусить. В изгибе твоей спины и округлости грудей нет музыки. Ты была моей до сих пор только потому, что никого другого у меня не было. Ты заполняла пустоту, о наличии которой я даже не догадывался.
В тот день, сразу после того, как я выручил тебя из беды, ты пригласила меня домой на ужин. Я полагаю, ты сделала это в качестве благодарности. Ты написала приглашение на бумажке и протянула ее мне. Я согласился, хотел написать тебе ответ, но ты улыбкой ответила, что все поняла.
Я так и не явился.
Почему?
Если бы я знал ответ на подобные вопросы…
Я – это я, а ты – это ты? Может быть, так.
Или же все еще проще? Ты хромая и глухонемая. У меня и самого в каком-то смысле несчастий хватает, ведь, как я уже упоминал, я не гожусь ни для чего, кроме одного дела. И что бы, черт возьми, мы сказали друг другу? Ты бы, конечно, предложила писать друг другу сообщения, а я, как уже говорилось, писать не мастак. А если я этого еще не говорил, то говорю сейчас.
И возможно, ты понимаешь, Мария, что мужчине сложно будет завестись, когда ты резко и пронзительно, как это делают глухонемые, рассмеешься над тем, что в своей записке «какие у тебя красивые глаза» я сделал четыре ошибки.
Ну да ладно. Я не пришел. Вот как обстояло дело.

Даниэль Хоффманн хотел знать, почему я тяну с выполнением задания.
Я спросил, согласен ли он, что до того, как я начну, мне следует позаботиться, чтобы ни один след не смог привести ни к кому из нас. Он был согласен.
И я продолжил слежку за его квартирой.
В последующие дни юноша приходил к ней каждый день в одно и то же время, в три часа дня, сразу после наступления темноты. Входил, раздевался, бил. Всякий раз одно и то же. Сначала она прикрывалась руками. По напряжению мышц ее рта и шеи я понимал, что она кричит, просит его прекратить. Но он не прекращал. Не прекращал до тех пор, пока по щекам ее не начинали литься слезы. Тогда, и только тогда, он начинал срывать с нее платье. Каждый раз новое платье. А потом он брал ее на диване. Было понятно, что он имеет над ней власть. Я мог бы сказать, что она по уши в него влюблена. Как Мария в своего торчка. Некоторые женщины сами не знают, что для них лучше, они просто изливают свою любовь, не требуя ничего взамен. Да, как будто именно отсутствие взаимности разжигает их еще больше. Наверное, они, бедняжки, продолжают надеяться, что в один прекрасный день будут вознаграждены за все. Полная надежды безнадежная любовь. Кто-то должен им рано или поздно объяснить, что мир устроен совсем не так.
Но я не думаю, что Корина была влюблена. Она не казалась такой уж увлеченной. Да, она гладила его после секса, провожала его до дверей, когда через три четверти часа он уходил, немного неестественно прижималась к нему, наверняка шептала ласковые слова. Но создавалось впечатление, что, как только он оказывался за дверью, она испытывала облегчение. А мне кажется, я знаю, как выглядит влюбленность. Так зачем же ей, молодой жене самого серьезного продавца экстаза в этом городе, рисковать всем ради дешевого романа с мужчиной, который ее бьет?
Я все понял на четвертый вечер. И первое, что я подумал: как странно, что я так долго не мог догадаться. У любовника было что-то на нее. Если бы она не делала все так, как он хочет, он отнес бы эти материалы Даниэлю Хоффманну.
Проснувшись на пятое утро, я принял решение. Я попробую сбежать по темным переулкам в место, о существовании которого и не догадывался.

Глава 5

Падал легкий снег.
Юноша пришел к ней в три часа и что-то принес. Маленькую коробочку. Я не видел, что в ней было, видел только, что Корина на мгновение обрадовалась. Ее радость рассеяла ночную мглу за большим окном гостиной. Она казалась удивленной. Я и сам удивился и пообещал себе, что улыбка, которую она подарила ему, она подарит и мне. Просто мне все надо сделать правильно.
Когда он уходил сразу после четырех, пробыв у нее чуть дольше, чем обычно, я уже стоял во всеоружии в тени на другой стороне улицы.
Я увидел, как он исчезает в темноте, и поднял глаза. Она стояла у окна гостиной, как на сцене, подняв вверх руку и рассматривая что-то невидимое мне. А потом она внезапно повернула голову и посмотрела в тень, где стоял я. Я знал, что она не может меня видеть, и все же… Пронзительный, ищущий взгляд. Внезапный испуг, отчаяние, почти мольба на ее лице. «Знание того, что судьбу невозможно обуздать», как написано в книге, черт ее знает в какой. Я сжал пистолет в кармане пальто.
Я подождал, когда она повернется спиной к окну, и вышел из тени. Быстрыми шагами пересек улицу. На тротуаре, на тонком слое свежевыпавшего снега, виднелись следы его ботинок. Я поспешил за ним.
Завернув за угол, я увидел его спину.
Конечно, я обдумал ряд вероятностей.
Возможно, у него где-то припаркована машина. В таком случае она должна стоять на одной из улочек района Фрогнер. Улочки эти пустынны и плохо освещены. Идеальны. Возможно, он куда-нибудь зайдет, в бар или в ресторан. В этом случае я могу подождать. У меня было полно времени. Мне нравилось  ждать. Мне нравилось время с момента принятия решения до претворения его в жизнь. Это были единственные минуты, часы, дни в моей наверняка короткой жизни, когда я действительно  что-то значил. Я был чьей-то судьбой.
Он мог также поехать на автобусе или на такси.
Преимущество этого варианта заключалось в том, что тогда мы оказались бы еще дальше от Корины.
Он вошел в метро у Национального театра.
Народу было много, и я подобрался к нему поближе.
Он направился к поезду, следующему в западном направлении. Мальчик из западного Осло. В той части города я бывал не особенно часто. Там слишком много денег и совсем некуда их девать, как говорил мой отец. Понятия не имею, что он хотел этим сказать.
Это была не та ветка, по которой ездит Мария, но первая часть пути проходила по тем же рельсам.
Я сидел прямо позади него. Мы находились в туннеле, но разницы между тьмой туннеля и тьмой ночи не было никакой. Я знал, что мы скоро будем на месте. Железо заскрипит, и поезд немного дернется.
Я подумывал, не приставить ли дуло пистолета к спинке его сиденья и не выстрелить ли, пока мы будем проезжать стык.
И когда мы его проезжали, я в первый раз понял, что мне напоминает этот звук. Металлом по металлу. Ощущение порядка, все по своим местам. Судьба. Это был звук моей работы, подвижных металлических деталей оружия, затвора и поршня, передернутого затвора и отдачи.
Мы были единственными, кто вышел на станции «Виндерен». Я шел за ним. Снег скрипел у нас под ногами. Я старался шагать в такт ему, чтобы он меня не услышал. По обеим сторонам дороги стояли виллы, и все же мы были настолько одиноки, что можно было подумать, будто мы идем по Луне.
Я подошел к нему почти вплотную, и в тот момент, когда он сделал полуоборот, вероятно, чтобы взглянуть, не приближается ли к нему знакомый или сосед, я тихо выстрелил ему в самый низ спины. Он повалился на изгородь из штакетника, и я перевернул его ногой. Он уставился на меня стеклянными глазами, и на мгновение я подумал, что он уже умер. А потом он пошевелил губами.
Я мог бы прострелить ему сердце, шею или голову. Так почему же сначала я выстрелил в самый низ спины? Чтобы спросить о чем-нибудь? Возможно, но теперь я этого не помнил. Или вопрос показался мне незначительным. Вблизи этот мужчина не слишком отличался от того, что я видел в окно. Гиена. Я выстрелил ему в лицо. Гиена с окровавленной пастью.
Из-за изгороди высунулась голова мальчишки. Его шерстяные варежки и шапочка были облеплены снегом. Может быть, он пытался слепить снеговика, а это не так-то просто сделать из сухого снега. Все разваливается, снег ускользает сквозь пальцы.
– Он умер? – спросил мальчишка, глядя на труп.
Наверное, немного странно называть человека трупом спустя несколько секунд после смерти, но я всегда думал о них как о трупах.
– Это был твой отец? – спросил я.
Мальчишка отрицательно покачал головой.
Я не знаю, почему мне так показалось, почему я вообразил, что раз мальчишка кажется таким спокойным, значит лежащий перед нами труп должен быть его отцом. Нет, знаю. Я сам отреагировал именно так.
– Он живет вон там, – сказал мальчишка, указывая направление рукой в варежке.
Он начал облизывать снег со второй варежки, не отводя взгляда от трупа.
– Я не вернусь за тобой, – произнес я. – Но забудь, как я выгляжу. Хорошо?
– Ладно.
Он попытался всосать в себя кусочек снега, и щеки его втянулись, как у ребенка, сосущего соску.
Я развернулся и пошел обратно той же дорогой. Вытерев рукоятку пистолета, я выбросил его в сточную канаву, тепло которой растопило покрывавший ее тонкий слой снега. Пистолет найдут, но это сделает полиция, а не парочка неосторожных подростков. После убийства я не пользовался ни метро, ни автобусом, ни такси: это строжайше запрещено. Я шел пешком, нормальным быстрым шагом, а если навстречу мне двигались полицейские машины, я разворачивался и шел по направлению к месту преступления. Я услышал сирены, лишь дойдя до района Майорстуа.

Глава 6

Прошла примерно неделя. Как обычно, я ждал после закрытия магазина за мусорными контейнерами на парковке позади гастронома. Я услышал, как дверь открылась с мягким щелчком и сразу же захлопнулась. Марию легко узнать по походке из-за хромоты. Я немного подождал и пошел за ней. С моей точки зрения, я за ней не  слежу. Естественно, она решает, куда мы направимся, и в тот день мы не сразу пошли в метро. Мы зашли в цветочный магазин, а потом на кладбище у церкви Акер. Там больше никого не было, и, чтобы не быть замеченным, я ждал Марию снаружи. Когда она вышла, желтых цветов в руках у нее уже не было. Она направилась по улице Киркевейен к метро, а я зашел на кладбище. Я обнаружил цветы на свежей, но уже замерзшей могиле. Красивый могильный камень блестел. Знакомое французское имя. Это он, ее торчок. Я не знал, что он умер, да и наверняка немногие знали. Во всяком случае, даты смерти на камне высечено не было, только месяц. Октябрь. Наверное, если дата точно не известна, то пишут любую, чтобы покойный не казался таким несчастным беднягой, лежащим в тесноте на заснеженном кладбище.

По дороге домой я подумал, что теперь могу перестать провожать ее. Она в безопасности. Я надеялся, она знает, что находится в безопасности. Я надеялся, что он, ее торчок, стоял позади нее в поезде и шептал: «Я не вернусь за тобой. Но забудь, как я выгляжу». Да, я очень надеялся. Мне больше не надо провожать ее. Ее жизнь начинается с этого момента.
Перед телефоном-автоматом на улице Богстадвейен я сделал глубокий вдох.
Моя жизнь тоже начнется сейчас, с этого разговора. Я должен получить помилование от Даниэля Хоффманна. Это начало. Все остальное я представлял менее ясно.
– Дело сделано, – сказал я.
– Хорошо, – ответил он. – Ее нет?
– Не ее, сэр. Его.
– Прошу прощения?
– Я отправил так называемого любовника.
По телефону мы всегда говорим «отправил» для безопасности, на случай если нас подслушивают или прослушивают.
– Вы его больше не увидите, сэр. И они не были настоящими любовниками. Он принуждал ее. Я уверен, что она его не любила, сэр.
Я говорил быстро, быстрее, чем обычно, и после моих слов наступила долгая пауза. Я слышал, как Даниэль Хоффманн тяжело дышит носом. Фырчит – думаю, это так называется.
– Ты… ты убил Беньямина?
Я уже понял, что мне не стоило звонить.
– Ты… ты убил моего единственного… сына?
Мой мозг регистрировал и толковал звуковые волны, переводя их в слова, после чего начинал их анализировать. Сын. Возможно ли это? Одна мысль поразила меня: то, как он скидывал с себя ботинки. Как будто бывал в этом доме много раз. Как будто когда-то жил там.
Я повесил трубку.

Корина Хоффманн смотрела на меня с ужасом. Она надела другое платье, волосы ее еще не высохли. Было четверть шестого, и она, как и в другие дни, смыла с себя запах покойника перед приходом мужа.
Я только что рассказал ей, что получил задание ее убить.
Она попыталась захлопнуть дверь у меня перед носом, но я слишком быстрый.
Я поставил ногу между дверью и косяком и открыл ее. Корина попятилась назад, в освещенную гостиную. Ухватилась за спинку дивана. Как актриса, использующая реквизит на сцене.
– Прошу вас… – начала она, подняв перед собой руку.
Я заметил блеск. У нее на руке было большое кольцо с камнем. Раньше я его не видел.
Я сделал шаг вперед.
Корина громко заорала диким голосом, схватила настольную лампу и бросилась на меня. Я так удивился нападению, что едва успел увернуться от удара. Это усилие и инерция движения заставили Корину потерять равновесие, но я успел подхватить ее. Я ощутил ладонями ее влажную кожу и вдохнул тяжелый запах. Интересно, в чем она искупалась? В самой себе, что ли? Я крепко держал ее, чувствуя быстрое дыхание. Боже мой, я хотел овладеть ею прямо здесь и сейчас. Но нет, я не такой, как он. Я не такой, как они.
– Я пришел сюда не затем, чтобы убить тебя, Корина, – прошептал я в ее волосы. Я вдохнул ее запах, это было все равно что вдохнуть опиум: я почувствовал опьянение и одновременно обострение всех чувств. – Даниэль знает, что у тебя был любовник. Беньямин. Он мертв.
– Так… так Беньямин мертв?
– Да. И если ты будешь здесь, когда вернется Даниэль, он и тебя убьет. Ты должна пойти со мной, Корина.
Она посмотрела на меня, растерянно моргая:
– Куда?
Удивительный вопрос. Я ожидал скорее «почему», «кто ты такой» или «ты врешь». Но вероятно, она инстинктивно почувствовала, что я говорю правду, что дело срочное, и перешла прямо к сути. А возможно, она просто сбита с толку и пала духом, и первое, что она смогла сказать, – это «куда».
– В комнату за комнатой, – ответил я.

Глава 7

Она сидела, сжавшись в комок, на единственном кресле в моей квартире и сверлила меня взглядом.
Так она была еще красивее: напуганная, одинокая, незащищенная. Зависимая.
Хоть это и излишне, я объяснил, что квартира у меня очень скромная, простая холостяцкая берлога с одной гостиной и нишей для кровати. Здесь было чисто и убрано, но это место не для такой женщины, как она. Однако у моей квартиры было одно большое преимущество: никто не знал, где она находится. Точнее говоря, никто – в буквальном смысле никто – не знал, где я живу.
– Почему? – спросила Корина, отхлебывая из чашки кофе, который я ей сварил.
Она попросила чаю, но я пообещал ей чай на следующий день. Я сказал, что пойду и куплю чай, как только откроются магазины, и что я знаю, как она любит пить по утрам чай, поскольку пять последних дней подряд смотрел, как она пьет по утрам чай.
– Если ты выполняешь такую работу, как я, то лучше, чтобы никто не знал твоего адреса, – ответил я.
– Но ведь теперь я его знаю.
– Да.
Мы пили кофе в молчании.
– Значит, у тебя нет ни друзей, ни родственников? – спросила она.
– У меня есть мама.
– Которая не знает…
– Да.
– И она наверняка не знает ничего о твоей работе.
– Да.
– А что ты рассказывал ей о своих занятиях?
– Продавец.
– В магазине?
Я посмотрел на Корину Хоффманн: ей действительно интересно или она просто болтает?
– Да.
– Подумать только.
По ее телу прокатилась дрожь, и она скрестила руки на груди. Я включил отопление на полную катушку, но, когда в квартире обычные окна, а на улице больше недели стоит двадцатиградусный мороз, холод победить нелегко. Я постучал пальцами по чашке.
– Что будешь делать, Улав?
Я поднялся со стула:
– Посмотрим, смогу ли я найти для тебя шерстяное одеяло.
– Я хотела сказать, что мы  будем делать.
Она была в здравом уме. Если человек перестает думать о том, чего он не в силах изменить, и двигается дальше, значит он в здравом уме. Хотел бы я быть таким.
– Он придет за мной, Улав. За нами. Мы не можем вечно прятаться здесь. То есть можем до тех пор, пока он нас не найдет. Поверь мне, я его знаю. Он скорее умрет, чем станет жить с таким позором.
В тот момент я не задал ей очевидный вопрос: «Так зачем же ты взяла в любовники его сына?» Вместо этого я задал менее очевидный вопрос:
– Из-за позора? Не из-за любви к тебе?
Она отрицательно покачала головой:
– Все сложно.
– У нас полно времени, – сказал я. – И как видишь, у меня нет телевизора.
Она рассмеялась. Я до сих пор не принес ей шерстяное одеяло и не задал вопрос, который так и вертелся у меня на языке: «А сына-то ты любила?»
– Слушай, Улав…
– Да?
Она понизила голос:
– Зачем ты это делаешь?
Я сделал вдох. Я уже заготовил ответ на этот вопрос. И даже не один, а несколько ответов, на случай если я пойму, что первый не сработал. Во всяком случае, мне казалось, что ответы у меня готовы, но все они вылетели из головы, все до одного.
– Это неправильно, – сказал я.
– Что неправильно?
– То, что он хочет сделать. Убить собственную жену.
– А что бы ты сделал, если бы твоя жена спала с другим в твоем доме?
Она подловила меня.
– Думаю, у тебя доброе сердце, Улав.
– В наши дни добрые сердца не самый ходовой товар.
– Нет, это не так. Добрые сердца встречаются редко, и в них всегда есть потребность. Ты – редкий человек, Улав.
– Ну уж не знаю.
Корина зевнула и потянулась гибко, как кошка, – у кошек передние лапы соединены прямо с плечами, так что кошка пролезет в любое отверстие, куда пройдет ее голова. Очень полезно при охоте. И при побеге.
– Если у тебя найдется шерстяное одеяло, то я, пожалуй, поспала бы, – сказала она. – День был слегка перенасыщенным.
– Я поменяю белье на кровати, и можешь ее занять, – произнес я. – А мы с диваном – старые друзья.
– Вот как? – сказала она и подмигнула мне большим голубым глазом. – Это значит, я не первая, кто здесь ночует?
– Первая. Но случается, что я читаю на диване и засыпаю.
– Что читаешь?
– Ничего особенного. Книги.
– Книги? – Она склонила голову набок и лукаво улыбнулась, как будто поймала меня на лжи. – Я вижу здесь всего одну книгу.
– Библиотека. Книги занимают много места. Кроме того, я пытаюсь читать меньше.
Она подняла книгу, лежащую на столике в гостиной.
– «Отверженные». И о чем она?
– О многом, как мне кажется.
Корина приподняла бровь.
– В основном о мужчине, получающем прощение за свои преступления, – ответил я. – Остаток жизни он тратит на то, чтобы компенсировать нанесенный вред, и совершает добрые дела.
– Хм… – Она взвесила книгу на руке. – Ты не ответил на вопрос о том, что мы будем делать, Улав.
– Вот что мы должны сделать, – ответил я. – Мы должны устранить Даниэля Хоффманна, прежде чем он устранит нас.
Когда я формулировал этот ответ у себя в голове, он казался мне идиотским. И сейчас, когда я произнес его вслух, он прозвучал столь же по-идиотски.

Глава 8

На следующий день ранним утром я отправился в пансионат. Обе комнаты, выходившие окнами на квартиру Хоффманна, были сданы. Я устроился в утренних сумерках на улице, позади припаркованного грузовика, и поднял глаза на окна его гостиной. Я ждал, сжимая пистолет в кармане пальто. Обычно в это время он уже выезжает на работу, но сегодня был необычный день. Свет горел, но невозможно было понять, есть ли кто-нибудь в квартире. Я надеялся, что Хоффманн понял: мы с Кориной не в бегах, не сидим в гостиничном номере где-нибудь в Копенгагене или Амстердаме. Во-первых, это не мой стиль, а во-вторых, у меня не было денег, и Хоффманн это знал. Мне пришлось попросить у него задаток для покрытия текущих расходов. Он поинтересовался, почему у меня нет бабла, ведь он совсем недавно заплатил мне за две работы. Я ответил что-то про старые развлечения.
Если Хоффманн считал, что я в городе, то он считал, что я попытаюсь добраться до него раньше, чем он доберется до меня. Со временем мы неплохо узнали друг друга. Но одно дело – думать, будто ты знаешь кое-что о людях, а другое дело – знать на самом деле. Я и раньше ошибался. Может быть, он один там, наверху. В таком случае мне вряд ли представится возможность лучше, чем когда он будет выходить из квартиры. Надо просто дождаться, когда за ним захлопнется дверь в парадную (чтобы он не смог нырнуть обратно в дом), перейти улицу и дважды выстрелить ему в торс с расстояния пяти метров, а потом дважды в голову в упор.
Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Дверь парадной открылась. Появился он.
И Брюнхильдсен с Пине. У Брюнхильдсена была накладка на лысине, похожая на собачью шерсть, и жидкие усики, напоминающие крокетные ворота. На Пине была коричневая кожаная куртка, которую он носил и зимой, и летом. Маленькая шляпа, сигарета за ухом и рот, постоянно находящийся в движении. Через улицу до меня доносились обрывки слов. «Гребаный мороз» и «говнюк».
Хоффманн остановился в дверях, а два его пса выскочили на тротуар и оглядели улицу в обе стороны. Их руки были опущены глубоко в карманы.
Затем они подали знак, что Хоффманн может выходить, и направились к машине.
Я пригнулся и пошел в противоположном направлении. Ладно. Как я уже говорил, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но теперь я, по крайней мере, знал, что он понимает, как я собираюсь решать проблему. Умрет он, а не я.
В любом случае все это означало, что мне необходимо перейти к плану А.
Я начал с плана Б по той причине, что в плане А мне не нравилось решительно все.

Глава 9

Я люблю смотреть кино. Не так сильно, как читать книги, но хороший фильм выполняет почти те же самые функции, что и книга: он заставляет иначе взглянуть на вещи. Но ни один фильм не заставил меня иначе взглянуть на преимущество нахождения в большинстве и обладания более тяжелым оружием. В сражении между одним человеком и несколькими, когда обе стороны готовы к бою и вооружены, тот, кто находится в одиночестве, погибает. В сражении, где одна из сторон оснащена автоматическим оружием, она выигрывает. Этот опыт дался мне настолько нелегко, что я не собирался делать вид, будто это не так, просто чтобы не обращаться к Рыбаку. Это на самом деле так. И поэтому я отправился к Рыбаку.
Как я уже говорил, Рыбак был тем, кто делил с Даниэлем Хоффманном рынок героина Осло. Рынок этот не особо велик, но поскольку на нем доминировал героин, клиенты имели деньги, а цены были высоченными, то и прибыль получалась огромной. Все началось с Русского пути, или Северного прохода. До того как он появился в семидесятые годы благодаря русским и Даниэлю Хоффманну, большая часть героина поступала в Норвегию из Золотого треугольника через Турцию и Югославию, по так называемому Балканскому пути. Пине говорил мне, что работает сутенером у Хоффманна, и поскольку девяносто процентов шлюх принимают героин, то в расчетах с большинством из них доза – такая же ходовая валюта, что и норвежская крона. И Хоффманн додумался до того, что если раздобыть дешевый героин, то валовая прибыль от продажи сексуальных услуг возрастет соответственно.
Идея раздобыть дешевую наркоту пришла не с юга, а с севера. С маленького, практически не заселенного полярного острова Западный Шпицберген, который делят Норвегия и Советский Союз, добывая уголь каждый на своей стороне острова. Жизнь там трудна и монотонна, и Хоффманн слышал жуткие истории норвежских шахтеров о том, как русские забываются с помощью водки, героина и русской рулетки. Хоффманн поехал на север, познакомился с русскими и вернулся домой с договором. Оказалось, что опий-сырец ввозится в Советский Союз из Афганистана и там перерабатывается в героин, после чего транспортируется на север, в Архангельск и Мурманск. Переправить наркоту оттуда в Норвегию совершенно невозможно, поскольку коммунисты серьезно патрулируют границу с состоящей в НАТО Норвегией, и наоборот. Но на Западном Шпицбергене, где сорокаградусные морозы да границы патрулируют только белые медведи, проблем с передачей не было.
Человек Хоффманна с норвежской стороны острова пересылал наркотики ежедневным внутренним авиарейсом в Тромсё, где таможенники никогда не проверяли ни один чемодан, хотя все прекрасно знали, что шахтеры везут с собой ведра дешевого, не облагаемого пошлиной алкоголя. Казалось, даже таможенники позволяют им такую радость. И именно они, конечно, впоследствии утверждали, что наивно полагать, будто такое большое количество героина попадало в страну и переправлялось в Осло самолетами, поездами и машинами, притом что никто ничего не знал. В карманы государственных служащих наверняка попадали конвертики.
Но по словам Хоффманна, он никогда не заплатил ни одной кроны в качестве взятки. Этого не требовалось. Полиция даже не догадывалась о том, что происходит, до тех пор пока на норвежской стороне острова, недалеко от города Лонгйир, не обнаружили снегоход. Останки водителя, не доеденные медведями, свидетельствовали о том, что он был русским. В бензобаке снегохода находились полиэтиленовые пакеты, содержавшие в общей сложности четыре килограмма чистого героина.
Операция Хоффманна была приостановлена на время, пока полиция и губернатор Западного Шпицбергена быстрыми пчелами рыскали по округе. В Осло началась героиновая паника. Но жадность подобна талой воде: когда один путь закрывается, она прокладывает себе другой. Рыбак, совмещавший в себе много качеств, первым из которых, безусловно, была предпринимательская жилка, сформулировал это так: спрос, не получивший предложения, получит предложение. Он был веселым толстячком с усами как у моржа. Рыбак вообще казался рождественским гномом, но ровно до тех пор, пока не всаживал в тебя нож ради извлечения прибыли. Несколько лет он занимался контрабандой русского спирта, который вывозился на советских рыболовецких судах в Баренцево море, перегружался на норвежские корабли и выгружался в заброшенном рыбацком поселке, где Рыбак не просто распоряжался, но и владел абсолютно всем. Там бутылки помещали в ящики из-под рыбы, после чего перевозили в столицу на рефрижераторах вместе с рыбой. В Осло бутылки складировали в подвале магазина Рыбака. Магазин вовсе не был простой ширмой для его деятельности, это был солидный рыбный магазин, которым владели три поколения семьи Рыбака, не особо зарабатывая, но и не разоряясь.
И когда русские поинтересовались, не хочет ли Рыбак заменить спирт героином, он сделал кое-какие расчеты, изучил тюремные сроки, рассмотрел вероятность быть пойманным – и согласился. И когда Даниэль Хоффманн возобновил движение по Шпицбергенскому маршруту, он обнаружил, что у него появился конкурент. И это ему не понравилось.
Вот в этот момент в картине и появился я.
За спиной у меня, как я уже рассказывал, был довольно неудачный преступный опыт. Я отсидел за ограбление банка, поработал у Хоффманна помощником сутенера Пине, был уволен и в то время занимался поисками еще более бессмысленного занятия. Хоффманн вновь связался со мной, после того как из надежного источника узнал, что я убрал одного контрабандиста, труп которого с частично не поврежденной головой обнаружили в порту Халдена. Профессионально исполненное заказное убийство, похвалил меня Хоффманн. А поскольку больше меня хвалить было не за что, я не стал ему возражать.
Моим первым заданием стал один бергенец, толкавший для Хоффманна наркоту на улице. Он украл часть дури, отказался это признавать и перешел на работу к Рыбаку. Найти его было не трудно: бергенцы разговаривают громче уроженцев других норвежских регионов, и его раскатистое бергенское «р» прорывало ночную тьму у Вокзальной площади, где он обычно работал. Я показал ему пистолет, и раскатистое «р» быстро оборвалось. Говорят, во второй раз убивать легче, и, думаю, это правда. Я отвел парня в контейнерный порт и выстрелил ему два раза в голову, чтобы было похоже на халденское убийство. Поскольку у полицейских уже был подозреваемый в том убийстве, они с первого же дня пошли по ложному следу, а ко мне никогда даже не приближались. Хоффманн получил подтверждение своему суждению обо мне как о первоклассном мастере и дал мне новое задание.
Хоффманну позвонил один парень и сказал, что предпочел бы толкать товар для него, а не для Рыбака. Он хотел встретиться в каком-нибудь незаметном месте и обговорить детали так, чтобы Рыбак об этом не узнал. Он сказал, что больше не может выносить вонь рыбного магазина. Ему стоило придумать историю получше. Хоффманн нашел меня и поделился своими подозрениями по поводу того, что Рыбак поручил этому парню убрать его.
На следующий вечер я стоял на вершине холма в парке Санкт-Хансхауген и ждал его. Место хорошо просматривалось. Говорят, что раньше здесь было капище для жертвоприношений и теперь здесь водятся привидения. Мама говорила, что книгопечатники варили в этом месте типографскую краску. Я же знаю, что тут жгли городской мусор. В тот вечер прогноз обещал около минус двенадцати, поэтому я был уверен, что мы будем одни. Без десяти девять на дорожке появился человек и направился в сторону башни. Когда он дошел до вершины холма, лоб его был совершенно мокрым, несмотря на мороз.
– Рано ты, – сказал я.
– Ты кто? – спросил он, вытирая пот шарфом. – И где Хоффманн?
Мы одновременно кинулись доставать пистолеты, но я был быстрее. Я попал ему в грудь и в руку над локтем. Он выронил пистолет и повалился на спину. Он лежал на снегу и смотрел на меня снизу вверх.
Я приставил пистолет к его груди:
– Сколько он заплатил?
– Два… двадцать тысяч.
– Ты считаешь, этого достаточно, чтобы убить человека?
Он открывал и закрывал рот.
– Я все равно убью тебя, поэтому можешь не придумывать очень умный ответ.
– У нас четверо детей и двухкомнатная квартира с кухней, – произнес он.
– Надеюсь, он заплатил тебе авансом, – сказал я и нажал на курок.
Он застонал, но продолжал лежать и моргать. Я посмотрел на две дырки в пальто на его груди, а потом распахнул его.
На нем была кольчуга. Не пуленепробиваемый жилет, а чертова железная кольчуга, из тех, что носили викинги. Во всяком случае, такие были на иллюстрациях в «Саге о королях» Снорре, а эту книгу я перечитал в детстве столько раз, что в конце концов библиотека отказалась выдавать ее мне на руки. Железная. Неудивительно, что парень вспотел, поднимаясь на холм.
– А это что за хрень?
– Жена сделала, – сказал он. – Для пьесы о Святом Улаве.
Я провел кончиками пальцев по маленьким железным колечкам, сцепленным друг с другом. Сколько же их здесь? Двадцать тысяч? Сорок?
– Она не позволяет мне выходить без нее, – произнес он.
Кольчуга для театральной постановки об убийстве святого короля.
Я приставил пистолет к его лбу:
– «Ты ударил собаку, которую даже железо не берет».
– Снорре, – прошептал он. – Улав Святой во время битвы при Стик…
– Верно, – прервал я его и нажал на курок.
В его бумажнике лежало пятьдесят крон, фотография жены и детей и удостоверение личности с именем и адресом.
Бергенец и мужик в кольчуге. Плюс тот парень в порту совсем недавно. Три причины не приближаться к Рыбаку.
Утром следующего дня я направился в его магазин.

Рыбный магазин «Эйлертсен и сын» на площади Юнгсторгет находится совсем рядом со зданием Полицейского управления на улице Мёллергата, 19. Говорят, во времена, когда Рыбак торговал контрабандным алкоголем, полицейские были его лучшими клиентами.
Сгибаясь под порывами ледяного ветра, я пересекал море брусчатки. Магазин только что открылся, но внутри уже было полно покупателей. Случалось, Рыбак сам стоял за прилавком, но не этим утром. Женщины за прилавком продолжали обслуживать покупателей, а молодой парень, по взгляду которого я понял, что он занимается не только разделыванием, взвешиванием и упаковкой рыбы, скрылся за вращающейся дверью.
Сразу после этого появился босс. Рыбак. Он был одет в белое с головы до пят. Фартук, шапочка и даже деревянные башмаки были белыми, как у гребаного спасателя на пляже. Он обошел вокруг прилавка и направился ко мне, вытирая руки передником, вздувшимся на животе. Он кивнул в сторону двери, которая все еще ходила туда-сюда. Каждый раз, когда она приоткрывалась, я видел хорошо знакомого тощего человека. Его звали Кляйн. По-немецки это «маленький», но не знаю, по этой ли причине его так называли. По-норвежски это имя означает «больной». А может, его просто окрестили этим именем. А может, все вместе. Каждый раз, когда дверь приоткрывалась, я встречался взглядом с его мертвенными угольно-черными глазами. А еще я разглядел обрез у него на поясе.
– Не убирай руки в карманы, – сказал Рыбак, улыбаясь, как рождественский гном. – Тогда, может, выйдешь отсюда живым.
Я кивнул.
– Мы тут все ужасно заняты рождественской треской, парень, так что говори, что тебе надо, и вали отсюда.
– Я могу помочь тебе избавиться от конкуренции.
– Ты?
– Да. Я.
– Не думал, что ты слабое звено, парень.
Вместо моего имени он говорил «парень». Может быть, он не знал моего имени, или не хотел выказывать мне уважение, произнося его, или же не видел причин уведомлять меня, как много он обо мне знает, если знает. Я ставил на последнее.
– Можем поговорить внутри? – спросил я.
– И здесь хорошо, никто не подслушает.
– Случилось так, что я застрелил сына Хоффманна.
Рыбак зажмурил один глаз, а вторым уставился на меня. Так он смотрел долго. Покупатели кричали: «С Рождеством!» – и, выходя на улицу, впускали в теплое сырое помещение клубы морозного воздуха.
– Давай поговорим внутри, – сказал Рыбак.
Трое убитых. Ты должен быть крайне рассудительным бизнесменом, чтобы не питать ненависти к человеку, убравшему трех твоих людей. Мне оставалось лишь надеяться, что мое предложение достаточно привлекательно, а Рыбак настолько хладнокровен, как я себе и представлял. И какая, к черту, разница, знает он мое имя или нет.
Я сидел за деревянным столом с кафельной поверхностью. На полу стояли штабеля полистироловых коробок, наполненных льдом, замороженной рыбой и – если я так силен в логике, как полагал Хоффманн, – героином. В комнате было не больше пяти-шести градусов. Кляйн не садился. Пока я говорил, создавалось впечатление, что он совсем не думает об обрезе в своих руках, однако дуло его все время было направлено на меня. Я поведал хронику событий, ничего не соврав, но и не углубляясь во второстепенные детали.
Когда я закончил, Рыбак продолжал смотреть на меня своим чертовым циклопьим глазом.
– Значит, ты просто-напросто застрелил его сынка вместо жены?
– Я не знал, что это его сын.
– Что думаешь, Кляйн?
Кляйн пожал плечами:
– В газете написано про одного парня, которого вчера застрелили в Виндерене.
– Видел. А что, если Хоффманн и сидящий перед нами его человек использовали газетную статью, чтобы придумать легенду, в которую мы гарантированно поверим?
– Позвоните в полицию и спросите его имя.
– Позвоним, – пообещал Рыбак. – Только сначала ты объяснишь, почему не устранил жену Хоффманна и теперь прячешь ее.
– Это мое дело, – ответил я.
– Если ты планируешь выйти отсюда живым, ты должен рассказать нам все, причем быстро.
– Хоффманн бил ее, – сказал я.
– Который из них?
– Оба, – соврал я.
– И что? Тот факт, что одного человека бьет другой, более сильный, еще не значит, что слабый не заслужил наказания.
– В особенности такая шлюха, – произнес Кляйн.
– Ой-ой, – рассмеялся Рыбак. – Посмотри-ка на эти глаза, Кляйн, парень хочет тебя убить! Я думаю, он влюбился, вот так.
– Ничего страшного, – сказал Кляйн. – Я тоже хочу его убить. Это он замочил Мао.
Я понятия не имел, кто из тех троих был Мао. В правах мужика из парка Санкт-Хансхауген стояла фамилия Мауриц, может, это он.
– Рождественская треска ждет, – сказал я. – На чем порешим?
Рыбак потянул за кончик усов. Мне стало интересно, удается ли ему вообще когда-нибудь полностью смыть с себя рыбный запах. А потом он встал.
– What loneliness is more lonely than distrust? Знаешь, что это значит, парень?
Я покачал головой.
– Нет, тот бергенец, что перешел к нам, рассказывал о тебе. Он говорил, что ты слишком прост, чтобы работать толкачом у Хоффманна. Ты не можешь сложить два и два, по его словам.
Кляйн заржал, я не ответил.
– Это Т. С. Элиот, ребята, – вздохнул Рыбак. – Одиночество неверия. Поверьте мне, этот вид одиночества рано или поздно испытывают все лидеры. Многие мужья испытывают его как минимум раз в течение жизни. Но его не бывает у большинства отцов. Хоффманн отведал все три варианта. Убийца, жена и сын. Да его практически можно пожалеть! – Он подошел к вращающейся двери и посмотрел через окошко в торговый зал. – Так что тебе надо?
– Двух твоих лучших людей.
– Ты сказал это так, будто думаешь, что у нас тут целые армии, парень.
– Хоффманн подготовится.
– Да? Разве он не считает, что это он охотится на тебя?
– Он меня знает.
Рыбак сделал вид, что пытается вырвать свои усы.
– Я дам тебе Кляйна и Датчанина.
– А может, Датчанина и…
– Кляйна и Датчанина.
Я кивнул.
Рыбак вывел меня в торговый зал. Я подошел к двери на улицу и протер запотевшее стекло.
У пассажа «Опера» стоял какой-то тип. Когда я заходил в магазин, его там не было. У этого человека могла быть тысяча причин стоять на ветру и ждать.
– У тебя есть номер телефона, по которому…
– Нет, – ответил я. – Я сообщу, когда и где они мне понадобятся. Здесь есть задняя дверь?

Я двигался к дому, избегая центральных улиц, и думал о том, что сделка прошла хорошо. Я сохранил свою жизнь и получил в распоряжение двух человек, и еще узнал кое-что новое. Оказывается, об одиночестве написал Т. С. Элиот. А я ведь всегда думал, что это та женщина, как ее там? Джордж Элиот? «Да он никогда не страдает. Он создан лишь для того, чтобы причинять страдания другим». Нельзя сказать, что я верю в поэтов. Во всяком случае, не больше, чем в привидения.

Глава 10

Корина приготовила простой обед из купленных мной продуктов.
– Вкусно, – сказал я, закончив есть.
Я вытер рот и долил воды в наши стаканы.
– Как ты оказался втянут во все это? – спросила она.
– Что значит «втянут»?
– Почему… ты этим занимаешься? Почему не занимаешься, например, тем же, чем твой отец? Я полагаю, что он не…
– Он умер, – произнес я, осушив стакан одним глотком.
Еда была немного пересоленной.
– Ох, сочувствую тебе, Улав.
– Не стоит. Мне никто не сочувствует.
Корина рассмеялась:
– Ты забавный.
До нее никто не говорил обо мне таких слов.
– Поставь пластинку.
Я поставил диск Джима Ривза.
– У тебя старомодный вкус, – сказала Корина.
– У меня не так много пластинок.
– А танцевать ты тоже не умеешь?
Я отрицательно покачал головой.
– И пива у тебя в холодильнике нет?
– Хочешь пива?
Она посмотрела на меня, лукаво улыбаясь, как будто я снова ее развеселил.
– Давай сядем на диван, Улав.
Пока я варил кофе, она убрала со стола. Это было так по-домашнему. Потом мы уселись на диван. Джим Ривз пел, что любит тебя, потому что ты его понимаешь. К вечеру на улице потеплело, и за окном летали огромные пухлые снежинки.
Я посмотрел на Корину. Какая-то часть меня была настолько напряжена, что очень хотела пересесть на стул. Второй части хотелось обнять эту женщину за тонкую талию, прижать к себе, поцеловать в красные губы, погладить по блестящим волосам. А потом прижать ее еще сильнее, так, чтобы ощутить, как из нее выходит воздух, как она дышит, как ее грудь и живот упираются в мое тело. Я почувствовал сладость во рту.
Игла дошла до центра пластинки, поднялась и вернулась на исходную позицию, а винил перестал крутиться.
Я тяжело вздохнул. Я хотел поднять руку и положить ее на изгиб между ее шеей и плечом, но моя рука тряслась. Тряслась не только рука, меня всего колошматило, как в лихорадке.
– Слушай, Улав… – Корина наклонилась ко мне.
Я ощутил тот самый сильный запах, но не мог определить, запах ли это духов или ее тела. Мне приходилось дышать ртом, чтобы не задохнуться. Она подняла книгу, лежащую передо мной на столе.
– Ты не мог бы почитать мне? То место, где написано про любовь…
– Я бы с удовольствием, – ответил я.
– Тогда давай. – Она повернулась, забралась на диван с ногами и положила ладонь на мою руку. – Я люблю  любовь.
– Но я не могу.
– Конечно можешь! – засмеялась она и положила книгу мне на колени. – Не стесняйся, Улав, читай! Только мне…
– Я страдаю словесной слепотой.
Мои резкие слова оборвали ее на полуслове, и она уставилась на меня, словно я влепил ей оплеуху. Черт, я и сам вздрогнул.
– Прости, Улав, но… ты говорил… я думала…
Она замолчала, и стало тихо. Хотел бы я, чтобы пластинка не закончилась. Я закрыл глаза.
– Я читаю, – произнес я.
– Ты читаешь?
– Да.
– Но как ты можешь читать, когда ты… не видишь слов?
– Я вижу их. Но иногда я вижу их неправильно. Тогда мне приходится посмотреть на них еще раз.
Я открыл глаза. Ее ладонь все еще лежала на моей руке.
– Но откуда… откуда ты знаешь, что увидел их неправильно?
– Обычно я понимаю, что буквы не складываются в слово со смыслом. Но иногда я просто вижу другое слово и лишь спустя много времени понимаю, что ошибся. И бывает, что запомнившийся мне рассказ наполняется совершенно другим содержанием. В общем, я получаю две истории по цене одной.
Корина рассмеялась громким звенящим смехом. Глаза ее сверкали в полутьме. Я и сам захохотал. Я не впервые рассказывал о словесной слепоте, но впервые мой собеседник стал задавать вопросы. Я впервые пытался объяснить это не маме и не учителям. Ее ладонь скользнула вниз по моей руке. Как бы невзначай. Я ждал этого. Она должна была отпустить меня, но вместо этого ее ладонь пробралась в мою и сжала ее.
– Ты действительно забавный, Улав. И добрый.
В самом низу окна начал скапливаться снег. Кристаллы приклеивались друг к другу, как железные колечки на кольчуге.
– Тогда лучше расскажи, – сказала Корина. – Расскажи, что написано про любовь в этой книге.
– Ну, – произнес я, глядя на том, лежащий у меня на коленях.
Он был открыт на той странице, где Жан Вальжан заботится о пропащей, приговоренной к смерти шлюхе. Я подумал и вместо этого рассказал о Козетте и Мариусе, а еще об Эпонине, молодой девушке, выросшей среди воров, которая была по уши влюблена в Мариуса и в конце концов отдала жизнь за любовь. За любовь других. На этот раз я рассказывал, не упуская ни одной детали.
– Боже, как замечательно! – воскликнула Корина, когда я закончил.
– Да, – сказал я. – Эпонина…
– …что Козетта и Мариус в итоге соединились.
Я кивнул.
Корина сжала мою ладонь, которую не выпускала из своей руки.
– Расскажи мне о Рыбаке.
Я пожал плечами:
– Он деловой человек.
– Даниэль говорит, что он убийца.
– И это тоже.
– Что будет после смерти Даниэля?
– Тебе нечего опасаться, Рыбак не желает тебе зла.
– Я имею в виду, к Рыбаку перейдет весь бизнес?
– Думаю, да, у него нет других конкурентов. Если только ты не собираешься… – Я попытался шутливо подмигнуть ей.
Она громко рассмеялась и толкнула меня. Кто бы мог подумать, что внутри меня скрывается комик?
– А почему мы не можем просто сбежать? – спросила она. – Ты и я. Мы бы справились. Я могла бы готовить еду, а ты…
Конец предложения повис в воздухе, как мост, на строительство которого не хватило денег.
– Я бы с удовольствием сбежал с тобой, Корина, но у меня нет ни кроны.
– Да? А Даниэль говорит, что хорошо платит своим людям. Преданность – это вещь, которую надо покупать, так он говорит.
– Я все истратил.
– На что? – Корина кивнула в сторону, видимо намекая, что ни моя квартира, ни все, что внутри ее, не могли стоить так дорого.
Я пожал плечами:
– Была одна вдова с четырьмя детьми. Вдовой ее сделал я, и поэтому… да, я проявил слабость и положил в конверт ту сумму, которую ее мужу пообещали за убийство. Как оказалось, это были все мои накопления. Никогда бы не подумал, что Рыбак так хорошо платит.
Она посмотрела на меня с недоверием. Хотя это не было одним из шести универсальных выражений лиц по Дарвину, я понял, что она хотела сказать: «Ты… ты отдал все свои деньги вдове человека, который должен был кого-то убить ?»
А ведь я думал, что поступаю глупо, когда совершал этот поступок, но я считал, что получил кое-что взамен. Однако, когда Корина отреагировала таким образом, мой поступок показался совсем идиотским.
– И кого же он должен был убить?
– Не помню, – сказал я.
Она посмотрела на меня:
– Знаешь что, Улав?
Я не знал что.
Она коснулась ладонью моей щеки:
– Ты очень, очень необычный человек.
Ее взгляд скользил по моему лицу, оглядывал его сантиметр за сантиметром, словно пожирая. Я знал, что в такие моменты человек должен понимать, должен читать мысли другого, прочувствовать их. Возможно. У меня словесная слепота, наверное, все дело в этом. Мама говорила, что я слишком большой пессимист. Может, это тоже. В любом случае, я был положительно удивлен, когда Корина Хоффманн наклонилась и поцеловала меня.

Мы занимались любовью. Вовсе не застенчивость заставила меня выбрать это романтическое и целомудренное определение вместо прямого и чисто технического. Дело в том, что «заниматься любовью» – наиболее полное описание. Ее рот почти прижимался к моему уху, она хрипло дышала. Я держал ее бесконечно осторожно, как один из засушенных цветков, которые время от времени находил в библиотечных книгах. Обычно они настолько хрупкие и ломкие, что рассыпаются, стоит лишь взять их в руки. Я боялся, что она исчезнет, поэтому мне регулярно приходилось приподниматься на локтях, чтобы убедиться, что она здесь, что все это не сон. Я гладил ее легко и мягко, чтобы она не стерлась и не пропала. Я не сразу вошел в нее. Она удивленно смотрела на меня, ведь она не знала, что я выжидал нужную секунду. И вот он настал, тот самый миг слияния. Можно подумать, что этот акт бывшему сутенеру покажется довольно тривиальным, но он был настолько великолепен, что в горле у меня появился комок. Корина издала тихий продолжительный стон, а я медленно и осторожно скользнул в нее, нашептывая ей на ухо что-то ласковое и глупое. Я заметил ее нетерпение, но хотел, чтобы акт был долгим, хотел, чтобы он был красивым. И я взял ее, как в замедленной съемке, заставляя себя сдерживаться. Но ее бедра заходили подо мной, как крутые быстрые волны, а ее белая кожа стала блестеть в темноте, и мне показалось, я держу в руках лунный свет. Такой же мягкий. Такой же нереальный.
– Давай со мной, дорогой, – хрипела она мне в ухо. – Давай со мной, дорогой, дорогой Улав.

Я закурил. Она спала. Снегопад закончился. Ветер, совсем недавно выводивший на водосточной трубе грустную мелодию, убрал свой инструмент в чехол. В комнате слышалось только ее равномерное дыхание. Я слушал и слушал. Ничего.
Именно так все и происходило в моих мечтах. Я не верил, что это может случиться в реальности. Я очень устал, и мне надо было поспать. Но я был так счастлив, что не мог заснуть. Потому что, когда я засну, этот мир, этот мир, который до настоящего времени я не любил, на какое-то время перестанет существовать. И как считает Юм, тот факт, что я до сих пор каждое утро просыпался в том же теле и в том же мире, где все случившееся действительно случилось, еще не является гарантией того, что завтра утром все повторится. Впервые в жизни мне казалось, что, закрывая глаза, я рискую.
И я продолжал прислушиваться, охранять то, что у меня было. Вокруг не раздавалось никаких неуместных звуков. Но я все равно не переставал слушать.

Глава 11

Моя мама была очень слабой, и поэтому ей приходилось выносить больше, чем способен вынести сильный.
Например, она не могла отказать этой твари, моему отцу, в результате чего ей приходилось сносить больше побоев, чем насильнику в тюрьме. Особенно ему нравилось ее душить. Никогда не забуду, как всякий раз, когда отец ослаблял хватку и маме удавалось глотнуть воздуха, из спальни родителей доносилось ее коровье мычание, а потом он снова принимался ее убивать. Она была слишком слабой, чтобы сказать «нет» алкоголю, поэтому маленькая женщина заливала в себя столько яду, что хватило бы для убийства быка или слона. И она испытывала такую слабость ко мне, что давала все, что мне было нужно, даже если отрывала от себя.
Все постоянно твердят, что я похож на мать.
Лишь когда я в последний раз заглянул в глаза отца, я понял, что во мне есть и его частичка. Вирус, болезнь в крови.
Обычно он приходил к нам, только если ему были нужны деньги. И обычно получал то немногое, что у нас было. Но, несмотря на то, получал он свое или нет, отец понимал, что для поддержания страха он должен показать, что ждет маму в тот день, когда она не заплатит ему. Мама объясняла синяки и распухшие губы лестницами, дверьми и скользким полом в ванной. И когда она уже крепко подсела на алкоголь, случалось, она падала и врезалась в стены совершенно без посторонней помощи.
Отец говорил, что я дочитаюсь до того, что стану идиотом. Подозреваю, у него были такие же сложности с чтением и письмом, как и у меня, разница заключалась лишь в том, что он сдался. Он ушел из школы при первой же возможности и после этого не прочитал ни одной газеты, а мне, как ни странно, в школе нравилось все, кроме математики. Я не часто разговаривал, скорее всего, большинство принимало меня за тупицу. Но учитель норвежского, исправлявший мои сочинения, говорил, что во мне есть какое-то отличие, кроющееся за всеми этими грамматическими ошибками. А для меня этого было более чем достаточно. Отец спрашивал, для чего я читаю книги. Считаю ли я себя умнее его и остальных родственников, которые прекрасно жили, честно выполняя свою работу, и не пытались выпендриваться, скрываясь в сказочных мирах. Когда мне исполнилось шестнадцать, я поинтересовался, не хочет ли он сам попробовать честно поработать. Он избил меня до синяков и сказал, что это называется воспитанием и что таким образом он достаточно поработал на сегодня.
Когда мне было девятнадцать, однажды вечером он зашел к нам. В тот день его выпустили из тюрьмы, где он отсидел год за то, что забил насмерть одного парня. Свидетелей не было, и суд согласился с мнением адвоката, что повреждения мозга могли  быть получены в тот момент, когда парень собирался ответить ударом на удар и упал, поскользнувшись на льду.
Отец пробормотал что-то вроде того, что я подрос, и дружески хлопнул меня по спине. Мама говорила, что весь последний год я проработал на товарной базе, это так? Неужели я наконец взялся за ум?
Я не ответил, не сообщил ему, что работаю и учусь одновременно, чтобы скопить денег и переехать в общежитие, как только на следующий год поступлю в университет или уйду в армию.
Он сказал, хорошо, что я работаю, потому что теперь я обязан ему отстегнуть.
Я спросил, с какой стати.
Он с недоверием посмотрел на меня. И я понял, что он раздумывает, не врезать ли мне. Измеряет меня взглядом. Мальчишка действительно  подрос.
Потом он хохотнул и сказал, что, если я не выложу свои жалкие тысчонки, он до смерти изобьет маму и выставит все как несчастный случай, ему не впервой. Как мне такой вариант?
Я не ответил.
Он сказал, что у меня есть шестьдесят секунд.
Я заявил, что все мои деньги хранятся в банке и ему придется подождать, пока банк не откроется на следующее утро.
Отец склонил голову набок, как будто так лучше видел, вру я или нет.
Я сказал, что никуда не сбегу, что он может поспать на моей кровати, а я переночую у мамы.
– Значит, ты и там занял мое место? – ухмыльнулся он. – Разве ты не знаешь, что это незаконно? Или об этом в твоих книжках ничего не написано?
Вечером мама с отцом распили остатки ее алкоголя и отправились в ее комнату. Я лег на диван и заткнул уши туалетной бумагой. Но это не помогло, и я слышал ее мычание. Потом хлопнула дверь, и я услышал, как он вошел в мою комнату.
Я подождал, пока не пробило два часа, и только тогда поднялся, пошел в туалет и взял туалетный ершик. Потом я спустился в общий подвал и открыл наш чулан. Когда мне было тринадцать, я получил на Рождество лыжи. Мама подарила. Бог знает, от чего ей пришлось отказаться, чтобы заплатить за эти лыжи. Но теперь они стали слишком короткими, я вырос из них. Я снял с палки круглое колесико, вернулся наверх и прокрался в свою комнату. Отец лежал на спине и храпел. Я встал на раму узкой кровати, одной ногой на одну сторону, другой – на другую, и приставил острие лыжной палки к его животу. Я решил не испытывать судьбу и не приставлять палку к его груди: она могла застрять в ребрах. Просунув одну руку в петлю, другую я положил на верхушку ручки и убедился, что палка располагается под прямым углом, что она не пойдет косо и бамбук не сломается. Я ждал. Не знаю почему, но не потому, что я испытывал страх. В тот момент – нет. Его дыхание стало беспокойным, скоро он повернется. И я подпрыгнул вверх, поджав под себя ноги, как прыгун с шестом, а потом со всей силы опустился вниз. Кожа оказала слабое сопротивление, но, как только она распоролась, палка проскользнула сквозь него. Бамбуковая палка затянула куски футболки в его живот, а ее острие глубоко впилось в матрас.
Отец лежал и смотрел на меня почерневшими от шока глазами. Я быстро уселся верхом ему на грудь, прижав коленями его руки к кровати. Он разинул рот, чтобы заорать. Я прицелился и воткнул ему в пасть туалетный ершик. Он забулькал и затрепыхался, но сдвинуться не смог. Я ведь, черт возьми, подрос.
Я сидел и чувствовал, как мне в позвоночник упирается бамбуковая палка, а подо мной извивается тело. Я думал, что еду верхом на своем отце. Теперь мой отец – мой жеребец.
Не знаю, сколько времени я просидел так, пока содрогания не прекратились, а тело подо мной не обмякло до такой степени, что я решился вынуть ершик.
– Идиот хренов, – простонал он с закрытыми глазами. – Горло перерезают ножом, а не…
– Тогда все произошло бы слишком быстро, – сказал я.
Он засмеялся и закашлялся одновременно. В уголках его губ выступила кровь.
– Смотрите, вот это  мой сын.
Это были его последние слова. Последний укол все равно остался за ним. Потому что там, в тот момент, я понял, что этот дьявол прав. Я был его сыном. И неправда, что я не знал, для чего выжидаю несколько секунд перед тем, как всадить в него палку. Для того, чтобы продлить тот блаженный миг, когда я, и только я, повелеваю жизнью и смертью.
Вот какой вирус находился в моей крови. Его вирус.
Я отнес труп в подвал и замотал его в старый, прогнивший палаточный брезент. Палатку тоже купила мама. Она представляла себе, как мы, маленькая семья, будем ходить в походы, жарить на костре свежевыловленную форель у озера, над которым никогда не заходит солнце. Надеюсь, алкоголь унес ее к тому озеру.
Прошло больше недели, прежде чем к нам пришли из полиции и спросили, видели ли мы отца после выхода из тюрьмы. Мы сказали, что нет. Они сказали, что сделают отметку, поблагодарили и ушли. Они выглядели не слишком усердными. К тому времени я уже взял напрокат грузовичок и купил на мусоросжигательном заводе матрас и постельное белье. Ночью я уехал в самую пустынную часть долины Ниттедал, и там, в озере, над которым никогда не заходит солнце, я какое-то время не стану ловить форель.
Я сидел на берегу, смотрел на блестящую поверхность воды и думал: все, что остается после нас, – это несколько кругов на воде, да и они быстро исчезают, словно их никогда и не было. Словно нас никогда и не было.
Это было мое первое убийство.
Когда через несколько недель я получил письмо из университета, начинавшееся словами «Мы рады сообщить, что Вы приняты на…», где были указаны дата и время прибытия для зачисления, я медленно разорвал его.

Глава 12

Я проснулся от поцелуя.
Прежде чем я понял, что это поцелуй, меня на несколько мгновений охватила самая натуральная паника.
Но потом все встало на свои места, и паника сменилась чем-то теплым и мягким, что я, не умея подобрать лучшего слова, должен просто назвать счастьем.
Корина прижалась щекой к моей груди, а я смотрел на нее и на то, как меня укрывают ее волосы.
– Улав…
– Да?
– А мы не можем просто навсегда остаться здесь?
Даже не знаю, мог ли я желать большего. Я прижал ее к себе и держал, считая секунды. Эти секунды мы провели вместе, эти секунды никто не мог забрать у нас, эти секунды мы поглощали здесь и сейчас. Но как я уже говорил, я не умею слишком долго считать. Я прикоснулся губами к ее волосам:
– Здесь он нас найдет, Корина.
– Тогда давай уедем далеко-далеко.
– Сначала мы должны разобраться с ним. Мы не можем всю оставшуюся жизнь ходить и оглядываться.
Она провела указательным пальцем по моему носу и подбородку, как будто там был шов.
– Ты прав. Но потом мы сможем уехать, правда?
– Да.
– Обещаешь?
– Да.
– А куда?
– Куда захочешь.
Она повела пальцем дальше по моей шее, кадыку, между ключицами.
– Я хочу поехать в Париж.
– Значит, поедем в Париж. А почему именно туда?
– Потому что там Козетта и Мариус были счастливы.
Я засмеялся, сел на кровати и поцеловал ее в лоб.
– Не вставай, – сказала она.
И я не встал.
В десять часов я читал газету, сидя с чашкой кофе у кухонного стола. Корина спала.
Побивающие прежний рекорд холода продолжались. Но из-за вчерашнего потепления на всех дорогах образовалась жуткая гололедица. На улице Тронхеймсвейен одна машина выскользнула на полосу встречного движения. Фургон. Семья из трех человек ехала встречать Рождество домой, на север. А у полиции до сих пор не появилось подозреваемых в убийстве в Виндерене.

В одиннадцать часов я стоял в магазине стекла, где толпы людей собирались купить рождественские подарки. Я стоял у окна и делал вид, что разглядываю сервиз, а на самом деле наблюдал за зданием на другой стороне улицы. Контора Хоффманна. Снаружи стояло два человека: Пине и еще один тип, которого я раньше не видел. Новый парень переступал с ноги на ногу, а пепел с его сигареты летел прямо в лицо Пине. Тот говорил что-то, но казалось, новенького его рассказ совершенно не интересует. На парне была огромная шапка из медвежьего меха и пальто, но он все равно ежился от холода, а вот Пине казался совершенно расслабленным, хоть и был одет в легкую куртку цвета собачьего дерьма и клоунскую шапку. Сутенеры привыкли стоять на улице. Новичок натянул шапку пониже. Но думаю, скорее чтобы защититься от словесного поноса Пине, чем от мороза. Пине достал из-за уха сигарету и продемонстрировал ее парню. Наверное, он рассказывал ему обычную историю о том, что носит эту сигарету за ухом с того самого дня, как бросил курить. Таким образом он показывал табаку, кто над кем властвует. Думаю, он носил сигарету за ухом, чтобы люди о ней спрашивали и у него был бы повод вынести им мозг своими рассказами.
На новичке было слишком много одежды, и я не видел, есть ли у него пистолет, но вот куртка Пине топорщилась. В ней лежал либо чертовски толстый бумажник, либо оружие. Что-то намного тяжелее того страшенного ножа, с которым он обычно ходил. Его охотничьим ножом можно рубить и резать, а на лезвии имелись зазубрины, чтобы легче было разделывать мясо. Вероятно, с помощью именно этого ножа он однажды уговорил Марию работать на себя, показав, что он сделает с ней и ее возлюбленным, если она не отсосет и не оттрахает те деньги, что задолжал ее любовник. Я представлял себе широко раскрытые испуганные глаза Марии, следящие за его губами, когда она пыталась прочитать, что ему нужно, глядя на рот, постоянно находившийся в движении. Как сейчас. Но новичок не обращал внимания на сутенера, а просматривал улицу в обе стороны тяжелым взглядом из-под медвежьей шапки. Спокойно, сосредоточенно. Наверное, наемник. Может, иностранец. Кажется, профессионал.
Выйдя из магазина на параллельную улицу, я направился к телефонной будке на улице Торггата. Я держал в руках вырванную страницу из газеты. В ожидании ответа я рисовал сердечко на стекле будки.
– Община церкви Рис.
– Прошу прощения, но я хотел бы отправить венок на похороны Хоффманна послезавтра.
– Похоронное бюро примет…
– Проблема в том, что я живу за городом и буду проезжать через центр завтра вечером, когда бюро уже закрыто. Я думал, что смогу завезти венок прямо в церковь.
– У нас нет служителей…
– Но я так понимаю, что до завтрашнего вечера гроб будет находиться в вашем подвале?
– Да, обычно так и происходит.
Я ждал, но объяснений не последовало.
– Вы не могли бы уточнить это для меня?
В трубке раздался почти неслышный вздох.
– Минуту… – Шелест бумаги. – Да, все так.
– Тогда я подъеду к церкви завтра вечером. Семья наверняка захочет взглянуть на него в последний раз, и я одновременно смогу выразить свои соболезнования. У вас, конечно, записано, когда вы разрешили родственникам пройти в подвал? Я мог бы, конечно, позвонить им сам, но не хотелось бы беспокоить их сейчас…
Я ждал, на другом конце провода медлили с ответом. Я кашлянул:
– …в такое трагичное для них предрождественское время.
– Я вижу, что они попросили разрешения побыть здесь завтра с восьми до девяти вечера.
– Спасибо, – сказал я. – К этому времени я, к сожалению, не успею. Тогда не говорите им, пожалуйста, что я хотел заехать лично. Я лучше переправлю венок другим способом.
– Как пожелаете.
– Благодарю за помощь.
Я пошел на площадь Юнгсторгет. Сегодня в пассаже «Опера» никого не было. Если вчера там стоял человек Хоффманна, он увидел то, что хотел.
Парень не пустил меня за прилавок, сказав, что у Рыбака встреча. Я видел, как за шершавым стеклом крутящейся двери двигаются тени. Потом одна тень поднялась и скрылась тем же путем, что и я, через заднюю дверь.
– Можешь войти, – позволил парень.
– Сорри, – сказал Рыбак. – Спрос растет не только на рождественскую треску.
Наверное, я сморщил нос от резкого запаха, потому что он рассмеялся.
– Не любишь запах скатов, парень? – Он кивнул в сторону обезглавленных и частично разделанных рыбин на прилавке позади нас. – Очень удобно возить дурь в одних машинах со скатами. У собак наркополицейских, видишь ли, нет шансов. Почти никто не готовит скатов, но мне нравятся рыбные фрикадельки из них. Попробуй.
Он кивнул на миску, стоявшую на столе с кафельными плитками. В миске плавали в мутной воде бледно-серые рыбные фрикадельки.
– А как обстоят дела с другой стороной бизнеса? – спросил я, сделав вид, что не услышал его предложения.
– На спрос не пожалуешься, но русские становятся жадными. С ними будет легче разговаривать, когда они не смогут сталкивать лбами нас с Хоффманном.
– Хоффманну известно, что мы с тобой встречались.
– Он не дурак.
– Нет. Поэтому сейчас его хорошо охраняют. Мы не можем просто войти и взять его. Нам надо что-то придумать.
– Твоя проблема, – сказал Рыбак.
– Нам нужен свой человек.
– Тоже твоя проблема.
– Сегодня в газете появился некролог. Хоффманна-младшего похоронят послезавтра.
– Ну и?
– Мы можем взять Хоффманна там.
– Похороны. Многолюдно. – Рыбак покачал головой. – Я не прикажу отдать швартовы.
– Не на похоронах. Накануне вечером. В подвале.
– Объясни.
Я объяснил. Он покачал головой. Я продолжил. Он опять покачал головой. Я разразился речью, снабдив ее жестикуляцией. Он по-прежнему качал головой, но на этот раз с усмешкой:
– Ну и дела. Как тебе вообще такое в голову пришло?
– Кое-кого из моих знакомых отпевали в этой же церкви. Тогда процедура была именно такой.
– Ты знаешь, что я должен был бы сказать «нет»?
– Но ты скажешь «да».
– Что, если скажу?
– Тогда мне потребуются деньги на три гроба, – сказал я. – В похоронном бюро «Кимен» есть готовые. Но ты ведь это знал…
Рыбак предостерегающе посмотрел на меня, вытер пальцы фартуком и потянул усы. Снова вытер пальцы фартуком.
– Возьми фрикадельку, а я пойду посмотрю, что у меня есть в кассе.
Я сидел и смотрел, как фрикадельки болтаются в жидкости, которую я бы принял за семенную, если бы не знал, что находится в миске. Правда, поразмыслив, я понял, что не знаю  этого.

По дороге домой я прошел мимо гастронома Марии. И подумал, почему бы мне не купить здесь продукты для ужина. Я зашел и взял корзинку. Мария сидела спиной ко мне и обслуживала покупателя. Я пошел вдоль полок и выбрал рыбные палочки «Финдус», картошку и морковь. Четыре пива. Конфеты «Король Хокон» продавались со скидкой, каждая коробка уже была упакована в рождественскую бумагу. Я положил коробку в корзину.
Я направился к кассе Марии. В магазине больше никого не было. Она заметила меня и покраснела. Черт, ничего странного, она ведь помнит, как все вышло с ужином, и, наверное, она не часто подобным образом приглашает к себе домой мужчин.
Я подошел к ней и просто сказал «привет». Потом опустил взгляд в корзину и сосредоточился на том, чтобы выложить на ленту продукты: рыбные палочки, картошку, морковь и пиво. Я взял в руки коробку конфет и немного помедлил. То кольцо на пальце Корины. Вот что подарил ей он, сын, любовник. Вот так. И тут я являюсь домой и дарю ей на Рождество хреновую коробку конфет, запакованную так, словно это скипетр Клеопатры.
– Это. Все.
Я удивленно взглянул на Марию. Она говорила. Да, черт возьми, говорила. Голос ее звучал странно, что понятно, но она произносила слова. Совершенно обычные слова. Волосы с лица убраны. Веснушки. Спокойные, немного усталые глаза.
– Да, – ответил я, чересчур четко артикулируя губами.
Она слегка улыбнулась.
– Это… все, – сказал я медленно и слишком громко.
Мария вопросительно посмотрела на коробку конфет.
– Это… тебе. – Я вынул коробку. – С Рождеством!
Она прикрыла рот ладонью, и на лице ее сменилось множество выражений, как в театральном спектакле. Больше шести. Удивление, смущение, радость, неловкость, за которой последовало поднятие брови, означавшее вопрос «почему?». Глаза ее превратились в щелки, и она, смеясь, поблагодарила меня. Наверное, так бывает у людей, не способных говорить. Им дается очень подвижное лицо, способное исполнить целую пантомиму, которая может показаться наигранной тем, кто не привык к подобному проявлению чувств.
Я протянул ей коробку. Ее веснушчатая рука потянулась к моей. Что она хочет? Собирается взять меня за руку? Я отдернул руку, коротко кивнул и направился к двери, ощущая ее взгляд на своей спине. Черт, я же просто подарил ей коробку конфет, что еще надо этой дамочке?

Когда я открыл дверь, в квартире было темно. В кровати угадывались очертания Корины.
Было так тихо и беззвучно, что я даже немного удивился. Я подошел к кровати и встал рядом с ней. Она казалось такой спокойной. И такой бледной. В голове у меня раздалось тревожное тиканье, тиканье, обычно ведущее к какому-то выводу. Я наклонился к ней и поднес лицо к ее губам. Чего-то не хватает. Тиканье становилось все громче и громче.
– Корина, – прошептал я.
Никакой реакции.
– Корина, – повторил я чуть громче и услышал в своем голосе то, чего никогда прежде не слышал: беспомощные пронзительные нотки.
Корина открыла глаза.
– Иди сюда, мой медвежонок, – прошептала она, обвила меня руками и затащила в кровать.

– Сильнее, – шептала она. – Я не развалюсь на части, ты ведь знаешь.
Нет, думал я, ты не развалишься на части, и мы, и все это  не развалится на части. Потому что именно этого я и ждал, именно к этому я и готовился. Смерть – единственное, что может все разрушить.
– О Улав, – шептала она. – О Улав.
Лицо ее сияло, она улыбалась, но глаза Корины были наполнены слезами. Ее груди белыми, неимоверно белыми волнами ходили подо мной. И хотя в тот момент она была так близко ко мне, что ближе уже некуда, мне казалось, что я вижу ее так же, как в первый раз, на расстоянии, за окном в доме на другой стороне улицы. И я думал, что человека невозможно увидеть более обнаженным, чем в то время, когда он не знает, что за ним следят и его изучают. Меня она таким никогда не видела. Может, никогда и не увидит. И в тот же миг меня осенило. У меня еще оставались мои листочки, письмо, которое мне никак не удавалось дописать. Если оно попадется на глаза Корине, она может все неправильно истолковать. И все же странно, что сердце мое забилось быстрее из-за такой ерунды. Листочки лежали под подносом со столовыми приборами в ящике кухонного стола, и крайне маловероятно, что кто-то его будет двигать. Но я все равно решил выкинуть эти бумажки при первой возможности.
– Да, так, Улав.
Когда я кончил, из меня словно что-то вырвалось, не знаю что, но поток спермы вымыл это из моего организма. Я лежал на спине и тяжело дышал. Я изменился, только не знал как.
Корина склонилась надо мной и поцеловала в лоб.
– Как ты себя чувствуешь, мой король?
Я ответил, но мокрота в горле мешала мне говорить.
– Что? – рассмеялась она.
Я прокашлялся и повторил:
– Я голодный.
Она засмеялась громче.
– И счастливый, – добавил я.

Корина не переносила рыбу, у нее всегда была аллергия на рыбу, это у нее в роду.
Гастрономы уже были закрыты, но я сказал, что могу заказать ей Большую особую пиццу в китайской пиццерии.
– В китайской пиццерии ?
– Китайская кухня и пицца. Отдельно, конечно. Я там обедаю почти каждый день.
Я снова оделся и спустился к телефону-автомату. В квартиру я телефон не провел, не захотел. Я не хотел, чтобы ко мне вела линия, по которой люди могут услышать меня, найти меня, поговорить со мной.
Из будки было видно окно моей квартиры на четвертом этаже. За ним стояла Корина, ее голова была окружена светом, как чертовым нимбом. Она смотрела вниз, на меня. Я помахал, она помахала в ответ.
А потом монетка в одну крону провалилась вниз с металлическим звуком.
– Китайская пиццелия, слусаю.
– Привет, Лин, это Улав. Большую особую с собой.
– Не будете здеся кусать, мистел Улав?
– Не сегодня.
– Питанасать минут.
– Спасибо. И вот еще что. К вам никто не заходил и не спрашивал обо мне?
– Спласивал о вас? Нет.
– Отлично. У вас сейчас не сидит никто из клиентов, с кем вы меня раньше видели? Один с такими странными тонкими усами, как будто нарисованными. Или такой человек в коричневой кожаной куртке с сигаретой за ухом.
– Пасмотлим. Не-е-ет…
В заведении было всего столов десять, поэтому я доверился ему. Ни Брюнхильдсен, ни Пине меня не поджидали. Они не раз бывали там со мной, но они не знали, как часто я хожу в китайскую пиццерию. Хорошо.
Я открыл тяжелую металлическую дверь телефонной будки и посмотрел на свое окно. Она все еще была там.

До китайской пиццерии было пятнадцать минут хода. Пицца уже ждала меня, она была запакована в красную картонную коробку размером со складной столик. Большая особая. Лучшая в Осло. Мне уже хотелось увидеть лицо Корины после того, как она откусит первый кусочек.
– Цао!.. – прокричал Лин, как обычно, когда я выходил из заведения.
Дверь захлопнулась за моей спиной, и я не дослушал его прощальное «какао».
Я быстро зашагал по тротуару и свернул за угол, весь в мыслях о Корине. Наверное, я очень напряженно  думал о ней. По крайней мере, только этим можно объяснить тот факт, что я их не увидел, не услышал и даже не подумал о вполне очевидном. Ведь если они поняли, что я постоянный посетитель этого заведения, они также должны были понять, что, возможно, я догадался, что они поняли, и поэтому не подойду к этому месту, не приняв определенных мер предосторожности. Так что они ждали меня не в теплом и светлом помещении, а в темноте на лютом морозе, на котором, готов поклясться, даже молекулы едва шевелились.
Я услышал, как два раза скрипнул снег, но чертова пицца мешала мне, и не успел я выхватить пистолет, как к моему уху уже прижался холодный металл.
– Где она?
Это был Брюнхильдсен. Его узенькие, как карандаши, усы двигались, когда он говорил. С ним вместе был молодой парнишка, показавшийся мне скорее напуганным, чем опасным. На карман куртки ему смело можно было прицепить табличку «ученик», но он, по крайней мере, тщательно меня обыскал. Он отдал мой пистолет Брюнхильдсену. Думаю, у Хоффманна хватило ума отправить на помощь Брюнхильдсену молокососа без режущих предметов. А может быть, у него где-нибудь припрятан нож – оружие сутенеров. Пистолет – оружие наркобизнеса.
– Хоффманн сказал, что ты останешься в живых, если выдашь его жену, – заявил Брюнхильдсен.
Это ложь, но сам я сказал бы то же самое. Я обдумал свои возможности. На улице не было ни машин, ни людей. За исключением плохих парней. К тому же стояла такая тишина, что я услышал слабый звон пружины спускового механизма после взведения курка.
– Ну, – сказал Брюнхильдсен. – А то ведь мы найдем ее и без тебя, ты же знаешь.
Он говорил правду, не блефовал.
– Ладно, – ответил я. – Я забрал ее, чтобы укрепить свои позиции в переговорах. Я не знал, что мальчишка носит фамилию Хоффманн.
– Ничего об этом не знаю, мы должны просто забрать его жену.
– Ну тогда поедем и заберем ее.
Так я сказал.

Глава 13

– Мы должны  поехать на метро, – объяснил я. – Слушайте, мадам считает, что я ее защищаю. И это правда. До тех пор, пока я не смогу использовать ее для сделки. Поэтому я сказал ей, что если не приду домой через полчаса, значит случилось что-то очень серьезное и ей надо сваливать. А на машине до моего дома по этим рождественским пробкам добираться минимум три четверти часа.
Брюнхильдсен сверлил меня взглядом.
– Тогда позвони ей и скажи, что ты задерживаешься.
– У меня нет телефона.
– Вот как? Как же тогда вышло, что пицца была готова к твоему приходу, Юхансен?
Я посмотрел на огромную красную картонную коробку. Брюнхильдсен не дурак.
– Телефон-автомат.
Брюнхильдсен провел большим и указательным пальцем по усам с обеих сторон рта, словно пытался вытянуть их в прямые линии. Потом он оглядел улицу, наверное оценивая интенсивность движения. Подумал, что скажет Хоффманн, если дамочка улизнет.
– Большая особая, – произнес парнишка, широко улыбнулся и кивнул на коробку. – Лучшая пицца в городе, так ведь?
– Заткнись, – сказал Брюнхильдсен. Он закончил растягивать усы и принял решение. – Мы поедем на метро. А потом мы позвоним Пине из твоего телефона-автомата и попросим его забрать нас оттуда.
Мы за пять минут дошли до станции метро «Национальный театр». Брюнхильдсен натянул на пистолет рукав пальто.
– Тебе придется самому купить билет, я за тебя платить не собираюсь, – сказал он, когда мы стояли у кассы.
– Билет, который я купил по дороге сюда, действует в течение часа, – соврал я.
– Да, это верно, – ухмыльнулся Брюнхильдсен.
Я, конечно, надеялся на контролеров, на то, что они отведут меня в безопасный полицейский участок.
В метро было многолюдно ровно настолько, насколько я рассчитывал. Усталые рабочие, жующая жвачку молодежь, мужчины и женщины, тепло одетые, везущие полиэтиленовые пакеты с торчащими из них рождественскими подарками. Нам пришлось стоять. Мы устроились в середине вагона, каждый из нас троих ухватился одной рукой за скользкий стальной поручень. Двери закрылись, и окна запотели от дыхания людей. Поезд тронулся.
– Ховсетер. Вот уж не поверил бы, что ты живешь в западном Осло, Юхансен.
– Не верь во все, что ты знаешь, Брюнхильдсен.
– Чего? Хочешь, чтобы я поверил, что вместо того, чтобы купить пиццу в своем Ховсетере, ты поперся в самый центр?
– Это Большая особая, – благоговейно произнес парнишка, глядя на красную коробку, занимавшую слишком много места в переполненном вагоне. – Ее нельзя…
– Заткнись. Значит, ты любишь холодную пиццу, Юхансен?
– Мы ее разогреем.
– Мы ? Ты и дамочка Хоффманна? – Брюнхильдсен захихикал своим прерывистым смехом, похожим на удары топора. – Ты прав, Юхансен, человеку не стоит верить во все, что он знает.
Нет, подумал я. Например, не стоит верить, что такой парень, как я, действительно верит, что такой парень, как Хоффманн, позволит ему остаться в живых. И если такой парень, как я, в это не верит, не стоит верить в то, что он не станет предпринимать отчаянных попыток выбраться из печальной истории, в которую угодил. Брови Брюнхильдсена срастались прямо над переносицей.
Я не мог прочесть, что происходит у него в голове, но, думаю, план состоял в том, чтобы застрелить нас с Кориной в моей квартире, вложить пистолет мне в руку и заставить всех поверить, что я убил ее, а потом себя. Свихнувшийся от любви поклонник, классический случай. Лучше, чем утопить наши тела в озере в долине неподалеку от Осло. Если Корина исчезнет, в отношении ее мужа автоматически начнется расследование, а деятельность Хоффманна, с какой стороны ни взгляни, не терпит расследований. Ну, во всяком случае, если бы я был на месте Брюнхильдсена, я бы поступил так. Но Брюнхильдсен не был на моем месте. Брюнхильдсен был человеком, у которого имелся неопытный помощник и пистолет, спрятанный в рукаве пальто. Свободной рукой он некрепко держался за металлический поручень, а ноги его стояли на ширине, которая не позволит ему сохранить равновесие. Я начал обратный отсчет. Я знал каждый стык рельсов, каждое движение, каждую запятую и точку.
– Держи, – сказал я, тыча коробкой пиццы в грудь парнишке, и он машинально взял ее в руки.
– Эй! – Брюнхильдсен попытался перекричать скрежет металла.
Он поднял руку с пистолетом в тот самый момент, когда мы доехали до стыка рельсов. Толчок поезда заставил Брюнхильдсена взмахнуть рукой с пистолетом, чтобы удержать равновесие, и тут я начал двигаться. Я ухватился за поручень обеими руками и изо всех сил рванулся в его сторону. Я метил в то место, где брови срастались над переносицей. Я читал, что человеческая голова весит около четырех с половиной килограммов и что при движении со скоростью семьдесят километров в час она приобретает такую ударную силу, для вычисления которой требуется больше способностей к математике, чем имеется у меня. Когда я откинулся назад, из трещины в носовой перегородке Брюнхильдсена бил маленький слабый фонтан крови. Глаза его закатились, из-под век виднелись только краешки зрачков. Он расставил руки широко в стороны, как пингвин. Я понял, что Брюнхильдсен уже улетел, но, чтобы предотвратить возвращение, я схватил его за руки, то есть одной рукой вцепился в пистолет в его рукаве, как будто собирался потанцевать с ним, с Брюнхильдсеном. А потом я повторил движение, которое в первый раз принесло удовлетворительные результаты. Я сильно дернул его на себя, наклонил голову и нацелил ему в нос. Было слышно, как что-то поддалось, хотя, возможно, и не должно было. Я отпустил его, но не пистолет, и он мешком повалился на пол, а окружающие нас люди расступились в стороны, разинув рты.
Я повернулся и нацелил пистолет на парнишку в тот момент, когда гнусавый, нарочито равнодушный голос из динамика объявил остановку «Майорстуа».
– Моя остановка, – сказал я, не выпуская парнишку из поля зрения, и вынул свой пистолет из кармана Брюнхильдсена.
Глаза парнишки округлились от ужаса, а рот открылся так широко, что в него, как в какую-то извращенную мишень, так и подмывало выстрелить. Как знать, может быть, через несколько лет он придет за мной с солидным опытом и солидным оружием. Несколько лет? Эта молодежь усваивает все, что нужно, за три-четыре месяца.
Мы замедляли ход на подъезде к станции. Я пятился к дверям вагона. Внезапно в нем стало довольно свободно, люди сгрудились у стен и смотрели на нас. Ребенок бормотал что-то своей матери, а в остальном в вагоне стояла тишина. Поезд остановился, и двери открылись. Я сделал еще шаг назад и остановился в дверях. Если позади меня и были люди, желавшие войти в вагон, они благоразумно решили воспользоваться другими дверьми.
– Давай, – сказал я.
Парнишка не реагировал.
– Давай, – повторил я более четко.
Парнишка моргал, ничего не понимая.
– Пиццу.
Он сделал шаг вперед, апатично, как лунатик, и протянул мне красную коробку. Пятясь, я вышел на платформу. Я стоял там, целясь из пистолета в парнишку, чтобы он понял, что это только моя  остановка. Я бросил взгляд на Брюнхильдсена. Он лежал на полу, одно плечо у него подергивалось, как будто электрический импульс в чем-то поврежденном, что отказывается умирать.
Двери закрылись.
Парнишка пялился на меня из-за грязного, в соляных пятнах, окна вагона. Поезд отправился в сторону Ховсетера и окрестностей.
– Чао-какао, – прошептал я, опуская пистолет.
Я быстро зашагал домой по темным улицам, прислушиваясь к полицейским сиренам. Услышав их, я поставил коробку с пиццей на ступеньки закрытого книжного магазина и пошел в сторону станции метро. Когда синие мигалки проехали мимо, я развернулся и быстро двинулся в обратную сторону. Коробка стояла нетронутой на ступеньках магазина. Мне уже не терпелось, как я и говорил, увидеть лицо Корины, когда она откусит первый кусочек.

Глава 14

– Ты не спрашивал, – раздался в темноте ее голос.
– Да, – сказал я.
– Почему?
– Не такой уж я мастер задавать вопросы.
– Ну тебе же должно быть интересно. Отец и сын…
– Надеюсь, ты расскажешь все, что хочешь, когда захочешь.
Кровать заскрипела, и Корина повернулась ко мне.
– А что, если я никогда ничего не расскажу?
– Значит, я ничего не узнаю.
– Я не понимаю тебя, Улав. Почему ты решил спасти меня? Меня ? Ты, такой хороший, меня, такую жалкую?
– Ты не жалкая.
– Что ты об этом знаешь? Ты даже ни о чем меня не спросил, ничего не выяснил.
– Я знаю, что сейчас ты здесь, со мной. Но это временно.
– А потом? Скажи, что ты доберешься до Даниэля раньше, чем он до тебя. Скажи, что мы уедем в Париж. Скажи, что мы так или иначе наскребем денег на жизнь. И все равно тебе будет любопытно, кто она, женщина, которая смогла стать любовницей собственного пасынка. Потому что такой женщине нельзя полностью доверять, верно? Такой талант к предательству…
– Корина, – сказал я и потянулся за сигаретами, – если тебя мучает вопрос, что мне будет любопытно, а что – нет, ты можешь мне все рассказать. Я просто считаю, что ты должна решить сама.
Она легко укусила меня за предплечье.
– Ты боишься того, что я могу рассказать, да? Ты боишься, что я расскажу тебе, что я совсем не такой человек, какого ты хотел бы во мне видеть?
Я вынул сигарету, но не мог найти зажигалку.
– Послушай. Я – человек, который сделал своим хлебом насущным убийство других людей. И я согласен, что образ жизни людей может быть разным, как и движущая сила их поступков.
– Я тебе не верю.
– Что?
– Я тебе не верю, я думаю, ты просто пытаешься кое-что скрыть.
– Скрыть что?
Я услышал, как она сглотнула.
– Что ты меня любишь.
Я повернулся к ней.
Лунный свет из окна отражался в ее влажных глазах.
– Ты меня любишь, дурачок.
Она несильно ударила меня по плечу, повторяя: «Ты любишь меня, дурачок, ты любишь меня, дурачок», и по ее щекам потекли слезы.
Я прижал ее к себе, и мое плечо сначала потеплело, а потом похолодело от ее слез. Теперь я видел зажигалку. Она лежала на пустой красной коробке из-под пиццы. Если я раньше и сомневался, то теперь знал наверняка. Ей нравилась Большая особая. И я ей нравился.

Глава 15

Вечер накануне Рождества.
Снова похолодало, но на этот раз погода была мягкой.
Я позвонил в туристическое бюро из телефонной будки на углу, где мне сообщили стоимость авиабилетов в Париж. Я пообещал перезвонить и набрал номер Рыбака.
Без всяких вступлений я сказал ему, что хочу получить деньги за устранение Хоффманна.
– Мы говорим по открытой линии, Улав.
– Тебя не прослушивают, – сказал я.
– Что тебе об этом известно?
– Хоффманн платит одному парню в Телефонной компании, у которого есть список прослушиваемых телефонов. Никого из вас в списке нет.
– Я помогаю тебе решить твою проблему, Улав. Но почему я должен платить за это?
– Если Хоффманна не станет, ты сможешь много заработать, поэтому для тебя это все равно мелочь.
Наступила пауза, но длилась она не долго.
– Сколько?
– Сорок тысяч.
– Хорошо.
– Наличкой, заберу завтра утром в магазине.
– Хорошо.
– И еще. Я не буду рисковать и не приду в магазин сегодня вечером, люди Хоффманна у меня на хвосте. Пусть машина подберет меня за стадионом «Бишлетт» в семь.
– Хорошо.
– Вы достали гробы и машину?
Рыбак не ответил.
– Прости, – сказал я. – Я привык все делать сам.
– Если у тебя больше ничего…
Мы положили трубки. Я стоял и смотрел на телефонный аппарат. Рыбак без всяких колебаний согласился на сорок тысяч. Я бы обрадовался и пятнадцати. Неужели он, крохобор, этого не понял? Не может быть. Этого просто не может быть. Я продал себя задешево. Я должен был попросить шестьдесят. Может, восемьдесят. Но теперь уже слишком поздно, надо радоваться, что я хотя бы один раз сумел изменить условия сделки.

Обычно, когда до операции остается больше одного дня, я нервничаю. А потом я начинаю обратный отсчет и становлюсь все спокойнее и спокойнее.
В этот раз все было так же.
Я заскочил в туристическое бюро и забронировал билеты в Париж. Там же мне порекомендовали один пансион на Монмартре: недорогой, но уютный и романтичный, по словам женщины за стойкой.
– И прекрасно, – произнес я.
– Подарок на Рождество?
Женщина улыбалась, делая заказ на фамилию, очень похожую на мою, но не до конца. Сейчас пока рано, исправим ее прямо перед отъездом. Имя женщины было написано на значке, прикрепленном к зеленому жакету, который наверняка являлся униформой сотрудников бюро. Она была сильно накрашена, на ее зубах виднелись табачные пятна, кожа покрыта загаром. Наверное, сотрудникам бюро дают бесплатные путевки на юг.
Я вышел на улицу, посмотрел направо и налево. Скорее бы стемнело.
По дороге домой я обнаружил, что шагаю и передразниваю Марию:
– Это. Все.

К пяти часам я упаковал два чемодана.
– Можем купить все, что тебе потребуется, в Париже, – сказал я Корине, которая нервничала значительно сильнее, чем я.

К шести часам я разобрал, почистил, смазал и собрал пистолет. Заполнил магазин. Принял душ и переоделся. Я тщательно продумал все, что должно произойти. Отметил, что ни в коем случае не должен поворачиваться спиной к Кляйну. Я надел черный костюм и сел в кресло. Я потел. Корина мерзла.
– Удачи, – произнесла она.
– Спасибо, – сказал я, поднялся и вышел.

Глава 16

Я переступал ногами, стоя в темноте за старым конькобежно-футбольным стадионом.
По сообщению газеты «Афтенпостен», сегодня ночью и в ближайшие дни ожидался сильный мороз, и температурный рекорд теперь наверняка падет.
Черный грузовик плавно остановился у края тротуара ровно в семь часов. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Я принял это за хороший знак.
Я открыл дверь в кузов и запрыгнул внутрь. Кляйн и Датчанин сидели каждый на белом гробу. Оба они были в черных костюмах, белых рубашках и галстуках, как я и просил. Датчанин весело поприветствовал меня, произнося слова на своем языке так, словно в горле у него застряла картофелина, Кляйн только взглянул исподлобья. Я уселся на третий гроб и постучал в окошко водиле. Сегодня вечером за рулем был тот паренек, что встречал меня в рыбном магазине.
Дорога в церковь Рис пролегала через тихие районы вилл. Я этого не видел, но я это знал. Я принюхался. Рыбак что, решил использовать один из собственных грузовиков для перевозки рыбы? В таком случае я надеялся, что для своего же блага он повесил на него фальшивые номера.
– Откуда машина? – спросил я.
– Была припаркована в Экеберге, – ответил Датчанин. – Рыбак велел найти что-нибудь похожее на катафалк. – Он громко рассмеялся. – Похожее на катафалк!
Я не стал задавать дальнейших вопросов, например почему здесь пахнет рыбой. Я только что понял, что пахнет от них. Я вспомнил, что и сам пропах рыбой во время визита в служебное помещение магазина.
– Как ощущения? – внезапно спросил Кляйн. – Тебе же предстоит убрать собственного босса.
Я понимал, что чем меньше буду разговаривать с Кляйном, тем лучше.
– Не знаю.
– Конечно знаешь. Рассказывай.
– Отвяжись.
– Нет.
По Кляйну было видно, что сдаваться он не собирается.
– Во-первых, Хоффманн не мой босс. Во-вторых, я ничего не чувствую.
– Конечно он твой босс! – Его голос тихо зазвенел от ярости.
– Как скажешь.
– Почему это он вдруг не  твой босс?
– Не важно.
– Ну давай, чувак. Сегодня вечером мы будем спасать твою задницу, почему бы не уступить нам… – он показал расстояние, раздвинув большой и указательный палец, – совсем чуть-чуть?
Грузовик круто повернул, и мы заскользили по гладким крышкам гробов.
– Хоффманн платит мне поштучно, – сказал я. – И поэтому он – клиент. А помимо этого…
– Клиент?  – повторил Кляйн. – А Мао был штукой ?
– Если Мао был одним из тех, кого я устранил, то да, тогда он был штукой. Крайне сожалею, если ты был привязан к этому человеку.
– Привя… – брызгая слюной, начал Кляйн, но скис, остановился и тяжело задышал. – Как думаешь, сколько ты сам проживешь, убийца?
– Сегодня вечером штука – это Хоффманн, – сказал я. – Предлагаю сосредоточиться на этом.
– А после того как он будет устранен, – произнес Кляйн, – штукой станет другой.
Он смотрел на меня, даже не пытаясь скрыть ненависть.
– Поскольку вполне очевидно, что ты любишь ходить под боссами, – сказал я, – я должен напомнить тебе о полученных от Рыбака приказах.
Кляйн собрался было поднять свой жуткий обрез, но Датчанин опустил руку ему на плечо:
– Расслабься, Кляйн.
Грузовик снижал скорость. Водила сказал в окно:
– Пора ложиться в кроватки вампиров, ребята!
Мы подняли крышки своих гробов, по форме напоминавшие бриллианты, и залезли внутрь. Я подождал, пока Кляйн не закроет крышку своего гроба, и лишь потом закрыл свою. Изнутри крышка крепилась двумя винтами, которые надо было закрутить всего на пару оборотов, только чтобы крышка держалась на месте и чтобы ее легко можно было открыть, когда наступит момент. Я больше не нервничал. Но коленки тряслись. Удивительно.
Мы остановились, и с улицы донеслись звуки открывающихся дверей и голоса.
– Спасибо, что позволили нам воспользоваться подвалом, – сказал водила.
– Да не за что.
– Мне пообещали помочь отнести их вниз.
– Да уж, покойнички тебе вряд ли помогут.
Залихватский смех. Наверное, нас встретил один из могильщиков. Открылись дверцы грузовика. Я лежал ближе всех к выходу. Я почувствовал, как меня подняли. Я лежал тихо-тихо. Мы просверлили отверстия для воздуха снизу и сбоку, и, когда меня внесли в помещение, темноту гроба прорезали лучики света.
– Значит, это и есть семья, погибшая на Тронхеймсвейен?
– Да.
– Читал в газетах, да, настоящая трагедия. Их похоронят где-то на севере?
– Да.
Я понял, что меня несут вниз, мое тело скользнуло вниз, и я уперся головой в стенку гроба. Черт, а я считал, что покойников всегда носят вперед ногами.
– Не успели увезти их до Рождества?
– Их похоронят в Нарвике, а туда два дня пути.
Мелкие шаркающие шажки. Они были на узкой каменной лестнице. Я хорошо ее помнил.
– А почему не отправите их самолетом?
– Родственники считают, что это слишком дорого, – сказал водила.
Он неплохо справлялся. Я сказал ему, что, если возникнет слишком много вопросов, он должен ответить, что совсем недавно начал работать в похоронном бюро.
– Значит, родственники захотели, чтобы они подождали в церкви?
– Да. Рождество и все такое.
Поверхность выровнялась.
– Да-да. Их можно понять. Да, место есть, как видишь. Здесь только один гроб, его завтра похоронят. Ага, он открыт, скоро придет семья на него посмотреть. Можем поставить этот вот сюда, на скамейку.
– Можем поставить его прямо на пол.
– Хочешь оставить гроб прямо на бетонном полу?
– Да.
Они остановились в сомнениях.
– Как пожелаешь.
Меня поставили. Я услышал скрип прямо у головы и удаляющиеся шаги.
Я был один. Я выглянул в одну из дыр. Не совсем один. Наедине с трупом. Одна штука. Мой труп.
В прошлый раз я тоже был здесь один. Мама казалась такой маленькой в гробу. Скрюченной. Может быть, душа занимала в ее теле больше места, чем в телах других людей. Пришла ее семья, с которой я раньше не был знаком. Когда моя мама связалась с папой, ее родители оборвали с ней связь. Тот факт, что член семьи вышел замуж за преступника, не смогли вынести ни мои дедушка с бабушкой, ни дяди, ни тети. Их успокаивало лишь то, что мама переехала вместе с мужем в восточную часть города. С глаз долой, из сердца вон. Но теперь я был на глазах, предстал пред ясным взором дедушки и бабушки, дядей и теть, о которых раньше мама рассказывала, только когда была пьяна или под кайфом. Первое слово, которое я услышал от своего родственника, не считая мамы и отца, было «соболезную». Около двадцати соболезнований в церкви в западной части Осло, недалеко от места, где она выросла. А потом я уехал на мою сторону реки и больше никого из них не видел.
Я проверил, хорошо ли прикручены винты.
Принесли второй гроб.
Снова звук удаляющихся шагов. Я посмотрел на часы. Полвосьмого.
Появился третий гроб.
Водила и могильщик ушли по лестнице, болтая о рождественской еде.
До сих пор все шло по плану.
Конечно, священник не мог отказать, когда я позвонил и от имени семьи из Нарвика попросил разрешения подержать трех жертв автокатастрофы в подвале церкви до конца Рождества. Мы были на месте, и, надеюсь, через полчаса Хоффманн тоже будет здесь. Мы могли надеяться, что он оставит телохранителей на улице. В любом случае не будет преувеличением сказать, что фактор неожиданности на нашей стороне.
Фосфор в моих часах переливался и светился в темноте.
Без десяти.
Ровно восемь.
Пять минут девятого.
Мне в голову пришла одна мысль. Листочки. Письмо. Оно по-прежнему лежало в ящике кухонного стола. Почему я его не выбросил? Просто забыл? И почему я спрашиваю себя об этом, а не о том, что будет, если  его найдет Корина? Хотел  ли я, чтобы она его нашла? Кто бы ответил мне на эти вопросы.
Послышался звук подъезжающих машин и стук дверей.
Шаги на лестнице.
Они здесь.
– Он кажется таким спокойным, – произнес приглушенный женский голос.
– Каким красивым его сделали, – шмыгнула носом пожилая, судя по голосу, женщина.
Мужской голос:
– Я оставил ключи от машины в замке зажигания, думаю, мне лучше…
– Ты никуда не пойдешь, Эрик, – сказала молодая женщина. – Господи, какой же ты трус.
– Но, дорогая, машина…
– Она стоит на кладбище, Эрик! Как ты думаешь, что здесь может случиться?
Я выглянул в дырку.
Я надеялся, что Даниэль Хоффманн придет один, но прибывших было четверо, и все они стояли с одной стороны гроба лицом ко мне. Лысеющий мужчина, ровесник Даниэля, не похожий на него. Может быть, зять. Скорее всего, зять, потому что рядом с ним стояла женщина лет тридцати и девочка лет десяти-двенадцати. Младшая сестра и племянница. Если сходство у кого-то и прослеживалось, то у пожилой седой дамы. Она была как две капли воды похожа на Даниэля. Старшая сестра? Молодая мать?
Но Даниэля Хоффманна не было.
Я уверил себя, что он приедет на своей машине и что было бы странно, если бы вся семья явилась одновременно.
Подтверждение своей уверенности я получил, когда зять с лавровым венчиком волос на голове посмотрел на часы.
– Беньямин должен был унаследовать дело своего отца, – хлюпала пожилая дама. – Что теперь будет делать Даниэль?
– Мама! – предостерегающе произнесла молодая женщина.
– О, не надо делать вид, будто Эрик не знает.
Эрик пожал плечами и стал перекатываться с пяток на носки и обратно:
– Да, я знаю, чем занимается Даниэль.
– Значит, ты знаешь, что он очень болен.
– Да, Элисе говорила что-то насчет этого. Но мы не очень часто общаемся с Даниэлем. И с этой… э…
– Кориной, – резко произнесла Элисе.
– Может быть, настала пора встречаться с ним почаще, – сказала старуха.
– Мама!
– Я просто хочу сказать, мы не знаем, сколько еще времени Даниэль пробудет с нами.
– Мы не желаем  иметь ничего общего с делами Даниэля, мама. Посмотри, что случилось с Беньямином.
– Тихо!
Шаги на лестнице.
В помещение вошли двое.
Один из них обнял старую даму и молча кивнул младшей сестре и зятю.
Даниэль Хоффманн. А вместе с ним Пине, в кои-то веки молчащий.
Они встали между нами и гробом, спиной ко мне. Великолепно. Если мне кажется, что клиент, которого мне предстоит устранить, вооружен, я готов проделать большой кружной путь, чтобы оказаться в той позиции, когда смогу произвести выстрел ему в спину.
Я сжал в руках рукоять пистолета.
Я ждал.
Ждал мужчину в шапке из медвежьего меха.
Его не было.
Стоит на посту снаружи церкви.
Для начала это облегчит нашу задачу, но потом у нас может возникнуть потенциальная проблема.
Сигнал, о котором мы условились с Датчанином и Кляйном, прост: я должен закричать.
И во всем свете не существовало ни одной логической причины, почему бы не сделать этого прямо сейчас. Но все же мне казалось, что надо дождаться правильного момента, одной определенной секунды, зажатой между всеми другими секундами. Как было в случае с лыжной палкой и моим отцом. Как в книге, где писатель решает, когда произойдет событие, и ты знаешь, что это событие произойдет, потому что писатель уже сказал, что оно произойдет, но неизвестно, когда именно. Потому что в повествовании надо уметь выбрать правильный момент, и тебе постоянно приходится выжидать еще немного, ведь события должны происходить в правильном порядке. Я закрыл глаза и услышал обратный отсчет, взведенную пружину, каплю, еще не сорвавшуюся с кончика сосульки.
И вот этот миг настал.
Я закричал и толкнул крышку гроба.

Глава 17

Было светло. Светло и хорошо. Мама сказала, что у меня высокая температура, что врач, приходивший ко мне, велел полежать несколько дней в кровати и пить много воды, хотя болен я не опасно. Вот тогда я и понял, что она обеспокоена. Но сам я не боялся, мне было хорошо. Даже когда я закрывал глаза, было светло, свет проникал через веки и становился красным и теплым. Меня положили в мамину большую кровать, и мне казалось, что в ее комнате происходит смена времен года. Мягкая весна сменилась жарким летом, когда пот летним дождем полился у меня со лба, а простыня прилипла к бедрам, и наконец пришла прохладная осень, очищающая воздух и сознание. А потом снова наступала зима, и зуб не зуб не попадал, и я подолгу не мог понять, где сон, где мечты, а где реальность.
Мама сходила в библиотеку и принесла мне книгу «Отверженные» Виктора Гюго. «Сокращенный вариант», значилось на обложке под оригинальной иллюстрацией Эмиля Байара, изображавшей Козетту маленькой девочкой.
Я читал и впадал в забытье. Впадал в забытье и читал. Добавлял и исключал. Я уже не мог сказать наверняка, что написал писатель, а что досочинил я сам.
Я поверил в ту историю, только не верил, что Виктор Гюго правдиво ее записал.
Я не верил, что Жан Вальжан украл хлеб и из-за этого попал в тюрьму. Я подозревал, что Виктор Гюго решил не рисковать хорошим отношением читателей к главному герою и не стал рассказывать правду. А она заключалась в том, что Жан Вальжан кого-то убил. Он был убийцей. Жан Вальжан был хорошим человеком, и значит тот, кого он убил, наверняка заслуживал смерти. Да, вот как все было. Жан Вальжан убил человека, который совершил ошибку и должен был за нее заплатить. История с кражей хлеба меня раздражала. И я переписал повествование. Я улучшил его.
Итак: Жан Вальжан был опасным убийцей, которого разыскивали по всей Франции. Он был влюблен в несчастную проститутку Фантину. Так сильно влюблен, что был готов на все ради нее. Все, что он для нее сделал, он сделал из-за влюбленности, из-за безумия, из-за поклонения, а не из-за желания спасти свою вечную душу или из-за любви к человечеству. Он покорился красоте. Да, вот как он поступил. Покорился и повиновался красоте изгнанной, больной, умирающей проститутки с выпавшими зубами и волосами. Он видел красоту там, где для других она была скрыта, и поэтому красота принадлежала только ему. А он – ей.
Температура начала падать лишь спустя десять суток, но мне они показались одним днем, и, когда я вернулся в реальность, мама сидела на краешке кровати, поглаживала меня по лбу, плакала и рассказывала, как близок я был к концу.
Я сказал ей, что побывал в месте, куда хотел бы вернуться.
– Нет, не говори так, милый Улав!
Я прочитал ее мысли. У нее было место, куда ей всегда хотелось возвращаться, куда она уплывала, как записка в бутылке.
– Но я не хочу умирать, мама, я просто хочу сочинять.

Глава 18

Я стоял на коленях, сжимая пистолет обеими руками.
Пине и Хоффманн поворачивались ко мне как в замедленной съемке.
Я выстрелил в спину Пине, придав ускорение его пируэту. Два выстрела. Из коричневой куртки полетели белые перья и закружились в воздухе, как снежинки. Он успел выхватить пистолет из рукава куртки и выстрелил, так и не подняв руку. Пули попали в пол и стены, отрикошетили и со свистом залетали по каменному помещению. Кляйн отбросил крышку соседнего с моим гроба, но остался лежать. Наверное, ему не понравилась бушевавшая гроза. Датчанин вскочил и стал целиться в Хоффманна, но его гроб поставили так, что я находился у него на линии огня. Я попятился и одновременно тоже нацелил свой пистолет на Хоффманна, но он оказался на удивление быстрым. Хоффманн перевалился через гроб прямо на девочку и, падая, увлек ее за собой на пол, к стене, за спину остальных членов семьи, стоявших разинув рты, как соляные столбы.
Пине лежал под столом, на котором находился гроб с телом Беньямина Хоффманна. В неподвижной руке он по-прежнему держал пистолет, похожий на масляный щуп, над которым он утратил контроль. Пистолет крутился и пускал пули в разные стороны. Кровь и костный мозг на бетоне. «Глок». Масса пуль. Как скоро кого-нибудь заденет – вопрос времени. Я всадил в Пине еще одну пулю, толкнул гроб Кляйна и снова нацелил оружие на Хоффманна. Взял его на мушку. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, с девочкой на руках. Он прижимал ее к себе, обхватив одной рукой за слабую грудь. В другой руке он держал пистолет и прижимал его к виску девочки. Она не издавала ни звука, только не мигая смотрела на меня карими глазами.
– Эрик… – раздался голос его сестры. Она смотрела на брата, но обращалась к мужу.
И муж с челочкой в форме инь-ян наконец среагировал. Он сделал нетвердый шаг в сторону своего шурина.
– Не подходи ближе, Эрик, – сказал Даниэль. – Эти люди пришли не за вами.
Но Эрик не остановился, он неуверенно шагал вперед, как зомби.
– Твою мать! – орал Датчанин, тряся и дергая пистолет.
Заело. Пуля застряла где-то в механизме. Любитель хренов.
– Эрик! – повторил Даниэль, направляя пистолет на зятя.
Отец протянул руки к дочери и смочил языком губы.
– Бертина…
Даниэль выстрелил. Спина его шурина согнулась, наверное, пуля попала в живот.
– Убирайтесь отсюда, а не то застрелю девчонку! – заорал Даниэль Хоффманн.
Я услышал рядом с собой тяжелое дыхание. Кляйн встал на ноги и поднял перед собой обрезанный дробовик, направив его на Хоффманна, но между ними находился стол с гробом Хоффманна-младшего, и, чтобы произвести выстрел, Кляйну пришлось сделать шаг по направлению к объекту.
– Пошли вон, я ее застрелю! – фальцетом завизжал Даниэль Хоффманн.
Ствол обреза был направлен вниз под углом около сорока пяти градусов, а Кляйн откинулся назад, как будто боялся, что дробовик взорвется прямо у него перед лицом.
– Нет, – сказал я. – Не надо, Кляйн!
Я увидел, что он начал мигать, как человек, ожидающий, что вот-вот должен раздаться грохот, только неизвестно, в какой именно миг.
– Сэр! – закричал я и попытался поймать взгляд Хоффманна. – Сэр! Уберите девочку, будьте так добры!
Хоффманн уставился на меня, будто спрашивая, действительно ли я принимаю его за идиота.
Черт, все должно было быть не так. Мне удалось сделать шаг в сторону Кляйна.
Грохот от выстрела из обреза оглушил меня. К потолку поднялось облачко дыма. Короткий ствол, большая зона поражения.
Белая блузка девочки покрылась красными крапинками, одна сторона ее шеи была порвана, а лицо Даниэля Хоффманна, казалось, объяло пламя. Но оба они были живы. Пистолет Хоффманна стал опускаться к бетонному полу, и в это время Кляйн перевесился через гроб и вытянул руку с обрезом так, что ствол оказался на плече у девочки, а конец его уперся в нос Хоффманну, который отчаянно пытался спрятаться за ее спиной.
Кляйн выстрелил еще раз. Выстрел вмял лицо Хоффманна в его голову.
Кляйн повернулся ко мне с выражением безумия и возбуждения на лице:
– Одна штука! Получил одну штуку, мудила?
Я был готов выстрелить Кляйну в голову, если он направит на меня свой обрез, хотя и знал, что в нем находится только два пустых патрона. Я бросил взгляд на Хоффманна. Голова его казалась вдавленной внутрь, как упавшее яблоко, прогнившее изнутри. Он был устранен. И что? Он по-любому должен был умереть. Мы все по-любому умрем. Но я, во всяком случае, его пережил.
Я схватил девочку, стащил с шеи Хоффманна кашемировый шарф и замотал вокруг шеи ребенка, из которой хлестала кровь. Девочка продолжала смотреть на меня глазами, состоявшими из одних увеличившихся зрачков. Она не произнесла ни слова. Я послал Датчанина на лестницу проследить, чтобы никто не спустился, а сам велел бабушке зажать рукой дыру на шее внучки, чтобы остановить сильное кровотечение. Я заметил, что Кляйн вставил два новых патрона в свой адский инструмент. Я не выпускал пистолета из рук.
Сестра Хоффманна стояла на коленях рядом со своим мужем, который тихо и монотонно стонал, сжимая руками живот. Кислота из желудка в ране – это очень больно, как я слышал, но я считал, что он выживет. А вот девочка… Черт. Она же ничего никому не сделала!
– Что дальше? – спросил Датчанин.
– Затаимся и будем ждать, – ответил я.
Кляйн фыркнул:
– Чего ждать? Легавых?
– Ждать звука заводящегося двигателя и отъезжающей машины, – сказал я.
Я помнил спокойный сосредоточенный взгляд из-под медвежьей шапки и надеялся, что оставшийся на улице не станет проявлять слишком большое служебное рвение.
– Могильщик…
– Заткнись!
Кляйн уставился на меня. Ствол обреза слегка приподнялся. Но как только он заметил, куда нацелен мой пистолет, ствол снова опустился вниз. И Кляйн заткнулся.
Но вот кое-кто не заткнулся. Из-под стола донеслись слова:
– Черт, черт, черт, твою ж мать…
Какое-то время я думал, что этот человек мертв, лишь челюсти его никак не могут остановиться, как тело змеи, разрубленной посередине: я читал, что ее половинки могут двигаться еще целые сутки.
– Черт вас всех подери, твою мать, блин, твою мать!
Я присел на корточки рядом с ним.
Вопрос, откуда у Пине появилась кличка, мог бы стать предметом дискуссии. Некоторые считали, что он получил кличку, потому что знал, в какое именно место надо бить девушек, если они не выполняли свою работу: в место, удар в которое причинит боль, но не увечье и шрамы на котором не слишком попортят товар. Другие считали, что это от английского слова «pine», сосна, потому что у него очень длинные ноги. Сейчас же казалось, что тайну клички Пине унесет с собой в могилу.
– О черт, хрень кака-а-а-а-ая! Блин, Улав, знаешь, как больно.
– Судя по всему, ты будешь мучиться недолго, Пине.
– Нет? Черт. Сигаретку дашь?
Я вынул сигарету у него из-за уха и вставил в дрожащие губы. Сигарета прыгала вверх-вниз, но ему удалось удержать ее.
– Ог-ог-огонь? – простучал он зубами.
– Прости, я бросил.
– Умный м-мужик. Пр-пр-проживешь дольше.
– Гарантии нет.
– Нет, ясный пень. Ты м-м-можешь завтра упасть на улице п-под колеса автомобиля.
Я кивнул:
– Кто снаружи?
– У тебя лоб вс-вспотел вроде, Улав. Жарко или стресс?
– Отвечай.
– И что мне будет за эту и-и-информацию, а?
– Десять миллионов крон, не облагаемых налогом. Или огонь для сигареты. Тебе выбирать.
Пине рассмеялся, потом закашлялся:
– Только русский. Но думаю, он хорош. Профессиональный военный или вроде того. Не знаю, он не очень разговорчив, бедняга.
– Вооружен?
– Да, еще бы.
– Что это значит? Автоматом каким-нибудь?
– Так как насчет спички?
– Это подождет, Пине.
– Немного сострадания в последний миг, Улав. – Он харкнул кровью на мою белую рубашку. – Тогда будешь лучше спать, это точно.
– И ты стал лучше спать, когда заставил глухонемую девушку работать проституткой, чтобы вернуть долг своего парня?
Пине моргал. Его взгляд был настолько ясен, как будто он испытал большое облегчение.
– А, та девушка, – тихо произнес он.
– Да, та девушка, – сказал я.
– Но ты неправильно по-по-понял ситуацию, Улав.
– Вот как?
– Да. Это она пришла ко мне. Это она  захотела выплатить его долг.
– Она?
Пине кивнул. Казалось, он почти полностью пришел в себя.
– На самом деле я отказал ей. Я хочу сказать, она ведь не красавица, да и кто захочет платить за девчонку, которая не слышит, чего ты от нее хочешь? Я согласился только потому, что она настаивала. Но это же понятно: раз уж она решила взять на себя долг, значит он ее. Или не так?
Я не ответил. У меня не было ответа. Черт. Кто-то сочинил историю, а ведь моя была намного лучше.
– Датчанин! – крикнул я по направлению к лестнице. – У тебя есть огонь?
Не сводя глаз с лестницы, он переложил пистолет в левую руку, а правой рукой достал зажигалку. Мы, люди, рабы привычек. Он бросил ее мне. Я поймал ее в воздухе. Грубый чиркающий звук. Я поднес желтое пламя к сигарете и подождал, когда оно втянется в табак, но оно не колыхалось. Я подождал немного, потом поднял большой палец, зажигалка отключилась, пламя исчезло.
Я огляделся. Кровь и стоны. Каждый был занят своим делом. Кроме Кляйна, который был занят моим. Я поймал его взгляд.
– Ты пойдешь первым, – сказал я.
– Чего?
– Ты первым пойдешь вверх по лестнице.
– С чего это?
– А какого ответа ты ждешь? Потому что у тебя обрез?
– Можешь его взять.
– Не поэтому. А потому что я сказал, что ты пойдешь первым. Я не хочу, чтобы ты находился позади меня.
– Какого черта. Ты что, мне не доверяешь?
– Я тебе доверяю, и поэтому ты пойдешь первым. – Я даже не пытался сделать вид, что направляю пистолет не на него. – Датчанин! Подвинься, Кляйн выходит.
Кляйн долго не отводил от меня глаз.
– Я тебе это припомню, Юхансен.
Он сбросил обувь, быстро вышел на лестницу и, пригнувшись, стал в полутьме пробираться вверх по каменным ступенькам.
Мы смотрели ему вслед. Мы увидели, как он остановился и резким движением выпрямился, и его голова на мгновение высунулась над последней ступенькой лестницы и снова опустилась. Он точно никого не увидел, потому что выпрямился и стал подниматься выше, держа обрез двумя руками на уровне груди, как какой-нибудь гитарист из Армии спасения. Он остановился на последней ступени лестницы, повернулся к нам и подал знак подниматься.
Я остановил Датчанина.
– Погоди немного, – прошептал я и сосчитал до двух.
Звук выстрела раздался на полутора.
Пуля попала в Кляйна и подбросила его над краем лестницы.
Он упал на середину лестницы и поехал к нам. Он был таким мертвым, что ни один мускул его тела не был напряжен, он стекал вниз благодаря силе притяжения, как дрожащий кусок свежей говяжьей вырезки.
– Это ж надо… – прошептал Датчанин, глядя на труп у своих ног.
– Эй! – крикнул я. Мой возглас заметался от стенки к стенке, как будто на него ответили. – Your boss is dead! Job is over! Go back to Russia! No one is gonna pay for any more work here today!
Я подождал. Потом прошептал Датчанину, чтобы он поискал ключи от машины Пине. Он принес их, и я забросил связку на самый верх лестницы, так что они скрылись из виду.
– We are not coming out until we hear the car leaving! – прокричал я.
Я ждал.
Тогда раздался ответ на ломаном английском:
– I don’t know boss is dead. Maybe prisoner. Give me boss, I will leave and you will live.
– He is very dead! Come down and see!
– Ha ha. I want my boss come with me.
Я посмотрел на Датчанина.
– Что дальше? – прошептал он, как будто эта фразочка стала у нас чертовым припевом.
– Мы отрежем голову, – сказал я.
– Что?
– Пойди и отрежь голову Хоффманна. У Пине есть нож с зазубринами.
– Э-э… А какого Хоффманна?
Он что, спятил?
– Даниэля. Его голова – наш проходной билет, понял?
Я видел, что он не понял. Но он сделал то, что я велел.
Я стоял в дверях, следил за лестницей и слушал тихий разговор в помещении за моей спиной. Можно подумать, все успокоилось. Я решил попытаться понять, о чем я думаю. Как обычно в стрессовых ситуациях, в голову лезли какие-то безумные и бесполезные вещи. Как, например, наблюдение, что при съезде вниз по лестнице пиджак Кляйна так вывернулся, что на подкладке показалась бирка фирмы по прокату костюмов. Теперь в пиджаке было столько дыр, что его, скорее всего, не примут обратно. Или что, во всяком случае, у Хоффманна, Пине и Кляйна не будет проблем с логистикой: они уже в церкви и для каждого из них здесь имеется свободный гроб. Что мне дали места в самолете перед крылом, место у окна предназначалось Корине, чтобы она могла увидеть Париж, когда самолет будет садиться. Ну и еще пара полезных мыслей. Что сейчас делает парень с нашей машиной? По-прежнему ждет нас на дороге, ведущей к церкви? Если он слышал выстрелы, то понял, что последние были произведены из автоматического оружия, которого не было в нашем арсенале. Если последние выстрелы, которые ты услышал, произведены врагом, это всегда плохо. Ему были отданы четкие распоряжения, но сумеет ли он сохранить голову холодной? Слышал ли еще кто-нибудь выстрелы? Где сейчас находился могильщик? Наша работа заняла очень много времени, – сколько времени осталось до того, как нам придется  убираться отсюда?
Датчанин подошел к выходу на лестницу. Он был бледным. Но все же не таким бледным, как кожа у краешка волос головы, болтавшейся у него в руке. Я убедился, что это правильный Хоффманн, и велел Датчанину забросить голову на верх лестницы.
Датчанин намотал волосы головы на руку, разбежался, махнул рукой вдоль туловища, как при игре в боулинг, и бросил. Голова с развевающимися волосами взлетела вверх, но под очень острым углом, и поэтому, ударившись о потолок, свалилась обратно на ступеньки и, подпрыгивая, прикатилась вниз. При этом она издавала странные щелчки, похожие на звук трескающейся скорлупы сваренного вкрутую яйца.
– Надо просто прицелиться получше, – пробормотал Датчанин, снова схватил голову, поставил ноги вместе, закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и сделал два глубоких вдоха.
Я понял, что вот-вот сойду с ума, когда чуть не расхохотался, глядя на него. Потом он открыл глаза, сделал два шага вперед, махнул рукой, отпустил. Человеческий череп весом четыре с половиной килограмма по красивой изогнутой траектории долетел до конца лестницы, упал на пол и покатился по коридору.
Датчанин повернулся ко мне и победно улыбнулся, но, как ни странно, ничего не сказал.
Мы ждали. И снова ждали.
Потом мы услышали, как заводится машина. Шум двигателя. Жуткий кашель мотора. Задний ход. Снова кашель. Слишком большое количество оборотов для первой передачи. Водитель, плохо знающий машину, уехал.
Я посмотрел на Датчанина. Он надул щеки, выдохнул воздух и замахал правой рукой, как будто дотронулся до чего-то горячего.
Я слушал. Слушал внимательно. Казалось, я почувствовал их раньше, чем услышал. Полицейские сирены. Их вой далеко разносился в холодном воздухе, поэтому, скорее всего, они приедут не очень быстро.
Я оглянулся. Бабушка обнимала внучку. Невозможно было понять, дышит ли девочка, но, судя по цвету лица, крови в ней оставалось мало. Сейчас мне надо было попытаться не думать об этом. Я запомнил все помещение, перед тем как его покинуть. Семья, смерть, кровь. Все это напомнило мне одну картинку. Три гиены и зебра со вспоротым брюхом.

Глава 19

Неправда, будто я не помню, что говорил ей в метро. Не помню, говорил ли я, что не помню этого, или только собирался сказать. Но я все помню. Я говорил, что люблю ее. Просто чтобы ощутить, что происходит, когда говоришь такие слова другому человеку. Это как стрелять по мишеням в форме человеческого тела. Конечно, это не одно и то же, но это отличается от стрельбы по обычным круглым мишеням. Я говорил не всерьез, как не всерьез убивал нарисованных на мишенях людей. Это была тренировка. Привыкание. Возможно, в один прекрасный день я встречу женщину, которую полюблю и которая полюбит меня, и тогда будет неплохо, если слова не застрянут у меня в горле. Я ведь еще не сказал  Корине, что люблю ее. Не громко, а так, душевно, без возможности взять свои слова назад, забыв обо всем и позволив отзвуку признания наполнить комнату, накачать тишину до таких размеров, что она выдавит стены наружу. Я говорил эти слова только Марии в месте, где сходились рельсы. Или расходились. Но мысль о том, что скоро я скажу эти слова Корине, заставляла мое сердце биться с бешеной скоростью. Скажу ли я это сегодня вечером? Или в самолете по дороге в Париж? Или в гостинице в Париже? Может быть, за ужином? Да, это будет просто замечательно.

Вот о чем я думал, когда мы с Датчанином вышли из церкви на сырой холодный зимний воздух, который будет оставаться соленым на вкус, пока фьорд не покроется льдом. Полицейские сирены теперь были слышны, их звук появлялся и пропадал, как сигнал плохо настроенного радиоприемника. Пока еще звуки были так далеко, что сложно сказать, с какой стороны приедет полиция.
Я увидел передние фары черного грузовика на дороге у церковной ограды.
Я шел по наледи мелкими быстрыми шагами, слегка согнув колени. В Норвегии этому учишься еще в детстве. В Дании, наверное, этому учатся позже, потому что у них не бывает так много снега и льда, и мне показалось, что Датчанин от меня отстал. Но это не точно; возможно, Датчанин ходил по льду чаще меня, мы ведь почти ничего не знаем друг о друге. Мы видим круглое веселое лицо, открытую улыбку и слышим не всегда понятные забавные датские словечки, которые тем не менее ласкают наш слух и успокаивают нервы. И тогда мы сочиняем для себя историю про датские сосиски, датское пиво, датское солнце и про неторопливую спокойную жизнь на плоской крестьянской земле к югу от нас. И это так мило, что мы теряем бдительность. Но что я знал на самом деле ? Может быть, Датчанин убрал столько людей, сколько мне никогда не устранить. И почему такая мысль пришла мне в голову именно сейчас? Возможно, потому, что я испытывал острое предчувствие, переживал новую сжатую секунду, знал, что курок взведен.
Я собрался обернуться, но не успел.
Я не мог осуждать его. Как я уже говорил, я и сам готов проделать большой кружной путь, чтобы оказаться в той позиции, когда смогу произвести выстрел в спину.
Звук выстрела разнесся по кладбищу.
Первая пуля показалась мне толчком в спину, а вторая – впившимися в бедро челюстями. Он стрелял низко, как я в Беньямина. Я повалился вперед и ударился подбородком. Я перевернулся и уставился прямо в дуло его пистолета.
– Черт, прости меня, Улав, – сказал Датчанин, и по его голосу я понял, что он говорит искренне. – Абсолютно ничего личного.
Он целился низко, чтобы успеть мне это сказать.
– Рыбак поступил умно, – прошептал я. – Он знал, что я буду приглядывать за Кляйном, и поручил работу тебе.
– Да, все верно, Улав.
– Но зачем убирать меня?
Датчанин пожал плечами. Полицейские сирены были уже близко.
– Дело обычное, – сказал я. – Боссы не хотят, чтобы люди, у которых на них есть что-то серьезное, оставались в живых. Тебе тоже стоит задуматься об этом, Датчанин. Надо знать, когда сваливать.
– Дело не в этом, Улав.
– Понимаю. Рыбак – босс, а боссы боятся людей, готовых убить своего босса. Они думают, что они следующие в очереди.
– Дело не в этом, Улав.
– Черт тебя подери, ты что, не видишь, что я сейчас истеку кровью, Датчанин? Может, не будем играть в угадайку?
Датчанин кашлянул:
– Рыбак сказал, что надо быть совсем уж офигенно хладнокровным бизнесменом, чтобы не затаить обиду на человека, устранившего троих твоих людей.
Он целился в меня, палец на спусковом крючке начал сгибаться.
– Уверен, что у тебя пуля не застрянет в стволе? – прошептал я.
Он кивнул.
– Последнее рождественское желание, Датчанин. Только не в лицо. Пожалуйста.
Я видел, что он размышляет. Потом он снова кивнул и немного опустил дуло. Я закрыл глаза и услышал выстрелы. Я почувствовал, как в меня вонзились пули. Два кусочка свинца. В то место, где у обычных людей расположено сердце.

Глава 20

– Это жена ее сделала, – сказал он. – Для спектакля.
Переплетающиеся железные колечки. Интересно, сколько в ней тысяч таких колечек? Как я уже говорил, я считал, что совершил обмен с той вдовой. Кольчуга. Неслучайно Пине показалось, что я весь в поту. Под рубашкой и костюмом я был одет, как чертов святой король.
Железная одежда нормально приняла пули, пущенные в спину и грудь. Хуже дело обстояло с бедром.
Я лежал, ощущая, как кровь толчками вытекает из меня, и ждал, когда задние фары черного грузовика скроются в ночи. Потом я попытался встать на ноги. Я чуть не потерял сознание, но умудрился подняться и поковылял в сторону «вольво», припаркованного у входа в церковь. Полицейские с каждой секундой были все ближе. В их хоре звучала как минимум одна сирена «скорой». Могильщик, вызывая полицию, уже знал расклад. Может быть, они спасут девочку. Может, нет. Может быть, они спасут меня, думал я, распахивая дверцу «вольво». Может, нет.
Зять Хоффманна не соврал жене, он действительно оставил ключи в зажигании.
Я плюхнулся на водительское сиденье и повернул ключ. Двигатель жалобно застонал и заглох. Черт, черт. Я отпустил ключ и заново повернул его. Снова раздались стоны. Давай, заводись! Если уж в этих снежных краях производятся автомобили, они, по крайней мере, должны заводиться при нескольких градусах мороза! Я ударил по рулю рукой. Проблесковые маячки показались на зимнем небе, как северное сияние.
Наконец-то! Я газанул, выжал сцепление и понесся через снег ко льду, в который впились шипованные шины, и меня понесло прямо к кладбищенским воротам.
Я проехал несколько сотен метров в сторону района вилл, потом развернул машину и на черепашьей скорости поехал обратно, по направлению к церкви. Не успел я осуществить этот маневр, как увидел синие мигалки в зеркале заднего вида. Я послушно прижался к обочине и свернул на одну из подъездных дорог к виллам.
Мимо проехало два полицейских автомобиля и одна «скорая». Я услышал приближение еще как минимум одной полицейской машины и стал ждать. И понял, что уже бывал раньше в этом месте. Ну ни хрена себе. По дороге вот к этому дому я и застрелил Беньямина Хоффманна.
На окне гостиной висели рождественские гирлянды и пластиковые палочки, имитирующие настоящие свечи. На снеговика в саду падал отблеск семейного уюта. Значит, мальчишка справился. Ему, наверное, помогли вода и отец: их снеговик удался на славу. На нем была мужская шляпа, он бессмысленно улыбался ртом из камешков. Казалось, что его руки, сделанные из веточек, готовы обнять весь этот хренов мир со всеми его странностями.
Полицейская машина проехала мимо, я задом выехал на дорогу и убрался оттуда.

К счастью, другие полицейские машины мне не встретились. Никто не заметил «вольво», отчаянно пытавшийся ехать нормально, но все же – не совсем ясно, в чем именно это выражалось, – ехал не так, как остальные автомобили на улицах Осло в тот предрождественский вечер.
Я припарковался прямо за телефонной будкой и выключил двигатель. Штанина брюк и сиденье в машине были мокрыми от крови. Казалось, в бедре у меня находится злое сердце, выкачивающее наружу черную звериную кровь, жертвенную кровь, сатанинскую кровь.
Я открыл дверь в квартиру и, покачиваясь, остановился на пороге. Корина в ужасе широко раскрыла большие голубые глаза:
– Улав! Боже правый, что случилось?
– Дело сделано. – Я захлопнул за собой дверь.
– Он… он мертв?
– Да.
Комната начала понемногу кружиться. Сколько же крови я потерял? Много. Два литра? Нет, я читал, что в нас находится пять-шесть литров крови и мы падаем в обморок, когда потеряем немногим более двадцати процентов. А это будет… черт. Меньше двух, во всяком случае.
Я увидел, что ее сумка стоит на полу в гостиной. Она уже упаковала вещи для Парижа, те же самые, что забрала из квартиры своего мужа. Бывшего мужа. Я наверняка взял слишком много. Я никогда не ездил никуда дальше Швеции. Мы с мамой ездили туда тем летом, когда мне исполнилось четырнадцать. На машине соседа. В Гётеборге, перед тем как мы пошли в парк аттракционов Лисеберг, он спросил меня, не буду ли я возражать, если он приударит за моей мамой. Обратно мы с мамой на следующий день вернулись на поезде. Мама погладила меня по щеке и сказала, что я – ее рыцарь, единственный рыцарь, оставшийся во всем мире. Мне показалось, что в голосе ее звучит фальшь, но это наверняка из-за того, что меня совершенно сбил с толку сумасшедший мир взрослых. Как я уже говорил, мне всегда не хватало музыкального слуха, я не отличал чистые ноты от фальшивых.
– А что с твоими брюками, Улав? Это… кровь? Боже мой, ты ранен! Что случилось?
Она выглядела такой растерянной и взволнованной, что я чуть не рассмеялся. Она посмотрела на меня недоверчиво, почти злобно:
– Что? Тебе кажется смешным, что ты стоишь тут и истекаешь кровью, как свинья? Куда тебя ранили?
– Всего лишь в бедро.
– Всего лишь? Если задета артерия, из тебя скоро вытечет вся кровь, Улав! Снимай штаны и садись на стул.
Корина сняла с себя пальто, в котором была, когда я вошел, и пошла в ванную.
Она вернулась с перевязочными материалами, пластырем, йодом и всем прочим.
– Мне придется наложить швы, – сказала она.
– Ладно, – ответил я, прислонился головой к стене и закрыл глаза.
Корина промыла рану и попыталась остановить кровотечение. Она рассказывала обо всем, что делает, и объяснила, что заштопает меня временно. Пуля застряла где-то во мне, но сейчас с ней ничего нельзя поделать.
– Где ты этому научилась? – спросил я.
– Ш-ш-ш, сиди тихо, или стежки разойдутся.
– Ты настоящая медсестра.
– Ты не первый человек с пулей в теле.
– Правда. – Я произнес это ровно, как констатацию факта, не как вопрос, потому что спешки никакой не было, у нас будет много времени для подобных историй.
Я открыл глаза и посмотрел вниз, на затылок Корины. Она стояла передо мной на коленях. Я втянул в себя ее запах. В нем появились необычные нотки, что-то примешивалось к вкусному запаху Корины, прижавшейся ко мне, Корины обнаженной и возбужденной, потной Корины, лежащей на моей руке. Не сильные нотки, а намек на другой запах, на запах аммиака, почти неразличимый, но присутствовавший. Конечно. Это не она, это я. Я пропах своей раной. Во мне уже была инфекция, я уже начал гнить.
– Вот так, – сказала она, откусывая нитку.
Я смотрел на нее. Блузка сползла с одного плеча, и на шее виднелся синяк. Раньше я его не замечал, – наверное, остался от Беньямина Хоффманна.
Я хотел сказать ей что-нибудь насчет того, что это больше никогда не повторится, что больше никому никогда не будет позволено поднять на нее руку, но время было неподходящим. Ты не станешь уверять женщину, что с тобой она находится в полной безопасности, когда она сидит и зашивает тебя, чтобы ты до смерти не истек кровью.
Корина смыла кровь полотенцем, смоченным в теплой воде, и перевязала мое бедро бинтом.
– Похоже, у тебя температура, Улав. Иди в кровать.
Она стянула с меня пиджак и рубашку и уставилась на кольчугу:
– Что это?
– Железо.
Она помогла мне снять кольчугу, провела пальцами по синякам от пуль Датчанина. Нежно. Завороженно. Поцеловала их. И когда я лежал в кровати и на меня накатывали волны холода, а она укутывала меня одеялом, все было точно так же, как в тот раз, когда я лежал в маминой кровати. Я почти не испытывал боли. И мне казалось, что я могу отпустить все, что я ничего не решаю, я был лодкой на реке, и все решения принимала река. Судьба и ее конечная точка были определены, оставался только путь, время и то, что ты видел по берегам. Жизнь проста, главное, чтобы человек был достаточно болен.
Я ускользнул в мир грез.
Она несла меня на плече, она бежала, а под ногами у нее плескалась жидкость. Было темно, пахло канализацией, зараженными ранами, аммиаком и духами. С улиц, расположенных над нами, доносились звуки выстрелов и крики, а сквозь отверстия в люках вниз проникали лучи света. Но она была решительной, мужественной и сильной. Сильной за нас обоих. И она знала, как выбраться отсюда, потому что бывала здесь раньше. Так разворачивалась история. Она остановилась в месте пересечения канализационных труб и опустила меня вниз, сказала, что должна сходить в разведку и что скоро вернется. И я лежал на спине, слушая, как вокруг меня шуршат крысы, и глядел на луну, просвечивающую через решетку водостока. Капли цеплялись за прутья решетки и обтекали их, поблескивая в лунном свете. Красные, блестящие, жирные капли. И вот они оторвались и полетели вниз, на меня, и упали мне на грудь. Они прошли через кольчугу прямо туда, где было сердце. Теплые, холодные. Теплые, холодные. Запах…

Я раскрыл глаза.
Я позвал ее. Ответа не было.
– Корина?
Я сел в кровати. В бедре стучало и драло. Я с большим трудом спустил ногу с кровати и включил свет. Я вздрогнул. Бедро раздулось до жутких размеров, казалось, что рана продолжает кровоточить, но кровь собирается под кожей и повязкой.
В лунном свете я увидел сумочку Корины, стоявшую на полу посреди комнаты, а вот ее пальто на стуле не было. Я встал на ноги и поковылял к кухонному столу, открыл ящик, поднял поднос с приборами.
Листочки по-прежнему лежали на месте, в своем конверте, нетронутые.
Я взял конверт и пошел к окну. Градусник с наружной стороны стекла показывал, что температура продолжает падать.
Я посмотрел вниз.
Я увидел ее. Она просто вышла пройтись.
Она стояла в телефонной будке спиной к улице и прижимала к уху телефонную трубку.
Я помахал, хотя знал, что она меня не увидит.
Черт, как же болит это бедро!
Потом она повесила трубку. Я на шаг отошел от окна, чтобы не попасть на свет. Она вышла из телефонной будки, и я заметил, как она бросила взгляд наверх, в мою сторону. Я стоял не шевелясь, как и она. Пролетали редкие снежинки. Корина зашагала, ставя ноги одну за другой, как канатоходец. Она перешла улицу, направляясь к моему дому. Я посмотрел на ее следы на снегу – кошачьи следы. Задние лапки ступают в след передних. В косом свете уличных фонарей краешки ее следов отбрасывали слабые тени. Как же мало нужно. Как мало…
Когда она тихо вошла в квартиру, я уже лежал в кровати с закрытыми глазами.
Корина сняла пальто. Я надеялся, что она снимет все остальное и скользнет ко мне в постель. Обнимет меня. Больше ничего. Мелочь – тоже деньги. Потому что теперь я знал, что она не поднимет меня и не понесет по канализации. Она не спасет меня. И мы не полетим в Париж.
Вместо того чтобы лечь в постель, она уселась на стул, не зажигая света.
Она бодрствовала. Ждала.
– Скоро он придет? – спросил я.
И увидел, как она вздрогнула:
– Ты не спишь.
Я повторил свой вопрос.
– О ком ты говоришь, Улав?
– О Рыбаке.
– У тебя температура. Постарайся заснуть.
– Ты ведь ему звонила из телефона-автомата.
– Улав…
– Я просто хочу знать, сколько у меня времени.
Она сидела, склонив голову, и лицо ее находилось в тени. Когда она заговорила, то голос у нее изменился и зазвучал по-новому. Она говорила жестко, но тем не менее даже моему слуху эти звуки показались чище.
– Минут двадцать, наверное.
– Ладно.
– Как ты узнал…
– Аммиак. Скат.
– Что?
– Запах аммиака. Он остается на коже, если потрогать ската, особенно до того, как его разделают. Где-то писали, что это происходит оттого, что мочевая кислота собирается в мясе ската, совсем как в мясе акулы. Но я не так уж много знаю.
Корина посмотрела на меня с отсутствующей улыбкой:
– Понимаю.
Снова наступила пауза.
– Улав?
– Да.
– Тут ничего…
– Личного?
– Точно.
Я почувствовал, как рвутся стежки на шве. Появился запах воспаления и гноя. Я положил руку на бедро: бинт был совершенно мокрым, но давление не ослабевало, что-то рвалось наружу из моего тела.
– Что же тогда? – спросил я.
Она вздохнула:
– Это имеет значение?
– Я люблю истории, – сказал я. – И у меня есть двадцать минут.
– Это история не о тебе, а обо мне.
– И что же в ней говорится о тебе?
– Да. Что же в ней говорится обо мне?
– Даниэль Хоффманн умирал. Ты это знала, так ведь? И Беньямин Хоффманн должен был продолжить его дело.
Она пожала плечами:
– Вот ты меня и раскусил.
– Человек, который без зазрения совести предаст тех, кого надо, чтобы получить власть и деньги?
Корина резким движением поднялась, подошла к окну, посмотрела вниз и закурила.
– Все, за исключением зазрения совести, верно, – произнесла она.
Я слушал. Было тихо. Я внезапно подумал, что полночь уже миновала и настало Рождество.
– Ты просто позвонила ему? – спросил я.
– Я сходила к нему в магазин.
– И он тебя принял?
Я видел отражение ее губ в оконном стекле, когда она выдувала дым.
– Он мужчина. И похож на всех остальных мужчин.
Я вспомнил тени за выпуклым стеклом. Синяк на ее шее. Свежий синяк. Насколько же можно быть слепым? Удары. Подчинение. Унижение. Вот чего она хотела.
– Рыбак – женатый человек. Что он тебе предложил?
Она пожала плечами:
– Ничего. Пока ничего. Но предложит.
Она права. Красота побеждает все.
– Ты была в шоке, когда я пришел домой, но не потому, что я был ранен, а потому, что я оказался жив.
– По обеим причинам. Не думай, что я не испытываю к тебе совсем никаких чувств, Улав. Ты был хорошим любовником. – Она хохотнула. – Сначала я подумала, что в тебе этого нет.
– Чего?
Она улыбнулась и глубоко затянулась. Кончик сигареты загорелся красным в полутьме у окна. И я подумал, что если сейчас кто-нибудь посмотрит на это окно с улицы, то посчитает, что видит пластиковые трубочки, имитирующие уют, семейное счастье и рождественское настроение. И может быть, тот человек подумает, что у людей, живущих за этими окнами, есть все, о чем он может только мечтать. Там живут такой жизнью, какой люди и должны  жить. Не знаю. Знаю, что я бы так подумал.
– Так чего во мне нет? – повторил я.
– Повелителя, так сказать. Моего короля.
– Твоего короля?
– Да. – Она рассмеялась. – Мне показалось, тебя надо притормозить.
– О чем это ты говоришь?
– Вот об этом, – сказала она и, спустив блузку с плеча, указала на синяк.
– Это сделал не я.
Ее рука с сигаретой замерла на полпути ко рту, и она озадаченно посмотрела на меня.
– Не ты? Думаешь, я сама это сделала?
– Это не я, говорю же тебе!
Она мягко рассмеялась:
– Да ладно тебе, Улав, стыдиться нечего.
– Я не бью женщин!
– Нет, тебя было нелегко уговорить, это так. Но удушение тебе понравилось. После того как я тебя заставила, тебе очень  понравилось.
– Нет!
Я зажал уши руками. Я видел, как шевелятся ее губы, но ничего не слышал. Нечего было слушать. Потому что история разворачивалась совсем не так. Такого никогда не происходило.
Но ее губы продолжали складываться в разные формы, как у актинии, у которой, как я однажды узнал, рот исполняет функции ануса и наоборот. Почему она говорила? Чего она хотела? Чего они все хотели? Я стал глухонемым, у меня больше не было способности толковать звуковые волны, без конца производимые ими, нормальными людьми, волны, перекатывающиеся через коралловые рифы и уходящие вдаль. Я пялился на мир, в котором не было ни смысла, ни взаимосвязей, на мир, бывший отчаянным проживанием той жизни, что досталась каждому из нас, насильственным удовлетворением всех скрытых похотей, подавлением страха одиночества и борьбой со смертью, которая начинается, как только мы понимаем, что мы не вечны. Теперь я понял, о чем она говорила. Это. Все?
Я взял брюки со стула у кровати и натянул их на себя. Одна штанина затвердела от крови и гноя. Я выбрался из кровати и пошел, волоча за собой ногу.
Корина не шевельнулась.
Я наклонился к ботинкам, ощутил приступ тошноты, но сумел обуться. Пальто. Во внутреннем кармане лежал паспорт и билеты в Париж.
– Ты не сможешь далеко уйти, – сказала она.
Ключи от «вольво» лежали в кармане брюк.
– У тебя рана разошлась, посмотри на себя.
Я открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Спустился вниз, держась обеими руками за перила. Я думал о маленьком похотливом самце паука, который слишком поздно понял, что время визита закончилось.
Когда я вышел на улицу, в ботинке у меня уже хлюпала кровь.
Я направился к машине. Полицейские сирены. Они не переставали звучать и были похожи на далекий волчий вой на покрытых снегом равнинах, окружающих Осло: то громче, то тише, в поисках запаха крови.
На этот раз «вольво» завелся с первого раза.
Я знал, куда мне надо, но казалось, улицы потеряли форму и направление, превратились в мягко покачивающиеся щупальца медузы, по которым мне приходилось двигаться, бросаясь из стороны в сторону. Довольно сложно было перемещаться по этому новому гуттаперчевому городу, где ничто не стояло спокойно. Я увидел красный свет, остановился и попытался сориентироваться. Наверное, я задремал, потому что вздрогнул от сигнала автомобиля позади меня и увидел, что свет сменился на зеленый. Я газанул. Где я, все еще в Осло?
Мама никогда ничего не говорила об убийстве отца. Как будто его и не было. Меня это устраивало. Но вот однажды, спустя года четыре, а может, пять, когда мы сидели за столом в кухне, она внезапно спросила:
– Как думаешь, когда он вернется?
– Кто?
– Твой отец. – Она посмотрела сквозь меня, мимо меня своим плавающим взглядом. – Его давно не было. Интересно, куда он отправился на этот раз?
– Он не вернется, мама.
– Ну конечно он вернется, он всегда возвращается. – Она подняла свой стакан. – Понимаешь, он любит меня. И тебя.
– Мама, ты сама помогала нести его…
Она с грохотом опустила стакан, из которого выплеснулся джин.
– Вот, – сказала она без всякого нытья и посмотрела на меня. – Только ужасный человек мог отнять его у меня, ты согласен?
Она размазала прозрачную жидкость по клеенке рукой и стала тереть ее, как будто пыталась что-то смыть. Я не знал, что сказать. Она сочинила свою историю, я – свою. Я ведь не мог пойти и нырнуть в озеро в Ниттедале лишь для того, чтобы выяснить, кто из нас сочинил более правдивый рассказ. Поэтому я ничего не сказал.
Но осознание того, что она могла любить мужчину, который так обращался с ней, открыло мне одну вещь о любви.
Кстати, нет.
Не открыло.
Оно абсолютно  ничего не открыло мне о любви.
После этого мы больше никогда не говорили о моем отце.
Я следовал изгибам дороги, старался как мог, но казалось, дорога хочет сбросить меня. Она кренилась, чтобы я вместе с автомобилем соскользнул с нее на стены домов или в лобовую столкнулся с едущей навстречу машиной. Дорога исчезала позади меня с воем, который постепенно замолкал, как уставшая шарманка.
Я свернул направо и оказался в районе тихих улиц. Здесь было меньше света и меньше движения. Ночь опустилась на город, и стало совсем темно.
Наверное, я потерял сознание и съехал с дороги, но не на большой скорости, потому что стукнулся лбом о лобовое стекло, но следов не осталось ни на лбу, ни на стекле, а фонарный столб, вокруг которого обвилась решетка радиатора, даже не погнулся. Однако двигатель заглох. Я покрутил ключом в замке зажигания, но двигатель только охал со все меньшим энтузиазмом. Мне удалось открыть дверцу машины и выбраться наружу. Я стоял на коленях и локтях, как молящийся мусульманин, а свежевыпавший снег щипал мои ладони. Я сдвинул руки в попытке собрать похожий на пудру снег. Но в этом и состоит проблема порошкообразного снега: он белый и красивый, однако из него трудно создать устойчивую форму. Он кажется многообещающим, но в конце концов то, что ты пытаешься создать, рушится, утекает сквозь пальцы. Я поднял голову, огляделся и понял, куда заехал.
Я проковылял от машины к окну и прижался горящим лбом к чудесному холодному стеклу. Полки с товарами и прилавки внутри помещения были слабо освещены. Я опоздал, магазин уже закрылся. Конечно закрылся, сейчас глубокая ночь. Кроме того, на двери висело объявление, что магазин закрылся раньше обычного. «23 декабря закрываемся в 17.00 на переучет товаров».
Переучет товаров. Настало время.
В углу, рядом с коротким поездом из тележек, стояла маленькая страшная елка, но тем не менее она оправдывала свое название: какая-никакая, а все-таки рождественская елка.
Не знаю, почему я приехал сюда. Я мог бы поехать в пансионат и остановиться там, прямо напротив дома мужчины, которого мы только что устранили. И женщины, которая устранила меня. Никто не станет искать меня там. У меня хватит денег на две ночи. Я мог бы завтра позвонить Рыбаку и попросить перевести остаток моего гонорара на банковский счет.
Я услышал собственный смех.
Я почувствовал, как теплая слеза катится по моей щеке, как она падает и исчезает в свежем снегу.
Потом еще одна. Она просто исчезла.
Мой взгляд упал на колено. Кровь просачивалась через брючную ткань и текла вниз, как окалина, покрывая снег пленкой слизи, похожей на яичный белок. Я хотел, чтобы она пропала, растаяла и исчезла, как слезы. Но красная дрожащая кровь никуда не пропадала. Я почувствовал, как мои мокрые от пота волосы приклеились к стеклу. Сейчас, наверное, уже поздно, но если я раньше не говорил, то у меня длинные жидковатые светлые волосы, борода, голубые глаза, и я среднего роста. Вот и весь я. Преимущество волос и бороды заключается в том, что если у устранения окажется много свидетелей, то появится возможность быстро изменить внешность. И именно эта возможность быстрых изменений напрочь примерзла к стеклу, пустила в него корни, как твари на том чертовом коралловом рифе, о котором я постоянно талдычу. Вот так. В этот миг я хотел слиться с этим окном в единое целое, стать стеклом, совсем как в «Царстве животных 5: Море », где беспозвоночные полипы становятся коралловым рифом, на котором обитают. А завтра я смогу увидеть Марию и буду смотреть на нее весь день, а она меня не заметит. Я смогу прошептать ей любые слова. Прокричать их, пропеть. Исчезнуть – это единственное, чего я сейчас хотел, а может быть, единственное, чего я вообще когда-нибудь хотел. Исчезнуть, как мама, ставшая невидимой от чистого спирта, который она вливала в себя до тех пор, пока он не разъел ее. Где она сейчас? Я не помнил. Я уже давно этого не помнил. Странно, я мог все рассказать про отца, но куда подевалась та, что дала мне жизнь и поддерживала ее во мне? Неужели она на самом деле умерла и похоронена на кладбище у церкви Рис? Или же она где-то тут? Я знал это, надо было только вспомнить.
Я закрыл глаза, прижался головой к стеклу и полностью расслабился. Я так устал. Скоро вспомню. Скоро…
Опустилась темнота. Большая темнота. Она развернула огромный черный плащ и подошла, чтобы принять меня в свои объятия.
Стояла такая тишина, что тихий щелчок замка прозвучал так, будто дверь находилась рядом со мной. Потом я услышал шаги, звуки знакомой прихрамывающей походки. Она приближалась. Я не открывал глаз. Звуки стихли.
– Улав.
Я не ответил.
Она подошла ближе, и я почувствовал на плече ее руку.
– Что. Ты. Делаешь. Здесь.
Я открыл глаза и уставился в стекло, в котором отражалась женщина, стоявшая позади меня.
Я раскрыл рот, но не смог заговорить.
– У. Тебя. Кровь.
Я кивнул. Как она очутилась здесь посреди ночи?
Ну конечно.
Переучет товаров.
– Твоя. Машина.
Я сложил губы и язык для произнесения «да», но не смог издать ни звука.
Она кивнула, будто все поняла, подняла мою руку и положила себе на плечо.
– Пошли.
Я ковылял к машине, опираясь на нее, на Марию. Удивительно, но я совершенно не ощущал ее хромоты, казалось, она исчезла. Мария усадила меня на пассажирское сиденье, а сама обошла машину и села на водительское, со стороны которого дверца по-прежнему была открыта. Она наклонилась ко мне и разорвала штанину, порвавшуюся без единого звука. Мария достала из сумочки бутылку минеральной воды, открутила пробку и вылила воду на мое бедро.
– Пуля?
Я кивнул и посмотрел вниз. Боли больше не было, а пулевое отверстие походило на влажный рот задыхающейся рыбы. Мария стянула с себя шарф и попросила меня приподнять ногу. Потом она туго перетянула мое бедро шарфом.
– Держи. Рукой. Здесь. И. Сжимай. Рану.
Она повернула ключ, торчавший в замке зажигания. Двигатель завелся с мягким доброжелательным урчанием. Мария дала задний ход, отъехала от столба, выехала на дорогу и поехала.
– Мой. Дядя. Хирург. Марсель. Мюриель.
Мюриель. У ее торчка была такая же фамилия. Как у нее и у него мог быть дядя с одинаковой…
– Не. В. Больнице. – Она посмотрела на меня. – У. Меня.
Я опустил голову на подголовник. Она говорила не как глухонемая. Ее речь была странной и дерганой, но она говорила не как человек, который не может говорить, а как…
– Француженка, – сказала она. – Прости. Но. Я. Не. Люблю. Говорить. По-норвежски. – Она засмеялась. – Я. Лучше. Напишу. Всегда. Так. Делала. В. Детстве. Я. Много. Читала. Ты. Любишь. Читать. Улав.
Навстречу нам проехал полицейский автомобиль с лениво переливающейся мигалкой на крыше. В зеркале заднего вида я увидел, как он удаляется. Если он ищет «вольво», то он очень невнимательный. А может, занят чем-то другим.
Ее брат. Торчок был ее братом, а не любовником. Наверняка младшим братом, именно поэтому она была готова всем пожертвовать ради него. Но почему хирург, их дядя, не мог помочь им в тот раз, почему ей пришлось… Довольно. Я узнаю остальное и разберусь во всех связях позже. А сейчас она включила печку. От тепла меня начала одолевать сонливость, и мне пришлось сосредоточиться на том, чтобы не отключиться.
– Я. Думаю. Ты. Читаешь. Улав. Потому. Что. Ты. Похож. На. Поэта. Ты. Так. Красиво. Говоришь. Когда. Мы. Находимся. Под. Землей.
Под землей?
Глаза у меня начали слипаться, и до меня медленно дошло. В метро. Она слышала все, что я говорил.
Всеми теми вечерами в метро, когда я принимал ее за глухую, она просто стояла и позволяла мне говорить. День за днем делала вид, что не слышит и не видит меня, как будто играла в игру. Именно поэтому она взяла меня за руку в магазине: она знала, что я люблю ее. И коробка конфет была сигналом о том, что я наконец решился сделать шаг от фантазий к реальности. Так ли все было на самом деле? Неужели я был настолько слеп, насколько она была глухонема в моем представлении? Или же я знал правду все это время, но отказывался принимать ее?
Неужели я все время двигался сюда, к Марии Мюриель?
– Дядя. Наверняка. Сможет. Приехать. Сегодня. Ночью. И. Если. Ты. Не. Возражаешь. То. Будет. Французский. Рождественский. Ужин. Завтра. Гусь. Не. Рано. После. Вечерней. Мессы.
Я засунул руку во внутренний карман, нащупал конверт и вынул его, по-прежнему не открывая глаз. Я почувствовал, как она взяла конверт, съехала на обочину и остановилась. Я так устал, так устал.
Она начала читать.
Она читала слова, кровью вытекшие на лист бумаги, которые я рубил и склеивал, чтобы нужные буквы оказались на нужном месте.
И они не были мертвыми, совсем наоборот, они были живыми. И правдивыми. Такими правдивыми, что «я тебя люблю» звучало так, будто в этом месте и не могло быть сказано ничего другого. Такими живыми, что каждый услышавший эти слова должен был ясно представлять себе автора, мужчину, пишущего о девушке, к которой ходит каждый день. Она работает в гастрономе, он ее любит, но хотел бы не любить, потому что он не хочет любить человека, похожего на него самого: несовершенного, с изъянами и недостатками. И ее: готовую на самопожертвование высокопарную рабу любви, послушно читающую по губам, но не разговаривающую, подчиняющуюся и находящую в этом награду. И тем не менее он никогда не сможет не любить ее. Она была всем тем, что ему хотелось бы не любить. Она была его унижением. И самым лучшим, самым человечным и красивым созданием из всех, кого он знал.
А вообще-то, я знаю не так уж и много, Мария. На самом деле знаю только две вещи. Во-первых, я не знаю, как сделать такого человека, как ты, счастливым, потому что я тот, кто все разрушает, а не тот, кто творит жизнь и смысл. Во-вторых, я знаю, что люблю тебя, Мария. Именно поэтому я не пришел на тот ужин. Улав.
Ее голос задрожал от слез во время чтения последнего предложения.
Мы сидели в тишине, даже полицейские сирены замолчали. Она шмыгнула носом, а потом заговорила:
– Ты. Сейчас. Сделал. Меня. Счастливой. Улав. Этого. Достаточно. Разве. Ты. Этого. Не. Понимаешь.
Я кивнул и сделал глубокий вдох. Я подумал, что сейчас могу умереть, мама. Потому что больше мне не надо сочинять. Лучше этой истории я ничего сочинить не смогу.

Глава 21

Несмотря на трескучий мороз, всю ночь шел снег, и когда первые люди встали в утренней темноте и оглядели Осло, то увидели, что город укрыт мягким белым одеялом. Машины осторожно ехали по колеям, люди с улыбками пробирались по ледяным колдобинам на тротуарах, потому что времени у всех было более чем достаточно, предстоял рождественский вечер, праздник мира и размышлений.
По радио говорили о температурном рекорде и о похолодании, а в рыбном магазине на Юнгсторгет упаковывали последние килограммы трески и пели «счастливого Рождества» на мотив странной норвежской мелодии, которая с любыми словами звучит радостно и весело.
Церковь Рис снаружи все еще опоясывали ленты полицейского ограждения, а священник обсуждал с полицейскими, как провести рождественскую мессу вечером, когда начнут стекаться толпы людей.
В Государственной больнице в центре Осло хирург покинул операционную с лежащей на столе девочкой, вышел в коридор, снял перчатки и подошел к двум сидящим женщинам. Он увидел, что страх и отчаяние не покинули их застывших лиц, и понял, что забыл снять маску, скрывающую его улыбку.

Мария Мюриель поднималась в горку от станции метро к гастроному. Сегодня короткий рабочий день, магазин закроется в два часа. А потом наступит рождественский вечер. Рождество!
Она напевала про себя песенку. Песенку о том, что она увидит его снова. Что она знает , что увидит его снова. Она знала это с того самого дня, когда он пришел и забрал ее из того… из того, о чем она больше не хотела думать. Его добрые голубые глаза и длинные светлые волосы, прямые узкие губы в густой бороде. И его руки. Больше всего она смотрела на них. Смотрела чаще других, но это же вполне естественно: у него были мужественные, но ухоженные руки, немного большие, с почти прямоугольными ладонями. С такими руками скульпторы всегда изображают представителей рабочего класса. Но она хорошо представляла себе, что эти руки могут погладить ее, обнять ее, похлопать ее, утешить ее. Как ее руки – его. Иногда, когда она ощущала силу своей любви, ей могло стать страшно. Ее любовь была похожа на готовую прорваться плотину, и она знала, что искупать кого-то в любви и утопить в ней – это не совсем одно и то же. Но как раз этого она сейчас не боялась, потому что ей казалось, он умеет принимать, а не только отдавать.
Перед магазином она увидела толпу людей и полицейскую машину. Там что, произошел взлом?
Нет, судя по всему, просто авария. У магазина стоял автомобиль, врезавшийся в фонарный столб.
Но когда Мария подошла ближе, то увидела, что людей больше интересует окно магазина, а не автомобиль, так что, вполне возможно, это все-таки взлом. Из гущи толпы вышел полицейский и направился к полицейской машине. Он взял рацию и начал говорить. Мария читала по губам: «мертв», «пулевое ранение», «тот самый „вольво“».
Потом другой полицейский велел собравшимся отойти, и, когда все расступились, она увидела человека. Сначала она подумала, что это снеговик, но потом поняла, что это просто человек, занесенный снегом, человек, прислонившийся к окну магазина. В вертикальном положении его удерживали примерзшие к стеклу длинные светлые волосы и борода. Мария не хотела подходить, но все же приблизилась к нему. Полицейский что-то сказал ей, но она указала на свои уши и рот, потом на дверь магазина и протянула ему удостоверение личности с фотографией. Иногда ей хотелось сменить имя обратно на Марию Ульсен, но она всегда думала, что единственное оставленное им в наследство, помимо дешевого колечка и долга за наркотики, – это французская фамилия, которая звучала намного интереснее, чем Ульсен.
Полицейский кивнул и подал знак, что она может открыть магазин, но Мария не двинулась с места.
Рождественская песенка, которую она напевала про себя, стихла.
Она смотрела на него. Казалось, что у него появилась тонкая кожа изо льда, а под ней проступали тонкие синие вены. Человек был похож на снеговика, всосавшего в себя кровь. Угасшие глаза из-под заиндевевших ресниц смотрели в магазин. Смотрели на то место, где скоро будет сидеть она. Сидеть и пробивать на кассе стоимость товаров. Она будет улыбаться покупателям и гадать, кто они и какую жизнь ведут. А сегодня вечером она будет есть конфеты, которые он ей подарил.
Полицейский засунул руку ему за пазуху, достал бумажник, открыл его и вынул зеленые водительские права. Но взгляд Марии был прикован не к ним. Она заметила желтый конверт, упавший на снег, когда полицейский доставал бумажник. Буквы на нем были выведены изящным, красивым, почти женским почерком.
«Для Марии».
Полицейский поспешил к своей машине с правами в руке. Мария наклонилась, подняла конверт и засунула в карман. Кажется, никто этого не заметил. Она посмотрела на место, где только что лежал конверт. На снег и кровь. Такой белый. Такая красная. Какая удивительная красота. Прямо королевская мантия.