Ю Несбё 
Доктор Проктор и конец света (как бы)

Доктор Проктор и всё-всё-всё – 3

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6088237
«Доктор Проктор и конец света (как бы): Роман»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2012
ISBN 978-5-389-05049-5
Аннотация

Если вы уже знакомы с доктором Проктором, вы знаете, что этот безумный (в хорошем смысле) профессор только и делает, что изобретает что-нибудь необычное.
Если вы уже знакомы с Булле, вы знаете, что этот рыжий-конопатый коротышка никогда не унывает и находит выход из самых опасных переплетов.
Если вы уже знакомы с Лисе, вы знаете, что она умна и рассудительна, хотя один из ее лучших друзей — безумный (в хорошем смысле) профессор, а второй — ну да, тот самый рыжий непоседа.
А если вы с ними все-таки не знакомы — спешите познакомиться! То есть вам правда лучше поспешить, потому что на наших героев надвигается конец света. На сей раз им понадобится вся изобретательность доктора Проктора, весь оптимизм Булле и вся рассудительность Лисе, а также семиногий паук, король и маленький оркестр, чтобы спасти мир.
Впервые на русском языке! 

Ю Несбё
Доктор Проктор и конец света (как бы)

Глава 1
«Мирровая война» и икота

В Осло всю ночь шел снег. Большие, на первый взгляд совсем безобидные снежинки опускались с неба на городские крыши, улицы и парки. Метеоролог сказал бы, что снежинки — всего лишь замерзший дождь и сыплется он из облаков, но, по совести говоря, в точности  этого никто не знает. Снежинки могут падать, например, с луны, которая иногда появляется в прорехах облаков, чтобы пролить волшебный свет на спящий город. Снег опускается на асфальт перед ратушей, тут же тает, ручейки бегут до ближайшего люка и стекают вниз, в одну из труб разветвленного городского коллектора, пересекающего вдоль и поперек город Осло — ясное дело, глубоко под землей.
Никто в точности  не знает, что находится в глубинах коллектора, но, если бы тебе хватило глупости и отваги спуститься туда в эту декабрьскую ночь и затаиться в темноте, ты услышал бы много странного: стук капель, бульканье воды, шорох крысиных лапок, кваканье лягушек и — если бы тебе уж очень не повезло — громкий хлюп открывающейся пасти размером с плавательный круг, капанье слюны из пасти анаконды и громогласный хлопок ее смыкающихся челюстей. И после этого для тебя, мой несчастный друг, наступила бы полная тишина, уж не сомневайся. Но предположим, такая судьба тебя миновала. Тогда ты услышишь другие звуки. Неожиданные звуки. Тихий стук закрываемой вафельницы, шкворчание масла, бормотание, звук открывающейся вафельницы… И негромкое чавканье.

Но вот снег перестает падать, чавканья больше не слышно, жители Осло пробуждаются, чтобы встретить новый день, и в темноте по мокрому снегу шлепают на работу и в школу. А когда фрекен Стробе начинает рассказывать ученикам о Второй мировой войне, над склоном горы осторожно поднимается бледное зимнее солнце, опять проспавшее шанс встать пораньше.

Лисе сидела за своей партой и смотрела на доску. Там было написано «МИРРОВАЯ ВОЙНА» — с лишним «р» в слове «мировая». И эта описка не давала покоя Лисе, которая любила, чтобы слова были написаны как положено. Из-за этого она никак не могла сосредоточиться на рассказе фрекен Стробе о том, как Германия напала на Норвегию в 1940 году, как немногочисленные норвежские герои приняли участие в движении Сопротивления и как в конце концов норвежцы выиграли войну и смогли петь «Победа за нами, мы их одолели, победа за нами».
— А что делали остальные?
— Когда хотим что-то спросить, мы поднимаем руку, Булле! — строго сказала фрекен Стробе.
— Вы поднимаете, это правда, — согласился Булле. — Но я не возьму в толк, разве от этого ответ будет лучше? Мой метод, фрекен Стробе, заключается в том, чтобы поскорее взять слово, — мелкий, рыжий и очень веснушчатый мальчишка по имени Булле вскинул маленькую ладошку и сделал такой жест, будто сорвал невидимое яблоко, — вот так! Взять слово, удержать слово, управлять словом, дать ему крылья и послать в полет к вам…
Фрекен Стробе наклонила голову, очки ее соскользнули по длинному носу еще на сантиметр ниже, пронизывающий взгляд уперся в Булле. А рука, к ужасу Лисе, поднялась, чтобы осуществить знаменитый удар по столу. Звук удара ладони фрекен Стробе по сосновому столу внушал ужас. Рассказывали, что от него взрослые мужчины рыдают, а мамы начинают звать маму. Но тут Лисе вспомнила, что об этом она слышала от Булле, а значит не может быть стопроцентной гарантии, что это стопроцентная правда.

— А все-таки что делали те, кто не были героями? — повторил Булле. — Ответьте же мне, о мудрая наставница, красоту коей превосходит только ее мудрость. Ответьте же мне, позвольте пригубить напиток из чаши мудрости.
Фрекен Стробе опустила руку и вздохнула. Лисе показалось, что вопреки строгому выражению лица уголки ее губ слегка дрогнули. Фрекен Стробе никогда не баловала окружающих улыбкой или другими проявлениями солнечной радости.
— Норвежцы, которые не были героями во время войны, — начала она, — они, гм… восторгались.
— Восторгались?
— Восторгались героями. И королем, бежавшим в Лондон.
— Другими словами, ничего не делали, — сказал Булле.
— Это не так просто, — возразила фрекен Стробе. — Не все могут быть героями.
— Почему?
— Почему — что?
— Почему не все могут быть героями? — спросил Булле и тряхнул ярко-рыжим чубом, который, в отличие от самого Булле, было видно над партой.
Повисла тишина, и Лисе смогла расслышать крики и икоту, доносившиеся из соседнего класса. Она знала, что там ведет урок Грегор Гальваниус, новый учитель труда и художественного воспитания. За глаза все звали его «господин Ик», потому что он начинал икать всякий раз, когда нервничал.
— Трульс! — пронзительно верещал Грегор Гальваниус. — Ик! Трюм! Ик!
Лисе услышала злорадный смех Трульса и не менее злорадный смех его брата-близнеца Трюма, потом быстрые шаги и звук открывающейся двери.
— Не все способны быть настоящими героями, — сказала фрекен Стробе. — Большинство стремятся жить в мире и покое и заниматься своим делом, не вмешиваясь в дела чужие.
Но ее уже почти никто не слушал, все смотрели в окно. Там по заснеженному школьному двору бежали Трульс и Трюм Тране. Зрелище это было не из самых чарующих: и Трульс, и Трюм были такие толстые, что на бегу их брючины терлись друг о друга, высекая искры. Однако их преследователь тоже не был воплощением элегантности. В лучах утреннего солнца господин Ик трусил следом за близнецами неровным шагом, согнувшись и раскорячившись, словно неуклюжий лось, обутый в домашние тапочки. Странная поза объяснялась тем, что к штанам господина Ика, судя по всему, приклеился конторский стул.
Фрекен Стробе посмотрела в окно и тяжело вздохнула:
— Булле, боюсь, что люди в большинстве своем — самые обыкновенные и не склонны к героическим поступкам.
— А со стулом-то что? — тихо спросил Булле, обращаясь к Лисе.
— Кажется, он пришит к его брюкам, — шепнула она в ответ и вдруг ахнула: — Смотри, он сейчас выбежит на лед…
Тапочки Грегора Гальваниуса по прозвищу господин Ик заскользили. И он стал падать. Назад. А так как сзади у него находился стул, а у стула были хорошо смазанные колесики, а двор был на пологом склоне, а склон уходил вниз к Пушечному ручью, то господин Ик оказался невольным пассажиром стула, помчавшего его к ручью со все возрастающей скоростью.

— О боже! — испуганно вскрикнула фрекен Стробе, обнаружив, что ее коллега на всех парах летит к концу света — или, во всяком случае, к концу школьного двора.
Несколько секунд царила тишина, нарушаемая только дребезжанием колесиков стула по льду, шарканьем гладких тапочек, которыми учитель тщетно пытался замедлить свой полет, да неистовой икотой. Потом стул и его пассажир врезались в сугроб на краю школьного двора. Сугроб с грохотом взорвался облаком снежной пыли. Стул и Грегор Гальваниус исчезли!
— Человек за бортом! — закричал Булле и рванулся к двери, прыгая с парты на парту.
Вслед за ним ринулись все остальные, в том числе фрекен Стробе, и через несколько секунд в классе осталась одна Лисе. Она подошла к доске, взяла мел и стерла лишнюю букву «Р»: «МИРОВАЯ ВОЙНА» — вот теперь все правильно! После чего тоже выбежала во двор.

Фрекен Стробе и еще один учитель извлекли из сугроба Грегора Гальваниуса, по-прежнему намертво сросшегося со стулом.
— Как вы, Грегор? — спросила фрекен Стробе.
— Ик! — отозвался Грегор. — Я ослеп!
— Да нет же. — Фрекен Стробе пальцем вычистила снег у него из-под очков. — Вот и все…
При виде ее Гальваниус растерянно заморгал и покраснел.
— Добрый день, фрекен Стробе! Ик!
— Сколько шума! — сказала Лисе Булле (тот первым прибежал на место происшествия, и его всего запорошило снегом, взметнувшимся вокруг Грегора Гальваниуса).
Булле не ответил, он пристально разглядывал Пушечный ручей.
— Там что-то не так? — спросила Лисе.
— Я видел это внизу, когда прибежал сюда. Его облепил снег.
— Что облепил?
— Как раз этого-то я и не знаю. Оно исчезло, когда снег растаял.
Лисе вздохнула.
— Надо что-то делать с твоими фантазиями, Булле. Может быть, доктор Проктор изобретет какое-нибудь средство, чтобы обуздать твое воображение.
Булле поморгал, стряхивая снег с ресниц, и схватил ее за руку:
— Идем!
— Булле…
— Идем, — сказал Булле и застегнул молнию на куртке.
— Урок же еще не кончился!
Но этого Булле уже не слышал. Он ринулся в глубокий снег, лег на живот и съехал по крутому склону вниз к замерзшему ручью.
— Булле! — закричала Лисе и пошла следом. — Нам запрещено спускаться к ручью!
Булле уже снова стоял на ногах, с триумфом показывая что-то на снегу.
— Что это? — спросила Лисе и подошла ближе.
— Следы, — объяснил Булле. — Отпечатки ног.
И верно, в тонком слое снега, устилающего лед, остались отчетливые отпечатки.
— Кто-то перешел ручей, — сказала Лисе. — И что из этого?
— Да ты посмотри на следы, — сказал Булле. — Не очень-то они похожи на звериные, согласна?
Лисе перебрала в памяти следы, которые они изучали на уроках биологии. Следы звериных и птичьих лап и когтей. Да, и правда совсем не то. Она кивнула.
— А на следы ботинок или сапог непохоже тем более, — продолжал Булле. — Мистика!
Он вышел на лед.
— Подожди! — крикнула Лисе. — Вдруг лед треснет…
Но Булле не слушал. Спокойно перебравшись на другой берег, он обернулся:
— Ну, ты идешь?
— Тебя лед выдержал, но для меня он может оказаться слишком тонким, — сказала Лисе шепотом, опасаясь, как бы фрекен Стробе не увидела их со школьного двора.
— Что? — крикнул Булле.
Лисе показала на лед.
Булле постучал по голове.
— Пусти в ход свои опилки под прической! Посмотри на следы! Тот, кто шел по льду, был больше тебя и меня, вместе взятых!
Лисе терпеть не могла, когда Булле корчил из себя умника. Поэтому она несколько раз топнула ногой по снегу. Представила себе, что скажет папа-комендант — или, еще хуже, что скажет мама-комендантша, — если она принесет домой записку от фрекен Стробе. Решила, что выслушивать такое она не хочет. И все равно пошла по льду. Ведь если уж тебе так не повезло в жизни, что твой друг — парень вроде Булле, остается только смириться.

Следы шли по широкой дуге через Ореховый лес, как гордо называли здесь горстку симпатичных деревцев, потом по Ореховому мосту, пересекали школьный двор и вели к лестнице в спортивный зал. Лисе и Булле открыли дверь и вошли.
— Смотри. — Булле показал на мокрые следы на полу.
Но в коридоре отпечатки было видно хуже, в раздевалках — еще хуже, а в пустом спортзале не видно вовсе.
— Обувь высохла, — сказал Булле и принюхался.
— А это что такое? — спросила Лисе, показав на штандарт школьного оркестра у стены за спортивными матами и старым конем.
Именно тут, в спортзале, проходили репетиции школьного оркестра, и Лисе с Булле в нем играли. Штандарт был синий с желтой вышивкой: «Орккестр школы „Укромный уголок“».

Булле двинулся к выходу, и Лисе заторопилась за ним. Она была умной и мужественной девочкой и не верила в привидения, монстров и прочие глупости («Ха! Да какой подросток может верить в такое!» — подумала она), но оставаться в зале одной ей не захотелось. По непонятной причине волосы у нее на голове норовили встать дыбом, что-то тут явно было не так, и от этого казалось, будто все происходит во сне.
Во дворе директор школы, возвышаясь рядом с сугробом, громогласно спрашивал, не расскажет ли кто-нибудь, кто же пришил брюки господина Гальваниуса к стулу. Булле и Лисе, стоя на крыльце спортзала, видели, как школьники бросают испуганные взгляды то на директора, то на Трульса и Трюма, которые стояли бок о бок, сложив руки на груди, и угрожающе зыркали на остальных.
— Никто не осмелится выдать Трульса и Трюма, — вздохнула Лисе.
— Наверное, фрекен Стробе права, — сказал Булле. — Большинство людей хотят жить в мире и покое и заниматься своим делом, не вмешиваясь в дела других.
Прозвучал звонок на урок. А может, это был звонок с урока. Какой странный сегодня день, подумала Лисе.

На последнем уроке странностей прибавилось. Лисе вдруг сообразила, что именно было не так в спортзале. Понимание ударило ей в голову внезапно, словно снежок, брошенный Трульсом или Трюмом. Штандарт школьного оркестра! Она видела его сотни раз, и на нем всегда были вышиты желтые буквы: «Оркестр школы „Укромный уголок“». А когда они зашли в спортзал, надпись изменилась: «Орккестр школы „Укромный уголок“». В первом слове стало два «к»! Лисе похолодела. Разве такое возможно?

Прозвенел звонок с урока, и Лисе повела Булле в пустой спортзал, где они подошли поближе к штандарту. Булле медленно прочитал все буквы:
— О-р-к-е-с-т-р ш-к-о-л-ы У-к-р-о-м-н-ы-й у-г-о-л-о-к.
— Но в первом слове была лишняя буква! — в отчаянии сказала Лисе. — Правда!
Булле глубокомысленно сложил руки пирамидкой и обернулся к ней:
— Может быть, доктор Проктор изобретет какое-нибудь средство, чтобы обуздать твое воображение, дорогая.
— Воображение тут ни при чем! — крикнула Лисе.
Булле примирительно похлопал ее по спине:
— Успокойся. Ты знаешь, в чем разница между тобой и мной, Лисе?
— Нет. Впрочем, да, знаю. Почти во всем.
— Лисе, разница в том, что я, будучи твоим другом, слепо верю всему, что ты говоришь.
— Наверное, потому, — сказала Лисе, — что я всегда говорю правду.
Булле задумчиво посмотрел на штандарт:
— Мне кажется, пора посоветоваться с нашими друзьями.
— У нас нет друзей, Булле. Если не считать нас самих, у нас есть только один друг!
— Значит, уже есть круг друзей, если хочешь знать мое мнение, — сказал Булле и стал напевать начало партии первого голоса «Старого марша корпуса егерей». Лисе не смогла устоять и поддержала его, напевая партию кларнета.
И вот так, под звуки «Старого марша корпуса егерей», они прошествовали от школы на Пушечную улицу и по ней — мимо красного дома, где жила Лисе, мимо желтого дома напротив, где жил Булле, пока не оказались перед занесенным снегом по самую крышу синим покосившимся домом в конце улицы, — домом, где жил их единственный друг. Они прошли мимо голого грушевого дерева и постучали в дверь, потому что звонок, как всегда, не работал.
— Доктор Проктор! — крикнул Булле. — Это мы!

Глава 2
Башмаки равновесия и лунные хамелеоны

Однако дверь доктора Проктора осталась закрытой.
— Ну где же он? — пробормотал Булле и заглянул в щелку для писем.
— Там, — сказала Лисе.
— Где? — спросил Булле.
— Да вот же он.
Булле обернулся и посмотрел вверх, куда указывал палец Лисе.
И там, на коньке крыши, он увидел высокого худого человека в профессорском пальто и розовых наушниках. Человек осторожно, маленькими шагами, вытянув руки перед собой, пробирался вдоль крыши.
— Доктор Проктор! — крикнул Булле как можно громче.
— Он не слышит, — сказала Лисе. — На нем же Двойные наушники.
Двойные наушники — или Двойные Ушные Заглушки доктора Проктора — профессор изобрел для защиты от шума, производимого другим его изобретением: Порошком ветронавтов доктора Проктора.
Лисе слепила снежок и бросила. Он ударился о крышу прямо перед профессором, тот покачнулся и стал выплясывать на коньке. Руки его замелькали, как лопасти турбины, и сдвинули на висок один из наушников.
— Что вы там делаете? — крикнул Булле.
— Машу… руками… — отозвался профессор и замахал руками пуще прежнего, — и извиваюсь всем телом… — простонал он, когда его длинное тощее тело стало раскачиваться. — А теперь… я теряю равновесие! — закричал он и вдруг пропал.
Булле и Лисе испуганно переглянулись. И бегом бросились вокруг дома.
— Эй, вы там?! — закричала Лисе.
— Эй, вы там?! — закричал Булле.
— Эй, я там, — глухо раздалось из-под снега, и на поверхность высунулись две руки. — А если мы уже закончили эйтамкать, может, вы все-таки поможете мне?
Лисе и Булле схватили профессора за руки, и уже второй взрослый за этот удивительный день был извлечен из-под снега. Хотя можно ли считать этого человека по-настоящему взрослым — еще вопрос. Большинство изобретений доктора Проктора были скорее детскими и ужасно забавными, однако, к сожалению, в мире взрослых от них не было почти никакого проку. Но разве это может иметь значение, когда у тебя сад из одной груши, двое близких друзей и ты помолвлен с самой милой и — насколько доктор мог видеть сквозь свои вечно мутные мотоциклетные очки — самой красивой женщиной Осло Жюльет Маргарин.

— Зачем на вас наушники? — спросила Лисе, помогая доктору Проктору встать на ноги.
— У меня замерзли уши, а шапку я не нашел, — объяснил профессор. — А что случилось?
Лисе рассказала обо всем, что произошло на школьном дворе.
— Грегор Гальваниус, о да. — Доктор Проктор отряхнул снег со своей взъерошенной шевелюры. — Весьма необычная личность.
— Вы знаете господина Ика? — спросил Булле. — Трульс и Трюм пришили его брюки к стулу очень крепкими нитками. Урок труда — штука загадочная. Хотелось бы знать, как им удалось сделать это так, что он ничего не заметил.
Доктор Проктор вздохнул:
— Грегор, скорее всего, заснул, бедняга.
— Но как учитель может заснуть на собственном уроке! — удивилась Лисе.
— Может, если ему хорошо только во сне, — сказал доктор Проктор.
— А это что такое? — спросил Булле, показывая на ноги доктора.
— Это, — профессор тоже уставился на свои красно-оранжевые башмаки с синими шнурками, — мое новое изобретение. Башмаки равновесия доктора Проктора. Смотрите… — Он поднял одну ногу и показал подошву. — Я приделал мощные магнитные подошвы к паре старых боксерских туфель. В них теперь можно удерживать равновесие на любой поверхности. Надо только установить ручку в нужное положение.
К туфлям были приделаны обыкновенные переключатели от плиты. Лисе прочитала положения:

НАТЯНУТЫЙ КАНАТ
ПРОВИСАЮЩИЙ КАНАТ
ЗАБОР
ПЕРИЛА МОСТА
КОНЕК КРЫШИ

— Роскошно! — закричал Булле. — Можно мне попробовать?
— Пока нельзя, дорогой Булле. Мне еще надо отладить эти башмаки, чтобы с ними все было, э-э, ладно.
— Но вы-то ходили в них по крыше! — с легкой досадой напомнил Булле.
Он предпочитал испытывать не вполне отлаженные изобретения доктора Проктора.
— Мне надо было проверить антенну. — Доктор Проктор показал на крышу, где на бледном фоне зимнего неба чернела большая телевизионная антенна. — У меня ни один канал не показывает.
Лисе застонала:
— Профессор! Разве вы не знаете, что теперь телевидение цифровое? Старые антенны больше не работают.
Доктор Проктор приподнял бровь, посмотрел на Лисе, потом на антенну на крыше. А потом — на часы.
— Значит, время идет. Так что же у вас произошло?
— Что, простите? — не поняла Лисе.
— Так что же у вас про-и-зо-шло?
— Я видел, как что-то исчезло, когда растаял снег, — сказал Булле.
— Когда снег тает, он исчезает. — Доктор Проктор зевнул. — Что еще?
— На штандарте школьного оркестра появилась лишняя буква, — сказала Лисе.
— Звучит так, будто конец света не за горами, — сухо заметил доктор Проктор и стал пробираться по снегу к двери своего дома.
— У вас есть идеи, что теперь делать? — спросила Лисе.
— Конечно, — кивнул доктор Проктор.
— И что же?
— То же, что и всегда. Карамельный пудинг.

— Итак, — сказал доктор Проктор, когда они разделались с полутораметровым пудингом за столом профессорской кухни.
На соседнем столе стояли модель вертолета, с помощью которой он взбивал крем, тостер, которым он сушил варежки и носки, и кастрюля для ухи с дырявым дном, потому что он терпеть не мог уху.
— Ты о чем-то говорил, — сказал доктор Проктор.
— Да-с, — промурлыкал Булле и сыто рыгнул. — Извините.
— Ничего. Так о чем ты говорил?
— Это трудно объяснить. Когда Грегор Гальваниус упал, он поднял тучу снега, и снег этот как будто осел на чем-то. Я успел заметить какую-то фигуру. Но потом снег растаял, и то, что было под снегом, стало невидимым.
— А что это было, человек или животное?

— Не знаю. Во всяком случае, я никогда не видел таких звериных следов. И на следы босых ног, или туфель, или ботинок это тоже непохоже. Мне кажется, на ногах было что-то… — Булле зажмурился и принялся старательно шевелить мозгами, пытаясь понять, что же было на ногах.
— Гм… — протянул доктор Проктор. — А на штандарте школьного оркестра появилась лишняя буква. Но потом, когда вы вернулись, «ОРКЕСТР» оказался написан правильно?
Лисе кивнула.
Доктор Проктор стал почесывать подбородок.
— Носки! — закричал Булле.
Лисе и Проктор посмотрели на него.
— Это были следы носков, — сказал Булле. — Знаете, как когда промочишь ноги, а дома снимешь обувь и пошлепаешь по полу в мокрых носках…
— Носкокрады, — прошептал доктор Проктор. — Дефект речи… Лунные… — Тут он спохватился, что Булле и Лисе ловят каждое его слово, и сразу же замолчал.
— Носкокрады? — хором переспросили Булле и Лисе.
— Дефект речи! — выпалил Проктор. — Я хочу сказать… у меня когда-то был дефект речи. — Он показал на улицу за окном: — Боже! Опять пошел снег!
Они выглянули. Действительно, там кружились снежинки.
Лисе посмотрела на доктора Проктора:
— Что еще за похититель нос…
— Кстати, я сейчас работаю над новым изобретением, — перебил ее доктор Проктор. — Хочу создать забавный такой гибрид рождественской елки и обычной ели: чтобы ель вырастала вместе с мишурой, бумажными ангелочками, свечками. Достаточно просто срубить ее и поставить в комнате. Что скажете?
Булле покачал головой:
— Плохая идея. В украшении елки — половина радости.
— Неужели? — огорчился доктор Проктор.
— Да-с. — Булле подчистил свою тарелку. — А вы не могли бы изобрести что-нибудь, чтобы оркестр школы «Укромный уголок» стал звучать хорошо?
— Ну нет. Это абсолютно невозможно, — отрезал доктор Проктор. — А что вы скажете о рождественской каше со вкусом карамельного пудинга?
— Это было бы здорово! — закричал Булле и посмотрел на кусочки карамельного пудинга, которые еще оставались на подносе. — Если больше нет желающих, то, может быть, я…
— Доктор, — перебила его Лисе. — Кто такой похититель носков?
— Никогда не слышал о таком, — отрезал профессор. — И вы тоже.
Лисе посмотрела на Булле. Щеки его были как два шара, а на подносе не осталось ни крошки.
— Однако время уже позднее, — сказал доктор Проктор и громко зевнул.

— Тебе не кажется, что сегодня вечером доктор Проктор был какой-то странный? — спросила Лисе, когда они вышли за дверь.
— Нет. — Булле громко рыгнул и счастливо улыбнулся.
— Ну еще бы! — Она закатила глаза.
Когда Лисе вернулась домой, поужинала, выучила уроки и отрепетировала партию кларнета, мама крикнула ей снизу, что пора ложиться спать. По правде говоря, Лисе не имела ничего против. Почистив зубы, она спустилась в гостиную. Родители смотрели телевизор. На экране группа мужчин и женщин очень громко пели, непрерывно раскачиваясь, отчего их длинные белые одеяния колебались, как занавески при дуновениях летнего бриза. Лисе затосковала по весне.
— Что это? — спросила она.
— Это? — переспросил папа-комендант. — Это «Кон-ХОР-с» — конкурс хоров. Победитель получит сто тысяч крон и пятьдесят эре. Плюс собственную передачу на телевидении. Плюс поездку в Данию с проживанием в кемпинге.
— Плюс бесплатное обслуживание в течение полугода у парикмахеров в Моссе и Воссе, — добавила мама. — Плюс…
— А кто поет? — спросила Лисе.
— Хор Халлвара Теноресена, — пробубнил папа.
— Кто такой Халлвар Теноресен?
— Кто такой Халлвар Теноресен? — удивилась мама. — Ну, знаешь, Лисе, честно говоря, тебе надо больше читать в прессе о выдающихся людях. Халлвар Теноресен — поющий мануальный терапевт из шведского Йёнчёпинга. Самый симпатичный хормейстер к югу от Норботена. Смотри, какой милашка. Странно, что он не женат.
— Совсем не странно, что он не женат, — буркнул папа-комендант.
Лисе посмотрела на хористов — они широко открывали рты, пели и улыбались. Она пошла спать.
Лежа в постели, Лисе выключила бра в изголовье, включила карманный фонарик и посветила на желтый дом через улицу. И как и всегда, там загорелся свет и маленькие пальчики стали показывать театр теней. Сегодня вечером Лисе увидела икающего человечка, как он катится по льду и падает. А вот длинноносая женщина помогает ему встать. Кажется, мужчина хочет ее поцеловать, но она его отталкивает. Лисе долго и громко смеялась. И забыла, что она забыла про то, что забыла. Когда театр кончился, Лисе мгновенно уснула и спала, как всегда, крепко. Поэтому она так и не узнала, что, когда снег перестал идти, из люка на Пушечной улице раздалось странное бормотание. Оно поднималось вверх, к луне, которая, сонно моргая, взирала с небес на город Осло, и время от времени переходило в пение.

Глава 3
Семиногие пауки и Аполлон-11

На следующий день в школе все только и обсуждали, что конкурс хоров, и каждый говорил, за кого он голосовал.
— За хор Халлвара Теноресена, — сказали одни.
— За хор, где дирижером Халлвар Теноресен, — сказали другие.
А третьи совсем коротко:
— За Халлвара Теноресена.
Последний тур «Кон-ХОР-са» проходил накануне вечером. Все, конечно, посчитали своим долгом посмотреть, а смотрели больше всего на самого Халлвара Теноресена.
На большой перемене девочки расселись на скамейке в коридоре и, поглощая принесенные из дома завтраки, принялись обсуждать его шелковистые волосы, добрые голубые глаза под челкой и идеальные зубы, выстроившиеся ровным заборчиком во рту.
— Если серьезно, — сказала Беатрис, которая была не только самой красивой девочкой класса, но еще и первой ученицей по математике, гимнастике, прыжкам через скакалку и во всем прочем, — то мне как бы кажется, что нам надо создать собственный хор. И тогда на будущий год мы примем участие в конкурсе.
И как и всегда, девочки дружно закивали в ответ на предложение Беатрис. Все, кроме Лисе, — ей и без того оказали великую честь, позволив присесть на самом краю скамейки.
Беатрис отбросила прядь длинных светлых волос и занялась изучением свежего маникюра на ногтях:
— Я как бы совершенно уверена, что мы выиграем. Я считаю, что как бы достаточно посмотреть на нас. Мы как бы излучаем очарование и внутреннюю красоту, и все такое.
Лисе закатила глаза к небу, но никто из девочек не заметил этого. А если бы заметил, то вряд ли одобрил.
— Но как бы нам этот хор организовать, Беатрис? — спросила одна девочка.
— Это очень легко, — заявила Беатрис. — Нам не хватает всего-навсего как бы дирижера.
— Но как бы его найти?
И тут вдруг откуда-то сверху раздался крик:
— Дирижера?!
В ту же секунду прямо перед ними что-то мягко приземлилось на две пары башмаков двадцать восьмого размера. Среди веснушек сияли глаза. На голове красовалась огромная оранжевая шапка.
— Прекрасно, я возьмусь за эту работу!
— Откуда ты такой как бы взялся? — спросила Беатрис.
— С полки для шляп, — ответил Булле, смял обертку от завтрака и бросил, так что она пролетела по изящной дуге прямо в мусорную корзину рядом с Лисе. — Когда начинать?
Беатрис закатила глаза:
— Нам как бы предлагают обзавестись рыжим карликом в роли дирижера?
Остальные девочки захихикали.
— И кто тогда за нас проголосует? — прошептала одна из них.
— Будут только смеяться, — прошептала другая.
— Это не очень актуально, малыш, — сказала Беатрис.
— Мое предложение действительно еще пять секунд, — заявил Булле. — Четыре, три… Ну, что скажете?
Ответом было единодушное «НЕ-ЕТ!».
— Ну что же, — сказал Булле. — Но не просите дать вам еще один шанс, когда мы победим через год.
— Мы? — спросила Беатрис.
— Да-с, — ответил Булле.
— Кто эти «мы»?
— Лисе — сопрано, и я — тенор.
Девочки разразились истерическим хохотом, а Лисе растерялась.
— Булле… — начала она.
— А название у вас есть? — фыркнула Беатрис.
— Ясное дело. — Булле стал выписывать в воздухе буквы, произнося название медленно и преувеличенно отчетливо: — «Совершенно Гармоничный и Очень Смешанный Хор Булле».
— Ха-ха, — насмешливо сказала Беатрис. — У вас как бы хор из двух певцов? А у Халлвара Теноресена их не меньше тридцати.
— Кто сказал, что у нас два певца? — возмутился Булле. — У нас их больше.
— И как бы кто еще?
— Н-ну, доктор Проктор — баритон, — начал Булле и закрыл один глаз, считая на пальцах, словно запомнить всех было невероятно трудно. — И… среди альтов у нас есть его возлюбленная Жюльет Маргарин. И еще Перри, у него самый высокий дискант.
— А Перри это как бы кто?
— Это семиногий перувианский паук-упырь. Его верхние ноты такие высокие, что немузыкальный человек вообще не воспринимает их. Но голос очень красивый.
— Фи, — сказала Беатрис. — Ты как бы выдумываешь все это, как обычно, Булле. Все знают, что нет в природе никаких семиногих перу… перу…
— Ах нет? — сказал Булле. — Тогда поздоровайся… — он сорвал с себя оранжевую шапку, — с Перри!
Девочки вскрикнули. Некоторые уронили недоеденные бутерброды на пол. На голове у Булле действительно сидел черный кривоногий паук. Правда, его вид не был особо перувианским и не выдавал особой кровожадности или стремления петь, но это был, несомненно, паук. И если сосчитать, то да, у него было семь ног.
— И эт-то вот как бы может петь? — недоверчиво спросила Беатрис.
— Конечно, — сказал Булле. — Неужели ты не слышишь? — Он закрыл глаза и стал раскачивать головой, напевая: — Аллилуйя, аллилуйя…
Девочки смотрели на Булле и паука, раскрыв рот. Лисе вздохнула. Это было еще более мучительно, чем обычно.
— Если серьезно, — сказала Беатрис, — то я слышу только тебя, глупый коротышка.
— Ну конечно, — вмешалась Лисе. — Он же сказал, что немузыкальный человек не может воспринимать высокие ноты пауков-упырей.
Беатрис широко раскрыла глаза. Она всегда и во всем была первой, а Лисе заявила, будто у нее, Беатрис, нет музыкального слуха!
— Аллилуйя, аллилуйя, — запела Лисе, стараясь качать головой в такт движениям Булле.
— Если серьезно, — фыркнула Беатрис и встала, — то мы, хористы, уходим отсюда.
И они, задрав нос, прошествовали мимо Лисе, Булле и Перри на школьный двор.
— Да-да, — сказала Лисе. — Такие они подруги. И такой у них хор. А мне они выделили местечко на своей скамейке.
— Теперь стало просторнее. — Булле подсел к ней. — И кому надо петь в хоре, когда можно играть в оркестре?
Подумав, Лисе решила, что Булле прав.

— Ничего не скажешь, замечательный паук.
Булле и Лисе вздрогнули от неожиданности. Потому что они не слышали шагов. Над ними нависала сгорбленная фигура учителя труда Грегора Гальваниуса. Он смотрел на них — или, точнее, на Булле — взглядом, в котором определенно чувствовалось нечто хищное.
— Господин Ик, — вырвалось у Булле.
— Господин Ик? — переспросил Гальваниус. Глаза у него были немного навыкате, веки дергались, взгляд был прикован к Перри. — Так ты назвал этого молодца?
— О, его? — сказал Булле. — Друзья зовут его Перри. Вы любите пауков, господин Гальваниус?
— Очень, — кивнул Гальваниус. Изо рта у него выскочил длинный язык и облизнул губы. — Я вообще люблю насекомых, можно сказать.
— Вот как? — удивился Булле. — Это семиногий…
— …перувианский паук-упырь, — подхватил Гальваниус. — Красивый и упитанный экземпляр.
Из уголка его рта потекла слюна.
Булле взял оранжевую шапку и осторожно надел ее на голову, прикрыв Перри.
— Холодно, — объяснил Булле. — У Перри мерзнут ноги, а когда у тебя семь ног, то бывает ужасно… зябко. Ведь правда?
Лисе вдруг поняла, что внимательно смотрит на обувь Гальваниуса. Она была новой. Совершенно новой. Ненормально новой, можно сказать. Пожалуй, если подумать, это была самая новая обувь, какую доводилось видеть Лисе.
— Что здесь происходит? — услышали они голос.
Это был голос фрекен Стробе.
Гальваниус громко икнул и покраснел.
— А не пора ли вам отправляться на урок? — спросила учительница.
— Н-но ведь звонка еще не было, — пролепетала Лисе.
И в ту же секунду, словно по команде фрекен Стробе, зазвонил школьный звонок. Зазвонил рьяно, с жужжанием, словно шмель, заблудившийся в банке из-под варенья.
Булле и Лисе вскочили со скамейки и побежали в класс. Позади они услышали повелительный голос фрекен Стробе:
— Тебя это тоже касается, Грегор.
— Конечно, фрекен Стробе.
И Гальваниус припустил по коридору странными длинными прыжками.
Когда Лисе и Булле вернулись в класс и урок начался, Лисе увидела, что Беатрис и девочки шепчутся, фыркают и злорадно поглядывают на нее с Булле. И Лисе подумала, что Булле прав. Кому надо петь в хоре, когда можно играть в оркестре? Сегодня вечером будет репетиция.

Глава 4
Хор и оркестр

Вся Норвегия, за исключением нескольких человек, сидела перед телевизорами, когда Калле Паппс, ведущий конкурса «Кон-ХОР-с», воскликнул, что пришло время финала и первым будет выступать…
Калле Паппс перешел на фальцет, показав рукой на сцену за собой:
— …Халлвар Теноресен и хор «Фанни войсиз»!
«Фанни войсиз» стояли в стильных черных облегающих костюмах. А перед ними, в еще более стильном, еще более черном и еще более облегающем костюме, — Халлвар Теноресен. С широкой улыбкой на лице он поднял обе руки, соединил большие и указательные пальцы так, словно держал в них что-то очень грязное, несколько раз странно качнул головой, как будто его дернуло током, и хор запел:

Мани, мани, мани,
Масс би фанни
Иннерич менс вё-ё-ёл.

Во время исполнения третьего куплета Теноресен повернулся, улыбнулся в камеру и стал дирижировать так, словно все телезрители, сидевшие во многих тысячах домов, пели с ним.
По правде говоря, так оно и было. Все они сидели со своими чашками кофе, или бутылками шампанского, или с соской во рту и пели о том, что работать скучно, а быть богатым гораздо веселее.
Когда Теноресен закончил, на экране появился Калле Паппс и воскликнул:
— Восхитительно! Если вы хотите проголосовать за «Фанни войсиз», позвоните по номеру, который видите на экране!

И тут же в домах от Линдеснеса до Киркенеса люди бросились к своим телефонам и стали звонить. А пока другие хоры пели, стараясь показать лучшее, на что способны, люди в домах поглощали чипсы, попкорн, сырные шарики и все такое, громко восхищаясь потрясающим Халлваром Теноресеном.
В парикмахерском салоне в Хёнефоссе одна парикмахерша хихикнула:
— Хотела бы я сходить на сеанс массажа у этого Теноресена, м-да!
В кафетерии во Френе шофер-дальнобойщик прорычал:
— Я, понимашь, слышал, что он может победить сразу трех взрослых мужиков в армрестлинге, одновременно меняя колесо, играя на балалайке и вытирая посуду.
А в доме для престарелых в Рауфоссе самый старый пациент сказал дребезжащим голосом:
— В газете писали, что он поцеловал в губы шестьсот шестьдесят двух девушек и женщин. И еще нескольких мужчин, похожих на женщин. И еще одну женщину, про которую он подумал, что она мужчина, который думает, что он женщина.
Когда все хоры отпели свое и уже было без одной минуты семь, лицо Калле Паппса опять заполнило собой весь экран.
— Продолжайте голосовать, дамы и господа. Все наши линии будут принимать звонки до восьми часов. И тогда решится, кто станет победителем…
Он подал знак публике в зале, и все подхватили:
— «Кон-ХОР-са»!

Ровно в семь вечера Мадсен поправил свои летчицкие темные очки, откашлялся и поднял палочку. В спортзале перед ним сидели мальчики и девочки, трубы, кларнеты, малые барабаны, валторны, саксофоны, большой барабан и туба, то есть оркестр школы «Укромный уголок» в полном составе. Минувшим летом оркестр был особо отмечен на фестивале хоров в «Стампеслетта». Судьи уверенно заявили, что это худший музыкальный коллектив, какой им доводилось слышать, что, не считая нескольких талантливых музыкантов (в первую очередь рыжеволосого коротышки-трубача), это сборище абсолютно немузыкальных детей и надо быть настоящим энтузиастом, чтобы дирижировать им на протяжении длительного времени. И вручили Мадсену премию: немецкие ушные заглушки из натуральной кожи. Мадсен выбросил заглушки и назначил лишнюю репетицию в неделю.
А в эту минуту он вел предстартовый отсчет перед началом исполнения «Очень старого марша корпуса егерей», написанного уже после «Старого марша корпуса егерей», но прежде «Нового марша корпуса егерей». Он всегда вел обратный отсчет, как будто перед ним собиралась взорваться бомба:

— Четыре, три, два… — Мадсен мысленно вознес последнюю молитву, весь напрягся, крикнул: — Один! — и взмахнул палочкой.
Спустя три минуты он этой же палочкой нарисовал в воздухе крест. Это означало завершение «Очень старого марша корпуса егерей». И если не считать последнего запоздалого блеяния саксофона, все музыканты закончили его более или менее одновременно.
— Гм, — хмыкнул Мадсен, когда наступила полная тишина.
Он задумался, что же сказать музыкантам об этом исполнении. Штука была в том, что вышло не так уж и плохо. Кое-какие помарки, конечно, были: занервничавший кларнет в какой-то момент сорвался в фальцет, парочку фальшивых нот издала валторна, разок неудачно бухнул большой барабан, да еще, похоже, кто-то из духовых от чрезмерного усердия пукнул. Но в общем и целом было хорошо. И даже очень хорошо.
Мадсен откашлялся, оркестр в напряжении смотрел на него.
— Ну, в общем, не так уж и плохо, — сказал Мадсен.
Мадсен всегда выражался очень сдержанно. Отсюда — «не так уж и плохо». Но если подумать, то «не так уж и плохо» было недостаточно высокой оценкой. Поэтому он откашлялся еще раз:
— Ну, в общем, совсем не так уж и плохо.
Несомненно, оркестр школы «Укромный уголок» значительно продвинулся вперед после летнего провала на фестивале в «Стампеслетта». В душе Мадсена забрезжила — впервые за все то время, что он был дирижером, — робкая надежда. В результате с ним случилось небывалое: он растрогался. Даже глаза под очками увлажнились. Он поправил очки, чтобы этого никто не увидел.
— Еще раз, — сказал он и вспомнил, что сначала надо откашляться.
Оркестр школы «Укромный уголок» сыграл еще раз. И еще раз. И каждый раз звучало все лучше и лучше.
— Еще разок, и сделаем перерыв, — сказал Мадсен.
Он поднял палочку. Но опустил ее, даже не начав обратный отсчет.
— Трульс и Трюм, вы куда?
Трульс и Трюм уложили в чехлы свои малые барабаны, застегнули на молнии толстые куртки-пуховики, отчего стали похожи на комплект автомобильных покрышек, и направились к двери.
— Домой, голосовать за Теноресена, — ответил Трульс. — Через полчаса звонки перестанут принимать.
— Но репетиция еще не закончилась, — возразил Мадсен.
— Чихать мы на это хотели, — заявил Трульс. — Мы вообще уходим из оркестра.
— Ух-ходите? — Мадсен поправлял и поправлял очки, но никаких сомнений в том, что он видел и слышал, не было.
Эти два лоботряса решили уйти из его оркестра!
— Не можете же вы уйти сейчас! — крикнула Лисе. — Сейчас, когда мы наконец стали звучать как нормальный оркестр.
— Закрой пасть, вонючка, — сказал Трульс. — И от вашего оркестра воняет.
— Воняет за километр, — подхватил Трюм и открыл дверь.
— Подождите! — крикнул Мадсен — А что вы будете делать?
— Мы переходим в хор.
— В хор? — Мадсен не поверил своим профессионально чутким ушам. — Кому надо петь в хоре, если можно играть в оркестре?
— Нам, — сказал Трульс. — И им.
Он показал на Беатрис и двух ее подружек, которые тоже прятали инструменты.
— И им, — сказал Трюм и показал на всех троих валторнистов, которые уже защелкивали замки на футлярах инструментов.
— Что происходит? — закричал Мадсен и постучал палочкой по краю пюпитра.
Но это не помогло. Напротив, все больше музыкантов укладывали свои инструменты в футляры.
— Бунт на корабле! — крикнул Булле и запрыгнул на стул.
Но никто его не слышал. Все торжественно удалились, а Беатрис, уходившая последней, показала Булле язык и хлопнула дверью.
Когда вновь воцарилась тишина, Лисе окинула взглядом спортзал. Кроме нее, Булле и Мадсена, в зале осталась только Янне, игравшая на тубе. Янне никогда ни с кем не разговаривала. Стекла ее очков были частично заклеены пластырем, чтобы январский снег не слепил ей глаза.
Мадсен стоял перед ними, руки его висели как плети, нижняя губа дрожала. Он долго стоял так, пока губа не перестала дрожать. Потом поправил очки, поднял палочку и обратил взор к трем оставшимся музыкантам:
— Все готовы исполнять «Очень старый марш корпуса егерей»? Четыре, три, два, один…

Вернувшись домой, Лисе расстегнула сапоги, сняла их и поставила в шкаф.
Вошла в гостиную. Мама и папа сидели в креслах перед телевизором, на экране Теноресен с охапкой цветов сиял на все стороны улыбкой.
— Привет, какие новости? — спросила Лисе.
— Теноресен и «Фанни войсиз» только что победили на конкурсе! — со счастливой улыбкой сообщил папа. — Ты тоже рада?
— Привет, дружок, — сказала мама, не оборачиваясь. — Бутерброды в схолодильнике.
— Все музыканты оркестра ушли, чтобы петь в хоре, и…
— Тсс! — шикнула мама. — Теноресен будет дирижировать еще раз.
Мама и папа наклонились вперед, поближе к телевизору.
Лисе вздохнула, вышла на кухню и взяла два холодных бутерброда с белым сыром. Из гостиной до нее доносилось пение, родители подпевали:
— Любовь… Спрекрасней слова нет на земле…
Выпив молока и почистив зубы, Лисе вошла к родителям. «Кон-ХОР-с» завершился, и диктор сообщил, что после выпуска новостей Халлвар Теноресен расскажет нации в большом интервью о своей победе на конкурсе.
— Спокойной ночи, — сказала Лисе и обняла маму и папу.
— Вот что я забыла, — спохватилась мама. — На родительском собрании позавчера фрекен Стробе сказала, что ты могла бы почаще поднимать руку. Ведь ты всегда знаешь правильный ответ.
— Хорошо, — согласилась Лисе.
Не могла же она объяснить, что Булле всегда успевает ответить прежде, чем она поднимет руку. Хотя его ответы обычно не очень-то связаны с вопросом.
— Между прочим, мы тут познакомились с вашим новым учителем струда и художественного воспитания, — сказал папа. — Господином Гальваниусом, кажется…
— Мне он показался жутковатым. — Мама поежилась. — Когда мы обменивались рукопожатием, его рука показалась мне какой-то студенистой. Спальцы тоже странные, как будто между ними рыбьи сплавники.
Папа-комендант засмеялся, услышав слова мамы-комендантши.
— Ха-ха. Ты спреувеличиваешь, дорогая. Или это правда, Лисе?
— Мм, — протянула Лисе.
Она не слышала вопроса. Потому что в это время диктор по телевизору сообщил маленькую новость, которая потрясла ее. Новость была такой незначительной, что ее можно было пропустить мимо ушей, она и спряталась между новостью об ужасном землетрясении где-то на другом конце планеты и прогнозом погоды. Фактически новость состояла из одного предложения. И все же волосы у Лисе встали дыбом. В точности так, как когда она в спортзале смотрела на штандарт оркестра.
— Спокойной ночи, золотко мое, — сказал папа и поцеловал Лисе в лоб.
Но когда Лисе легла и попробовала заснуть, в голове ее закрутилось все то же короткое предложение. Новость была такой маленькой, что диктор прочитал ее с улыбкой: «Полиция сообщает о волне краж носков».

Глава 5
Ледяные снежки и высасывание мозга

Проснувшись на следующее утро, Булле сразу почувствовал: что-то изменилось. Он не знал, что именно, почти все было в точности как всегда. Например, его старшая сестра Ева заперлась в ванной и предложила ему убираться и не мешать наводить красоту.
— Хочешь сказать, ты там прыщи давишь? — спросил Булле из коридора.
— Заткнись, чучело огородное! — заорала она. — Я ж тебя не прашиваю, чем ты занимаешь в ванной.
Булле спустился на кухню. Сделал четыре бутерброда. Один съел, два завернул в бумагу, чтобы съесть в школе. Последний бутерброд положил на тарелку и вместе со стаканом апельсинового сока и утренней газетой понес к маме в спальню.
Он положил все это на столик у кровати и осторожно потряс маму:
— Проснись, о мать всех матерей. Сияющий день уже спешит нам навстречу.
Мама повернулась в постели, подозрительно посмотрела на него одним глазом, в котором лопнул сосудик, пару раз причмокнула со сна и пробормотала:
— Ты, как всегда, дуришь, Булле.
— «Ожидаются восемь градусов мороза и солнце», — прочитал в газете Булле.
— Перестань дурить и прочитай мне заголовки. — Мама закрыла глаза и снова отвернулась к стенке.
— «Триумф Халлвара Теноресена!» — читал Булле. — «В большом интервью победитель конкурса заявил, что Норвегией управляют неправильно, ничто не работает как надо, король и премьер-министр никуда не годятся и гордому норвежскому народу необходимо как можно скорее избрать вождя, который знает, что делать. Такого, который знает, как заставить людей трудиться сообща. Как это происходит в любом хоре».
— Мм. Есть другие новости?
— Посмотрим… — Булле протер глаза и только после этого заметил крохотный заголовок под огромной фотографией Халлвара Теноресена. — Кажется, где-то было сильное землетрясение.
— Где? — крикнула из ванной сестра.
Булле попытался разобрать:
— Нет, не могу прочитать.
— Неинтересно, — сказала мама. — Почитай еще про Теноресена.
— «По словам Теноресена, время не ждет», — читал Булле. — «„Если народ захочет, я готов взять на себя миссию по вытаскиванию Норвегии из грязи“, — заявил Теноресен в своем телевизионном интервью».

Булле громко рассмеялся.
— Над чем ты смеешься, балда? — крикнула сестра, стоя в двери ванной.
На ее лице алели маленькие вулканы.
— Этот Теноресен, — сказал Булле, — думает, что именно ему надо взять на себя управление Норвегией. Только представьте! — Булле нарисовал в воздухе заголовок газеты: — «Поющий мануальный терапевт захватывает власть в Норвегии».
Булле затрясся от смеха, но остановился, когда увидел, как мама и Ева смотрят на него.
— А на кого еще, кроме Теноресена, мы можем положиться? — холодно спросила мама. — Может быть, на тебя?
Еву рассмешила шутка мамы, а мама рассмеялась еще больше оттого, что Ева смеется над ее шуткой. Булле посмотрел на часы, отложил газету и вышел из гостиной, чтобы взять ранец.
Мама крикнула ему вслед:
— Прежде чем уходить, поставь на плиту скофейник!

Булле, как всегда, дожидался Лисе у ворот ее дома. Она вышла с рюкзаком за спиной. И как всегда, без единого слова они зашагали по Пушечной улице. Так у них было заведено.
— Все нормально, — сказала Лисе, когда они подошли к дому Трульса и Трюма. — И все-таки что-то не так, как будто… как будто…
— Как будто что-то совершенно ненормально? — предположил Булле. — Ты тоже заметила?
— Мама и папа не производят впечатления нормальных.
— У нас то же самое, — сказал Булле. — Если не считать того, что моя сестра и мама по жизни ненормальные.
— И почти все музыканты уходят из оркестра. Как ты считаешь, это нормально?
— Нет, это абсолютно и совершенно ненормально. Жутко ненормально, попросту говоря.
— Но в семействе Тране, во всяком случае, все нормально. — Лисе кивнула в сторону изгороди, окружавшей виллу. — В смысле, как всегда.
Так оно и было. Трульс и Трюм Тране стояли у сугроба за оградой и смотрели на них, злобно ухмыляясь, выжидая и держа наготове снежки. Обычно Лисе и Булле, пробегая мимо, получали вслед пару снарядов, но успевали увернуться, потому что Трульс и Трюм за последний год так растолстели, что руки плохо их слушались.
Однако Лисе чувствовала, что сегодня им так легко не отделаться.
Двойняшки перепрыгнули через изгородь и преградили дорогу Булле и Лисе. У каждого в руке был огромный снежный шар. И по тому, как на поверхности шаров заиграли первые солнечные лучи, Лисе поняла, что Трульс и Трюм полили их водой. Снежки были ледяными.
Булле тихо сказал:
— Лисе, спокойно. Предоставь это мне.

Лисе посмотрела на своего крохотного друга. Да, он часто раздражал ее, порой бывал невыносим и вдобавок был неряхой. Но она не знала более мужественного человека, чем он. Хотя иногда его мужество граничило с тем, что принято называть глупостью.
— Доброе утро, капитан Тране и капитан Тране! — торжественно возвестил Булле, сверкая улыбкой. — Ведь на головах у вас капитанские фуражки, не правда ли?
— Фуражки хористов, — хором сказали двойняшки с гордым видом.
Фуражки были белые с черным блестящим козырьком и кистями на шнурах.
— Хористов? — переспросил Булле. — Значит, вы не только играете на барабанах, но еще и поете? Кто бы мог подумать, что в этих крохотных телах прячется столько талантов!
— Талантов? — Трульс подозрительно прищурил один глаз. — Разве не ты заявил перед Рождеством, что чувство ритма у нас, как у двух печек? И за это мы тебя как следует вздули! — засмеялся Трульс. — Ха-ха!
— Надо добавить! — сказал Трюм и поднял руку с ледяным снежком.
— Но ведь я говорил не просто про печи, — сказал Булле, — а про печи Йотуль. Все знают, что нет печей с более развитым чувством ритма, чем печи Йотуль. Может быть, вы слышали о других печах, которые так хорошо пыхтят в ритме две четверти?
Трульс и Трюм смотрели на Булле, широко раскрыв рты. Пар вырывался оттуда, словно дым из печных труб.
— Он нам лапшу вешает, — прошептал брату Трюм.
— Но… — прошептал Трульс, — я верю ему, когда он говорит, что я хороший барабанщик.
— Это потому, что тебя легко обмануть, — прошептал Трюм.
— Да, меня легко обмануть, — кивнул Трульс.
— Будем бросать, — прошептал Трюм. — В голову.
— Да-да, разобьем его мерзкую башку, — подхватил Трульс и поднял руку с ледяным снежком.
— Позвольте, я немного облегчу вам кидание снежков в мою голову, дорогие братья Тране, — сказал Булле и снял с головы оранжевую шапку.
— Ха-ха! — засмеялись близнецы и отвели назад руки как можно дальше.
— А что это у него на голове? — спросил Трюм.
— Животное, — сказал Трульс.
— Я вижу, что животное, но какое?
— Маленькое животное.
— Может быть, это вошь?
— Да, — засмеялся Трульс. — У гномика водятся вши! Кидай!
— Приступайте. — Булле стоял совершенно неподвижно и улыбался. — Но как ваш добрый сосед, я обязан сделать предупреждение о последствиях бросания ледяных снежков в семиногого перувианского паука-упыря.
— Бросаем в голову! — крикнул Трульс.
— Подожди! — сказал Трюм. — Какое еще пре… предуп… ждение?
— Видите ли, — начал Булле, — будучи перувианцем, этот паук-упырь вырос в покрытых снегами, истерзанных постоянными войнами Андах, где снежки — часть суровой повседневной жизни. Вы слышали о тридцатилетней войне снежками? Нет? Хорошо, я скажу так. Если в Перри попадает снежок, он инстинктивно…
— Подожди! — сказал Трульс. — Что значит «ин-сти-нкт…»?
— Это значит «месть»! — крикнула Лисе и удивилась, услышав собственный голос. Но все равно продолжила: — Он заползает в ухо тому, кто бросил снежок. И ползет до самого мозга…
— Ой! — сказал Трюм.
Трульса так поразила эта новость, что он попробовал засунуть в ухо палец, но забыл, что на руках варежки.
— И начинает высасывать, — не унималась Лисе.
— Высасывать?! — хором закричали двойняшки.
— Пока не высосет… — прошептал Булле.
Трульс и Трюм машинально наклонились к нему.
— …весь мозг. — Он с хлюпаньем втянул ртом воздух, и двойняшки испуганно отскочили на шаг назад.
— Сначала из памяти исчезают таблица умножения и названия стран Европы, — сказала Лисе. — Потом все, чему учили в школе. — Ей показалось, что это не произвело впечатления, и она продолжила: — Ты забываешь ноты песни «Да, мы любим этот край», имена всех своих друзей, дорогу домой, и наконец ты забываешь, как тебя зовут.
Но Трюм только зевнул.
— А потом… потом… — продолжала Лисе, — потом…
Трульс поднял над головой руку со снежком.
— Ты разучиваешься есть, — сказал Булле. — Становишься тонким, как спичка, и умираешь с голоду.
Трульс и Трюм уставились на Булле широко раскрытыми испуганными глазами.
— Ну вот, опять, — заикаясь, сказал Трульс. — Он нам лапшу вешает!
— Фи! — сказал Трюм, протянул руку к голове Булле, потом вернул ее назад и раскрыл варежку.
В варежке сидел Перри.
— Ха-ха! — с триумфом произнес Трюм. — Я его схватил! Самый обыкновенный спаук!
— Оторви у него ногу! — крикнул Трульс и запрыгал. — Нет, оторви три ноги! И будет тогда трехногий перу… перуви… спаук-упырь!
— Я бы не советовал это делать, — сказал Булле.
Близнецы обернулись к нему.
— Всем известно, что трехногий перувианский паук-упырь втрое опаснее семиногого!
Близнецы уставились на паука.
— Лучше ты, — сказал Трюм и протянул варежку с пауком брату.
— Я? — сказал Трульс и отскочил. — Нет, уж лучше ты!
— Нет, ты! — сказал Трюм и взмахнул варежкой.
— Ты!
— Позвольте, это сделаю я! — вызвался Булле и отнял варежку.
Он осторожно взял Перри и усадил его себе на голову. Потом надел оранжевую шапку и отдал варежку Трюму.
— Но только тогда, когда вернусь домой, — сказал Булле. — Подобные операции с пауками должны проводиться при соблюдении строгих правил, специальной газовой горелкой, под наркозом и в присутствии взрослых. О’кей?
— О’кей, — тихо согласился Трюм.
— Пусть о’кей, — сказал Трульс.
— Желаю вам узнать еще много нового в этот прекрасный день, — сказал Булле.
И Лисе с Булле продолжили путь в школу.
— Я не знал, что ты способна на это, — сказал Булле, когда они отошли достаточно далеко.
— На что? — спросила Лисе.
— «Забываешь таблицу умножения и ноты „Да, мы любим этот край“». Ты сочиняешь лучше меня.
— Никто не сочиняет лучше тебя, Булле.
Она с хлюпаньем втянула ртом воздух. И они рассмеялись так, что толкнули друг друга и чуть не упали на скользком льду.
Так они и шли дальше, обмениваясь дружескими тычками, хохоча и издавая хлюпающие звуки.

Только в середине первого урока, когда фрекен Стробе заговорила о распространенных дефектах речи у норвежцев, Лисе все поняла. Поняла, что именно было не так. С ее родителями. И со многими другими людьми тоже. С Трульсом и Трюмом. С Беатрис.
И если хорошенько подумать, то это касалось всех людей вокруг нее. И когда она это поняла, у нее не только волосы на голове, но и почти незаметные волоски под мышками тоже встали дыбом.

Глава 6
Аистоед, крыса чайкоподобная и муравей-монстр

— Помнишь, как вчера доктор Проктор сначала сказал «похититель носков», а потом «дефект речи»? — спросила на перемене Лисе. Они с Булле стояли на сугробе в школьном дворе и смотрели сверху вниз на остальных школьников, взахлеб обсуждавших Халлвара Теноресена и «Фанни войсиз». — Вчера папа произнес «струда» вместо «труда», а мама «сплавники» вместо «плавники». Разве это не дефекты речи?
— Может быть, это случайно? — предположил Булле. — Может быть, они плохо произносят «т» и «п». Как бы путаются.
— Нет, ты подумай хорошенько, — сказала Лисе. — Разве ты не заметил, что в последнее время почти все стали говорить так?
Булле подумал.
— Раз уж ты это говоришь, — сказал он, — то сегодня утром мама просила меня поставить на плиту «скофейник». А сестра сказала «прашиваю» вместо «спрашиваю».
— Но это же обратный случай!
— У моей сестры вообще крыша набекрень и все наоборот.
— И еще, — сказала Лисе. — Ты знаешь, что передали вчера в новостях?
— Что женщины в ходе всемирного опроса выбрали Булле мужчиной года?
— Нет. Что у людей все чаще воруют носки.
— Ой, — сказал Булле. — Это похититель носков. Ты думаешь, что…
— Я думаю, что-то происходит, Булле. И я думаю, доктору Проктору что-то известно, но он не хочет нам рассказывать.
— Перестань меня пугать, Лисе.
— Я это чувствую, Булле! Неправильно написанное слово на штандарте оркестра, следы от мокрых носков… Что нам делать?
— Сказать кому-нибудь из взрослых.
— Но взрослые сами говорят «спобедитель». Разве мы можем положиться на них?
Булле почесал надбородок. Ой, извините, подбородок.
— Но доктор Проктор, — сказал Булле, — по-прежнему говорит «победитель».
— И уводит разговор в сторону, стоит попытаться его расспросить, — вздохнула Лисе. — Булле, нам придется разбираться самим. Все это так или иначе имеет отношение к тому существу.
— Гм, — протянул Булле. — В таком случае пора начать расследование. И местом, где его нужно начать, является, конечно, «Жэкаэнтэвээлбээнбэ».
Лисе кивнула. Ясное дело, это «Животные, которых, на твой взгляд, лучше бы не было». Она никогда не видела этой книги, но Булле уверял, что в ней больше шестисот страниц и почти все написал его дедушка.

После уроков Булле и Лисе прибежали на Пушечную улицу.
— Книга лежит у меня дома, — сказал Булле и обернулся, потому что Лисе остановилась на пороге.
Лисе думала о том, что она никогда еще не была дома у Булле, хотя они жили через улицу.
— Идем, — прошептал Булле.
Она неуверенно вошла в коридор. Наверное, Булле говорит шепотом, потому что ему не разрешают приводить друзей, подумала Лисе. Она никогда не спрашивала его об этом, но про себя никогда не сомневалась. Вообще-то, ей и не хотелось к Булле в гости. Его мама и сестра были малость того. Лисе осмотрелась и принюхалась. У всех домов есть свой запах. У всех, кроме ее собственного. Но ведь, наверное, со всеми людьми так, подумала она. Запах собственного дома не чувствуешь. А в доме Булле пахло… Да, чем же пахло? Сигаретами и духами, может быть? Во всяком случае, пахло иначе, чем от самого Булле. Да у него и не было почти никакого запаха, у этого Булле.
Она сняла сапожки и прокралась вслед за Булле. Мимоходом заглянула в гостиную с телевизором, диваном и большим портретом сестры и мамы над диваном. Потом осторожно пошла вслед за Булле вверх по лестнице. И вбежала в его комнату. На голубых стенах висели портреты всех известных ей поп-звезд плюс парочка ей неизвестных. С потолка свешивалась модель планера. Булле уселся на кровать и стал листать книгу с пожелтевшим истрепанным кожаным переплетом, размером ненамного меньше его самого.
Лисе пристроилась рядом с ним.
— Давай посмотрим «носкокрад», — сказал Булле.
Он принялся перелистывать страницы, Лисе видела изображения и описания животных, которых, на ее взгляд, определенно лучше бы не было. Честно говоря, она сомневалась, что они вообще когда-то были. Если эту книгу на самом деле написал дедушка Булле, возможно, он, как и его внук, не всегда строго придерживался истины, если только истина не казалась ему смешной.
Они листали книгу с самого начала. Первым шел «АИСТОЕД»: животное, похожее на кирпичный дом, со ртом как печная труба — приманкой для аистов.
— Нигде ничего нет про похитителей носков, — сказал Булле. — Посмотрим «дефект речи».
Но такого тоже не было.
— Гм, — сказал Булле. — Как жаль. — И тут его лицо просветлело. — С другой стороны, если это существо — не животное, которого, на твой взгляд, лучше бы не было, оно не может быть особенно опасным. — Он хотел захлопнуть книгу.

— Подожди, — остановила его Лисе. — Доктор Проктор сказал кое-что еще. Он сказал не полностью, он только начал: «Лунный ха…» — Она так напрягла извилины, что даже волосы закрутились кудряшками. — Он сказал: «Лунный ха…».
Булле полистал.
— Так, крысы чайкоподобные, — сказал он, — муравей-монстр, никакого «лунного ха…».
— Да ты посмотри получше, вот же, — сказала Лисе и показала на статью между «КРЫСАМИ ЧАЙКОПОДОБНЫМИ» и «МУРАВЬЕМ-МОНСТРОМ».
Булле прочитал по буквам:
— «Л-У-Н-Н-Ы-Й Х-А-М-Е-Л-Е-О-Н».
Лисе стала читать вслух и почувствовала, как волосы ее встают дыбом:
— «Хамелеонус Лунариус. Ареал обитания: Луна (хочется верить, только она). Пища: все, на чем есть мясо, особенно люди. Желательно в вафлях. Пьет кровь и свежезаваренный чай. Внешний вид: к сожалению, описания, рисунки или другие изображения этого ужасного существа отсутствуют. Потому что тот, кто видел лунного хамелеона, очевидно, больше уже ничего не увидит. Но существует возможность узнать о приближении лунного хамелеона по мягкому шаркающему звуку, какой издают носки при ходьбе по деревянному полу».
— Тсс! — зашипел Булле.
Они прислушались. И услышали, как что-то шелестит за дверью. Мягкий шаркающий звук…
— Под кровать! — прошептал Булле.
Лисе как можно быстрее скользнула под кровать и услышала, как открылась дверь.
Визгливый голос произнес:
— Есть хочу!
Лисе замерла.
Голос Булле ответил:
— Вот сделаю уроки и буду готовить ужин.
Кто-то фыркнул:
— Какие уроки? Разве ты не знаешь, что если делать все уроки, то тебе будут задавать все больше и больше уроков!
— Я скоро приду к тебе, мама. А пока иди и опять ложись в постель.
— И пожалуйста, сегодня не делай дырок в картошке. А то я не устрою тебе дня рождения.
— Мама, мне никогда не устраивали дня рождения.
— Whatever!
Дверь снова захлопнулась.
Лисе подождала немного и, когда стало ясно, что мама-монстр не вернется, осторожно выползла из-под кровати. Булле все еще сидел на кровати, уткнувшись курносым носом в книгу.
— И что? — спросила она.
— Перспективы мрачные, — сказал Булле, продолжая изучать книгу.
Вид у него был серьезный, серьезнее, чем доводилось видеть Лисе. И печальнее, чем у кладбища. Или даже у двух кладбищ.
— Я слышала, — сказала Лисе. — У тебя не будет дня рождения.
— Речь не о днях рождения, — поправил ее Булле и ткнул пальцем в книгу. — Речь о том, что дня рождения, возможно, не будет больше ни у кого из нас. Да и Рождества тоже.
— Как это… не будет Рождества? — переспросила Лисе, не удивившись дрожи в собственном голосе.
Потому что Булле мог пошутить, но он никогда не шутил по поводу Рождества. О чем бы ни шла речь.
— И ч-что ты хочешь этим сказать?
— Я хочу сказать, что близится конец света, — ответил Булле.

Глава 7
Конец света

Лисе и Булле нашли доктора Проктора в мастерской в подвале синего дома. Он прибивал подошвы к башмакам равновесия. Увидев гостей, он просветлел.
— Идемте! — Он сдвинул свои мотоциклетные очки на лоб и пошел впереди ребят к прачечной.
Там он осторожно поставил башмаки на бельевую веревку, которая тянулась по всему помещению. Сначала один, потом другой. И что? А то, что они остались стоять на веревке.
— Невероятно! — крикнул Булле так весело и восторженно, что Лисе пришлось дважды кашлянуть, чтобы он вспомнил, зачем они сюда пришли, после чего Булле принял более подобающий моменту серьезный вид.
— Мы прочитали о лунном хамелеоне, — сказала Лисе.
Доктор Проктор с испугом посмотрел на них.
— Как, вы прочитали о… о…
— И теперь понимаем, почему вы не хотели рассказывать нам о нем, — сказала Лисе. — Это не для детей.
— Но где вы вообще могли прочитать о лунном хамелеоне?
— В книге «Животные, которых, на твой взгляд, лучше бы не было», — ответил Булле. — На триста пятнадцатой странице.
Доктор Проктор так и сел.
— Но ведь лунный хамелеон — всего лишь миф.
Я впервые услышал о нем, когда учился в Париже. Страшилка тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, когда первая ракета вернулась с Луны на Землю… Ходили слухи, что она принесла с собой что-то. Или кого-то. Невидимого. Или, точнее, того, кто может превращаться в кого угодно. Отсюда название «лунный хамелеон». Тогда про него рассказывали жуткие вещи, но я и не вспоминал об этом до тех пор, пока вы не рассказали о невидимом существе, о следах от носков и ошибках в словах. Все совпадало, вот только мне не хотелось вас пугать. Это была всего-навсего страшилка, а все страшилки, как известно, ложь. — Он посмотрел на Лисе и Булле. — Или нет?
Они не ответили.
Проктор нервно потер руки:
— Так-так! Ну и что же о нем написано в твоей книге?
Булле стал рассказывать, а Лисе помогала, если он что-то забывал.
— Помимо способности сливаться с любым фоном, — говорил Булле, — у него есть страсть к хищению носков. Пока люди смотрят телевизор, он сходит с экрана во время прогноза погоды или трансляции футбольного матча, проплывает через комнаты в прачечную, извлекает из стиральной машины носки и натягивает на себя. Мы видели в спортзале следы мокрых носков.
Проктор почесал подбородок:
— Я тоже слышал о кражах носков, но не верю в это.
Булле вздохнул и показал на ноги доктора Проктора.
— Посмотрите на себя. У вас один носок красный, а другой синий. Вы можете это объяснить?
— Ну зачем же объяснять? — пробормотал Проктор. — Второго красного носка просто не было.
— Вот видите. Загадочным образом из стиральной машины исчез один красный носок, разве не так?
— Да нет же, он сгорел в тостере, когда я его там сушил.
Лисе засмеялась, а Булле застонал.
— Неважно, — сказал он. — Каждый день во всем мире пропадают носки. Загадка носков остается нераскрытой, люди изумленно смотрят друг на друга и говорят: «Какого дьявола, куда они подевались?» Но ведь это всего-навсего носки, о них тут же и забывают. Миллионы носков! Мириады следков. Галактики сшитых, связанных на спицах и крючком клетчатых и полосатых чулок!
— Но зачем лунным хамелеонам носки и чулки? — спросил Проктор.
— А вы как думаете? — спросил Булле.
— Э-э…
— Ноги мерзнут, — сказал Булле.
— Тогда почему просто не обуться?
Булле изобразил на лице гримасу.
— Им никакая обувь не подходит. Следы на снегу показывают, что лунные хамелеоны имеют самые длинные, самые острые и запущенные когти, какие только можно себе представить. Эти когти протирают дыру в носке за один раз. Поэтому приходится все время похищать новые. А что еще хуже, лунных хамелеонов не поймать, у них нет слабостей. Ну, если не считать беды с правописанием.
— Что-что? — воскликнул Проктор.
Лисе откашлялась:
— Если верить книге «Животные, которых, на твой взгляд, лучше бы не было», лунные хамелеоны пишут с большим количеством ошибок.
— Ужасно пишут, — подтвердил Булле.
— Чаще всего они делают удвоение согласных там, где оно совсем не нужно, — сказала Лисе. — Это обстоятельство позволяет быстро вычислить лунного хамелеона. Допустим, если они камуфлируются под объявление «В продаже карамельный пудинг», то непременно напишут «Каррамельный пуддинг».
— К-А-Р-Р-А-М-Е-Л-Ь… — по буквам произнес Булле. — Вы понимаете?
Проктор кивнул.
— А потом П-У-Д-Д… — сказал Булле.
— Мне кажется, доктор Проктор уже все понял, — остановила его Лисе.

— Прекрасно, — сказал Булле. — Лисе увидела на штандарте оркестра школы слово «ОРККЕСТР». В действительности там, перед штандартом, стоял лунный хамелеон!
— Ужас! — сказал Проктор.
— Вдвойне ужас! — сказала Лисе.
— А что насчет дефекта речи? — спросил Проктор.
— Гипноз, — сказала Лисе.
— Гипноз?
Проктор посмотрел сначала на Лисе, потом на Булле, тот медленно кивнул.
— Об этом написано в «Жэкаэнтэвээлбээнбэ», — сказал Булле. — Если закамуфлированный лунный хамелеон посмотрит на вас две минуты или больше, он вас загипнотизирует. И вы будете делать все, что он захочет. Есть только один признак, который позволяет определить, что человек загипнотизирован: это дефект речи.
— И есть только один способ снять этот гипноз, — продолжила Лисе.
— И какой же?
— Тоже гипноз, только более сильный.
— Или можно испугать человека, — сказал Булле и оскалил зубы. — Грррр!
— Гм, — задумчиво хмыкнул доктор Проктор. — Многое же вы узнали из этой книги, как я вижу.
Булле и Лисе кивнули.
— В таком случае вы поняли, что в книгу это существо попало не из-за дефекта речи, орфографических ошибок или краж носков.
Они покачали головами. Лисе закрыла глаза и сосредоточилась.
— Триста шестнадцатая страница, — сказала она и стала цитировать по памяти: — «Никто не знает, где они прячутся на Земле, известно только, что они избегают дневного света. Если тебе не повезло и ты увидел лунных хамелеонов средь бела дня, значит грядет что-то ужасное. Сверхужасное на самом деле. Ультрасверхужасное, если говорить точнее. А если быть абсолютно и беспредельно точным — конец света».
Несколько секунд в подвале было так тихо, что если бы иголка вдруг упала в большой стог сена, то они услышали бы. Ни больше ни меньше.
Наконец доктор Проктор мрачно кивнул:
— Конец света. Как раз о конце света и ходили тогда слухи.
— Да-да, — сказал Булле. — Давайте посмотрим на это с хорошей стороны. Если бы нам не грозил конец света, как бы мы могли спасти от него мир? Разве не так?
— Уфф, — вздохнул Проктор. Он выглянул из подвала и увидел, что уже стемнело. — Все это звучит так неприятно, что мне кажется, пора нам отправиться на кухню и приготовить карамельный пудинг.

А в это время перед дворцом — большим желтым каменным зданием в центре Осло — один из двух часовых настороженно оглядел просторную, покрытую снегом площадь.
— Эй, Гуннар, ты, поди, тоже слыхал? — спросил он и подкрутил торчащий вверх ус.
— Чего-чего, Ролф? — отозвался его напарник и пригладил свисающие усы.
— Слышь, вроде кто-то прошел мимо нас.
— Ничего не видать, — сказал Усы-Вниз и уставился в темноту. Потом повернулся к фасаду, где светилось одно-единственное окно. — Ну, это всяко не сам король, вон он все сидит и сидит там над своим кроссвордом.
— Глянь-ка! — сказал Усы-Вверх.
Усы-Вниз повернулся. Его напарник показал что-то на снегу. Усы-Вниз снял с головы черную форменную шляпу с нелепым плюмажем и наклонился.
— Это следы вроде как собаки, — сказал он.
— Собаки, которая давненько не стригла ногти, — добавил Усы-Вверх.

— И ходит вроде как на двух ногах, — сказал Усы-Вниз.
— Да-да, — сказал Усы-Вниз и зевнул. — Странные нынче пошли собаки.
— Извиняйть.
Двое часовых подняли взгляд.
Перед ними стоял высокий блондин с большим напомаженным чубом, одетый в нечто наподобие адмиральского мундира. Позади него виднелся большой фургон с надписью «МАЙОРСТУА. Перевозка грузов».
— Да?
— Я есть выигрывать референдум.
— Вот как?
— Я — новый вождь. Не будете ли вы так любезен сказать король, что пора собирать вещичка. И может быть, вы помогать носить мое имуществ во дворец, да?

Глава 8
Гипноз и Норвежская Держава

Поздний вечер, но на кухне доктора Проктора съедено не больше половины карамельного пудинга. Вечер для карамельного пудинга выдался не самый подходящий. Потому что вкус пудинга как бы не становится лучше, когда надо срочно придумать, как предотвратить конец света.
За столом царила тишина. Доктор Проктор, Лисе и Булле к этому времени уже, как положено, потерли свои подбородки, произнесли «гм», «мм», «э-э» и другие звуки, под которые хорошо думается и которые к тому же можно произносить, не открывая рта.
И вот — наконец-то — доктор Проктор дважды сказал «именно» и еще «конечно», как будто уговорил сам себя. Потом выпрямился на стуле и посмотрел на Булле и Лисе:
— Прежде всего мы должны выяснить, как люди попадают под действие гипноза, чтобы нас самих не загипнотизировали.
— Но как мы это сделаем? — спросила Лисе.
— Надо подойти к вопросу по-научному, — сказал профессор. — Сначала составим список тех, кто, как мы знаем, подвергся гипнозу, и выясним, что у них общего. После этого составим список тех, кто не подвергся гипнозу, и выясним, что у них общего. И то, что окажется общим для загипнотизированных, но отсутствует у тех, кто не загипнотизирован, и будет причиной гипноза. Понятно?
— Конечно, — кивнул Булле.
Лисе несколько раз повторила про себя длинную фразу доктора Проктора.
— Думаю, что да, — осторожно сказала она. — Но чтобы быть совершенно уверенной, я прошу тебя, Булле, объяснить мне.
— Э-э… А-а… — промямлил Булле. — Ну… Очевидно, что… Может быть, лучше вы, доктор Проктор?
— Хорошо. Давайте допустим, что все, кто говорит «скофейник» вместо «кофейник», пили молоко на этой неделе. И допустим, что те, кто говорит «кофейник», не пили молока…
— Таким образом, в молоке было что-то гипнотизирующее, — сказала Лисе.
— Именно, — подтвердил доктор Проктор. — Вот это и значит подойти к вопросу по-научному.
— Тик-в-тик по-научному, — сказал Булле и подтолкнул тарелку с карамельным пудингом поближе к Перри, но паук не проявил к пудингу ни малейшего интереса.
— Если считать, что большинство людей говорят неправильно, проще составить список тех, кто говорит правильно, — сказал профессор.
— Это мы трое, — сказала Лисе. — И фрекен Стробе.
— И Гальваниус, — добавил Булле.
— Все верно, — сказал доктор Проктор. — А что еще общего у нас пятерых, кроме того, что мы не говорим неправильно?
Они задумались.
— Мы не курим, не выпиваем и не лжем, — сказал Булле.
Лисе и доктор Проктор выразительно посмотрели на него.
— Мы не курим и не выпиваем, — поправился Булле.
— Иногда я могу выкурить сигару, — признался доктор Проктор. — Или выпить бокал красного вина.
— Карамельный пудинг! — воскликнул Булле. — Я прекрасно помню, как фрекен Стробе сказала, что любит карамельный пудинг.
— Но мы не знаем, любит ли его Гальваниус, — заметила Лисе. — Это проблема. Мы ничего не знаем о нем, кроме того, что он странный.
— Подождите, — выпалил Булле. — Доктор, когда мы рассказали, что Гальваниус заснул прямо на уроке, вы сказали, что он необычная личность. Так вы с ним знакомы?
— Мы с ним в одно время учились в Париже.
Я на химическом, он на биологическом. Но это все дело давнее, что прошлое ворошить…
— Выкладывайте! — закричал Булле. — Что с ним произошло тогда?
— Он как-то по глупости взял кое-что с моей полки в нашем общем холодильнике. Продолжать?
— Нет! — хором сказали Лисе и Булле.
Доктор Проктор вздохнул.
— Грегор выпил из моего кувшина, он думал, что это апельсиновый сок, но в действительности это был Эликсир силы, который я тогда изобрел.
— Эликсир силы! — воскликнул Булле. — Роскошно! Что вы туда намешали?
— Ничего особенного. Это была смесь вытяжек из тел разных животных. — Доктор Проктор прикрыл глаза и стал загибать пальцы. — Так… из тела тигровой акульей мыши, лемминга норвежского типа «А» и… да, еще находящейся на грани истребления лягушки-носорога. Я добавил также анаболоидных астериодов. И наконец, еще сверхжгучего мексиканского громового перца.

— Чтобы эликсир сильнее действовал?
— Нет, просто для вкуса. К сожалению, Управление здравоохранения Франции категорически запретило этот эликсир.
— Но почему же? — возмущенно воскликнул Булле. — Такой замечательный напиток!
— Там было слишком много красителя Е-восемнадцать, — вздохнул профессор.
— И значит, господин Гальваниус выпил этот эликсир? — спросила Лисе.
— К сожалению, да, — сказал доктор Проктор. — И результат получился… — он поискал нужное слово, — интересный. Думаю, поэтому Грегор и стал учителем труда и художественного воспитания, а не учителем биологии. Но хватит о Грегоре. Давайте выясним, как гипнотизируют людей!
Они снова принялись усиленно думать. Но ответа не находили.
— Я сдаюсь, — сказал наконец Булле.
— Гм, — протянул доктор Проктор. — Давайте тогда подумаем о том, что все остальные делают, а мы не делаем.
И они стали думать на эту тему. Усиленно. Потом еще более усиленно. Но и это не помогло.
— На сегодня хватит думать, — сказал доктор Проктор и зевнул. — Давайте-ка ложиться спать.
А думать будем завтра.

Лисе и Булле стояли на Пушечной улице и только собрались пожелать друг другу спокойной ночи, как вдруг Лисе что-то вспомнила:
— Подожди! Мои родители и твоя мама загипнотизированы. А еще Трульс и Трюм, правда?
— Да…
— Господин Ик! Вот что у них общее!
— Что это значит?
— Думай! — прошептала Лисе и посмотрела по сторонам, как будто боялась, что в темноте их кто-то услышит. — Все они были на родительском собрании у Грегора Гальваниуса или присутствовали на уроке труда и художественного воспитания!
— Вот я чурбан! — сказал Булле. — И правда ведь! Надо узнать, что же тогда произошло. Придется устроить нашим родителям допрос.
— Допрос? — удивилась Лисе. — Какой еще допрос?
— Допрос третьей степени, конечно, — сказал Булле и радостно потер руки. — Иди выпытывай у своих родителей, а я у моей мамы. Поговорим завтра. Ха-ха!
И с этими словами Булле вбежал в желтый дом, в окне которого Лисе заметила пляшущие отсветы телеэкрана. Лисе посмотрела на свой дом. Как можно допрашивать своих родителей?
Она взяла себя в руки, зашла во двор, открыла дверь и вошла в гостиную, где ее родители сидели перед телевизором.
— У меня есть к вам кое-какие вопросы, — сказала она.
Ее родители не ответили и даже не обернулись, они пристально смотрели на экран, где маячило хорошо знакомое Лисе лицо.
— Вас загипнотизировали, — произнесла Лисе громко и отчетливо.
— Тсс, — сказал папа-комендант.
— Тсс, — сказала мама-комендантша.
— Это сделал господин Ик? Я хочу сказать, господин Гальваниус?
— Тише, Лисе, — сказала мама. — Ты что, не видишь, что к народу обращается наш вождь?
Лисе еще раз посмотрела на экран.
— Во-первых, у нас в Норвегии нет никаких вождей, у нас есть король и премьер-министр. А во-вторых, это не вождь, а всего лишь Халлвар Теноресен.
Родители повернулись к ней с бледными серьезными лицами и хором спросили:
— Всего лишь?
— Да, — сказала Лисе. — Поющий мануальный терапевт из шведского Йёнчёпинга.
— Лисе, — начала мама тоном, который всегда предвещал строгий выговор. — Я попросила бы тебя внимательней следить за текущими событиями в новостях. Халлвар Теноресен был избран вождем Норвегии и всех принадлежащих ей колоний… — она посмотрела на часы, — четыре часа назад. Где ты была? На Луне?
— В известном смысле, да, — пробормотала Ли-се. — А как это произошло?
— Они попросили позвонить им и проголосовать, — сказал папа. — Теноресен одержал победу и переселился во дворец. Премьер-министр, правительство и король потерпели поражение и отправились по домам. Теперь все вопросы решает вождь Теноресен.
— Вопросы решает поющий мануальный терапевт? — не поверила своим ушам Лисе.
— Аллилуйя, — сказала мама.
— Но как же король? Он ведь живет во дворце.
— Он отправился в изгнание за границу, — сказал папа.
— В какую еще заграницу?
— В Эр-ю-тэ.
— В Эр-ю-тэ? — Лисе покопалась в памяти, вспоминая уроки географии.
— В Республику Южный Трёнделаг. У него там дачный домик.
— Южный Трёнделаг стал заграницей?
— Конечно, — сказал папа. — А теперь помолчи!
— Я хочу знать, загипнотизировал вас Гальваниус или нет!
Но родители опять погрузились в речь Теноресена.
— Норвегия есть маленький страна, — вещал Теноресен. — И в ту же время она, как сказать поэт, есть страна героев. Наша страна кажется маленький. Но я обещать, что с ваша помощь она становиться более большой. Норвежская Держава скоро делаться такой же большой, как все другие державы есть.
— Норвежская Держава? — поразилась Лисе. — Он изменил название нашей страны?
— Тсс! — хором шикнули родители.
Теноресен заговорил громче:
— Скоро Норвежская Держава и ее колонии будет простиратися от пустыня на юг до полюс на север. Не менее меньше!
Из телевизора послышались восторженные аплодисменты, что показалось Лисе странным, потому что публики не было видно, сидел один Теноресен за столиком, подозрительно похожим на стол диктора.

— Вы, может быть, думать, что я определять все один, — сказал Теноресен. — Но это вовсе не так, однако, мы жить, как это говориться, в диктатуре… извиняйть, ха-ха, я хотеть сказать, в демократуре! Все должны решать. Я хотеть формулировать только указания вождя, это нельзя мешать с приказы. И мое первое указание есть такой: все должны делать, что я сказать. Однако если не хотеть, вы можеть отказаться.
Теноресен широко улыбнулся в камеру.
— Я даже призывать всех, кто не хотеть, отказаться. Тот, кто думать, вождь нельзя все решать, звонить по номеру на экране. Звонить и сказать имя и адрес, чтобы я мог… я мог…
Выражение лица Теноресена изменилось. Он больше не улыбался. Светлый чуб упал на лоб, глаза вспыхнули, как будто внутри его головы включились автомобильные фары. Но вот лицо опять смягчилось, он заулыбался обычной улыбкой вождя:
— …обсудить этот вопрос с ты.
Аплодисменты невидимой публики.
— Звучит не очень, — сказала Лисе.
— Глупости, — возразил папа-комендант.
— Чепуха, — возразила мама-комендантша.
— И пока вы все думать про это, — продолжал Теноресен, — давайт петь песню. Песня создавать общность и решать все проблемы, думайт об это. Мы спеть «Среди холмов и гор».
— Я пойду спать, — сказала Лисе. — Завтра в школе лыжный день.
Мама повернулась и изумленно посмотрела на нее:
— Ты не будешь петь с нами?
Лисе покачала головой:
— Я больше люблю оркестр.
Когда Лисе легла в постель и стала смотреть театр теней Булле в окне его спальни на другой стороне улицы, до нее донеслось из гостиной пение, это была песня «Среди холмов и гор». А закрыв глаза, она услышала эту песню из всех домов на Пушечной улице. Она представила себе, как отблески света телевизора играют на лицах людей, которые благоговейно внимают своему дирижеру — любимому вождю. И не только на Пушечной улице. И не только в Осло. А во всей Норвежской Державе. И во всех ее колониях.

Глава 9
Рекорд в прыжках с трамплина и задний ход

— Мои мамаша с сестрой покатились со смеху, едва я спросил, чувствуют ли они себя загипнотизированными, — сказал Булле, когда они с Лисе с трудом взобрались на вершину холма.
Они встали в очередь прыгать с трамплина. На груди у каждого был стартовый номер. У Лисе — двенадцатый, а Булле специально выпросил себе тринадцатый.
— Мне мама и папа даже не ответили, — безнадежно сказала Лисе. — Им бы только смотреть свой телевизор.
— Номер восемь! — крикнула фрекен Стробе снизу, от трамплина, который они с Грегором Гальваниусом устроили на полпути вниз с холма.
Восьмой номер был у Трюма. Он посмотрел вниз.
— Прыгай ты, — сказал он Трульсу, номеру девять. — Мне сегодня что-то неохота.
— Мне тоже неохота, — зевнул Трульс.
И они столкнули по склону следующего, Ульрика. Ульрик так и оцепенел с куском хлеба в руке и полным ртом, когда лыжи понесли его вниз к трамплину.
В конце концов он решил что-то предпринять и отбросил хлеб в одну сторону, отчего сам вильнул в другую. Слишком поздно. Он полетел с трамплина боком и растянулся на спине во весь свой изрядный рост, вызвав улюлюканье и громкий смех. Гальваниус помог ему собрать в одном месте лыжи, палки, ноги и руки.
— Четыре метра! — выкрикнул Гальваниус. — Оценки за прыжок — ноль и ноль! Из восьми прыгавших — восьмое и последнее место.
Смех стал громче.
— Номер… сейчас посмотрю… одиннадцать! — крикнула фрекен Стробе.
Приготовилась Беатрис.
— Мы должны разоблачить Гальваниуса сами, — сказал Булле. — Будем следить за ним, чтобы добыть доказательства.
— А как следить?
— Когда он отправится домой, пойдем за ним. Узнаем, где он живет. Чем занимается. Ну, сама знаешь, стандартная слежка первой степени. Детская забава.
Беатрис начала спуск, они проводили ее взглядом. Она оттолкнулась на трамплине, элегантно пролетела по воздуху и красиво приземлилась далеко внизу.
— Десять метров! — крикнул Гальваниус. — Оценки за прыжок — девятнадцать и девятнадцать с половиной! Лучший результат!
Аплодисменты зрителей.
— Номер двенадцать! — крикнула фрекен Стробе.
— Твоя очередь, — сказал Булле. — Возьми вот это.
Он протянул руку. На ладони лежал пакет с надписью «Порошок ветронавтов доктора Проктора».
— Порошок ветронавтов! — прошептала Лисе. — Булле, ты сошел с ума!
Она схватила пакет и сунула его в карман Булле раньше, чем остальные это заметили.
Булле пожал плечами:
— Мне же больше достанется.
— Это жульничество, Булле!
— Жульничество? — Булле наклонил голову. — А как назвать то, что лыжи у Беатрис профессиональные и смазывал их профессионал? А я должен кататься вот на этом?
Он показал на свои лыжи-коротышки из синего пластика и помахал старыми палками своего дедушки, которые ему пришлось самому укоротить. Лисе вынуждена была признать, что на таких лыжах Булле светило лишь последнее место, а состязаться с Беатрис он уж точно не мог.
— Номер двенадцать, ты что, собираешься весь день там стоять? — гаркнула фрекен Стробе.
Лисе начала движение. Она заскользила по склону, прыгнула, плавно пролетела по воздуху, так что лыжи только слегка качнулись, легко приземлилась и развернулась внизу склона.
— Восемь с половиной метров! — восторженно закричал Гальваниус. — Оценки — восемнадцать с половиной и девятнадцать. Пока третье место!
— Номер тринадцать!
Лисе повернулась к вершине холма и стала смотреть, как маленький, словно гном, человечек заскользил вниз. Все замерли, ожидая сюрприза. Потому что, когда речь шла о Булле, сюрпризы случались всегда. Но Лисе знала, что на этот раз сюрприз будет тот еще, она ведь слышала, как Булле считал: «Четыре, три, два, один…» — отмеряя секунды от проглатывания порошка до взрыва, по силе и грохоту сравнимого только с ревом, который могут издать триста тысяч гну и восемнадцать индийских буйволов.
— Пуск!
Булле был уже на трамплине. Лисе зажала уши.

Взрыв был оглушительным. Затем поднялся кратковременный, но очень мощный снежный буран.
А потом все принялись протирать запорошенные снегом глаза, растерянно моргать и озираться по сторонам, глядя то на склон холма, то на густой ельник вокруг. Но ни маленького рыжеволосого мальчишки, ни трамплина, установленного для школьников фрекен Стробе и Гальваниусом, нигде не было. Они исчезли.
— Булле! — крикнула фрекен Стробе, крутясь на месте, словно медленно вращающийся волчок.
— Булле! — крикнул Грегор Гальваниус.
— Где ты? — крикнула фрекен Стробе.
От отчаяния ее очки сползли на самый кончик носа.
— Здесь! — раздался крик из ельника.
Все повернулись и увидели, как из-под заснеженных лап гигантских елей вышел на лыжах маленький рыжеволосый мальчик. Лицо его, казалось, состояло из двух половинок, такая широкая сияла на нем улыбка.
— И ч-что же ты делал там, в лесу? — сердито, но с явным облегчением спросила фрекен Стробе.
— Приземлялся, — ответил Булле. Он снял свою оранжевую шапку, убедился, что Перри никуда не потерялся, стряхнул с шапки снег и опять надел ее. — Не очень ровно, но на ногах устоял.
В молчаливом оцепенении все смотрели, как Булле подошел к Беатрис.
— Вот, пожалуйста, это тебе утешительный приз за второе место. Я сорвал ее с самой высокой ели в лесу.
Беатрис с открытым ртом смотрела на еловую шишку, которую он протянул ей.

На этом соревнования пришлось свернуть, поскольку трамплин исчез, да и солнце уже пряталось за верхушками елей. Грегор Гальваниус остался собирать школьное имущество, а ученики гуськом двинулись по лыжне вслед за фрекен Стробе, как утята за мамой-уткой. Булле позаботился о том, чтобы он и Лисе оказались последними.
— Нам надо незаметно скрыться, — прошептал он.
— Зачем? — спросила Лисе.
— Если мы хотим сегодня установить слежку за Гальваниусом, надо приступать сейчас, чтобы не упустить его.
Лисе кивнула. Они понемногу отставали, и, когда другие свернули на поляну в лесу, Лисе и Булле развернулись и пошли в обратную сторону.
Выбравшись на поляну, где возвышался холм, они услышали какое-то бормотание.
— Это Гальваниус, — прошептала Лисе.
Они спрятались за елями и выглянули оттуда. Господин Ик сидел на санках, наклонившись вперед. На санках рядом с радиоприемником, из которого доносилась музыка, лежали стопка стартовых номеров и плакаты с надписями «СТАРТ» и «ФИНИШ». Гальваниус, уронив голову на руки, непрерывно повторял, как им показалось, одни и те же два слова.
— Что он говорит? — прошептал Булле.
— Тише! — сказала Лисе. — А то мы не услышим, что он говорит.
— Мы не услышим, если ты будешь говорить «тише».
— Тише!
— Вдвое тише!
— Втрое тише!
— Твои три и еще одно мое «тише»!
Лисе сдалась. И прислушалась.
— Ты слышишь? — прошептал Булле.
— Да, — сказала Лисе. — Он говорит: «Я… невидимка!»
— Вот тебе и доказательство! Этот человек — лунный хамелеон!
В этот момент Гальваниус поднял голову. Лисе и Булле отскочили и спрятались за дерево.
— Он нас услышал? — прошептал Булле.
— Тише! — сказала Лисе.
— Вдвое тише!
— Музыка? — сказала Лисе.
Булле прислушался.
— Это «Дебителс».
Музыка звучала по радио:

Хелп! Ай нид самбади.
Хелп! Нот джёст энибади…

Они выглянули из-за ствола дерева.
— Но где же Гальваниус? — спросила Лисе.
На холме никого не было.
— Ты слышала? — спросил Булле.
— Что?
— Бух, — сказал Булле. — Как будто упало что-то тяжелое.
— Прячься! — сказала Лисе.
Гальваниус поднимался на вершину холма, откуда школьники прыгали, пока Булле не превратил трамплин в порошок. Взобравшись на самый верх, он подтянул за веревку санки с радио и всем имуществом и пошел через лес по направлению к парковке.
— Идем! — сказала Лисе и хотела пойти следом.
— Подожди! — сказал Булле. — Сначала мне надо кое-что прояснить.
И он поехал вниз по склону туда, откуда поднимался Гальваниус. Вернулся он тяжело дыша и с вытаращенными глазами.
— Гальваниус прыгнул!
— Что это значит?
— Он страшно далеко прыгнул. А звук, который мы слышали, — это он приземлился.
— Но как? Там ведь даже нет трамплина.
— И все-таки он прыгнул на пятьдесят метров с лишком! Я видел, где исчезли следы лыж. И снова они появились только на другом краю поляны. Пятьдесят метров полета, хотя трамплина нет, Лисе. Для человека это абсолютно и бесспорно невозможно! — Он понизил голос: — С этой минуты мы в нашем расследовании должны быть в высшей степени осторожны, потому что имеем дело не с человеком, а с ужасным, ужасным существом.

Как ни спешили Булле и Лисе, Гальваниуса они догнали только на парковке. Спрятавшись между двумя автомобилями, они видели, как он кладет санки и стартовые номера в старый и грязный зеленый автомобиль-универсал, припаркованный задом к выезду. Учитель сел и завел машину, выпустив черную тучу выхлопных газов.
— Что будем делать? — спросила Лисе. — Мы же упустим его.
— Не упустим, не будь я Булле, — сказал мальчик, и так как он был самый что ни на есть Булле, он отдал Лисе свои лыжные палки, заскользил на коротких пластиковых лыжах, наклонился и ухватился за задний бампер автомобиля.
Послышался жуткий скрежет коробки передач, и Лисе поняла: Гальваниус собрался сдать назад. Назад!
— Осторожно! — крикнула Лисе. — Он поедет задним…
Но слишком поздно. Зеленый автомобиль быстро отъехал, Булле провалился куда-то и исчез.
— О нет! — простонала Лисе.
Но когда автомобиль развернулся и поехал прямо, Булле опять появился — бампер он так и не выпустил. Гальваниус вырулил с парковки на шоссе, волоча Булле на буксире. Когда машина поравнялась с арендованным на весь лыжный день автобусом, в дверях появилась фрекен Стробе и остановила Гальваниуса взмахом руки.
Лисе увидела, как стекло в окне машины опустилось, и услышала голос фрекен Стробе:
— Потерялись Лисе и Булле! Надо искать их!
Гальваниус собрался выходить, и Лисе поняла, что их сейчас разоблачат. Надо что-то предпринять. Придется сделать то, что Лисе всегда ненавидела: солгать. Но когда речь идет ни больше ни меньше как о конце света, выбора нет.
— Э-эй! — Лисе протиснулась между припаркованных машин и замахала лыжными палками: своими собственными и укороченными палками Булле.
— Лисе! — крикнула фрекен Стробе. — Где ты была?
— Мы решили срезать путь, — сказала Лисе и подошла поближе. — Булле очень торопился, поэтому он… взял такси.
— Такси?
— Да, ему надо успеть… на важную встречу.
— Какую еще встречу? — медленно спросила фрекен Стробе.
— По поводу… хора, — промямлила Лисе, понимая, что голос ее выдает: она не умела лгать.
— Хора? — Брови фрекен Стробе образовали большую галочку прямо над ее носом.
— Ну да, по поводу хора в Америке, — сказала Лисе, нервно сглотнув. — Ему предлагают там дирижировать.
Краем глаза она видела Булле, съежившегося за бампером автомобиля. По другую сторону стоял автобус, в котором Беатрис и ее подруги недоверчиво прислушивались к разговору, прижавшись носами к окнам.
— Я поговорю об этом завтра с мамой Булле, — сказала фрекен Стробе. — Садись, поехали.
— Да, — сказала Лисе и вошла вслед за фрекен Стробе в автобус.
Сев на свободное кресло, она посмотрела в окно. Гальваниус завел мотор.
— Послушай, Лисе…
Лисе обернулась. Это была Беатрис.
— Можно мне как бы посидеть с тобой?
Лисе пожала плечами и снова повернулась к окну.
— Послушай, — сказала Беатрис, расположившись на кресле. — Ты ведь хорошо знаешь Булле, а он будет как бы дирижировать хором в Америке…
— Гм.
— Как ты думаешь, а мы как бы можем поехать с ним?
— Зачем?
— Ну, знаешь… Стелевидение, мы как бы можем прославиться в США.
— Спонимаю, — сказала Лисе и увидела, что автомобиль Гальваниуса отъехал. И кажется, где-то в сердце черного облака выхлопных газов позади машины она заметила что-то вроде ярко-рыжего чуба.

Глава 10
Слежка первой степени

Лисе лежала в постели, но никак не могла заснуть.
В комнате Булле света не было. Что случилось? Она хотела даже сказать об этом родителям, но вспомнила, что они загипнотизированы. Она уже решила потихоньку сбегать посоветоваться к доктору Проктору, когда что-то ударило по стеклу. От неожиданности Лисе подпрыгнула аж сантиметров на семь над кроватью.
Она уставилась на темное окно. Стекло все еще дрожало, по нему сползали остатки снежка. Трульс и Трюм? Нет, у них не хватило бы наглости кидать снежки в окна комендантского дома. Лисе встала с кровати и выглянула в окно. Там, в свете единственного уличного фонаря, стоял совершенно черный мальчишка и смотрел в ее сторону. От радости сердце ее подпрыгнуло аж сантиметров на семь. Это же Булле! Лисе включила свет, чтобы он тоже мог видеть ее.
Булле помахал рукой: «Выходи». Лисе быстро оделась и тихо спустилась по лестнице. На цыпочках проходя мимо гостиной, она услышала хорошо знакомый голос из телевизора:
— Норвегия есть слишком маленький страна, дорогие сограждане. Как вождь Норвежской Державы, я позвонить королю Дания и спросить, есть ли хорошо, если мы присоединить к себе его страна. Моя сожаления, он не соглашайся. Более хуже того, он был грубый и сказать, чтобы мы, горные дикари, сидеть у себя на деревьях и не слезать с них. Если в наша северная глушь есть хотя бы деревья.
В прихожей Лисе надела высокие сапоги и теплую куртку.
— Мой первый вопрос есть такой, — гремел из гостиной голос Халлвара Теноресена, — можем ли мы, гордый норвежский народ, спускать такой хамство? Второй вопрос есть: если король Дании считать мы обезьяны, вдруг он решайт приходить к нам и заселять Норвегия свои подданные, эти пивохлебы и киселелюбы, который говорить с набитой картошка рот? И третий вопрос: можем ли мы примиряйся с этим? Слушайт указание вождя: мы напасть на Дания раньше, чем они напасть на мы! Звонийт и голосовайт! Если кто против, указайт имя и адрес. А сейчас мы петь «Да, мы любим этот край!» Все готов? Раз, два, три…
Лисе прихватила лыжные палки Булле и открыла дверь.
— Я узнал, где он живет, — объявил Булле, едва она вышла.
— Как я рада тебя видеть! — прошептала она. — Если бы ты не был таким грязным, я даже обняла бы тебя.
— Грязным? — не понял Булле.

— Ты весь черный, — объяснила Лисе и провела пальцем по его щеке, где тут же появилась полоса молочно-белой веснушчатой кожи.
Она показала ему черный кончик пальца.
— Это, наверное, сажа из выхлопной трубы, — сказал Булле. — Гальваниусу надо прочистить свечи зажигания. Но неважно. Он приехал в Хойенхалл и оставил машину на улице. Я незаметно пошел следом и увидел, что он входит в небольшой кирпичный дом. Я пробрался в сад, залез на дерево напротив окна и стал наблюдать, наблюдать, наблюдать…
— И что ты видел? — спросила Лисе, сгорая от сладкого предвкушения, как будто слушала сказку и вот-вот должно было начаться самое интересное.
— Он спал, — сказал Булле и взял у нее палки.
— Что?
— Он спал. Налил воды в ванну, разделся, лег в ванну и заснул. Он спал, спал и спал.
— Лежа в ванне? И до сих пор спит?
— Я никогда раньше не видел такого сонного купания, — сказал Булле. — Это была самая скучная слежка нашего времени. И самая холодная.
— Понимаю. — Лисе не сумела полностью скрыть разочарование оттого, что сказка отменилась. — А теперь что?
— Смена караула. Сейчас вахта Перри, а потом твой черед.
— Следить за мужчиной, который спит в ванне?
— Пошли, — сказал Булле. — Это недалеко, вставай сзади на мои лыжи.
Лисе подумала: может, с ее помощью впереди еще обнаружится что-нибудь сказочное. Поэтому она поставила сапожки на лыжи позади Булле, взялась за его плечи и сказала:
— Готова!
И Булле припустил так, что только снег поскрипывал.

Они доехали до тихой улицы в районе вилл. Булле остановился перед небольшим кирпичным домом, освещенным луной. Не было ни видно, ни слышно ни людей, ни машин.
— Это здесь? — спросила Лисе.
— Да. — Булле осторожно подошел к воротам и приложил палец к косяку. — Иди погрейся, коллега.
В лунном свете Лисе увидела, как Перри пробежал по руке Булле до шапки и спрятался под ней.
Булле потянулся открыть ворота, но вдруг рука его замерла на полпути.
— Уехал, — сказал он.
— Но как… — начала Лисе.
— Перед моим уходом Перри сделал вот это. — Булле показал на нить паутины между столбом и створкой ворот.
Нить была разорвана и висела плетью.
— Кто-то недавно вышел, — сказала Лисе. — Но куда?
Ответом на вопрос стал жалобный треск зажигания, после чего раздался хорошо знакомый им хрип и рев двигателя.
— Быстро! — скомандовал Булле. — На лыжи!
Выйдя на дорогу, они увидели, как зеленый универсал, выпустив облако черного дыма, помчался к ближайшему перекрестку.
— У меня руки длиннее, — сказала Лисе и отняла у Булле лыжные палки.
Теперь они побежали быстрее, Лисе старалась изо всех сил. Но автомобиль Гальваниуса уже миновал первый перекресток и поехал дальше.
— Быстрее! — кричал Булле. — Мы его упустим!
— Быстрее я не могу! — сказала Лисе, безуспешно пытаясь разогнаться еще больше. — Придется бросить эту затею!
— Нет-нет! — крикнул Булле. — Дальше светофор. Мы догоним его. Если там красный свет!
— Он намного опережает нас, Булле.
— Ах так? — Булле достал что-то из кармана куртки. — Вот! Бери весь остаток!
Лисе посмотрела: это был пакет с Порошком ветронавтов доктора Проктора.
— Никогда! — сказала она. — Это не для девочек!
— Надо! Конец света и все такое!
— Нет, говорю! Прими сам!
— Не будь фифочкой, Лисе! Я ведь стою перед тобой. Я же сброшу тебя с лыж, неужели тебе не понятно?
Лисе рассердилась. Она терпеть не могла игры с порошком ветронавтов. Но еще больше она не могла терпеть, когда ее называли фифочкой.
— Черт с тобой, — сказала она, схватила пакет, запрокинула голову и высыпала порошок в рот.
— Ха-ха! — крикнул Булле и восторженно пригнулся. — Семь, шесть…
Далеко-далеко впереди перед точкой, в которую превратилась машина Гальваниуса, Лисе заметила огонек. Зеленый. Но в этот момент в животе у нее вскипело и забурлило.
— Пять, четыре… — считал Булле.
Между прочим, огонек сменился на желтый. А давление в животе сделалось таким, словно она проглотила воздушный шар.
— Три, два, один!
Огонек стал красным. Лисе увидела, как загорелись стоп-сигналы на машине Гальваниуса. А воздушный шар в животе уже не просто раздулся, он был готов взорваться.
— Держись! — в полном восторге закричал Булле. — Пуск!
И тут громыхнуло! Лисе показалось, что половина ее тела — та, что сзади, — оторвалась, снесенная потоком горячего воздуха. И, как будто у них включился реактивный двигатель — а в известном смысле так оно и было, — они помчались вперед. Сады, виллы и перекрестки пролетали мимо. Но вот поток газа пошел на спад, и скорость стала убывать.
— Жесткая стыковка! — крикнул Булле.
И тут произошли, быстро сменяясь, семь событий:
1. Раздался отчетливый стук: они врезались в бампер зеленого универсала.
2. Светофор изменил свет с красного на зеленый.
3. Зеленый универсал тронулся с места.
4. Булле ухватился за бампер, но его руки выскользнули из варежек, а варежки остались на бампере.
5. Булле выкрикнул слово, которое, к сожалению, нельзя напечатать в детской книжке.
6. Лисе выбросила вперед правую руку с лыжной палкой и в последнее мгновение зацепилась за бампер.
7. Булле выкрикнул слово, которое, к счастью, можно напечатать в книжке: «Ура!»

Лисе и Булле, пригнувшись и держась за лыжную палку, ехали по спящему ночному городу. От черного дыма из выхлопной трубы у Лисе першило в горле, но терпеть было можно. Лыжи скользили по снегу и ледяным горкам, а взглянув наверх, Лисе увидела, как луна летит вслед за ними по ясному звездному небу. Лисе подумала, что вечер удался. Несмотря на конец света и все такое. Очень даже приятный вышел вечер.
И тут вдруг под лыжами что-то проскрежетало, и автомобиль замедлил ход.
— Что это? — спросила Лисе.
Каким-то чудом она умудрилась устоять на ногах.
— Мы проехали по люку канализации, — сказал Булле.
Универсал остановился. Лисе отцепила лыжную палку от бампера.
— Идем, — прошептала она. — Булле, надо спрятаться!
Булле схватил свои варежки и вслед за Лисе бросился к краю проезжей части. Они присели на корточки за припаркованным автомобилем.
Гальваниус вышел из зеленого универсала.
— Смотри! — прошептала Лисе. — На нем нет ничего, кроме халата!
— И носков с надписью «Вегард Ульванг», — ответил негромко Булле. — Да он же лунный хамелеон в чистом виде!

Они проводили Гальваниуса взглядом до люка, по которому недавно проехали. Из люка шел теплый воздух, лед рядом растаял. Гальваниус опустил пальцы в отверстия тяжелой чугунной решетки, поднял ее и в следующую секунду исчез.
— Он спустился в канализацию! — сказал Булле.
— За каким чертом? — удивилась Лисе. — Он что, решил, будто после такого долгого купания стал слишком чистым?
— Давай-ка выясним. — Булле сбросил лыжи. — Быстро!
Он подбежал на своих коротеньких ножках к люку и попробовал одним махом открыть люк, как это сделал Гальваниус.
— Ну помоги же! — прошипел он, когда у него не получилось.
Лисе вставила пальцы в отверстия и тоже попробовала поднять крышку, но у нее тоже ничего не вышло.
— Кто бы мог подумать, что господин Ик такой сильный! — сквозь зубы прошипел Булле, покраснев от натуги.
Лисе вдруг бросила попытки поднять крышку.
— В чем дело? — спросил Булле.
— Нам туда не надо.
— Почему?
— Анаконда, — сказала Лисе.
— Анна Конда?
— Анаконда! Это удав. Большой. О-о-очень большой! А встречаться с большими удавами у меня нет никакого желания.
Булле тоже отпустил люк и сказал, склонив голову набок:
— Но, Лисе! Неужели ты веришь в эти сказки?
Лисе обиженно посмотрела на Булле.
— Конечно верю! Ты же сам мне рассказывал, Булле. Ты сказал, что в канализационном коллекторе Осло живет анаконда длиной в восемнадцать метров, такая голодная, что ест абсолютно все, что к ней попадает. Да ты и сам однажды угодил к ней в пасть. Но потом каким-то чудом выбрался.
— Неужели? — Булле почесал подбородок. — Гм, что-то с памятью у меня стало неважно. Но если ты ссылаешься на такой надежный источник, как я, придется тебе поверить. Роскошно, сейчас мы туда не будем спускаться. Встречаться с анакондой у меня тоже нет желания.
Они постояли, рассматривая черный люк с его еще более черными отверстиями — вход в еще более черную трубу, за которой пряталось самое черное из всего сущего: несметное множество подземных труб и ходов. И никто из разгуливающих по поверхности земли толком не знал — а может быть, даже не хотел знать, — что там происходит.
— Может, хватит слежки на сегодня? — с надеждой спросила Лисе.
— Почти, — улыбнулся Булле.
Лисе хорошо знала эту его улыбочку — она всегда предвещала неприятности.
— Что ты хочешь сказать? — спросила Лисе, хотя уже догадалась, какой будет ответ.
— Дом Грегора Гальваниуса сейчас пустой. А как ты знаешь, семиногие перувианские пауки-упыри — большие специалисты по открыванию замков.
— Нет, Булле! Мы не будем вламываться туда только потому, что человека нет дома.
— Во-первых, что такое маленький взлом по сравнению с концом света. Во-вторых, мы ведь, кажется, договорились, что Гальваниус не человек, а лунный хамелеон. И самое надежное доказательство этого можно найти в одном-единственном месте: у него дома.
— Да, но…
— Нам выпал шанс, Лисе.
— Да, конечно, но ведь это… Не можем же мы…
Лисе попыталась найти аргумент против, но, как она ни старалась, выходило, что Булле прав. А она терпеть не могла, когда Булле нес околесицу и при этом оказывался прав, в особенности если его правота осложняла ее, Лисе, жизнь.
— К черту, — сказала она. — Надо так надо. Давай устроим взлом.
— Роскошно! — восхитился Булле.

Глава 11
Взлом и любовное письмо

Раздался легкий щелчок, и Перри выполз из замочной скважины.
— Прекрасно, Перри! — Булле нажал на ручку, и дверь в небольшой кирпичный дом Грегора Гальваниуса распахнулась. Посадив Перри на стену рядом со звонком, Булле серьезно посмотрел на паука: — Парла уната сийонес сеньор Гальваниус лос портес, си?
— Что? — не поняла Лисе.
— Я попросил его нажать на звонок, если он увидит, что идет Гальваниус.
— Вот как? — хмыкнула Лисе. — Это как бы  по-паучьи?
— Не глупи, паучьего языка не существует. Это испанский язык, на нем говорят все в Перу.
Лисе хотела поспорить, но передумала — все равно бесполезно — и вошла в дом вслед за Булле, закрыв за собой дверь. Они остановились в темном коридоре и затаили дыхание, прислушиваясь.
— Что это за звук? — прошептала Лисе.
— Это бьется твое сердце, — прошептал Булле.
— Нет, ты послушай.

— Тебе мерещатся привидения, Лисе. Здесь нет никого, кроме нас!
— Что-то жужжит.
— Перестань, это всего-навсего… Хотя нет, подожди! Ты слышишь? Что-то жужжит.
— Но я это как раз и говорю…
— Идем! — перебил ее Булле и потянул за рукав.
Они вошли в коридор. В нем была дверь в гостиную и еще одна, в дальнем конце.
— Жужжит там, — сказал Булле.
— Да, — кивнула Лисе.
— Может быть, ты откроешь? — спросил Булле.
— А может быть, ты откроешь? — спросила Лисе.
— «Камень, ножницы, бумага», — предложил Булле.
Они досчитали до трех, каждый открыл руку.
— Ха! — радостно воскликнула Лисе, потому что она показала ладонь, а Булле — кулак.
— Что значит твое «ха»? — сказал Булле. — Ведь «камень» побеждает «бумагу».
— Как это так?
— А ты не знала? Они поменяли правила на ежегодной конференции в октябре.
— Кто «они»?
— Члены Международной федерации «Камень, ножницы, бумага».
Лисе хотела возразить, но поняла, что и так сыта по уши дурацкими уловками Булле. И открыла дверь.
Внутри было темно, но жужжание усилилось.
— Ой, — вскрикнула Лисе, когда кто-то больно укусил ее в шею.
Булле, должно быть, нашел выключатель, потому что вдруг загорелся свет.
Лисе вытаращила глаза.
— Комары, — сказала она и потерла шею.
— И мухи, — добавил Булле.
В голой, лишенной мебели комнате не было, судя по всему, ничего, кроме жужжащих и летающих насекомых, больших и маленьких. А теперь, когда включился свет, они собрались вокруг единственной лампочки под потолком.
Лисе выскочила за дверь и захлопнула ее.
— Странно, — сказал Булле.
Они обошли другие помещения. Это не потребовало много времени. Кроме загадочной комнаты, в доме обнаружились гостиная, кухня и ванная. Ванна так и стояла, наполненная водой.
— Если не считать насекомых, ничего странного мы не обнаружили, — заметил Булле, когда они вошли в гостиную.
— Да, — сказала Лисе. — Зато не обнаружили и кое-чего обыкновенного.
— Да-с… — Булле устало шлепнулся на диван. — У дяденьки нет телевизора. Подозрительно.
— А я имею в виду кровать. Где кровать Гальваниуса?
— Гм, — протянул Булле, закинув руки за голову и закрыв глаза. — Может, он спит на диване.
— Но у него же есть спальня, так почему же он… — Лисе оборвала себя. — Точно, он спит в ванне!
— Я тебе говорил.
— А я хочу сказать, что он всегда спит там. Каждую ночь.
— А что, не так уж глупо, — сказал Булле и зевнул. — Подумай, как он больно стукнулся, когда упал. Видимо, у него выпадение межпозвоночного диска. Ишиас. Ушиб локтя.
— Ты же сам сказал, что он не человек, — напомнила Лисе. — Или все же человек?
Но Булле не ответил. Он раскрыл рот и стал издавать звуки, похожие на скрежет коробки передач, когда ее переключают на задний ход: захрапел.

Вокруг дома царила тишина. Затем ворота очень тихо скрипнули. И опять наступила тишина.
Вот темноту пронзил свистящий звук, как будто от броска лассо. И затем легкий шлепок о стену.
Снова раздался свист, и наконец — «хлоп!», как будто кто-то закрыл пасть.
И опять наступила тишина.

Лисе ходила по комнате, прислушиваясь к негромкому равномерному похрапыванию Булле. На стенах не было картинок, она подошла к письменному столу. Там лежал листок бумаги с незаконченным письмом.
Она подняла листок и прочитала:

Лисе ощутила, как у нее на лбу появляются капли пота. Она смотрела на слово «ляггушек». Ошибка в написании означала одно из трех:
1. Что Грегор Гальваниус не особенно следит за орфографией, а ошибаться свойственно человеку.
2. Что письмо было написано не человеком, а лунным хамелеоном!
3. Что слово «лягушек» было написано правильно в первоначальном письме, но сейчас на нем сидит лунный хамелеон и смотрит прямо на Лисе!
Лисе, вскрикнув, выпустила письмо из рук.
Булле на диване вдруг громко всхрапнул.
И тут погас свет.
Лисе закрыла рукой рот, чтобы не закричать. Она уставилась в темноту. Ничего не видела. Но слышала. Слышала негромкое похрапывание Булле и кое-что еще. Звук, от которого волосы у нее встали дыбом, сначала под мышками, потом на затылке, затем на голове. Икота! Эти квакающие «ик!» были ей очень хорошо знакомы. И они не доносилось снаружи, источник был где-то здесь. В комнате.
— Б-б-булле, — заикаясь, пролепетала Лисе и попыталась побороть дрожь в голосе.
Но дрожь перешла на все тело, Лисе затрясло, словно отбойный молоток. Потому что теперь она увидела это  в темноте. Пару больших выпученных глаз. Зрачки светились, а веки медленно поднимались и опускались.
— Булле!!! — завопила Лисе.
Храп резко прекратился. Потом раздалось ворчливое бормотание. Потом сонный вопрос:
— Что такое?
Лисе не успела ему ответить. Скрипящий шепелявый голос прошамкал:
— Такое — ик! — время подкрепиться!
Это был голос Грегора Гальваниуса.
Лисе почувствовала, как холодная липкая рука схватила ее за горло. И стала сжимать. И это была не человеческая рука.
— На помощь! — закричала Лисе и попыталась вывернуться, но рука ее не отпускала.
— Вдвойне на помощь!!! — закричал Булле.
— Никто не придет на помощь — ик! — двум ворам. — Гальваниус засмеялся свистящим смехом, не предвещавшим ничего хорошего.
И тут зажегся свет.
— Еще как придет, — раздался хорошо знакомый голос.
А в двери стоял знакомый им высокий худой человек.
— Доктор Проктор! — с облегчением воскликнула Лисе.
— Профессор! — восторженно завопил Булле.
— Вик… ик!.. тор? — сказал Грегор Гальваниус и поправил пояс халата.
— Быстро! — Булле вскочил с дивана, прыгнул на плечи Гальваниуса и обхватил ногами его шею. — Нельзя допустить, чтобы он превратился во что-нибудь и сбежал!

— Ик! — пискнул Гальваниус и завертелся, пытаясь избавиться от своего мучителя, но тот сдавил его шею, будто тисками.
— Перестань, Булле, — сказал доктор Проктор.
— Наш долг — спасти мир от лунных хамелеонов! — закричал Булле и принялся колотить по голове Грегора Гальваниуса своей ручонкой.
— Ой! Ик! Ой!
— Перестань, говорю! — крикнул Проктор. — Грегор не лунный хамелеон!
Грегор Гальваниус и Булле замерли.
— Я не… кто? Ик! Как ты сказал? — не понял Гальваниус.
— Не лунный хамелеон, — сказал доктор Проктор.
— А если он не лунный хамелеон, то кто? — спросил Булле.
— Значит, вы, два детектива, так и не сумели в этом разобраться? — усмехнулся профессор.
Он подошел к Грегору Гальваниусу и помог Булле спуститься с его шеи.
— Может быть, мы не сумели во всем разобраться, — сказала Лисе и прищурила правый глаз, — но кое-что уже прояснилось.
— Вот именно! — подхватил Булле. — Или… разве прояснилось?
— Да, — сказала Лисе. — Он спит в ванне и, вообще-то, должен пребывать в спячке. Он прыгнул на пятьдесят метров со склона, хотя там не было трамплина. В доме есть комната, полная насекомых. А его икающие звуки в действительности не что иное, как кваканье. Он… — Лисе показала пальцем на Грегора Гальваниуса, который с испугом смотрел на нее, — лягушка!
— Лягушка?! — повторил Булле.
— Своего рода лягушка, — согласно кивнул доктор Проктор.
— Разоблаченная глупая лягушка, — сказал Грегор Гальваниус и опустил голову.
— Вы шутите! — засмеялся Булле и посмотрел на остальных. — Или… это правда?
Вместо ответа Грегор Гальваниус открыл рот и высунул язык. Язык высовывался все больше, протянулся через всю комнату, как ковровая дорожка, и замер перед носом Булле. А на самом кончике языка сидел Перри, тщетно пытавшийся отлепить хотя бы одну из своих семи лапок, приклеившихся к липкой поверхности лягушачьего языка.
— Я понял, что это вы, увидев этого парня рядом со звонком, — шепеляво сказал Гальваниус. — Заберите его, пока я его не проглотил. Он очень аппетитный, кстати.
Булле, сморщившись от отвращения, указательным и большим пальцем освободил своего паука. Перри быстро пробежал по руке и шее мальчика и спрятался в его шапке — своем обычном убежище. Гальваниус вернул язык на положенное место и закрыл рот с громким хлюпающим звуком.
— А теперь, — сказал доктор Проктор и деловито хлопнул в ладоши, издав почти такой же звук, — я предлагаю присесть и немножко разобраться во всем. У нас есть другие дела. Причем срочные.
— Какие другие дела? — сказал Гальваниус.
— Те же, что и всегда, — сказал Булле, сдерживая зевок. — Спасать мир.

Глава 12
«Танцующая королева» и лягушка

Когда все — доктор Проктор, Лисе, Булле и Грегор Гальваниус — расселись вокруг стола в гостиной, доктор Проктор объяснил, как он их нашел. Он работал над башмаками равновесия и слушал местные новости по радио, когда позвонила Ева, сестра Булле, и спросила, не у профессора ли застрял ее братец. Его, мол, не видели с тех пор, как он вышел из дома утром, а мама ждет, что он, как обычно, принесет ей ужин в постель. Проктор посоветовал Еве позвонить Лисе и выкинул этот разговор из головы до тех пор, пока не услышал громовой голос папы-коменданта, доносившийся из дома Лисе.
Из слов взволнованного коменданта он понял, что в постели Лисе нет, она тоже исчезла! В этот момент в новостях по радио сказали, что жители дома двадцать четыре по Утиной улице сообщили о сильном взрыве, от которого во всем квартале задрожали оконные стекла. Кроме того, местные жители видели девочку и какого-то карлика, промчавшихся мимо на коротких лыжах со значительным превышением скорости. Доктор Проктор знал, что его сосед по Парижу живет в доме двадцать пять по Утиной улице, а Лисе и Булле говорили о Грегоре. Сопоставив эти факты, он понял, что причиной происшествия был порошок ветронавтов. Он решил отправиться на место и выяснить, что происходит.
— Нам надо скорее домой, успокоить родителей, — сказала Лисе. — Они же волнуются.
— О, они могут подождать, — заявил доктор Проктор. — У нас есть дела поважнее, чем родительские волнения.
— Да-с, — сказал Булле. — Сначала мы должны узнать, как человек может превратиться в лягушку.
— Своего рода лягушку, — сказал доктор Проктор. — Расскажи ты, Грегор.
— Увы мне, — простонал Грегор. — Какой вы хотите рассказ: длинный или короткий?
— Длинный, — хором сказали Булле и Лисе.

Не менее десяти минут ушло у Грегора на рассказ о детстве в Фарсунне, о его сердитом папаше, который хотел сделать из него профессионального волейболиста, о том, как он, Грегор, воспротивился воле семьи и уехал в Париж изучать биологию.
— Вот там-то я и познакомился с Агнетой, — сказал Грегор. — Самым прекрасным существом из всех двуногих.
— С курицей? — спросил Булле с набитым ртом.

На самом деле он всего лишь хотел поделиться с Грегором чипсами, потому что чипсы — одни с курицей, другие с сыром — оказались единственным, что нашлось съестного в доме, если, конечно, не считать насекомых.
— Спасибо, не хочу, — сказал Грегор. — На чем я остановился?
— На Париже.
— Вот именно. Я, как говорится, влюбился по уши. И даже осмелился пригласить ее на концерт группы «Дебителс». И представьте, она согласилась! А когда группа исполняла песню «Шилавзью», она повернулась ко мне и сказала на австрийский манер: «О, какая кразивая песня, какая кразивая песня, Грегор!» — и поцеловала меня прямо в губы, пока «Дебителс» пели «Шилавзью, йе-йе-йе…». Это был прекраснейший момент всей моей жизни. Следующий момент тоже был прекрасным. И последующие тоже. Вплоть до того дня, когда я по ошибке выпил из того кувшина…
— Несчастный случай, — сказал доктор Проктор.
— Случай?! — фыркнул Грегор и побагровел от гнева. — Виктор, ты поставил кувшин с опасным для жизни эликсиром в наш общий холодильник! Ик!
— И я об этом сожалею, — проговорил доктор Проктор. — Но ведь тебя никто не заставлял тайком воровать его с моей полки, Грегор!
Грегор и Проктор долго смотрели друг на друга.
Потом Грегор опустил голову:
— Ты прав. Я не должен был делать это.
— Урок не прошел даром, — сказал Булле. — Вы не стали есть Перри.
— Я не ем домашних любимцев. У всего есть границы.
— Ну а все-таки что же случилось, когда вы выпили из того кувшина? — спросила Лисе.
— Что случилось? — сказал Грегор. — В ту же ночь я проснулся, весь покрытый слизью. Она сочилась из моего собственного тела. Я почувствовал, как прыгает мое адамово яблоко, и испытал странное желание ловить моль, комаров и муравьев. Поначалу изменения были не очень большие. Но я стал сильнее. Я мог прыгать на девять метров в длину. С места!
Я мог мыть окна на втором этаже, стоя в саду и подпрыгивая. Я стал суперменом! Я был уверен, что Агнета теперь будет любить меня еще больше. Но однажды вечером произошло то самое роковое…
Грегор замолк.
— Что же, что? — спросила Лисе.
Грегор закрыл лицо руками:
— Я провожал ее домой из кино и захотел поцеловать. В губы… и…
— Ой-ой, — сказал Булле.
Грегор перевел дух и продолжил:

— Стоило мне высунуть язык, она закричала.
Я тогда и сам не подозревал, каким он стал длинным. И к тому же липким. Она завизжала, как поросенок под ножом. Я побежал домой и заперся в комнате.
Я надеялся, Агнета постепенно привыкнет к поцелуям парня с таким длинным языком. Но на следующий день хозяин сказал мне, что она собрала чемодан и уехала к себе в Австрию, в Зальцбург.
Грегор умолк, уставившись в пространство, его кадык ерзал вверх-вниз, как будто бедняга пытался проглотить свое горе.
— А что потом? — почти шепотом спросила Лисе.
— Шли месяцы, я надеялся, что она вернется. Надеялся до того дня, когда случайно включил телевизор. Она была там. Вместе с Бруно. Они пели. И выглядели влюбленными. Их группа называлась «БАБА», а песня — «Дэнсин квин», «Танцующая королева».
— Ой, я ее обожаю! — воскликнула Лисе и запела: — «Юа де дэнсин квин…»
— Перестань! — завопил Грегор и заткнул уши.
— Вы чего? — обиделась Лисе. — Я пою не насто-о-олько плохо…
— Вот именно, — сказал Булле.
— Дело не в пении, а в песне, — сказал Грегор. Лицо его стало серым. — Она разбила мое сердце. Три недели после этого я пролежал в постели. Как бессильная, безвольная тряпка, ни на что не способный.
И каждый раз, когда я приходил в себя, по радио крутили песню группы «БАБА», и я опять падал без сил. Это продолжалось до тех пор, пока ко мне в комнату не вошел Виктор.
Доктор Проктор пожал плечами.
— А что я сделал? Только поставил пластинку, чтобы подбодрить друга.
— Но это была нужная пластинка, Виктор.
— Видимо, так, — сказал Проктор. — Потому что он выпрыгнул из постели. Даже не выпрыгнул, а стал прыгать, как резиновый мячик, между полом, стенами и потолком.
— Это была дебителовская «Шилавзью», — сказал Грегор.
— Понимаю, — сказала Лисе.
— Что понимаешь? — спросил Булле и удивленно посмотрел на Лисе.
— Да, — продолжала Лисе. — Песня напомнила вам о самом счастливом моменте в вашей жизни, когда Агнета поцеловала вас. К вам сразу вернулась суперсила.
Грегор печально кивнул:
— И она до сих пор со мной.
— Ага! — сказал Булле. — Вот почему вы прыгнули на пятьдесят метров там на холме. Вы услышали «Шилавзью».
— К сожалению, когда я слышу «БАБА», то становлюсь мягким, как желе, и ничего не могу.
— Но кое-чего я так и не понял, — сказал Булле. — Что вам нужно было в коллекторе?
Грегор пожал плечами:
— Я ведь лягушка, мне иногда бывает скучно на поверхности земли. Особенно зимой, когда лягушкам полагается спать подо льдом. И тогда я общаюсь с лягушками в коллекторе.
— С лягушками в коллекторе?
— Там тепло.
— Что вы делаете?
— Болтаем о том о сем. Иногда перехватим какого-нибудь тараканчика или паучка. Веселимся.
— Вдвойне брр, — сказал Булле.
— Лягушки могут говорить? — поразилась Лисе.
— Да, конечно, — И на каком как бы  языке?
— На лягушачьем, конечно.
— Как же он звучит?

— Ик! — сказал Грегор. — Ик, ик, ик.
— И что это значит?
— «Одно пиво, пожалуйста».
— Фантастика! — закричал Булле и захохотал.
— А о чем говорят лягушки? — спросил Проктор.
— О чем угодно, — сказал Грегор. — Сегодня вечером большинство говорило о странных обезьянах, поселившихся в коллекторе. Эти обезьяны очень любят вафли.
— Поговорите еще по-лягушачьи! — крикнул Булле.
В глазах его по-прежнему скакали смешинки.
— Ик, — сказал Грегор. — Ик, ик, ик, ик, и-и-ик!
— И что это значит? — спросил Булле.
— «Я плохо говорю по-лягушачьи, пожалуйста, говорите ме-е-едленно».
Булле и Грегор так и покатились со смеху. Даже доктор Проктор рассмеялся.
— А вот я, — сказала Лисе, единственная из них, кто не рассмеялся, — не поняла, почему вы твердили на холме: «Я невидимка». Именно это убедило нас в том, что вы — лунный хамелеон.
— Ах, вы это услышали? — сказал Грегор. — Я… говорил сам с собой о некоей особе, которая… как мне кажется, не замечает меня.
— Боже, Грегор, да ты краснеешь, — сказал доктор Проктор. — Неужели ты опять влюбился? Вообще говоря, давно пора.
— Я влюбился? — натянуто засмеялся Грегор. — Нет-нет. Ик! Мне кое-кто нравится, но — ик! — чтобы влюбиться? Ха-ха, придет же в голову такое…
Все трое посмотрели на него. Если в чем-то они и были уверены без малейших сомнений, так это в том, что Грегор Гальваниус влюбился. И только одна Лисе знала в кого. Но конечно, ничего никому не сказала.
— Ну ладно, — сказал доктор Проктор. — Теперь, когда мы твердо знаем, что Грегор не лунный хамелеон и не загипнотизирован, я думаю, мы можем попросить его помочь нам спасти мир.
— Да! — сказали Лисе и Булле.
— А кто такие лунные хамелеоны? — спросил Грегор.
Они рассказали ему, кто такие лунные хамелеоны.
Грегор подвел итог:
— Лунный хамелеон может превращаться в человека, в предмет и в принципе во все, что угодно. Они едят человеческое мясо, как мы едим котлеты. Они пишут с ошибками. Воруют носки и гипнотизируют людей, так что те говорят «скофейник» вместо «кофейник». И в книге еще написано, что если лунный хамелеон появится средь бела дня, значит скоро произойдет что-то очень плохое.
— Ультрагигаплохое, — поправил его Булле.
— Вы думаете, что видели следы лунного хамелеона средь бела дня, и, по-вашему, это предвещает конец света?
Булле и Лисе кивнули.
Грегор рассмеялся:
— Это звучит как бред. Вам так не кажется?
Лисе была готова согласиться. Пожалуй, Грегор прав. Ей уже не верилось в то, во что верилось раньше. Ведь ничего страшного так и не произошло. Не было землетрясений, извержений вулкана, даже кометы по небу не пролетали.
Но доктор Проктор сказал:
— Мне кажется, пора вам узнать и все остальное.
Все повернулись к нему.
— Есть вещи, о которых не написано в книге, — мрачно сказал Проктор. — Но вот о чем ходили тогда слухи в Париже…
— Ужасные? — прошептала Лисе.
— Впору ставить знак «восемнадцать плюс», — кивнул Проктор. — Пожалуй, лучше прибавить света.

Глава 13
Ужасы. По-настоящему плохие новости

Доктор Проктор серьезно оглядел собравшихся вокруг стола в гостиной Грегора.
— Я очень долго тянул с рассказом об этом. В конце концов, это ведь только слухи.
— И что же говорят слухи? — спросила Лисе.
— Что лунные хамелеоны прибудут, чтобы съесть нас, — сказал доктор Проктор.
— Съесть нас?! — хором крикнули Лисе, Булле и Грегор.
Доктор Проктор кивнул, и лицо его было таким же унылым, как дождливый день в Вадсё.
— В Париже поговаривали, что на Марсе когда-то жили марсиане.
— Логично, — заметил Булле. — Где же им еще жить, если они вообще существовали.
— А теперь на Марсе совсем никто не живет, — сказал доктор Проктор. — Всех съели лунные хамелеоны. Этим они и занимаются. Перебираются с планеты на планету и поедают все разумное. А самое разумное на Земле — это мы.
— Согласен, — сказал Булле, не заметив испуга на лицах Лисе и Грегора.
— Когда я говорю «мы», я имею в виду людей вообще, — пояснил доктор Проктор.
— Но… но… — начала Лисе, — почему же мы до сих пор не слышали, чтобы хоть кого-нибудь съели?
— Потому что лунные хамелеоны, если я прав на их счет, очень хитрые бестии, — сказал Проктор. — Когда мы поймем, что происходит, будет слишком поздно что-то менять. Они все нарочно так планируют.
— Раз так, мы должны узнать их планы, — сказал Грегор.
— И тогда мы, не попавшие под гипноз лунных хамелеонов, организуем движение Сопротивления, — подхватил Проктор.
— Движение Сопротивления! — повторила Ли-се. — Как во время войны…
— Чипсы кончились. — Булле помахал пустым пакетом.
Они сидели молча, слушая, как Булле дожевывает последние чипсы. И ждали, когда им в голову придут замечательные и неожиданные решения. А они, как известно, по команде не очень-то приходят. И наконец в гостиной Грегора Гальваниуса наступила полная тишина. Ее нарушало только негромкое жужжание насекомых, доносившееся из спальни, да хоровое пение соседей перед телевизорами, да шум машин, изредка проезжающих по улице.
Вдруг Лисе осенило.
— Я знаю! — сказала она.
Остальные посмотрели на нее.
— Я знаю, как гипнотизируют людей!

Глава 14
О том, как гипнотизируют людей. И о двух разбитых окнах

Мама и сестра распевали во все горло. Они уже и думать забыли об исчезновении Булле, потому что на экране появился Халлвар Теноресен. Он дирижировал с широкой белозубой улыбкой, а они следили за его дирижерской палочкой и делали то, что он им говорил. На середине второго куплета песни «Норвегия в красном, белом и синем» и на третьем пакете попкорна их прервал звон разбитого стекла.
И поскольку был поздний вечер, а они тихо-мирно сидели у себя дома, Ева и мама жутко испугались. Они уставились на большой снежок, лежащий на полу среди осколков разбитого оконного стекла.
— Булле, гном скошмарный! — закричала рассерженная мама в разбитое окно. — Ты теперь еще и стекла бьешь?
Вместо ответа новый снежок разбил то стекло, что еще оставалось в раме.
Мама и Ева вскочили и бросились к окну. И увидели шесть фигур, столпившихся за забором.
— Кто вы? — крикнула мама.
— «Норвежская молодежь»! — ответили голоса, которые мама сразу же признала.
— Трульс и Трюм Тране! — крикнула она. — Я немедленно расскажу обо всем вашей маме!
— Пусть к нам выйдет ваш карлик! — крикнул в ответ Трюм. — Нам нужен Булле! Иначе мы разобьем все ваши окна. Это приказ вождя!
Мама вопросительно посмотрела на Еву, та только пожала плечами.
— Зачем вам Булле? — крикнула мама.
— Мы его как бы отведем к вождю, фру Булле! — взвизгнул кто-то.
— Черт! — шепнула Ева маме. — Это голос Беатрис. Вот уж не думала, что она может замешаться в историю, где бьют стекла и все такое.
— А зачем Булле вождю? — громко поинтересовалась мама.
— Разве вы не слышали, что сказал вождь сегодня вечером, фру Булле? Все люди очень маленького роста и все, кто пишет без ошибок, должны явиться к вождю.
— Почему? — крикнула Ева в окно.
— Потому что мы — спрародина гигантов и никто не может быть маленьким. Конечно, вы получите его обратно, но только после серьезного разговора с вождем.
— А при чем тут правописание?
— Вождь как бы хочет, чтобы всякие там аккуратисты-скандалисты не портили настроение тем, кто иногда пишет неправильно. Серьезно, фру Булле!
Мама задумалась. Потом крикнула:
— Все очень правильно и разумно. Булле — лоботряс, и я очень хотела бы отправить его к вам, даже связанного по рукам и ногам, если бы понадобилось. Но только вам придется передать от меня вождю привет и сказать, что Булле, к сожалению, нет дома.
— Вот как! — крикнула Беатрис. — Я очень сожалею о разбитых стеклах, фру Булле, но нам как бы велели споступать именно так. Мы придем еще раз.
Ева и мама вернулись к телевизору, как раз вовремя, чтобы спеть вместе со всеми последний куплет.
— А за стекло этому бездельнику Булле спридется платить из его карманных денег, — сказала мама, дрожа от холода.
— Булле никогда не получал скарманных денег, мама, — сказала Ева и поспешила проглотить остатки попкорна.

Вокруг стола в гостиной Грегора сидели Булле, доктор Проктор и Грегор и напряженно смотрели на Лисе, ожидая продолжения.
Потому что она сказала: «Я знаю, как гипнотизируют людей!»
После долгого молчания она продолжила:
— Вы говорили, надо понять, что общего у всех, кто не загипнотизирован.
— Да, — кивнул доктор Проктор. — Потому что тогда мы можем узнать, как это происходит.
— Это общее все время было у нас под носом, — сказала Лисе. — Точнее, перед глазами. Но мы не смотрели. Нам просто повезло.
— О чем это она? — прошептал Грегор Проктору.
— Тсс! — шикнул тот.
— А все остальные — смотрели, — продолжила Лисе. — Мама и папа. Мама и сестра Булле. Беатрис, Трульс и Трюм. Все люди во всей Норвегии!
— Конечно, это же ясно! — крикнул Булле и хлопнул себя по лбу.
— Эврика! — просветлело лицо доктора Проктора. — Так вот что у нас общего! Мы не смотрели!
— Не смотрели чего? — раздраженно спросил Грегор.
Лисе и Булле и доктор Проктор хором ответили:
— «Кон-ХОР-с»!
— Я не смотрела, потому что предпочла сделать уроки и лечь спать пораньше, — сказала Лисе.
— Я не смотрел, потому что читал об уродливых животных и устраивал театр теней, — сказал Булле.
— Я не смотрел, потому что у меня не работает антенна, — сказал доктор Проктор.
— А вы, Грегор, — сказала Лисе, — не смотрели, потому что у вас нет телевизора.

На экране телевизора в доме Лисе Халлвар Теноресен дирижировал шестым куплетом песни «Норвегия в красном, белом и синем», когда раздался звон разбитого стекла.
Папа-комендант изумленно посмотрел на осколки, на разбитый цветочный горшок и снежок, приземлившийся на пол перед креслом с высокими подлокотниками. Сначала пропала Лисе, а теперь еще и это!
— Черт возьми, что происходит? — вопросил папа-комендант.
С улицы донесся голос:
— Пришлите к нам вонючку Лисе!
Папа-комендант подошел к окну.
— Это что еще за хулиганские штучки? — прорычал он. — Зачем вам моя дочь?
— Она чересчур справильно спишет!
— Конечно справильно! А я сейчас выйду и покажу вам, как справильно я умею надирать уши!
И с этими словами богатырского телосложения папа, рыча, выбежал из комнаты, побежал по коридору и выскочил из дома на улицу, где «Норвежская молодежь» в панике удирала со всех ног.
Папа-комендант остановился, успокоился и негромко спросил, обращаясь сам к себе:
— Но все-таки где же она сейчас?

— Это Халлвар Теноресен, — сказала Лисе. — Поющий мануальный терапевт. Он и гипнотизирует всех.
— Он такой же мануальный терапевт, как я — лунный хамелеон, — пробурчал Булле.
— Ужас, — сказал доктор Проктор. — Наш вождь — лунный хамелеон-людоед. И к тому же он затеял войну с Данией!
И они замолчали, размышляя над этим достойным сожаления и печальным фактом.
— Так, — сказала Лисе. — Не пора ли нам составить план действий? Потому что мне надо идти домой и делать уроки.

Папа-комендант стоял на лестнице и ждал возвращения Лисе.
— Наконец-то! — Он сложил руки на груди и попытался скрыть облегчение, приняв суровый вид. — Ты знаешь, как волновалась сегодня твоя мама?
— Да, — сказала Лисе, зная, что и папа волновался не меньше. — Но у меня были основания прийти сегодня так поздно, папа.
— Вот как? И какие же это были основания?
— О них я не могу рассказать ни тебе, ни маме. Вам придется довериться мне, папа.
И она неспешно прошла мимо него и поднялась на второй этаж. Папа-комендант смотрел вслед дочери, и вид у него был такой, будто он с луны свалился.
Мама-комендантша вышла к нему на лестницу:
— Что она сказала?
— Что нам придется довериться ей.
Мама-комендантша в недоумении посмотрела на папу-коменданта. Тогда папа обнял маму и, кашлянув, сказал:
— Дорогая, у меня такое чувство, что наша маленькая девочка больше не маленькая девочка.

Когда Булле вернулся, дома было темно.
Он заглянул в спальню сестры и в комнату мамы, чтобы убедиться, что лунные хамелеоны пока не съели никого из них. Обе спали, судя по храпу — крепко и беззаботно.
Булле уже хотел закрыть дверь маминой спальни, когда услышал ее голос:
— Это ты, лоботряс? Сейчас я очень устала, но напомни мне, чтобы я связала тебя по рукам и ногам и утром передала в распоряжение «Норвежской молодежи». Хорошо?
— Хорошо, мама.
— Только сначала приготовь мне завтрак!
— Конечно. Спокойной ночи.
— Ммм.

Завершился вечер театром теней Булле, который он устроил для Лисе. И хотя за день произошло много всего мрачного, в театре показывали отнюдь не мрачные сцены, а самый длинный в мире прыжок с трамплина: полет продолжался и продолжался, пока лыжник не превратился в птицу на широких крыльях, птица полетела в ночь, к луне, навстречу мечтам и опустилась на землю только тогда, когда и Лисе, и Булле давно уже спали.

Глава 15
Суперловушка и финские сани

Кондитерская «Сювертсен» расположена в самом центре Осло, по соседству со зданием стортинга, тремя модными лавками, парикмахерской и масонской ложей. За столиками на изящных венских стульях сидят изящные дамы из благородных домов. Они кладут в ротик сдобные булочки, названные по именам европейских городов, таких как Берлин, Вена и Париж, и отпивают маленькими глоточками из крохотных чашек чай из далеких районов Азии, разговаривая при этом о своих взрослых детях, маленьких внуках и не очень важных событиях, происходящих в их кругу. Но как раз сегодня говорили о важных вещах.
— Вы слышали, что король переехал жить за границу? — спросила одна.
— Да, в Южный Трёнделаг, — сказала другая.
— Южный Трёнделаг? Говорят, это прелестное местечко, — промурлыкала третья.
— А во дворец въехал Теноресен, — сказала вторая.
— Это совершенно правильно, — кивнула первая. — Он ведь теперь наш вождь.
— Ах, все же немножечко жаль, что он объявил войну Дании, — сказала третья. — Мы с мужем купили билеты на паром в Данию, а теперь придется отказаться от поездки.
— Нельзя так говорить, — сказала первая. — Вождь знает, что делает.
Однако не только три дамы обсуждали важные вопросы в кондитерской «Сювертсен» в этот день. Вокруг стола в глубине зала сидели четыре человека, которые говорили ни больше ни меньше как о конце света, о лунных хамелеонах-людоедах и кражах носков. Этими четырьмя были доктор Проктор, Лисе, Булле и Грегор Гальваниус. Прошло три дня с тех пор, как Лисе и Булле установили, что Грегор — лягушка.
— Как ты думаешь, она — ик! — придет? — спросил Грегор и посмотрел на часы.
— Конечно придет, — сказал Булле.
Не успел он это договорить, как дверь распахнулась. Статная женщина решительным шагом направилась прямо к их столу. Она остановилась, спустила очки на кончик носа и принялась рассматривать собравшихся.
— И вот эта четверка надеется избавить мир от конца света?
— Придет еще один человек, фрекен Стробе, — заверила ее Лисе.

— Да? — хмыкнула фрекен Стробе. — Не впечатляет. И к тому же вы выбрали очень странное место для встреч движения Сопротивления, на мой взгляд.
— Но в этом же вся соль, фрекен Стробе, — объяснил Булле. — Если бы мы встречались там, где обычно встречаются участники Сопротивления, нас бы сразу разоблачили.
— Мы никого не заставляем быть с нами, фрекен Стробе, — сказал доктор Проктор. — Участвовать в Сопротивлении — значит подвергать себя большой опасности.
Фрекен Стробе вперила свой взгляд в профессора.
— Я тщательно обдумала то, что вы мне рассказали, — сказала она. — И пришла к выводу, что вы правы. Почти все мои ученики стали произносить слова неправильно, носки исчезают, а теперь мы еще и пошли войной на Данию. Что-то явно неладно. — Она положила на стол сумочку. — Я буду участвовать. Кто-нибудь закажет мне чай?
Вскочил Грегор. С раскрасневшимся лицом он галантно подставил учительнице стул:
— Феноме… ик… нально!
Вскинув бровь, фрекен Стробе милостиво кивнула коллеге:
— Кажется, вы упоминали, что придет еще кто-то?
— Он уже должен был бы прийти, — сказал Булле, глядя на часы.
И тут звякнул колокольчик над дверью. Они повернулись и увидели, как в кондитерскую вошел новый посетитель. Его синтетические брюки были такими узкими, что он едва-едва мог сгибать колени, а темные пилотские очки — такими черными, что он чуть не столкнулся с официанткой, которая осторожно шла мимо с подносом, нагруженным чайниками и чашками. Мужчина остался стоять у двери, ожидая, когда глаза привыкнут к полумраку.
— Так вы пригласили дирижера Мадсена? — удивилась фрекен Стробе. — Почему вы думаете, что он не загипнотизирован, как все остальные?
— Все очень просто, — сказал Булле, помахав в сторону двери. — Мадсен терпеть не может хоровое пение. Он, уж конечно, ни одной секунды не смотрел этот «Кон-ХОР-с».
Дирижер заметил наконец знаки Булле и устремился к их столу. Он подошел, но садиться не стал.
— Я сожалею, что опоздал, но автобусы больше не ходят. Кажется, их пустили на переплавку, чтобы отлить артиллерийские снаряды.
— Во всяком случае, хорошо, что ты пришел, — сказал доктор Проктор.
— Так вот, — сказал Мадсен и потрогал очки. — Я… э-э… не могу.
Он шмыгнул носом и вытащил лист бумаги. Фрекен Стробе выхватила его и громко прочитала:
— «К сожалению, Мадсен простудился и сегодня не сможет принять участие в движении Сопротивления. Привет всем. Мама Мадсена».

— Гм, — сказал доктор Проктор. — Жаль. А как насчет завтра?
Мадсен покачал головой.
— Может быть, послезавтра?
Мадсен покашлял.
— Я очень простужен, — сказал он, опустив глаза.
Доктор Проктор вздохнул:
— Понимаю. Что ж, желаем тебе поскорее поправиться.
— Спасибо, — прошептал Мадсен почти беззвучно, взял листок и быстрыми шажками отправился тем же путем, каким пришел.
— Ну, значит, нас пятеро, — сказал доктор Проктор и изобразил на лице оптимистическую улыбку.
— Баба с возу — кобыле легче, — фыркнула фрекен Стробе. — Какие у нас планы?
— Первым делом надо выяснить, где прячутся лунные хамелеоны, потом узнать, какие у них планы, — сказал доктор Проктор. — У Лисе появилась замечательная идея.
— Какая?
— Устроить ловушку, — сказала Лисе.
— Используя вот это, — добавил доктор Проктор.
Он поднял пожелтевшую картонную коробку, на которой большими буквами было написано: «Е-18. ПИЩЕВОЙ КРАСИТЕЛЬ. НЕ УПОТРЕБЛЯТЬ В ПИЩУ».
— Ой! — закричал Грегор. — От этого красителя твой Эликсир силы стал похожим на апельсиновый сок! Это очень опасное вещество!

— Спокойно, Грегор, — предупредил доктор Проктор. — У меня в подвале осталось очень мало этого вещества.
— Полагаю, лунные хамелеоны умрут от него, — сказала фрекен Стробе. — Но как заставить их съесть это?
— Они не будут это есть, — сказала Лисе.
— А тогда как же…
— Вечером увидите, — улыбнулась Лисе и хитро подмигнула.
— Хо-хо! — с восторгом закричал Булле. — Я с такой радостью жду этого, что дух захватывает! Подумать только, мы теперь подпольщики! — Он больше не мог сидеть и вскочил на стул. — Нам нужно название! И к счастью для вас, я уже его придумал. Мы назовемся… — Он сделал театральную паузу, ловя взгляды, полные радостного ожидания, а также взгляды, которые не были полны радостного ожидания, и закончил: — «Пятеро победимых»!
— Ты, конечно, хотел сказать «непобедимых», — поправила его фрекен Стробе.
— «Победимых», вот это да, — засмеялся Грегор. — Ха-ха!
— Да нет же, я хотел сказать как раз «победимых», — сказал Булле. — В этом весь смысл. Нас могут убить. Мы вовсе не являемся неуязвимыми. Но мы все равно намерены бороться. Это-то и есть самое замечательное!
Наступила тишина, каждый обдумывал его слова. И потом они один за другим кивнули.
— Роскошное название, — сказала фрекен Стробе.
— Идеальное название, — сказал доктор Проктор.
— Давайте приступать, — сказала Лисе.
— Да, но сначала полагается отпраздновать, — сказал Булле.
— Что отпраздновать?
— Что у нас есть название. Что мы спасем мир от ужасов. Завтра все мы можем погибнуть в героической схватке, тогда будет поздно праздновать.
Хорошенько подумав, все согласились, что торжественное празднование этого события вполне уместно, и тогда подпрыгивавший от нетерпения на стуле Булле сделал знак официантке:
— Еще чая, Мерете! Чай «Пятерым победимым»!

Темнота и покой опустились на Пушечную улицу.
Дома стояли рядами, молчаливые и темные, но из некоторых, если прислушаться, доносились звуки. А если точнее, из красного, желтого и покосившегося синего дома, стоявшего дальше других от дороги. Звук был один и тот же. Это был звук работающей стиральной машины. Но вот шум прекратился в красном доме. Потом в синем. И наконец в желтом.
Несколько минут прошло в абсолютной тишине. Потом из синего дома донесся едва слышный скрип, как будто открылось окно. Трижды мигнул карманный фонарик в окне синего дома. В ответ на это сверкнули три короткие вспышки в желтом доме. Потом в красном. Затем двери красного и желтого домов осторожно приоткрылись, Лисе и Булле выскочили на улицу и побежали к дому доктора Проктора. И ворвались туда.
— Вот! — закричал доктор Проктор.
Они спустились в подвал, где он и Грегор наклонились над стиральной машиной.
— Один из них побывал здесь! — сказал профессор, посветив фонариком на пол. — Как мы и предполагали, он открыл стиральную машину и надел носки.
И верно, от стиральной машины до подвального окна, открытого с внутренней стороны, шли мокрые следы. Следы вели через сад к воротам и к дороге. На замерзшем льду отпечатки ног носкокрада, конечно, не могли остаться. Но след все-таки был. В свете уличного фонаря могло показаться, что кто-то пописал на снег. Но нет, это были оранжевые, как апельсиновый сок, отпечатки ног.
— Вот это, я понимаю, ловушка, — прошептал Булле. — Макнуть все наши носки в пищевой краситель, который не отстирывается, положить их в стиральные машины в наших домах и ждать, когда лунные хамелеоны попадут в ловушку. Гениально, Лисе!
Лисе улыбнулась. Честно говоря, она была очень довольна собой.
— А теперь остается пойти по следу и узнать, где они прячутся, — сказала она.
Доктор Проктор вывел финские сани — он заранее поставил их с внутренней стороны ворот, потому что передвигаться по городу надо было как можно тише.

— Поехали, — сказал Грегор и встал сзади у руля финских саней.
Булле уселся на сиденье и посветил на отпечатки ног, профессор и Лисе заняли места на полозьях позади Грегора.
Грегор стал отталкиваться своими мощными лягушачьими лапами.
— Тише, тише, Грегор, — попросил доктор Проктор. — Не так быстро. Он не должен догадаться, что его преследуют.
Грегор убавил темп, и они стали рывками продвигаться вперед в свете уличных фонарей, совершенно бесшумно, если не считать тихого пения полозьев. Булле светил фонариком вниз на следы и отдавал короткие команды, когда надо было свернуть налево или направо.
В одном саду стоял снеговик, его черные круглые угольки-глаза с изумлением проводили перегруженные финские сани.
Через какое-то время Булле велел остановиться.
— Следы кончились, — шепотом сказал он.
Грегор перестал толкать сани, они застыли на месте, все стали смотреть по сторонам и прислушиваться.
— Может быть, он превратился вон в то дерево, — прошептал Булле.
— Или вон в ту собачью конуру, — прошептал доктор Проктор.
— Или в этот снег, — прошептала Лисе. — Но почему исчезли следы?
— Подождите, — сказал Грегор, почему-то не понижая голоса.
Он сошел с финских саней и под взглядами соратников зашагал по дороге, которой они только что приехали.
Через шестьдесят метров он остановился и показал вниз:
— Вот здесь кончаются следы. Около люка. Он спустился в люк.
Остальные собрались вокруг. Грегор наклонился и поднял крышку.
Булле посветил фонариком вниз, в черноту. Оттуда не доносилось ни звука, кроме эха падающих капель.
— Что будем делать? — спросила Лисе.
— Элементарно, — сказал Булле. — Нам нужны добровольцы. Те, кто готов спуститься и продолжить преследование, поднимите руку.
Он произвел подсчет. Это не заняло много времени.
— Нуль добровольцев, — сказал Булле. — Ладно. Но тогда я вызываюсь добровольцем решать, кто будет добровольцем. И я решаю, что это… — Булле покрутил пальцем в воздухе и показал на самого себя: — Буду я!
— Один ты? — сказала Лисе. — В таком случае все мы составим тебе компанию.
— Ни за что! — заявил Булле. — Один маленький мальчик шумит меньше, чем четверо. Кроме того, я могу пролезть даже по самой тонкой трубе. Позаботьтесь пока о Перри.
Булле приподнял шапку, вынул паука и протянул его на кончике пальца Лисе. Девочка осторожно взяла его.
— Булле, об этом не может быть и речи, — очень решительно сказал доктор Проктор.
— Может. — Булле обмотал горло длинным шарфом и дважды кашлянул: — Дорогие соратники-сопротивленцы. Не страшитесь. Пусть моя жертва станет не напрасной, пусть она будет означать продолжение борьбы со злом. Передайте привет моему гарему из наложниц и очаровательных любовниц, если я не вернусь живым. Расскажите им, что Булле просил их не плакать. Не плакать слишком много, во всяком случае. — На этом Булле зажал большим и указательным пальцами свой веснушчатый нос, сказал: — Прощайте! — подпрыгнул и — жжик! — исчез в черной дыре.
— Он сумасшедший! — воскликнула Лисе.
— Вот по этому пункту, — сказал доктор Проктор, — никогда никаких сомнений не было.
Где-то далеко внизу раздался тихий всплеск.
— С другой стороны, — добавил профессор, — он прав: человек его роста будет шуметь меньше, чем мы четверо. Но может быть, ему пригодилась бы помощь знатока тех мест… Как ты думаешь, Грегор?

Гальваниус поднял взгляд от люка и застыл.
— Почему… почему ты смотришь на меня? Ик!
— Ты плаваешь, как лягушка, — сказал доктор Проктор. — И видишь в темноте, как лягушка. И самое главное: ты знаешь тех, кто там живет и кто может нам помочь.
— Тех, кто там живет… — повторил Грегор. — Они ведь лягушки, а лягушки довольно глупы и совсем не жаждут помогать. У лягушек нет такой привычки.
— Смотри сюда. — Профессор достал из кармана какую-то банку. — Думаю, ты можешь сделать пару глотков вот этого.
Грегор взял банку, посмотрел на этикетку и прочитал вслух:
— «Среднесильный эликсир силы доктора Проктора». — Он с подозрением посмотрел на профессора: — Ты хочешь, чтобы я стал еще больше похож на лягушку, Виктор? Эта отрава разрушила мне жизнь!
— Я немного… доработал его, Грегор. Здесь меньше экстракта из лягушки-носорога, поэтому и побочное действие теперь не такое мощное.
— Нет! — взвизгнул Грегор, побагровев так, что казалось, он сейчас лопнет, и швырнул банку на землю.
Она разбилась вдребезги.
— Гм, — сказал доктор Проктор. — Значит, надо добавлять меньше норвежского лемминга типа «А».
— Эй, вы! — крикнула Лисе. — Пока вы тут ссоритесь, Булле один пытается спасти мир от ужасной участи.
Двое взрослых — ну, во всяком случае, двое проживших на свете несколько больше, чем она, — мужчин посмотрели на девочку.
— Как вы думаете, — Лисе наклонилась к Грегору, — что скажут остальные из «Пятерки победимых», когда узнают, что вы не захотели помочь Булле в борьбе с лунными хамелеонами, Грегор?
Грегор фыркнул так, что из носа пошел пар.
— А плевать я хотел на то, что скажет фре… — Он вдруг замолчал. — Ик!
— Фрекен Стробе? — невинно спросила Лисе. — Вы плевать хотели на то, что скажет фрекен Розмари Стробе?
Грегор твердо выдержал взгляд Лисе. Потом его твердость размякла. И наконец он пробурчал раздраженно:
— Да-да, конечно. Я спущусь туда!
И без всяких «если» и «когда» он тоже исчез в черноте люка.

Глава 16
Коллектор и «сикретное» оружие

Булле стоял по пояс в дурнопахнущей воде и пытался осветить пространство вокруг себя, но темнота была непроницаемой. Свет падал на черно-коричневую воду и стены коллектора, по которым плясали тени копошащихся крыс — во много раз больше самих крыс. Во всяком случае, Булле очень на это надеялся. И тут он подскочил от ужаса, почувствовав на своем плече чью-то руку.
— Это я, — сказал Грегор. — Выключи фонарик.
— Ты что, с ума сошел? Без фонарика мы не увидим того самого.
Булле посмотрел на Грегора — тот стоял с равнодушным видом. Булле вздохнул:
— Ты не понял? Мы не увидим того самого. Это же канализация, сечешь? Шутка.
— Я хорошо вижу и без света, — сказал Грегор. — Кроме того, мы все равно не увидим лунного хамелеона, если он превратился во что-то. Преимущество темноты в том, что хамелеон нас тоже не увидит.
— Прекрасно. — Булле выключил фонарик и заморгал, вглядываясь в темноту. — Ты здесь?
— Держись крепко.
Булле почувствовал, как его схватила пара липких рук, и в следующее мгновение он оказался на плечах Грегора.
Последовал легкий толчок, и они пустились в путь. Они бесшумно скользили по воде в полной темноте. Булле закрыл глаза. Ощущение было такое, словно он сидит на финских санях.
— Ик! — раздалось из темноты.
— Ик! — ответил Грегор. — Ик, ик, ик-ик?
— Ик-ке-ди-ик.
— Спасибо. Ик!
— Что он сказал? — спросил Булле.
— Это она, — ответил Грегор.
— Хорошенькая?
— Так себе. Сказала, что слышала, как кто-то плескался, направляясь в ту сторону. Но никого не увидела. И это очень странно, потому что…
— …лягушки хорошо видят, — закончил за него Булле.
Они продолжали плыть, по пути Грегор время от времени спрашивал встречных лягушек о странном существе, которое они слышали, но не видели. Двигаясь по этим подсказкам, они все дальше углублялись в лабиринт труб, пронизывающий вдоль и поперек землю под городом Осло.
Булле зевал, темнота навевала на него сон.

— А что говорят твои подружки-лягушки о восемнадцатиметровой анаконде? Говорят, тут живет такая…
— А ты не думаешь, что это просто сказки? — хмыкнул Грегор. — Так вот, среди лягушек-подружек ходит слух о том, что анаконда исчезла.
Булле посмотрел вверх. Грегор остановился под вертикальной трубой. На самом верху виднелись желтые полоски слабого света, отбрасывающие отблески вниз, на воду коллектора.
— Где мы? — спросил Булле.
— Я тебе что, GPS-навигатор? — буркнул Грегор.
— Смотри-ка, тут лестница. Давай поднимемся!
— Ты уверен, что мы — ик! — должны использовать этот шанс?
— Во всяком случае, я его использую. — Булле спрыгнул со спины Грегора и полез вверх. Через несколько ступенек он остановился. — А ты?
В ответ раздалось несколько «иков». Булле готов был поклясться, что в переводе с лягушачьего они означали ругательства. Потом он услышал, что Грегор поднимается следом.
Лестница кончилась у люка, через отверстия в его крышке и проникал свет. Булле сделал попытку открыть люк, но не смог.
— Давай я, — сказал Грегор, пробрался мимо Булле и сдвинул крышку, словно она была от коробки с изюмом.
Булле осторожно выглянул из-под крышки, готовый тут же отпустить руки и рухнуть в коллектор с грязной водой, если на них нападут. Но необходимости в этом не было. Во всяком случае, пока не было.
Вокруг со всех сторон были каменные стены с большими окнами, сквозь окна можно было разглядеть сверкающие хрустальные люстры и необыкновенной красоты потолочную роспись. С четырех балконов, по одному на каждой стене, свешивались флаги. Вымощенная и ярко освещенная площадь, как увидел Булле, имела только один выход. Высокие черные ворота с решетками доходили до самого верха проема. По другую сторону ворот в колеблющемся свете четырех факелов он увидел двух стражников в черной форме и в странноватых шляпах с еще более странноватыми хвостами.
Грегор высунул голову рядом с головой Булле.
— Куда — ик! — нас занесло?
Булле мог, конечно, ответить: «Я тебе что, гид по Осло?»
Но он так не сказал. Отчасти потому, что знал, где они находятся.
— Видишь стражу в идиотских шляпах? — прошептал Булле.
Грегор кивнул.
— Гвардейцы. А это дворец.
— Ты что же, хочешь сказать…
— …что лунные хамелеоны поселились в королевском дворце. Мы сейчас внутри дворца. Понимаешь? Мы подобрались вплотную к вождю Норвегии Халлвару Теноресену.
— Ик!
— Вперед, надо проникнуть внутрь!
— Вдвойне ик!
Но Булле уже выбрался из люка, подбежал к одной из стен и спрятался в тени. Там он стал осматриваться. Единственная дверь — у ворот, но там так светло, что их немедленно обнаружат. Он посмотрел на окна. Они казались недоступными. Все до одного. Но что это за звук? Музыка? Дверь на одном балконе приоткрыта. Оттуда доносился металлический голос:

Чикитита юэнай ноу…

— Балкон! — прошептал Булле Грегору, который с большой неохотой метнулся к стене следом за ним. — Нам надо попасть туда!
— Точно надо? — хмыкнул Грегор.
— Ты что, переутомился? — удивленно спросил Булле. — Я думал, что из нас двоих ты суперлягушка, а не я.
Грегор покраснел и заговорил как можно тише:
— Послушай, ты, нахальный щенок! Я тащил тебя на своем горбу половину Осло, и ты спрашиваешь, не переутомился ли я? Чего же ты ждешь от такой мелкой суперлягушки, как я?
— Чтобы она запрыгнула вон туда. — Булле показал на балкон с красным флагом. На знамени красовался желтый лев — символ государства.
— Послушай…
— Прыгай! Прыгни еще раз, Грегор, я знаю, что ты можешь. Ты прыгнул на пятьдесят метров без трамплина!
— Но я чувствую себя плохо и никак не могу понять…
Булле начал скандировать:
— Хей-я, Гре-гор! Хей-я, Гре-гор!..
Грегор глубоко вздохнул. Потом опустился до самой земли и оттолкнулся. Прыжок вверх на пять метров без разбега. Новый мировой рекорд. Но не хватило ровно полметра, чтобы допрыгнуть до балкона.
Он приземлился и сделал еще попытку.
Четыре с половиной метра.
Приземлился и с отчаянным стоном прыгнул еще.
Четыре метра.
Он прилег в тени, переводя дыхание. Попытался встать, но не смог.
Булле склонился над ним.
— Что-то не так, Грегор?
— Все дело в музыке! — крикнул тот. — Это она!
— О чем ты? — спросил Булле.
— Поет Агнета. Поэтому я не могу.
Булле прислушался. Голос из двери на балконе звучал холодно и без эмоций. Булле заметил австрийский акцент:

Зинга ньюзонг, Чикитита…

— Сделай что-нибудь, — сказал Булле.
— Не могу, — прошептал Грегор Гальваниус.
Он съежился и затрясся, как стиральная машина при отжиме.
— Гм, — протянул Булле и задумался.
Он прокручивал в своей голове варианты в поисках решения… Искал… Искал… И нашел его.
— Ты, кажется, говорил, что тебя влечет к Перри, правда? — сказал Булле.
— Да…
— Хорошо. Видишь желтого льва на флаге, который свешивается с балкона? Это не лев, а паук. Большой. Жирный, желтый, сочный…
— Сливочный паук, — проговорил Грегор.
— Отлично, это сливочный паук, Грегор! Он ведь аппетитный, правда? Слюнки текут, когда глядишь на него, а?
— Да-да, вижу. Или это галлюцинации? Мне так плохо, Булле…

— Это не галлюцинация, Грегор. Грегор! Не закрывай глаза. Оставайся со мной, Грегор!
Булле ударил его по щеке, и глаза Гальваниуса опять широко раскрылись.
— Я хочу, чтобы ты съел этого аппетитного паука, Грегор! Надо его поймать. И… подожди… подожди…
Грегор раскрыл рот, длинный язык уже высунулся изо рта. Булле всеми руками и ногами крепко ухватился за язык.
— Грегор, давай!
И язык вместе с Булле метнулся вверх. Мгновение спустя язык уперся во флаг, а голова Булле — в балконные перила. Едва его руки успели уцепиться за перила, как липучий язык отскочил, и ноги Булле повисли в воздухе. В ушах звенело, в глазах плясали звезды. Но Булле держался. Он не сдавался. Вцепившись в перила что было сил, он перекинул через них одну ногу, потом другую. Перевалился внутрь и лег ничком, вжавшись в пол. Отдышавшись немного, он подполз к двери и встал на ноги, чтобы заглянуть внутрь.
Комната был пуста.
Хотя, возможно, там была дюжина лунных хамелеонов, замаскировавшихся под письменный стол, стул, книжные полки, глобус, диван в стиле рококо, лампу, обои или большой портрет пуделя над письменным столом.
Музыка доносилась через приоткрытую дверь смежной комнаты. Булле слышал голоса и негромкий смех. Поскольку ни один предмет мебели не напал на него, он решил, что мебель на самом деле все-таки не больше чем мебель, и вошел.
В этот момент в соседней комнате чей-то голос громко и отчетливо сказал:
— Холодновато, Йоран.
Другой голос, пронзительный и визгливый, ответил:
— Так точно, шеф.
Послышались звуки, как будто когтями скребли по дереву. Булле метнулся к письменному столу и спрятался под ним.
Распахнулась дверь.
С места, где спрятался Булле, видны были только ноги вошедшего. Заросшие седыми волосами, они кончались ступнями, не оставлявшими сомнений, откуда взялись скребущие звуки. Из мягких белых теннисных носков выглядывали самые длинные, самые неприятные и неаккуратные ногти, какие когда-либо видел в своей жизни Булле. Эти ногти загибались вперед и скребли по паркетному полу, пока кривые, как колесо, ноги, раскачиваясь, шли к балконной двери. Дверь захлопнулась. Обладатель страшных когтей наклонился, чтобы зафиксировать дверь внизу, и тут Булле увидел кое-что еще страшнее, чем ногти. Из-под длинного кривого хвоста выглядывал голый волосатый зад, а на нем виднелось то, по сравнению с чем когти казались красивыми и аппетитными. Множество огромных розовых наростов не могло быть ничем иным, кроме как геморроидальными шишками. Они наверняка мешали существу сидеть и, уж конечно, жутко чесались.
Существо подняло что-то с пола у двери и понюхало. Потом раздраженно пропищало:
— Какашки! Вот дрянь! Эту уборщицу надо уничтожить!
Какашки? Булле испуганно посмотрел на свою обувь и обнаружил на подошве коричневые плоские кусочки. Он подцепил это в коллекторе!
Вынюхивание продолжалось, скребущие звуки стали приближаться. Булле затаил дыхание. Но потом звуки снова удалились — видимо, существо перешло в соседнюю комнату. Булле еще долго приходил в себя. У него пропали последние сомнения. Он видел то, чего не видел ни один живой человек. Ужасного лунного хамелеона.

Булле поднялся, чтобы как можно быстрее бежать отсюда. Задача решена. Они выяснили, где прячутся лунные хамелеоны! Теперь главное — поскорее оказаться в надежном укрытии… Но тут его взгляд упал на письменный стол. На столе лежала забавная картинка со стадом павианов, а рядом — толстый документ. Булле остановился. Вверху страницы красовался штамп с большими красными буквами: «СЕКРЕТННО ». Ниже — название документа:

«ПЛАН ЗАХВАТА ДАНИИ
(поганная маленькая страна!)
И ВСЕГО ОСТАЛЬНОГО МИРА
Составитель:  Йоран Класон,
полковник Люфтваффель.
Пиривод со шведского:  лейтенант Тандоора Хансен»

Булле знал, что надо бежать, но этот документ был из тех, которые супершпионы — а он хотел быть похожим на них — мечтают добыть всю свою жизнь и все-таки никогда не получают! Булле посмотрел на дверь балкона. Его там ждал Грегор. Он посмотрел на документ. «Секретнно». Булле листал. И читал.

«СУТЬ ПЛАНА
План, говоря предельно коротко, состоит в том, чтобы захватить Данию (поганная маленькая страна). Но первым пунктом на этом пути (см. главу 1) является нанесенние удара по самому главному, по тому, что важнее всего. Надо подложить в ЛЕГОЛЕНД (поганный маленький городишко!) бомбу, которая разнесет в пух и прах это бессмысленное нагромождение кубиков ЛЕГО. Потом мы дадим возможжность датчанам сдаться, а не то будет хуже (см. главу 2). Альтернатива 1. Они сдаются, входят в состав Норвежской Державы, и мы вместе объявляем войну Исландии (поганная, еще более маленькая страна! (см. главу 3). Альтернатива 2. Если будет хуже. Мы разделываемся с тупыми датчанами, дав еще более тупым норвежцам возможжность уничтожить их. Для этого наш дорогой отец и благодетель Йодольф Шталер, закамуфлировавшись под идиота по имени Халлвар Теноресен, будет гипнотизировать людей во время ежедневного исполнения песен в самое лучшее время вещания — перед сном (см. главу 4). И вскоре норвежцы (этот маленький или, во всяком случае, не оччень большой поганный народ) будут готовы убить собственную баббушку, если этого захочет Йодольф Шталер! Тот, кто не захочет убить свою баббушку — или хотя бы датскую баббушку, — окажется в вафельнице (см. главу 5)».

«В вафельнице?» — подумал Булле и быстро нашел главу 5. Заголовок был такой: «ГЛАВА 5. НОВОЕ СЕКРЕТННОЕ ОРУЖИЕ ПРОТИВ МИРНОГО НАСЕЛЕНИЯ. ВАФЕЛЬНИЦА „В-1“».

Булле перелистывал страницы и читал. И волосы у него на затылке вставали дыбом. Правда, в дедушкиной книге было написано, что если лунные хамелеоны объявятся, то произойдет что-то ужасное, но это… не просто ужас, а терагигамегаужас, это ужас, превосходящий любые естественные границы ужасного, столь ужасный, что Булле пришлось протереть глаза и прочитать еще раз. Но и после этого легче не стало.
Из соседней комнаты донеслись голоса, стали приближаться звуки царапанья по полу. Булле едва спрятался под стол, как открылась дверь.
— Поймайт его, — услышал он странно знакомый рокочущий голос.
— Не дайте этой скотине убежать отсюда, — сказал женский голос.
А визгливый мужской голос добавил:
— Пытка! Да! Чтобы почувствовал боль! Я так хочу! Хочу!
Знакомый голос сказал:
— Заткнийсь, Йоран.
Булле так и сжался. Бежать попросту некуда.
И если то, что он только что прочитал, правда, его ждет судьба похуже, чем лишнее домашнее задание или переломы костей. Он закрыл глаза.
И опять открыл, почувствовав поток холодного воздуха и услышав, что голоса удаляются. Булле выглянул из-под стола. С другой стороны открытой балконной двери он увидел над перилами три розовых зада с самыми кошмарными геморроидальными шишками, какие ему попадались за последние… три минуты.
— Вот он! — кричал женский голос. — У стены! Стража, схватить его, пока он не прыгнул в люк!
Булле услышал внизу какие-то голоса и лязг железа, так что сразу подумал о цепях, саблях и скрипе зубов. А потом донеслось отчетливое «ик»!
— Туда, туда смотрите! — крикнул визгливый голосок. — Сильней его кнутом! Чтобы больнее! Пытать! Я хочу, хочу…
— Заткнийсь, Йоран. Он попадайт вафельница, остальное излишний. Ты запоминать, Тандоора?
— Так точно, генерал Шталер.
Трое на балконе выпрямились, повернулись и вошли в комнату. Булле быстро нырнул под стол.
— Так о чем мы говорили, Йоран?
— Вы хотите опустить первый пункт моего плана, взрыв бомбы в Леголенде?
— Да, не надо никаких излишеств. Мы захватим Данию сразу. В следующую среду. Понятно?
— Так точно, генерал Шталер.
Троица перешла в соседнюю комнату и закрыла за собой дверь, но Булле все еще слышал свое неровное дыхание, как будто только что пробежал дистанцию в десять тысяч метров на тупых коньках.
Он успел мельком увидеть лицо лунного хамелеона, говорившего басом.
Булле знал теперь три вещи:
1. Что он видел лицо зла.
2. Что Грегор в опасности. В терамегагигаопасности!
3. Что конец света очень близок.

— Как вы думаете, с ним что-то случилось? — спросила Лисе, глядя на часы.
Зубы у нее стучали.
— Надеюсь, что ничего, — пробормотал доктор Проктор.
Он стоял рядом с открытым люком и прислушивался к звукам, доносившимся снизу.
— А ты что думаешь, Перри? — спросила Лисе, покосившись на плечо, где совсем недавно сидел паук.
Но семиногого перувианского паука-упыря там не было… Неужели он тоже пропал? И тут она его увидела. Он сидел на земле среди осколков банки из-под придающего суперсилу Эликсира доктора Проктора.
Лисе подняла паука.
— Пожалуйста, больше не исчезай сегодня. Спасибо, — и она сунула паука под шапку.
— Иди домой, ложись сама и спрячь Перри под теплое одеяло, — сказал доктор Проктор. — А я подожду здесь один. Хорошо?
— Об этом не может быть речи, — отрезала Ли-се. — Я буду ждать здесь, пока Булле не вернется.
Доктор Проктор вздохнул:
— А что, если…
— Не говорите этого! — перебила Лисе. — Я знаю, что Булле вернется. Он обещал мне всегда возвращаться. И хотя Булле не всегда держит свои обещания, он всегда держит самые важные обещания.
Профессор посмотрел на нее и ничего не сказал. И Лисе почувствовала что-то в глазах. То, что бывало всегда, когда она очень уставала или расстраивалась.
— Не волнуйся, — сказал доктор Проктор.
— Как вы думаете… — начала Лисе сдавленным от слез голосом. — Вы думаете, что когда-нибудь мы… — она попыталась проглотить комок в горле, но тщетно, — мы увидим… снова… Вернется ли…
Лисе знала: если она назовет имя вслух, то разревется в голос, но все-таки собиралась его произнести. И в ту же секунду из люка раздался хорошо всем знакомый голос:
— Ты хочешь сказать, вернется ли агент ноль-ноль-миллион, шпион-антихамелеон?
— Булле! — хором закричали Лисе и профессор.

Глава 17
Почти самая короткая глава

Утром сияло солнце. На скамейках вдоль улицы Карла-Юхана сидели, подставив лица солнцу, бледные улыбающиеся люди в зимних куртках. Они сидели с закрытыми глазами и, может быть, думали о весне и лете. А может быть, о Норвежской Державе. В это время в полумраке кондитерской «Сювертсен» Лисе, доктор Проктор и фрекен Стробе с широко раскрытыми глазами и ужасом на лицах слушали рассказ Булле.
— Острые, как шило, зубы, — прошептал Булле, продемонстрировав собственные, не настолько выдающиеся зубы. — Нижняя челюсть сильно выдвинута вперед. — И он выпятил свою челюсть. — Глубоко сидящие черные невыразительные глаза под кустистыми бровями. Вот такие.
Он опустил голову как можно ниже и зыркнул из-под бровей, скосив глаза так, что Лисе чуть не рассмеялась. Она ведь уже слышала минувшей ночью рассказ Булле о лунных хамелеонах.
— Короче говоря, — прошептал Булле, все еще выпячивая вперед нижнюю челюсть, — они похожи на павианов. И говорят по-шведски.

— Это совпадает со слухами о том, что лунные хамелеоны сначала прибыли в Швецию и хотели начать войну оттуда, — сказал доктор Проктор. — Они готовились к этому много лет, но шведы не хотят ни с кем воевать, потому что шведы не любят скандалов и вообще очень боятся поссориться с кем-нибудь, как их ни гипнотизируй. Эти лунные хамелеоны, видимо, выросли уже в Швеции.
— Я узнал голос одного из них, — сказал Булле. — Это был голос Халлвара Теноресена.
За столом наступила тишина, все смотрели на Булле, который по-прежнему оставался в образе павиана, чтобы остальные получше изучили его.
— Неважно, как лунные хамелеоны говорят или как выглядят, хотя это и без того жутко, — сказал доктор Проктор. — Самое жуткое в том, что они хотят опробовать свой жуткий план в Норвегии.
Из-под шапки Булле раздался звук, очень похожий на «ик!».
— Бедный, бедный, бедный… — начала фрекен Стробе, и Лисе насчитала еще четыре «бедных», прежде чем эта сухая, строгая учительница выговорила наконец, почти плача: — Грегор.
— Да, — сказал Проктор. — И еще бедный, бедный, бедный целый мир. Расскажи им, Булле.
— Значит, так, — начал Булле и откашлялся. — Они составили такой план: Норвегия начнет войну с Данией в ближайшую среду, потом эта война распространится через Исландию, Ирландию, Испанию на Индию, Иран и затем на Израиль, Ирак, Индонезию…
— Переходи к краткому варианту, — сказал Проктор.
— Хорошо, — сказал Булле. — Лунные хамелеоны хотят начать мировую войну, в которой должно погибнуть как можно больше людей.
— З-з-зачем? — помолчав, спросила фрекен Стробе.
— Затем, что мы являемся их пищей, — сказал Булле. — Они едят людей.
— Едят  людей?
— Едят людей многие животные, — сказал Булле. — Пресноводные крокодилы. Питоны. Белые медведи. И вообще половина животных, описанных в «Жэкаэнтэвээлбээнбэ». Мы ведь состоим из протеина, как вы знаете. Мы — ходячие гамбургеры. Но все дело в том, что лунным хамелеонам в ближайшее время потребуется очень много пищи. Поэтому все и началось.
— А зачем им вдруг понадобилось много пищи?
Булле показал вверх:
— Из-за их родичей на Луне. На Луне кончается еда. И они планируют перевезти сюда всех родичей, так сказать, пригласить их на обед. А обед — это мы.
— Ужасно!
— Да-с! — сказал Булле. — Для них это примерно то же самое, что для нас собрать родственников и съесть на обед семейство кур. Мы тоже думаем о них только как о пище.
— Если не считать того, что они придумали, как сэкономить усилия, заставив пищу убивать саму себя, — добавила Лисе.
— Очень практично, — сказал Булле.
— А как они планируют… — фрекен Стробе помолчала, подыскивая подходящее выражение, — готовить эту пищу?
— Я видел чертежи вафельницы, — сказал Булле. — Большой вафельницы. Похожей на те, на которых готовят…
— …гамбургеры, — закончил доктор Проктор.
— О боже! — воскликнула фрекен Стробе и едва слышно прошептала: — Грегор!
В наступившей тишине был слышен только шум автомобилей и трамваев с улицы, да еще по радио кто-то пел о солнце, весне и птичьем щебете.

Четверо из «Пятерки победимых» стояли на улице Карла-Юхана и смотрели на дворец, а справа и слева их обходили люди.
Булле повернулся к доктору Проктору:
— Вы не могли бы изобрести такой танк, чтобы мы на нем могли пробить стену и освободить Грегора?
— На изобретения такого рода уходит много времени, — вздохнул профессор. — Да и дорого это… Ты знаешь, сколько стоит зимняя резина для танка? Не говоря уже о кондиционере…
Его прервала Лисе:
— Никак не успеть до ближайшей среды.
— Именно, — сказал доктор Проктор. — Остается только сражаться с лунными хамелеонами их же оружием.
— Каким? — спросил Булле.
— Гипнозом. Йодольф Шталер загипнотизировал людей, чтобы они исполняли все его приказы, так? Нам надо найти кого-то, кто скажет, что все, что говорит Шталер, неправда и нам не нужно нападать на Данию.
— Гипнотизера? — спросил Булле. — Колоссально!
— Нет. Того, кого люди захотят слушать.
— Люди хотят слушать только Теноресена, — вздохнула Лисе.
— Нет, есть еще кое-кто, — сказал доктор Проктор.
— Кажется, я знаю, кого вы имеете в виду, — кивнула фрекен Стробе.
— Ну кого же, кого? — закричал Булле.
Фрекен Стробе показала подбородком в сторону дворца:
— Вы помните из уроков истории, кого норвежцы слушали во время Второй мировой войны?
— Короля, — сказала Лисе.
— Правильно, — обрадовался Проктор. — Нам надо поехать в Южный Трёнделаг и убедить короля, чтобы он убедил людей, чтобы те убедили самих себя не слушаться Йодольфа! — Проктор принюхался. — Причем время не ждет!
Лисе тоже принюхалась. И возможно, ей лишь показалось, но в воздухе отчетливо запахло вафлями.
— Когда время не ждет, есть только одно средство, — заявил профессор. — Придется задействовать МСК.
— МСК? — переспросила фрекен Стробе. — Что это?
— Мотоцикл с коляской, — пояснил доктор Проктор. — Мы уезжаем в Южный Трёнделаг.
— Но ведь, — возразила фрекен Стробе, — в мотоцикле с коляской не хватит места для всех нас.
— Вы так говорите, потому что не видели коляску, фрекен Стробе, — сказал доктор Проктор. — Идем!

Глава 18
Коляска и проводник через границу

Только после того, как Лисе, Булле, доктор Проктор и фрекен Стробе минут двадцать в поте лица поработали лопатами в сугробе посреди сада доктора Проктора, на свет появился руль мотоцикла.
— Цел, курилка, — сказал доктор Проктор.
Он стал зарываться в сугроб и вскоре полностью исчез в яме.
Наступила тишина, если не считать тихой икоты, доносившейся из-под шапки Булле. Через три минуты в сугробе что-то затрещало. Потом еще раз. Потом из ямы пошел дым. Треск перешел в рокот мотора, и вдруг из сугроба появился очень старый мотоцикл, издававший самый жуткий рев, какой кто-либо когда-либо слышал. При мотоцикле была коляска — самая большая и шикарная, какую кто-либо когда-либо видел. Круглая, как половина тыквы, выкрашенная в желтый цвет, с замысловатыми узорами. В коляске красовалось десять красных плюшевых кресел, так что мест хватило бы для небольшого оркестра.
— О боже! — воскликнула, перекрикивая рев, фрекен Стробе. — Что это?
— Театральная ложа! — гордо крикнул доктор Проктор. — Я купил ее, когда в Лейпциге собрались сносить Народный театр имени Гёте. Кресла шли в придачу.
— Тут места хватит для небольшого оркестра! — крикнула фрекен Стробе. — Но какой шум!
— Вовсе это не шум, — возразил Булле, закрыв глаза и восторженно причмокнув. — Это идеальный ля мажор. Исключительно музыкальный мотор.
— Восточногерманский мотор, мексиканское шасси! — крикнул доктор Проктор, перекрывая кудахтанье двух цилиндров. Он вынул из бокового кармана коляски мешок с кучей очков для плавания. — Надевайте, и добро пожаловать на борт!
— Все по местам! — крикнул Булле, первым запрыгнув в ложу.
Когда все заняли места и надели очки, сквозь которые мир казался более желтым, синим или красным, чем на самом деле, доктор Проктор дал газу. И они рванули с места, подняв небольшую снежную вьюгу.
Кто-то восторженно вопил:
— Гип-гип-гип-уррра!
Ты знаешь, кто это был.

Они долго ехали и, миновав города Хамар, Эльверум и Коппанг, оказались перед знаком с надписью «Граница».

— Это значит, что мы подъехали к пограничному пункту на границе с Южным Трёнделагом! — крикнул доктор Проктор и повернулся к пассажирам, которые сидели на плюшевых стульях, хлопали себя по плечам и распевали на три голоса, чтобы согреться.
— Стоп! — крикнула Лисе и показала вперед.
И верно, перед ними были два плаката с надписью «СТОП». Их держали два человека в форме. У одного далеко вперед выступал подбородок, а черные кудрявые волосы образовывали некий глобус под форменной фуражкой. У второго было круглое румяное лицо с выпученными, как у трески, глазами, а четыре пряди волос падали на лоб, изгибаясь буквой «S».
— Они из Южного Трёнделага? — прошептала Лисе.
— На них норвежская форма, так что, скорее всего, из норвежского Трёнделага, — сказал доктор Проктор. — Переговоры буду вести я, хорошо?
Лисе и фрекен Стробе кивнули.
Профессор покашлял:
— Ты слышал, Булле?
Булле тяжело вздохнул:
— Да, конечно.
Доктор Проктор затормозил, они остановились. Пограничники подошли к ним.
— Куда, понимашь, надо? — спросил человек с выступающей челюстью.
— В Южный Трёнделаг, — сказал доктор Проктор.
— А чё, не видно — граница закрыта? — подал голос пограничник с рыбьими глазами и показал на шлагбаум, перекрывший дорогу.
— Сейчас видно, — сказал профессор. — Но в чем проблема?
— Никакой, понимашь, проблемы, — сказал пограничник с выдающимся подбородком. — Если только вы не хотите из Норвегии въехать в Южный Трёнделаг.
— Но тогда проблема у вас, а не у нас, — сказал Рыбий Глаз.
— Хорошо сказано, трёндский дьявол, — заметил Подбородок.
— Спасибо, трёндская морда, — сказал Рыбий Глаз, расставил ноги пошире и сунул большие пальцы рук за пояс.
— Что это значит? — спросил доктор Проктор и снял очки для плавания.
— А ты чё, не слышал? — ухмыльнулся Рыбий Глаз. — Вождь Теноресен строго запретил выезжать из Норвегии. Нарушителя осудят за измену родине и казнят. Голову отрубят, наверное.
— Как минимум, — сказал Подбородок. — А если найдете проводника, чтоб вас контрабандой провел в Южный Трёнделаг, за енто смертная казнь.
— Как минимум, — сказал Рыбий Глаз.
— А где можно найти такого проводника? — спросил доктор Проктор.
— Третья лесная дорога направо, вон за той сосной. Красный дом с зеленым почтовым ящиком. Передайте привет и скажите, что за это смертная казнь.
— Так мы и сделаем. — Доктор Проктор развернул мотоцикл и дал газу, так что только снег взлетел.
— От уж коляска так коляска, понимашь, — сказал Подбородок и смахнул снег с лица.
— А места, поди, хватит на целый маленький оркестр, — заметил Рыбий Глаз и смахнул снег с глаз.
— Похоже, они свернули на третью дорогу направо, — сказал Подбородок.
— Дьявольский холод, — сказал Рыбий Глаз и обхватил себя за плечи. — Кофеечка не найдется?
— Поищем. А у тебя нет чего-нибудь в кофеек подлить?
— Водочки, что ли? Найдем.
— По рукам, трёндский дьявол.

Проводник по имени Кааса был так стар, что из-за множества морщин лицо его казалось стопкой блинов. Его старые кости издавали отчетливый треск, когда он повел путешественников за собой по глубокому снегу. После того как Проктор и Кааса договорились о цене, они поставили мотоцикл в амбар и отправились в путь.
— Как хорошо, что вы проведете нас в Южный Трёнделаг, господин Кааса, — сказал доктор Проктор.
— Цыц, — прошипел Кааса, закашлялся, плюнул в снег и посмотрел вверх на огромные, выше самых высоких деревьев, мачты линии электропередач. — Надо идти тихо. Очень опасно быть проводником. Если нас увидят — убьют.
— О боже, — прошептала фрекен Стробе. — К-кто убьет?
— Южные трёндеры. Или норвежские трёндеры. Тсс!
Они резко остановились и замерли, а Кааса приложил руку к уху.
Из леса донеслось:
— Ку-ку. Ку-ку.
— Кукушка, — прошептала Лисе.
— Очень похоже на южнотрёндскую кукушку, да? — сказал Кааса.
Они еще раз прислушались.
— Ку-ку. Ку-ку.

— Мне кажется, это обыкновенная норвежская кукушка, — прошептала Лисе.
— Это потому, что у тебя ухо нетренированное, — сказал Кааса. — А у нас, местных, врожденные особые способности, ясно? Идемте, мы на правильном пути.
Он выпрямился и пошел дальше, кости старика опять отчетливо затрещали при каждом шаге.
— А что это за врожденные особые способности? — спросил Булле.
— Эти-то? — сказал Кааса. — Всякие. Наши глаза видят будущее. Наши руки могут излечить любую болезнь. Подагра предупреждает нас, что будет хорошая погода с легкими облачками или сход снегов с горы. Я не хвастаюсь.
— А наше будущее вы видите? — спросила Лисе.
— Сейчас посмотрю… — Кааса зажмурил один глаз. — Вижу… Солнце завтра утром взойдет ровно в семь часов пятьдесят три минуты. Еще вижу, что ты скоро встретишь человека, который много значит для твоего будущего.
— Наверное, короля! — воскликнула Лисе.
— Ну вот видишь! Я угадал, — удовлетворенно сказал Кааса.
— А что ты думаешь о конце света? — спросил Булле. — В последнее время были какие-нибудь признаки?
— Э-э, концы света приходят и уходят, — сказал Кааса. — А вот вам и Южный Трёнделаг.
Они вышли из леса, перед ними было открытое пространство. И сразу стало ясно, что это Южный Трёнделаг, потому что за горной рекой на другом берегу около дороги под мачтой линии электропередач стоял дом, а рядом с домом на огромном щите было написано:

САМЫЙ БОЛЬШОЙ ВЫБОР ДЕЛЬТАПЛАНОВ
В ЮЖНОМ ТРЁНДЕЛАГЕ!
ПОКУПАЙ СЕЙЧАС — ЦЕНЫ РЕЗКО
СНИЖЕНЫ — ПОСМОТРИ САМ!

— Это хорошо, — сказал доктор Проктор. — Но как мы переберемся на тот берег?
И он показал на реку, которая была невероятно широкой, черно-зеленой и наверняка ледяной и глубокой. Никаких мостов не видно ни вниз, ни вверх по течению.
— Вот уж этого я не знаю, — сказал Кааса и занялся раскопками у себя в носу, так что треск пошел.
— Но, дорогой друг, — сказала фрекен Стробе. — Мы ведь заплатили за то, чтобы ты провел нас в Южный Трёнделаг.
— Ну да, и я показал вам дорогу. Она совсем не трудная, надо только все время идти вдоль линии электропередач, сами видите.
Они посмотрели на линию электропередач — провода тянулись над рекой до следующей мачты и потом исчезали на территории Республики Южный Трёнделаг. В Южном Трёнделаге у берега стояла лодка с веслами внутри, словно специально, чтобы смотреть и расстраиваться, что она там.
— Зачем отчаиваться, — сказал Кааса. — Я отведу вас обратно к мотоциклу за полцены от того, что вы мне заплатили.
— Спасибо, не надо! — почти хором закричали четверо «победимых».
— Понятно, — сказал Кааса. — Желаю удачи!
Он повернулся и побрел в лес той же дорогой, что и пришел.

— Что будем делать? — вздохнула фрекен Стробе.
Они сели на снег и стали смотреть на другой берег.
— Может, переплывем? — предложила Лисе.

Доктор Проктор покачал головой:
— Слишком сильное течение, слишком холодная вода. Придется возвращаться вдоль линии электропередач, как нам сказал Кааса. Чем это ты занимаешься, Булле?
— Ищу… — пробормотал Булле, засунув голову в свой рюкзак, — вот что!
Его голова появилась из рюкзака, и с радостной улыбкой он помахал в воздухе парой красно-оранжевых башмаков.
— Эй! — сердито крикнул доктор Проктор. — Это же мои башмаки равновесия!
— Я их прихватил с собой, да-да, — сказал Булле. — Подумал, а вдруг они нам пригодятся.
И он стал переобуваться, а остальные молча наблюдали за ним, не понимая, что он задумал. Потом двоим из них в голову пришла какая-то мысль. Лисе увидела, что доктор Проктор обернулся на линию электропередач над рекой.
— Нет… — сказала Лисе.
— Не можешь же ты… всерьез… — сказал Проктор.
— Да как тебе в голову… такое могло прийти… — сказала Лисе.
— Простите, о чем это вы? — спросила фрекен Стробе. — И при чем тут эти смешные боксерские туфли?
— Это, — сказал Булле, — Башмаки равновесия доктора Проктора. Они перенесут меня на другой берег, и я вернусь к вам вон на той лодке.
— Ладно, только это сделаю я, — сказал профессор.
— Вы что, не чувствуете? — Булле лизнул палец и поднял его вверх. — Дует ветер. А значит, высокого человека просто смахнет с провода. Нам нужен маленький человек. И желательно ярко-рыжий.
— Гм… — Доктор задумчиво посмотрел на верхушки деревьев — они и правда сильно раскачивались.
— Пусть будет так, — сказала Лисе.
Фрекен Стробе уставилась на профессора. Потом на Лисе. Потом на Булле. И снова на линию электропередач.
— Я думаю, — медленно сказала она, — что вы, все трое, абсолютно, совершенно, полностью, беспредельно, безвозвратно и до упора спятили.
— А вот по этому пункту… — улыбнулся доктор Проктор.
— …ни у кого и никогда не было… — засмеялась Лисе.
— …ни малейшего сомнения! — закончил Булле.

Глава 19
Танец на проволоке и трёндер по имени Петтер

В ушах Булле свистел ветер. Стиснув зубы, расставив руки в стороны и глядя только перед собой, он сосредоточенно переставлял ноги. Порывом ветра его чуть не сбросило с провода, но башмаки словно приклеились к металлическому кабелю.
Тут его шапка вдруг подпрыгнула, и он едва удержал равновесие.
— Перестань икать, Перри! — шикнул Булле. — Я балансирую. — И посмотрел вниз. — Нельзя смотреть вниз, Булле! — прошептал он себе и тут же поднял взгляд.
Но было слишком поздно. Он успел увидеть, как безумно далеко была вода внизу. Кроме того, она была черной. Черной, как асфальт. И примерно столь же твердой, в особенности если падать со стометровой высоты. Булле хорошо помнил рассказ дедушки, как тот, будучи еще молодым моряком, сошел на берег в Сан-Франциско вместе со вторым штурманом. Было очень жарко, и они решили прыгнуть с моста Золотые Ворота. Но у них были только одни синие плавки на двоих, хотя и очень просторные. Друзья решили разыграть трусы в «камень, ножницы, бумага». Дедушка выкинул «камень», второй штурман «бумагу», а в те времена «бумага» еще крыла «камень». Поэтому второй штурман с триумфом снял с себя фуражку второго штурмана, надел эти не слишком облегающие плавки, забрался на перила и прыгнул. А дедушка, глядя, как второй штурман становится все меньше и меньше, понял, что мост гораздо выше, чем они думали. А когда второй штурман соприкоснулся с водой, оказалось, что она гораздо жестче, чем они думали. Короче говоря, пришлось проститься со вторым штурманом, от него остались только очень просторные синие плавки, всплывшие через какое-то время. И очень часто потом Булле думал, что если бы дедушка тогда выкинул «ножницы» и прыгнул сам, то никогда не встретил бы бабушку и не произвел бы на свет папу и Булле не родился бы. Но тут Булле понял, что как раз сейчас это не имеет ни малейшего значения. Потому что снова подул ветер и провода задрожали. Провод и Булле закачались, и Булле посмотрел прямо вниз на черную воду, на которой появились белые гребешки волн.
Булле согнул коленки, удержал равновесие и стал ждать, когда колебания провода прекратятся. Но ветер все дул и дул, а до другого берега было еще далеко. Пусть на Булле и были башмаки равновесия, он сейчас не вполне понимал, что делать. Но делать что-то надо было. Все очень просто. И он поставил левую ногу впереди правой. Потом правую впереди левой. Дела пошли не так уж плохо. Ветер стал стихать? Да, пожалуй. Булле услышал чей-то голос. Кричала Лисе внизу на берегу. Но возвращаться он не хотел. Он захотел прибавить шагу. И стал двигаться быстрее. Потом еще быстрее.
Ветер стих. Может быть, ему удастся пройти? И вот тут он услышал это. Порыв ветра со стороны леса. И краем глаза он увидел вершины огромных елей на берегу. Они заходили ходуном, наклонились от сильного ветра. Булле понял, что пропал. Казалось, ветер останавливался, собирал силы только для того, чтобы сбросить этого наглого рыжего мальчишку, забравшегося туда, где ему не место. И, собравшись, ветер задул изо всех сил. Булле съежился, когда первый порыв коснулся его и сбросил оранжевую шапку. Булле увидел, как она полетела: сначала немного вверх, потом вниз и быстро превратилась в крохотную точку. Второй порыв крутанул его дважды вокруг провода, а третий, и последний, поднял в воздух.
— У-э-э-э-эх! — закричал Булле и полетел.
— Ик! — икнул Перри.
В воздухе их закрутило, сначала Булле видел, как удаляется провод, потом — как приближается вода.
— Вдвойне у-э-э-э-эх! — крикнул Булле.
— Ик-ик-ик! — икал Перри.
Оба прекрасно знали, какое блюдо получится из этого всего. Блинчик с земляничным вареньем.
Булле закрыл глаза.

И не раскрывал их.
Он ждал.
И ждал.
И ждал.
Ну когда же будет удар?
Да-да, удар будет очень сильным оттого, что его ждали долго.
И Булле еще крепче закрыл глаза.
Ну же, пусть все кончится поскорее!
Но нет. Ничего не произошло.
Какая тут высота? Уже стало немного скучно. Или он умер?
Булле осторожно приоткрыл один глаз. Он все еще видел воду далеко внизу, но она не приближалась. Скорее наоборот, — казалось, она удаляется. Странно. И что-то все больше сжимало его поперек туловища, будто страховочный пояс.
Булле повернулся боком и посмотрел вверх.
И не поверил своим глазам.
Очень тонкая нить тянулась от него вверх и исчезала где-то в воздухе. А на нити над ним сидел Перри. Очень медленно до Булле дошло, что же это было: нить паутины.
— Привет! — сказал Булле. — Я сплю?
— Ик! — сказал Перри.
— Я повис на паутинке? Разве это возможно, Перри?
Паучок не успел ответить — ветер снова усилился и стал раскачивать их над рекой, будто на огромных качелях. И паутина выдержала! Булле висел на ней и радовался жизни. Пока не спохватился, что на носу конец света. Пора было действовать. Он понятия не имел, как паутина обыкновенного перувианского семиногого паука-упыря смогла выдержать вес парня с такими крепкими мускулами и огромным мозгом, но решил отложить размышления об этом на потом.
— Перри! — крикнул Булле. — Можешь сделать нить еще длиннее?
Перри справился и с этим. Вскоре они повисли над самой водой. Булле вытянул короткие ножки, откинувшись назад в своей люльке из паутины, и качнулся немного вперед. Потом наклонился вперед, поджав ноги под себя, и качнулся назад. Потом опять вытянул ноги вперед — и стал продолжать в том же духе. Скорость росла, и дуга, по которой они с Перри качались, становилась все больше и больше. В ее середине ноги Булле почти касались воды, а в самых крайних точках до воды было очень далеко, и ветер свистел в ушах. Особенно сильный порыв ветра помог им качнуться еще дальше, и люлька с Булле и Перри оказалась над дальним берегом.
— Отпускай! — закричал Булле.
Перри молниеносно высвободил длинную нить, и Булле полетел вниз.
— Ура! — закричал он, совершив мягкую посадку на снег.
И дернул за паутинку.
По-видимому, Перри перекусил нить, потому что она плавно опустилась. Булле подбежал к лодке, столкнул ее в воду, прыгнул внутрь и вставил весла в уключины. Он греб и смотрел на Перри, который сидел перед ним на скамейке.
— Гениально! — крикнул доктор Проктор, когда лодка оказалась на его берегу, и кинулся помогать всем разместиться в ней.
— Фантастика! — сказала фрекен Стробе и потрепала Булле по щеке.
— Но все-таки что произошло? — спросила Лисе, обняв Булле.
— С меня слетела шапка, и мы упали, — начал Булле, пока Проктор и фрекен Стробе налегали на весла. — Это кажется невероятным, но, похоже, Перри приклеил один конец своей паутины к проводу, а вторым концом обмотал меня. Я полетел, как шарик на резинке, и даже не заметил, когда остановился. До сих пор не понимаю, как это получилось.
— Ик! — сказал Перри.
— Гм, — отозвался доктор Проктор. — Думаю, у меня есть объяснение. Помните, как Грегор уронил на асфальт банку? В ней был Среднесильный эликсир силы доктора Проктора со сверхжгучим мексиканским чилийским перцем.
— Да! — нетерпеливо закричали Лисе и Булле.
— Помните, когда мы подобрали Перри, он стоял среди осколков?
— Ага, — сказала Лисе.
— Ага, — сказала фрекен Стробе.
— Ага! — сказал Булле. — Перри, хитрец! Ты лизнул этого эликсира, правда?
Паучок не ответил.
— Такому маленькому существу, как он, достаточно нескольких капель, чтобы обрести суперсилу, — пояснил профессор.
— И способность вырабатывать суперкрепкую нить, — сказал Булле.
— И икоту заодно, — сказала Лисе.
На другом берегу они вытащили лодку на сушу и поднялись к дороге, проходившей мимо дома с рекламным щитом.
— Придется ловить попутку до Южного Трёндерлага, — вздохнул доктор Проктор.
— А может быть, подъедет автобус, — предположила Лисе.
Они постояли какое-то время, глядя на дорогу, но она оставалась пуста: ни автомобилей, ни автобусов, ни мотоциклов с коляской, ни финских саней — словом, никаких транспортных средств.
— Очень уж тут пустынно, — сказал Булле.
— Давайте зайдем в магазин, может, там кто-нибудь нам поможет, — предложил Проктор.

Внутри магазин оказался совсем не похож на магазин, скорее, это был просто большой зал. Они подошли к пустому и покинутому прилавку.
— Эй! — крикнул доктор Проктор, но ему ответило только эхо.
— Что это? — Лисе кивком показала на странные устройства, в беспорядке расставленные по залу.
Они были размером с гимнастический трамплин и состояли из разноцветных полотнищ ткани, натянутых на треугольные каркасы. Под каждым лежало что-то вроде спального мешка.
— Похоже, кто-то забыл прочитать инструкцию по установке палатки, — предположил Булле.
— Это дельтапланы, — сказал доктор Проктор. — Если принести такой дельтаплан на высокую гору, разбежаться, забраться в этот мешок и подпрыгнуть, то полетишь. Если повезет с ветром и погодой, можно пролететь много миль. Эгей!
— Эгей! — крикнул Булле.
Ничего не происходило.
— Похоже, дома никого, — сказала Лисе.
И тут зал содрогнулся от страшного удара.
— Ч-ч-что это? — спросил Проктор.
Булле жестом показал на фрекен Стробе, рука которой все еще лежала на столе.
— Коронный номер нашей учительницы, — прошептал он. — Удар ладонью по столу.
— Попроси ее, пожалуйста, больше этого не делать, — сказал доктор Проктор, зевая, чтобы избавиться от заложенности в ушах.
Тут внутренняя дверь со скрипом отворилась, и в зал вошел молодой парень в заляпанном черным машинным маслом красном трико, обтягивающем небольшой круглый животик. Казалось, он только что встал с постели, потому что его светлые волосы торчали во все стороны, а через самые толстые очки, какие Лисе видела в своей жизни, на гостей уставились опухшие глазки-щелочки.
— Ничего себе подарочек! — сказал он одновременно испуганно и восхищенно. — Люди явились!
Я здесь с самой Пасхи никого не видал.
— Здравствуйте, господин…
— Петтер! Я — Петтер! Здесь только я Петтер, чертов Петтер собственной персоной!
— Хорошо. Я доктор Проктор, а это Лисе, Булле и фрекен Стробе.
Петтер наклонился, чтобы разглядеть Булле:
— Ты уверен, что тебя зовут не Петтер, парень?
— Абсолютно, — сказал Булле.
— А выглядишь в точности как Петтер.
— Здесь Петтер только ты, Петтер.
— Да уж, зуб даю! — Петтер встал. — Зачем вы сюда?
— Мы ищем короля, — ответила Лисе. — В смысле, короля Норвегии.
— У него домик в большом городе, — сказал Петтер.
— В большом городе?
— Клебу. Это далеко отсюда. Девять миль. У вас есть машина?
— Нет, — сказала Лисе. — Но может быть, здесь ходит автобус?
Петтер покачал головой:
— Все уехали в Норвегию. Или в Клебу. Только я один и остался тут. — Он поднял руки, запрокинул голову и закричал: — Я Петтер! И я вам не мальчик для битья!
— У тебя есть машина, Петтер? — спросил доктор Проктор. — Мы заплатим, если ты довезешь нас до Клебу.
Петтер покачал головой и пощелкал по стеклам очков.
— Близорукость. Минус семнадцать. Этот трус из автоинспекции отказался выдать мне права. Поэтому я и не уехал в Клебу. Я не уехал вместе со всеми, потому что у меня нет прав. — Он снова откинул голову назад и крикнул в потолок: — Трус! Петтер! Давай! — Он вдруг остановился и посмотрел на них. — Они боялись, что я задавлю кого-нибудь. Но ведь теперь, когда здесь никого нет, и давить некого. Почему же я не могу получить права, почему все против меня?
— А как насчет лодки? Можно ее арендовать?
Петтер пожал плечами:
— Клебу — вверх по течению, ясно? А в другую сторону водопады и стремнины.
Четверо «победимых» в отчаянии переглянулись.
Тут лицо Петтера просветлело:
— Но у меня есть какао! Я рекламировал какао, когда продавал дельтапланы, ясно? Я был молодцом, я был лучше всех! Детские игрушки! Петтер!
— Мы очень сожалеем, но нет, — сказал доктор Проктор.
— Не уходите! Я добавлю в какао масла.
Доктор посмотрел на остальных.
— Мне кажется, ему тут очень одиноко, — прошептала Лисе. — Ничего страшного, если мы немного задержимся.
Профессор повернулся к Петтеру и улыбнулся:
— Спасибо, мы с радостью выпьем какао.

Лисе и Булле помогли Петтеру приготовить какао в маленькой кухоньке в конце зала.
— Когда-нибудь я отсюда уеду, — говорил Петтер. — Как только продам все оставшиеся дельтапланы. Может быть, отправлюсь в Осло и навещу там вас. Если вы не против.
— Будем очень рады повидаться с вами, — сказала Лисе.
— А как идет продажа дельтапланов, если никто здесь не живет? — спросил Булле.
— Плохо, — мрачно признался Петтер. — Я торгую уже три года, но здесь почти никого нет. — И вдруг его лицо озарилось надеждой: — А вы не хотите купить?
Лисе засмеялась:
— Я думаю, нам не очень нужны эти… дельтапланы, Петтер.
Надежда в глазах, спрятанных за толстыми (минус семнадцать) стеклами, погасла.
— Да, конечно. Зачем вам дельтаплан…
В кухне наступила тишина, они слушали шум чайника и присматривали, чтобы какао не убежало.
— А между прочим… — сказал Булле. — Мне кажется… Мне кажется, у меня родилась идея.
«О нет!» — подумала Лисе.

Глава 20
Take-off с привкусом ванили

— Как тебе могла прийти в голову мысль полететь в Клебу на дельтаплане? — спросил доктор Проктор и покачал головой. — Во-первых, никто из нас не умеет управлять дельтапланом.
— У Петтера есть дельтаплан для целой семьи. — Булле подпрыгивал на месте, как всегда, когда намечалось нечто интересное. — И он умеет им управлять. Правда, Петтер?
Петтер кивнул.
— Да-да. Но там только четыре места. А нас пятеро.
— Мы с Лисе вполне поместимся в одном спальном мешке, — сказал Булле. — А доктор Проктор вообще очень тощий. Так что места наверняка хватит.
Профессор посмотрел на Петтера, тот покачал головой.
— Take-off, — сказал Петтер, и доктор Проктор кивнул.
— Что? — спросил Булле. — Это еще что такое?
Проктор вздохнул:
— Take-off значит «оторваться от земли». То есть спрыгнуть и полететь. Хорошо, что у тебя есть воображение, но ты посмотри вокруг. Ты видишь хоть какой-нибудь холм или гору, откуда можно спрыгнуть?
Булле выглянул в окно и увидел очень ровную местность.
— Мы пойдем в Клебу пешком, — сказал профессор.
— Но у меня еще много какао, — растерянно сказал Петтер. — Если хотите, я добавлю в него ванильный порошок. А потом мы поиграем в китайские шахматы.
Они покачали головой, поблагодарили за какао, застегнули куртки и собрались уходить, как вдруг прозвучал голос Булле:
— Придумал!

Профессор и остальные обернулись. Булле по-прежнему сидел за столом и смотрел на дно пустой чашки.
— Что случилось, Булле?
— Ты можешь налить нам всем еще какао, Петтер?
Петтер просветлел:
— И добавить ванильного порошка?
— Нет, как раз ванильного не надо, — сказал Булле.
— Про что это ты? — поинтересовалась Лисе.
— Про take-off, — сказал Булле.

— Вы уверены, что это будет работать? — спросил Петтер.
Он стоял, наклонившись вперед и крепко ухватившись за стойки большого семейного дельтаплана.
— Нет, — признал доктор Проктор, который держался за Петтера. — Ты еще можешь выйти из игры, если хочешь.
— Ни за что, — сказал Петтер и еще крепче ухватился за стойки. — Я хочу в Клебу.
— Хорошо, — сказал доктор Проктор и поднял чашку какао. — Все готовы?
— Готовы! — крикнули Лисе и Булле, лежавшие в спальном мешке с одной стороны.
— Готова! — крикнула фрекен Стробе, лежавшая в спальном мешке с другой стороны.
— Пьем! — сказал Проктор.
И все одновременно выпили какао из своих чашек.
— Четыре, — сказал Булле.
— Гм, — одобрительно протянул Петтер. — Не хуже ванили. А как вы называете этот порошок?
— Порошок ветронавтов доктора Проктора, — сказал доктор Проктор и с удовольствием причмокнул. — Привкус груши делает его особенно приятным.
— Три, — сказал Булле.
— И что, по-вашему, порошок довезет нас до Клебу?
— Конечно… — ответил доктор Проктор.
— Два, — сказал Булле. — Один.
— Щекотно, — засмеялся Петтер и погладил себя по круглому животику.
— Старт, — сказал Булле.
И все стало белым.
А когда эхо от взрыва прокатилось несколько раз над рекой и затихло, а снег снова опустился на землю, на площадке перед магазином ничего не было. Осталась только реклама самого большого выбора дельтапланов в Южном Трёнделаге.
Земля была безмолвна, но с неба еще доносились затихающие вдали крики:
— Ничего себе подарочек! Петтер! Есть только один Петтер! Переходящий кубок Петтеру!

Лисе смотрела вниз. Ландшафт напоминал большую карту, медленно проносившуюся мимо. Наверху оказалось холоднее, чем внизу, она чувствовала это кончиком носа. Но в спальном мешке было тепло и уютно.

Царила тишина. Только воздух шелестел, обтекая большое красное крыло, поскрипывали натянутые тросы, тикал высотомер, когда они поднимались выше, и очень тихо похрапывал Булле под боком у Лисе.
Иногда доктор Проктор что-то говорил Петтеру и показывал на карту, которую они сняли со стены магазина. Через какое-то время Петтер объяснил профессору, как функционирует управление, и разрешил ему порулить.
Солнце спускалось к морю далеко на западе, где небо из синего превращалось в оранжевое, потом в красное и наконец в зелено-фиолетовое. Сгущалась темнота, в домах, над которыми они пролетали, уже светились окна, у дорог вспыхнули фонари, и дороги казались светящимися в сумерках червяками.
При виде всей этой красоты Лисе вдруг остро почувствовала: нельзя допустить, чтобы такой прекрасный мир погиб.
Через час совсем стемнело, и доктор Проктор показал на ковер огней, соткавшийся из пустоты впереди:
— Клебу.
Но Лисе уже спала.

Глава 21
Аудиенция и азбука Морзе

— Ваше королевское величество, у вас просят аудиенции.
— Что?
Король оторвался от кроссворда в газете «Таймс Южного Трёнделага». Посмотрел на часы. Одиннадцать вечера. Аудиенция? Он посмотрел на лакея Оке, стоявшего в дверях. Оке был высоким, и казалось, что он побывал в точилке для карандашей, такое в нем все было острое: и нос, и рот, и подбородок, и зубы. Его особого покроя ливрея имела сзади два острых хвоста, словно предлагая желающим поцеловать ее обладателя пониже спины. Комментарии Оке по поводу всего, что король делал или даже не делал, тоже были острыми. Но лакей говорил по-шведски, поэтому король не всегда был уверен, что понимает его.
Иногда король размышлял, почему он нанял лакеем этого Оке, и тогда приходил к выводу, что Оке оказался одним из тех дешевых шведов, которые соглашались выполнять низкооплачиваемую лакейскую работу у норвежцев. Они прислуживали, улыбались, льстили и приговаривали: «Как прикажете, о великий зажиточный норвег»!
Это казалось немного странным, ведь шведы, без сомнения, были более сноровистыми и прилежными, чем норвежцы. А лакей Оке сам пришел и предложил свои услуги в тот самый день, когда король прибыл сюда, изгнанный из дворца этим негодником вождем.
У короля частенько возникало подозрение, что за глаза лакей смеется над ним. Но король был лишен денежного содержания, сослан за рубеж, и один шведский лакей — это все, что он теперь мог себе позволить. Поэтому он терпел лакея Оке со всеми его шведскими дерзостями.
— Они прилетайт на дельтаплан. Они заявляйт, что перелетайт границу, чтобы говорить с вашим королевским величеством и просить аудиенции. Приглашайт их?
— Гм… — Король посмотрел в газету. Вот дьявол, до чего трудные в Южном Трёнделаге кроссворды. — Десять лет? — спросил король, засунул руку в тренировочные штаны и почесался.
Оке вздохнул (весьма язвительно) и подсказал:
— Декада.
Король сосчитал количество букв и одобрил такое решение. Он ведь, как никак, король.
— Посмотрим, — продолжил он и провел пальцем по следующей строчке. — Пять по горизонтали, пять букв. «Способность рассуждать».
— Они ждут, ваше королевское.
Король заметил, что лакей Оке стал все чаще сокращать его титул. Королю это было совсем не по вкусу, но он боялся, что если потребует прибавки к титулу до полного, то лакей Оке в свою очередь потребует прибавки к жалованью.

— Да-да, пусть войдут, — сказал король и раздраженно махнул рукой.
Оке вышел, потом вернулся, распахнул дверь и придержал ее перед гостями. Вошла очень странная компания. Долговязый тощий тип в очках-консервах, крохотный мальчишка, рыжий и веснушчатый, с какой-то букашкой на голове, потом более или менее нормальная девочка с косичками… А при виде последней гостьи глаза короля широко распахнулись. Статная дама со строгим взглядом и практически бесконечным носом была самой красивой женщиной из всех, кого его величеству доводилось видеть.
— Ваше королевское величество, — сказал долговязый в очках. — Меня зовут доктор Проктор, и мы прибыли к вам, чтобы попросить выступить с обращением к норвежскому народу и призвать его к разуму.
— Точно! — Лицо короля просветлело, и он заполнил клетки под цифрой пять: Р-А-З-У-М.
— Это означает, что вы согласны? — спросил долговязый доктор, как его там…
— Может, да, может, нет, — ответил король. — У меня, признаться, дел невпроворот. — И он кивнул в сторону журналов с кроссвордами, разбросанных по полу.
— Вы нужны своей стране, король, — сказал маленький рыжий мальчик. — Чтобы весь мир не провалился в пропасть. Вы должны вместе с нами вернуться назад в Норвегию.
— Назад? К этому вождю, который вышвырнул меня оттуда? — Король горько рассмеялся.
— Халлвара Теноресена надо остановить! — заявила девочка. — И зовут его вообще не так, его зовут Йодольф Шталер, он лунный хамелеон.
— Вот как? — удивился Король. — А что такое «лунный хамелеон»?
— Они выглядят как павианы, а еще у них страшный геморрой, — сказал мальчишка.
— Ну, у кого ж его нет, — пробормотал король и пробежал глазами по кроссворду.
Где-то была «обезьяна». Может быть, «павиан» подойдет.
— Теноресен гипнотизирует людей, — сказала девочка. — Он смотрит в камеру, и те, кто глядит ему прямо в глаза, начинают говорить очень странно и делают все, что он скажет.
— Ничего удивительного, — заметил король. — Я учился гипнозу, когда был кронпринцем. Мы ведь тоже применяем гипноз — когда выступаем с новогодней речью по телевизору. Мы гипнотизируем людей, чтобы у нас не было всяких вождей, а был бы король. — Он оторвал взгляд от кроссворда. — Хотите, я вас загипнотизирую? Дорогие соотечественники…
— Спасибо, не надо, — сказала девочка. — Теноресен хочет поджарить Гальваниуса и напасть на Данию в ближайшую среду. А это уже послезавтра. Вы должны ехать с нами, ваше королевское величество.
— Об этом не может быть и речи, — отрезал король. — Мне и здесь очень хорошо. Спутниковая антенна, дешевый бензин, въезд в город бесплатный, никаких иностранцев… если не считать меня и Оке. А южнотрёндские сосиски гораздо лучше…
И тут раздался оглушительный взрыв.
Король подпрыгнул от испуга, а когда приземлился обратно на стул, с ужасом уставился на руку, с грохотом опустившуюся на стол прямо перед ним. Жуткий запредельный гром, от которого сердце на миг останавливается, повторился несколько раз. Взгляд короля проследовал по руке от ладони до плеча и добрался до лица с длинным носом, и строгие глаза за стеклами очков пригвоздили его к месту.
— Послушайте, — сказал столь же жуткий голос, — юноша, вы поможете нам спасти мир. Все ясно?
— К-к-кто т-ты? — с трудом проговорил король.
Ответа не было, был только взгляд, завораживающий, парализующий.
— Это фрекен Стробе, — услышал король голос рыжего мальчика. — То, что вы слышали, это был Стробобах по столу, а взгляд — Стробозырк.
— Стробозырк?
— Да, он проникает прямо сквозь череп, кажется, что мозг закипит и через секунду взорвется.
— Оставьте в покое мой мозг!
— При одном условии, — сказала та, которую назвали фрекен Стробе. — Если ты сделаешь то, что полагается делать королям.
— Вот как. И что же это?
Тут вмешалась девочка с косичками.
— Вы должны рассказать норвежскому народу, что Йодольф Шталер — жулик и слушать его не надо. Нам необходимо вышвырнуть его из страны. И притом немедленно!
— О боже! — охнул король. — И вы думаете, что это получится, если я… произнесу речь?
Делегаты дружно кивнули.
— И это все? — спросил король. — Только произнести речь?
— По сути дела, все, — сказал долговязый в очках-консервах. — Примерно так делал ваш предшественник во время мировой войны. Он из Лондона обращался к людям, чтобы они сопротивлялись оккупантам.
— Гм, — протянул король. — И они сопротивлялись?
— Ну… может, не так сильно, как хотелось бы, но все же сильнее, чем сопротивлялись бы без королевских обращений.
— Понимаю.
Король задумчиво смотрел на них, взвешивая «за» и «против». Его предшественник произносил короткие речи по радио, после чего снова спокойно усаживался в кресло перед камином со своим кроссвордом. И кроме того, он ведь в конце концов вернулся во дворец. С другой стороны, писать эти речи так утомительно…
— Мы верим в вас, ваше королевское величество, — ласково сказала фрекен Стробе и улыбнулась ему.
«Она очарова-а-ательна!» — мысленно растаял король.
Он наклонился к ней:
— Между нами говоря, фрекен Стробе, я нахожу «ваше королевское величество» слишком уж официальным обращением. «Ваше королевское» будет вполне достаточно.
— О, большое спасибо, ваше королевское. — Фрекен Стробе кокетливо похлопала ресницами. — А вы называйте меня Розмари.
— Хе-хе, — сказал король.
— Так вы сделаете то, о чем мы вас просим?
— Хорошо, — сказал король. — Сейчас уже поздно. Давайте отправимся спать. Оке, приготовь нашим гостям постели с перинами и балдахинами.
Оке переступил с ноги на ногу:
— У нас имейся только нары.
— Что это?
— Двухъярусные кровать. Вы живийт домике в горы, а не дворец, ваше королевское.
— Величество, Оке.
— Извиняйт, что?
— Королевское величество… Ладно, забудем. Хорошо, пусть будут двухъярусные кровати. И ужин. — Он повернулся к фрекен Стробе: — У меня есть сосиски-гриль, Розмари. Жутко вкусные. Жутко дешевые.
— О, большое спасибо, ваше королевское.
— Хе-хе, — сказал король.
— Есть еще кое-что, — сказал рыжий мальчишка.
— Да? — спросил король, предчувствуя недоброе.
Всегда всплывало еще кое-что. И как правило, это «кое-что» ему не нравилось.
— Вы должны помочь нам спасти Грегора, — сказал мальчишка. — И страну. И вообще весь мир.
— Я должен?
— Ну да, вы должны.
— А почему?
— Потому что вы — король, — ответил мальчишка. — И если нам придется умереть, мы хотели бы умереть за короля и отечество. Это хорошая мораль. Понятно?
Король задумался.
— Хорошо, — сказал он и почесал правую ногу. — Я помогу вам спасти Грегора. И страну. И вообще весь мир.
— Ура! — завопил мальчишка.
— Спасибо большое, — сказала девочка и поклонилась.

Лисе не могла заснуть. И не оттого, что объелась южнотрёндскими сосисками. И даже не от мыслей о папе-коменданте и маме-комендантше, о Грегоре, лунных хамелеонах и конце света. И не потому, что вокруг нее сопели, пыхтели и храпели. Из-за другого звука. Нет, не от хлопков, что издавало на ветру крыло дельтаплана, стоявшего рядом с домиком. Петтер оставил им свой летательный аппарат, чтобы они могли вернуться, а сам отправился в центр Клебу пить какао и играть в покер. Лисе никак не могла понять, что же за звук не дает ей покоя. Какое-то тиканье.
И раздавалось оно явно где-то в домике.
— Булле, — прошептала она.
Но лишь громкий храп был ей ответом.
Лисе сбросила одеяло и выскользнула в коридор. Там она надолго замерла, прислушиваясь. Ледяной пол обжигал ноги.
Звук исходил из неприкрытой двери в конце коридора.
Она на цыпочках подошла к двери и заглянула в щелку.
Сначала она увидела только пиджак, висевший на спинке стула. Пиджак с острыми хвостами принадлежал лакею Оке. На стуле спиной к Лисе кто-то сидел и тыкал в штуковину, похожую на канцелярский степлер. Лисе быстро поняла, что это такое, — телеграфный аппарат. У папы-коменданта в крепости Акерсхус тоже был такой, во время войны люди обменивались с его помощью сообщениями примерно так, как сейчас обмениваются эсэмэсками. Папа даже научил ее азбуке Морзе. Например, три коротких, три долгих, три коротких — сигнал SOS. Но с чего это лакею Оке вздумалось телеграфировать среди ночи? Тут Лисе увидала его руку и вздрогнула. Если, конечно, это была рука. Уж слишком длинными были пальцы, слишком густым седым волосом была покрыта кисть и слишком черными были ногти.
Лисе опустила взгляд ниже — в промежутке между фалдами пиджака виднелось что-то розовое. Волдыри. И хотя она впервые видела такие, Лисе сразу поняла, что это: геморроидальные шишки!
В этот момент тиканье прекратилось. Лисе мгновенно отскочила от двери. Затаила дыхание, сердце в груди заколотилось. Лакей Оке — лунный хамелеон! Слышал он ее или нет? Страх твердил: надо бежать. Но осторожность возражала: если побежишь, точно услышит. Осторожность победила, и Лисе замерла, мысленно умоляя сердце стучать не так громко. Шли секунды. Ничего не происходило. Потом опять зазвучали сигналы Морзе.
Лисе перевела дыхание и прислушалась. Стала считать точки и тире. Получались буквы.
К К-О-Р-О-Л-Ь-К-У П-Р-И-Ш-Л-И М-Я-Т-Е-Ж-Н-И-К-К-И ТЧК Х-О-Т-Я-Т С-П-А-С-Т-И Л-Я-Г-Г-У-Ш-К-У ТЧК Ч-Т-О Д-Е-Л-А-Т-Ь ВПР
Лисе подождала. И вскоре раздалось ответное попискивание аппарата:
Б-О-Л-Л-В-А-Н ВСКЛ Й-О-Д-О-Л-Ь-Ф Г-О-В-О-Р-И-Т ЗПТ О-Т-Р-У-Б-И И-М Г-О-Л-О-В-Ы И С-Ъ-Е-Ш-Ь Н-А З-А-В-В-Т-Р-А-К ТЧК Й-О-Р-А-Н
«Съешь их на завтрак»!
Время вышло, пора бежать!
Осторожно-осторожно, так тихо, как только могла, Лисе двинулась по коридору обратно. Половица под ее ногой скрипнула. Лисе почудилось, что дверь сзади открылась, но оборачиваться девочка не стала. «Папа-комендант, — думала она. — SOS! SOS!»

Глава 22
«Победимые» на завтрак. Может быть

Королю снился парадный ужин во дворце. Все сверкало, роскошные одежды, министры кланялись и делали реверансы, на нем самом была парадная форма с шелковой лентой через плечо, множество медалей… И он только сказал своей соседке за столом фрекен Стробе, что одна медаль называется «Малый Морской Конь», как вдруг почувствовал, что кто-то трясет его стул. И, подняв взгляд, увидел мануального терапевта. Того самого, поющего. Халлвара Теноресена.
— Это есть мой стул, — заявил Теноресен. — Убирайся!
Король ухватился за стул, но Теноресен продолжал дергать.
— Просыпайт, ваше королевское!
Король открыл глаза. И увидел лицо лакея Оке.
— Надо вставайт, ваше королевское. Гости запирайся своя комната. Мне есть нужны ключи.
— Заперлись в комнате? А почему вообще…
— Не знайт, но они не хотейт открывайт. Они что-то замышляйт. Я думайт, их послать Теноресен.
Теноресен! 
Король соскочил с кровати, накинул халат и выудил связку ключей из ночного горшка под кроватью.
— А-ха! — Оке тут же схватил ключи.
— Я иду с тобой, — сказал король.
Только когда они подошли по коридору к комнате гостей, король заметил, что Оке повесил на пояс большую ржавую саблю. Такую большую, что ножны волочились по полу.
— Зачем тебе сабля?
— Отрубайт им голова. То есть если они сопротивляйся.
— В этом не будет необходимости, — сказал король и постучал. — Тут какое-то недоразумение. Розмари! Это мое королевское! Что случилось?
Ответа не было.
Король обернулся к Оке:
— А кстати, зачем тебе понадобилось в их комнату среди ночи?
— Отрубайт… э-э, проверяйт, не полный ли там горшки.
— А, понятно, — кивнул король, выбрал на связке нужный ключ, сунул его в замочную скважину и повернул. — Розмари! Это я!
Он нажал на ручку и только успел открыть дверь, как лакей Оке ворвался в комнату, вскинув над головой саблю.
— Не надо… — заикнулся было король, но опоздал.
Сабля с треском вспорола перину, взметнув облако пуха и перьев. Потом еще одну перину. И еще.
— Лакей Оке! — крикнул король.
— От лакея слышу! — огрызнулся Оке и нагло расхохотался, продолжая рубить направо и налево.
— Оке, что ты делаешь?
— Готовлю завтрак, ваше королевское величество, — сквозь смех простонал Оке.
В снежном облаке кружащегося пуха король его почти не видел. Зато увидел открытое окно рядом с двухэтажными кроватями.

Оке вдруг перестал рубить и зарычал:
— Но где же они есть, червяки человеческие?
В наступившей тишине король услышал голос рыжеволосого мальчика:
— Три… Два… Один…
Лакей Оке бросился к окну:
— Ага, вот они!
— Старт!
— Я приготовляйт карпаччо…
Раздался грохот. Домик содрогнулся.
— Ч-что это было? — с трудом выговорил король.
Оке медленно повернулся к королю. Лицо его было белым от пуха.
— Это, — сказал он, отплевываясь перьями, — убегайт мятежники. Но тебе не убегайт.
— Ваше королевское величество.
— Чего-чего? — сказал Оке.
Пух медленно опадал с его лица.
— Ты забыл добавить «ваше королевское величество».
Король смотрел на лицо Оке. Оно изменилось до неузнаваемости. Черное, покрытое седыми волосами, с выпяченным подбородком и открытым ртом, в котором торчали острые блестящие зубы.

— Уф! В самый последний момент успели! — Доктор Проктор снял ночной колпак, надел мотоциклетные очки и стал рулить, огибая маленькое облачко — предвестник хорошей погоды. — Все здесь?
— Я здесь, — сказала фрекен Стробе.
— Я здесь, — сказала Лисе.
— И я здесь, — сказал Булле.
Булле выглянул из спального мешка и посмотрел вниз. Сзади оставался Южный Трёнделаг, под ними в свете луны блестели заснеженные вершины гор и покрытые льдом озера. Все произошло так быстро, что Булле даже толком не проснулся. Он успел лишь надеть штаны и один башмак, второй лежал в кармане куртки. Булле стал вспоминать. Варежки здесь, шарф…
— Перри!
— В чем дело, Булле?
— Я забыл Перри! Он остался в домике!
— Эх! — вздохнул доктор Проктор. — Слишком поздно возвращаться. Но я знаю Перри, он сумеет хорошо спрятаться.
Булле рвал на себе волосы:
— Что он будет делать без нас?
— Ловить мух и прятаться от павиана, пока все не кончится, — сказала Лисе. — Обещаю, мы вернемся за ним, Булле.
— Лисе права, — сказал доктор Проктор. — Сейчас нам надо спешить назад в Осло. Спасать Грегора. И весь мир. А уже потом — если только мы сами не угодим кому-нибудь на завтрак — спасем Перри.
— Бедный Перри, — сказала фрекен Стробе. — И бедный, бедный Булле.
Булле спрятал голову в спальный мешок и загрустил. И грустил, пока Лисе не крикнула:
— Эльверум!
Он высунул голову и стал смотреть на город, над которым они пролетали. Над восточным горизонтом появилась розовая полоска. Начинался новый день. И Булле перестал грустить. Все равно ничего не изменишь. На войне потери неизбежны. Но жизнь продолжается. Надо двигаться дальше. И если ты любишь жизнь, тратить время на пустые сожаления — непростительное расточительство, ведь вокруг так красиво.

Глава 23
Икота и жесткие посадки

Над Южным Трёнделагом поднималось солнце. Король лежал на спине в двухъярусной кровати и смотрел на паутину под потолком. И поскольку его величество был человек общительный, а в нынешних обстоятельствах оказался совсем один, запертый в комнате, он заговорил с пауком, сидевшим в центре паутины.
— Павиан! Кто бы мог подумать? Мой лакей — негодяй, да к тому же еще говорящий павиан.
— Ик! — сказал паук.
— Вот именно, — подхватил король. — Очевидно, здесь только один ненормальный, и это я, потому что мне показалось, что паук икнул.
— Ик! — сказал паук.
— Спасибо! — сказал король. — Ты выглядишь таким одиноким, всеми брошенным — совсем как я. Знаешь, что сказал этот павиан? Что он меня все время обманывал, а на самом деле его прислали следить за мной и теми, кто ко мне приходит. Ты слышал когда-нибудь подобное?
— Ик-ик!
— И что же теперь с нами сделает этот павиан?
На этот вопрос у паука ответа, видимо, не было, поскольку он не икнул.
— Вот так-то… — Король потянулся.
И подумал, что в любой, даже самой плохой ситуации найдутся хорошие стороны. Вот сейчас никто не сделает ему замечание, что он бездельничает, а он больше всего на свете как раз любил бездельничать. Да еще решать кроссворды. И речи никто не заставляет писать. Да, он был ленивым королем, а теперь уж ничего не исправишь. Король закрыл глаза — от таких размышлений у него немного полегчало на душе. Еще бы удалось забыть о сабле, которой Оке размахивал у него перед носом, о скрипе ключа в замочной скважине, когда Оке запирал его… Весь остаток ночи король слушал, как Оке передавал азбукой Морзе сообщения из комнаты дальше по коридору: тюк-тюк, стоп; тюк-тюки-тюки, стоп. Но когда его величество попытался выглянуть в замочную скважину, оказалось, что с другой стороны туда вставлен ключ, и увидеть ничего не удалось.
Он принюхался. Чем это пахнет? Вафлями? Нет, горячим жиром. Это запах вафельницы, поставленной на разогрев. Да-да, на завтрак у него будут вафли.
Обрадованный этим соображением, король собрался немного вздремнуть.
— Ой!
Он открыл глаза. Паук сидел у него на носу и смотрел на него восемью черными глазками.
— Это ты меня укусил?
— Ик!
— Что это значит?
Ничего не икнув в ответ, паук побежал по перине, вниз по стойке кровати, по полу к двери и исчез в замочной скважине.
— Странное создание, — пробормотал король и закрыл глаза.
И опять услышал это. Скрежет ключа в замочной скважине. Завтрак! Он ждал, что дверь откроется, но ничего не происходило. Вместо этого в скважине появился паук. Он тянул за собой тонкую нить.
— Ик!
— Икай себе, сколько хочешь. — Король отвернулся к стене, зевнул, закрыл глаза и увидел начало чарующего сна о масленичных булочках.
Стоп. Ключ и правда повернулся в замочной скважине? Король открыл глаза. Какое отношение ко всему этому имеет паук? А эта нить, она ведь не может быть… Король выбрался из двухъярусной кровати и тихо пошел к двери. Осторожно нажал на ручку. Дверь… открылась! Ключ торчал с другой стороны, головка его была оплетена паутиной. Неужели паук на самом деле смог повернуть такой тяжелый ключ с помощью своей паутины?

Из приоткрытой двери в конце коридора доносились сигналы азбуки Морзе: тюк, тюк, стоп. И король понял, что ему выпал шанс — шанс убежать! Он надел башмаки и завязал шнурки. Но тут его остановила внезапная мысль: убежать от чего? От вафель на завтрак? Следовало все хорошенько обдумать. Он не совсем понимал, в чем смысл бегства. И в то же время был определенный смысл в словах рыжего мальчишки. О том, что значит быть королем. И если честно, то пахло не вафлями, а только вафельницей.
Король потрусил было на цыпочках к двери на улицу, но сразу замер. Башмаки громко стучали по полу, они могли его выдать! Он прислушался — азбука Морзе доносилась из последней комнаты, как будто ничего не случилось. Король сосредоточился на том, чтобы ступать в такт со щелчками телеграфа Морзе. Это оказалось нелегко. Тюк-тюк, стоп. Тюки-тюки-тюк, стоп, тюк. Выплясывая такую вот странную чечетку, он наконец добрался до двери. Король схватил ключи от машины, висевшие на доске для ключей, схватил пальто с горностаевой отделкой, висевшее на вешалке для пальто, и вдруг почувствовал тычок в спину. Он замер, но быстро понял, что это не сабля Оке, а паук! Паук между тем взобрался по королевской спине и устроился на белом горностаевом воротнике.
— Считай, что я тебя нанял, приятель, — прошептал король. — А лакей Оке получил под зад.
И с этими словами король со всех ног побежал по дорожке к старому черному «роллс-ройсу», подаренному когда-то его прадеду королем Британской империи и ее колоний. Его величество сел за руль и вставил ключ в замок зажигания. Больше всего в эту минуту ему хотелось быть обладателем крохотного японского автомобильчика, который заводится всегда… Но — увы. Король потянул на себя ручку подсоса, нажал на педаль газа и повернул ключ.
Стартер взвыл. Ойнк, ойнк, ойнк.
В тот же миг из домика донесся вопль:
— Эй! Стоять! Слышишь, твое треклятое королевское!
Король попытался завести мотор еще раз. Ойнк, ойнк, вдвойне ойнк.
— Тебе пора в вафельницу! Я хочу завтракать!
Король в отчаянии вдавил педаль газа в пол, наблюдая в зеркале заднего вида приближение толстого и совершенно голого павиана.
— Стартуй, ты, мерзопакостная английская колымага!
Павиан уже заполнил собой все зеркало, но тут двигатель наконец-то завелся. Король отпустил педаль сцепления, машина промчалась по подъездной дорожке и вылетела на шоссе.
— Уф! Чуть было не пропали, приятель, — сказал король и посмотрел в зеркало заднего вида.
Один домик, ноль павианов.
— Ик! — сказал паук, забравшийся на полку для шляп.
— В чем дело, приятель?
Король еще раз посмотрел в зеркало и тихо, истинно по-королевски выругался. Над крышкой багажника торчали два острых мохнатых уха и седой клок волос. Павиан цеплялся за бампер. Разве эта обезьяна не знает, что правила дорожного движения в Южном Трёнделаге строго запрещают цепляться к автомобилям? Король посмотрел вперед. Кое-что увидел. И невольно расплылся в злорадной ухмылке. Он опустил окно, дал полный газ и закричал во все горло:
— Ладно же, я тебя подброшу, Оке!
Раздался хруст, шасси «роллс-ройса» налетело на «лежачего полицейского», автомобиль взбрыкнул задом, как норовистый конь. Дикий обезьяний визг быстро затих вдали.
Король посмотрел в зеркало и засмеялся.
— Приятно полюбоваться на летающего павиана, а, приятель?
Высоко-высоко, где-то между Южным Трёнделагом и небом какое-то время парил седой павиан, потом сила тяжести потянула его вниз.
— Пора нам возвращаться в Норвегию. — И его величество прибавил газу.

Последние полчаса четверо «победимых» видели под собой только лес. Иногда воду, иногда дорогу и почти никаких домов. Они теряли высоту, и дельтаплан уже едва не задевал верхушки деревьев.
— Боюсь, нам не долететь до Осло, — сказал доктор Проктор.
— Впереди просвет! — крикнул Булле.
И правда, прямо по курсу черный ельник заканчивался, дальше тянулся ровный лед замерзшего водоема. Проктор вытащил свои длинные ноги из спального мешка и изготовился к посадке.
— Пристегните ремни! — крикнул он.
И они сели. Профессор упирался каблуками в лед, но семейный дельтаплан был слишком тяжелым, чтобы его можно было остановить таким образом. Аппарат продолжал двигаться вперед, пока на льду не образовалась куча мала из его пассажиров.
— Все целы? — окликнул доктор Проктор, помогая фрекен Стробе подняться на ноги.
— Вот он — точно нет. — Булле показал на дельтаплан: нос их летательного аппарата был разбит.
— И что же мы будем делать? — спросила Лисе, отряхнувшись и посмотрев на мрачный еловый лес, который окружал озеро со всех сторон.
— Воспользуемся средством для путешествий, лучше которого еще ничего не придумано, — ответил доктор Проктор.
— Каким? — возбужденно спросил Булле.
— Ногами, — сказал доктор Проктор и зашагал.
И они двинулись к лесу, пробираясь через сугробы, потом через лес, где снег был уже не таким глубоким. И дальше, и дальше…
Через какое-то время они решили отдохнуть.
— Я совсем не жалуюсь, — сказала фрекен Стробе, сев на пенек. — Но я потеряла одну туфлю, когда мы приземлялись. И не знаю, смогу ли идти дальше.
Она ни словом не обмолвилась о том, что ей больно, но, посмотрев на ее ногу со спущенным чулком, остальные увидели, что нога распухла и кровоточит.
И тут они услышали знакомый звук.
Шум автомобиля.
Потом звук пропал.
Булле побежал на звук и вскоре вернулся.
— Там дорога, — сказал он.
Они помогли фрекен Стробе и вскоре вышли на узкую проселочную дорогу.
— Если проехал один автомобиль, будут и другие, — сказал доктор Проктор.
И они стали ждать. Ждали и ждали. Потом еще ждали.
— Никого, — вздохнула Лисе.
— Глупости, — сказал Булле. — Это в точности как с кофейником, который не хочет закипать. Надо выйти в соседнюю комнату, и тогда он сразу закипит. Давайте спрячемся в лесу.
Все неохотно побрели вслед за Булле. И стоило им войти в лес, как с дороги раздался шум машины.
— Ну, что я говорил? — закричал Булле и бросился назад.
И правда, на дороге появился автомобиль.
— Попросим нас подвезти. — И доктор Проктор поднял руку с выставленным большим пальцем.
— Просить можно по-разному, — сказал Булле, встал посередине узкой дороги и расставил руки.
Спустя десять секунд они уже сидели в теплом салоне.
— Большое спасибо, это так мило с вашей стороны, — сказала фрекен Стробе и чихнула.
— Не за что, — сказал водитель. — Что собираетесь делать в Осло?
— Спасать Грегора Гальваниуса, — сообщил Булле. — И Норвегию. А заодно и весь остальной мир.
А вы?
— Я? Мне пришла воинская повестка с требованием явиться к дворцу. Нам выдадут форму и винтовки и отправят в Данию.
— Вы уверены, что это… хорошая идея? — спросила Лисе, зажатая между Булле и фрекен Стробе на заднем сиденье.
Шофер посмотрел на нее в зеркало.
— Это спотрясающе хорошая идея. Если мы не спобедим их, то они завоюют нас. Разве ты не слышала выступление вождя?
— А кстати, — сказал доктор Проктор. — Можно послушать радио?
— Конечно. — Водитель нажал на кнопку.
Зазвучало хоровое пение. Доктор Проктор перевел настройку на другую станцию. Хоровое пение. На следующую. Тоже хоровое пение. Проктор покрутил еще, но бесполезно. Только хоровое пение по всем каналам.
— Ты что-то ищешь? — спросил водитель.
— Речь короля, — сказал доктор Проктор.
Шофер косо посмотрел на профессора.
— Скакого скороля?
— Короля.
— Не знаю никаких скоролей.
Все пассажиры так и замерли.
Доктор Проктор откашлялся.
— Ты, конечно, узнаешь голос короля, когда услышишь его. И поймешь, что он прав, когда он будет говорить, что не надо слушать Халлвара Теноресена.
Профессор чуть не расшиб лоб о переднее стекло, так резко затормозил автомобиль. Они остановились посередине дороги.
— Пожалуй, вам лучше выйти. — Водитель перегнулся через доктора Проктора и открыл дверь.
— Но…
— Вон! Не буду я возить изменников родины.

— Да-да, — вздохнул доктор Проктор, когда «победимые» смотрели вслед машине, которая быстро скрылась в вихре взметнувшегося снега.
И они тронулись в путь. Но за каждым поворотом был только еловый лес, снег и новые повороты.
Они шли. И мерзли. Шли. И мерзли. Несколько раз сходили с дороги в лес. Никаких машин не было. Снова шли. И мерзли.
— Скорее бы пришел автобус, — вздохнула Лисе.
— Скорее бы подали завтрак, — сказал Булле и выплюнул еловые иголки, которые пытался жевать.
— С-с-с… — начала фрекен Стробе, стуча зубами, — с-с-скорее бы пришло лето.
И тут — в конце концов — они услышали слабый звук. Звук стал громче. И потом ужасно громким.
— Ч-ч-что это может быть? — спросила фрекен Стробе и чихнула.
— Гм… — Доктор Проктор посмотрел на небо. — Похоже на армаду бомбардировщиков. Может быть, они уже на пути в Данию.
Лисе застонала в отчаянии:
— О-о! Мы никого не успеем спасти!..
Звук приближался.
— В укрытие! — скомандовал доктор Проктор. — Все в лес!
— Подождите! — крикнул Булле. — Это не бомбардировщики. Рев звучит в ля мажоре. Причем в идеальном ля мажоре.
Они остановились и посмотрели на поворот.
И вот он появился — рычащий мотоцикл с самой большой в мире коляской. С театральной ложей, где хватило бы места для маленького оркестра.
И того, кто сидел за рулем, они тоже узнали мгновенно, несмотря на облегающее красное пальто с белым воротником.
— В-в-ваше к-к-королевское в-в-величество! — крикнула фрекен Стробе, отбивая зубами дробь.
Даже издали они увидели, как лицо человека за рулем просветлело, он стал тормозить. Мотоцикл заскользил юзом, остановился, вернулся назад, потом проехал немного вперед и наконец остановился точно перед ними.
— Перри! — крикнул Булле, увидев на белом меховом воротнике своего семиногого друга.
— Розмари! — воскликнул король. — И… и… — Больше ни одного имени он явно не запомнил, поэтому сдался и сказал: — И вы, все остальные. Вы не представляете, что произошло после того, как вы улетели. Я…
— Подождите, — перебил доктор Проктор. — Времени нет, мы выслушаем историю по пути. Все до одного, прыг в коляску! — Профессор посмотрел на короля сверху вниз: — А я сяду за руль.
— Но… но я — король.
— А я — хозяин мотоцикла, — сказал доктор Проктор, усаживаясь за руль перед королем, так что тому пришлось потесниться. — Все на местах?
В ответ раздалось единогласное «да!», доктор Проктор дал газ, и они помчались.

Глава 24
План «Б» для Булле

А пока они ехали, король, надсаживаясь, чтобы перекричать двигатель, рассказал все. О своем бегстве. О том, как шлагбаум на границе с Норвегией оказался опущен, а два странных пограничника сказали, что выезд запрещен для всех, и уж тем более для королей. Пришлось королю развернуться и ехать назад, и на обратном пути к нему в автомобиль сел попутчик в красном трико.
— Он кричал, что его зовут Петтер, что он проиграл в покер все свои деньги в Клебу и мечтает вернуться домой, к своим дельтапланам.
Король довез Петтера до дома, Петтер угостил короля какао и выиграл у него в китайские шахматы четыре партии подряд (и четыре раза воскликнул: «Только меня зовут Петтер, это я чертов Петтер!»), а потом на лодке переправил его величество через реку, посоветовав идти все время вдоль линии электропередач, чтобы без проблем попасть на территорию Норвегии. Король пошел по следам на снегу, они привели его к красному дому, где жил старик, который заявил, что он проводит людей через границу и лечит болезни наложением рук.
— Вот он-то и продал мне мотоцикл, — сказал король.
— Продал? — воскликнул доктор Проктор. — Он продал вам мой мотоцикл?
— Да. За девять тысяч девятьсот девяносто девять крон. И еще наложил на меня руки и вылечил от почечного артроза и воспаления прямой кишки. Надо же, я ведь даже не знал, что у меня были такие болезни.

Миновав несколько перекрестков на лесном проселке, они выехали на дорогу пошире, и лес вокруг стал редеть. Машины встречались все чаще. Потом их стало очень много. И наконец появился указатель с надписью: «До Осло 11 километров».
Когда часы на башне здания ратуши пробили три часа, мотоцикл остановился около кондитерской «Сювертсен». И когда официантка, которую вовсе не звали Мерете, налила им чай, зубы фрекен Стробе перестали стучать, а Булле съел два с половиной стандартных завтрака, доктор Проктор откашлялся:
— Итак, что мы знаем? Если мы хотим спасти Грегора, страну, а заодно и весь остальной мир, действовать надо быстро. Мы, к сожалению, не знаем, где Грегор и каковы планы Йодольфа по нападению на Данию. А без этой информации очень трудно спасать кого-либо или что-либо.
— Как жаль, что вы не знаете азбуки Морзе, — сказала королю Лисе. — А то вы могли бы рассказать нам о переписке лакея Оке.
— Я старался идти в такт тиканью аппарата, — прочавкал вафлями король с набитым ртом. — Там было что-то вроде тюки-тюк-тюк-тюк, тюки-тюки-тюки и дальше еще что-то.
— «Б», потом — «О», — перевела Лисе. — Но этого слишком мало.
— Ты знаешь азбуку Морзе? — Король посмотрел на девочку с неподдельным уважением.
Лисе кивнула.
— А что-нибудь еще вы помните?
— Сейчас напрягу извилины, — пообещал король и скривился от напряжения.
— Ик-икки-ик-ки!
— «Л», — перевела Лисе.
— Но я же ничего не сказал, — удивился король и со стоном расслабил извилины.
— Ик-икки-икки, ик-икки, икки-ик.
Пять пар глаз уставились на Булле. А пара глаз Булле закатилась вверх. На его макушке сидел Перри и старательно икал:
— Икки-ик-икки-икки. Ик. Икки-ик-ик. Ик-ик-икки. Икки.
— Боллваны, — перевела Лисе, — едут…
— Боллваны едут! — закричал Булле. — Перри запомнил морзянку! Помнишь еще что-то, Перри?
Перри помнил гораздо больше. Лисе достала ручку, чтобы не запутаться. И когда Перри закончил передачу всех сигналов, Лисе взяла со стола свою салфетку, где записывала морзянку, и прочитала:
— «Боллваны едут в Осло спасать чокнутую ляггушку».
Фрекен Стробе высморкалась в большой носовой платок.
— Болвады? — презрительно прогундосила она и гневно взмахнула рукой.
— Это еще не все, — сказала Лисе. — Очевидно, из Осло пришел такой ответ: «Боллваны оппоздают, ха-ха. Потому что мы заперли его в Тюремнной башне дворца и съедим утром на заввтрак. Мы ставим ему пласттинки групы „БАБА“, чтобы держать в унынии. Славно мы позавтраккаем ваффельками! А потом мы нападем на Даннию. Пригглядывай за корольком».
— Корольком?! — возмутился король, тоже гневно взмахнув рукой.
— Надо спасать Грегора, пока он не превратился в вафлю, — сказал Булле.
— Они узнали, что он раскисает, слушая «БАБУ», — сказала Лисе.
— Беддый, беддый, беддый, билый, билый, дорогой Грегор, — прогнусавила фрекен Стробе, вытирая слезы в уголках глаз.
Король изумленно посмотрел на нее.
— Ваше королевское величество, — сказал доктор Проктор, — вы должны выступить по телевизору. Немедленно! Использовать всю силу королевского убеждения, чтобы народ взял штурмом дворец раньше, чем они начнут поджаривать нашего друга в вафельнице.

— Вот как? — Король, зеленея на глазах, все смотрел на заплаканную фрекен Стробе. — Я, значит, должен спасать этого бедного, бедного, милого, милого, ДОРОГОГО парня? Как будто у короля нет других, более важных дел?
— До, ваше королевское, — шмыгая носом, сказала фрекен Стробе и взяла у Лисе исписанную салфетку. — Вы должды! Это дадо сделать!
— Кому это надо, Розмари? Мне? — Король скрестил руки на груди. — А если я не стану?
Розмари долго смотрела на короля. Потом набрала побольше воздуха, раздувшись, как шарик… Приложила салфетку к своему длинному носу и выпустила весь запас воздуха из носа вместе с содержимым, протрубив, как настоящий слон, так что ее ноздри задрожали, люстры в зале зазвенели, а все посетители кондитерской «Сювертсен» испуганно посмотрели на их столик. Затем она впилась в короля своим фирменным стробовзглядом.
Но король невозмутимо покачал головой:
— Пошевели извилинами. Я не буду спасать какого-то дурака, которого я вообще не знаю, но в которого ты, по-видимому, по уши влюбилась и ради которого готова на все.
Челюсть фрекен Стробе отвисла, стробовзгляд потух.
— Я полюбила…
— Это-то и очевидно, — сказал король. — И мне больно, Розмари. — В голосе его вдруг послышались слезы. — Мне очень больно, чтобы ты знала. Я ведь как бы король, правда? А он? Лягушка? Мне очень жаль, Розмари, но это унизительно. Вам придется самим решать ваши проблемы.
Фрекен Стробе и остальные, потеряв дар речи, смотрели, как король встал, отряхнул крошки с одежды и торжественно вышел, хлопнув дверью так, что колокольчик еще долго болтался и трезвонил.
— Получилось не очень хорошо, да? — заметил доктор Проктор.
— И что теперь делать? — вздохнула Лисе.
— Все очень просто, — сказал Булле и запрыгнул на стол. — «Победимые» переходят к плану «Б».
— Какому?
— Какому-какому, — передразнил Булле. — Его, конечно, сначала надо придумать. Но он будет великолепным. План «Б» для Булле! Очаровательный, маленький, веснушчатый план. Столь же гениальный, как элегантный и простой. Короче говоря, план «Б», который так хорош, что странно, почему он не стал раньше планом «А»!
Доктор Проктор откашлялся:
— Если реклама закончилась, мы, может быть, приступим.
— Да, конечно. — Булле спрыгнул со стола. — У кого есть хорошая идея?
За столом наступила тишина.
Наконец слово взяла фрекен Стробе:
— А что, если пойти в тюрьбу, открыть дверь и… выпустить Грегора?
— Это, конечно, очень просто, фрекен Стробе, — сказал Булле. — Но при всем моем уважении к вам, не гениально и не элегантно. Если только вам самой не хочется оказаться в вафельнице. Башня охраняется надежнее, чем центральный банк Норвегии. Кроме того, наши враги уже знают, что мы собираемся спасти Грегора. Мы должны их как-то перехитрить. Другие предложения есть?
Было так тихо, что они слышали движение секундной стрелки на часах, висевших на стене. Каждый «тик» или «так» приближал момент, когда произойдет то, что произойдет, если только они не придумают что-то гениальное и хитроумное.
— Кажется, я придумала, — сказала Лисе.
— Что? — хором воскликнули все остальные.
— Мы поселимся в гостинице, — сказала Лисе.

Глава 25
Гостиница и несостоявшийся Великий Побег

В Осло царила ночь, в безоблачном, полном звезд небе висела бело-желтая луна, похожая на абажур из рисовой бумаги. Она освещала двадцатиэтажную гостиницу «Рэдиссон» рядом с дворцовым парком, не столь высокую Тюремную башню дворца и большой блестящий аппарат, стоявший посреди площади сразу за воротами, ужасно похожий на вафельницу, только в сотни раз больше. Луна осветила и ворота, охраняемые двумя усатыми стражниками в черных гвардейских мундирах и нелепых шляпах с огромными плюмажами.
— И до чего же, понимашь, скрасивое в нашей Норвегии небо, — сказал тот, у кого кончики усов торчали вверх. — Что скажешь, Гуннар?
— Скажу, ты чертовски прав, Ролф, — сказал тот, у кого усы свисали. — Нигде нет звезд скрасивее, чем у нас.
— Вот я и думаю, как душевно, что Бог сподарил самое скрасивое небо именно нам.
— Неудивительно, что датчане хотят отнять у нас такое небо.
— Это у нас-то, у родины великих воинов! Да как они смеют! Я тебе скажу, у меня аж руки чешутся разнести их страну вдребезги!
— Кажись, надо говорить «ихнюю» страну, Ролф.
— Да, ты прав, Гуннар. А еще я дождаться не могу, понимашь, завтрашней казни.
— Хотел бы я знать, о чем думается сейчас этому человеку-лягушке, — заметил вислоусый Гуннар.
Оба посмотрели на Тюремную башню, темнеющую на фоне звездного неба.
— Во дела, — проговорил Усы-Вниз, притопывая. — Мне показалось, я видел маленького мальчишку, парящего в небе.
— Хо-хо, — отозвался Усы-Вверх.

Булле замер на месте, удерживая равновесие, когда два стражника, стоявшие внизу, подняли головы. Они увидели его? Не хотелось бы.
Туго натянутая, практически невидимая нить паутины под башмаками равновесия дрожала. Булле осторожно обернулся в сторону гостиницы «Рэдиссон», точнее, номера 1146 в ней, откуда и тянулась паутинка, закрепленная на мини-баре в углу комнаты. В темном окне Булле различил силуэты Лисе, доктора Проктора и фрекен Стробе. Он снова повернулся лицом к Тюремной башне. Наверху всегда дует ветер, пусть мы внизу его и не замечаем. Но сегодня вечером ветер был другом Булле. Всего двадцать минут назад они впятером явились в гостиницу и попросили номер на последнем этаже, с окнами, выходящими на дворец. К счастью, номер 1146 был свободен. Они получили ключ-карту, поднялись на лифте на одиннадцатый этаж и там приступили к осуществлению плана Лисе.

Когда-то давно Лисе читала о том, как пауки отправляются осенью на юг: они делают этакий парашютик из паутины, ветер подхватывает его и несет. Фрекен Стробе кивнула и подтвердила, что все правда. И Перри воплотил это на деле. Доктор Проктор убедился, что ветер дует в более или менее правильном направлении, а находчивый и умный паук изготовил свой собственный дельтаплан, закрепил нить на мини-баре и выпрыгнул из окна. И вместо того чтобы превратиться в паучиный джем на асфальте одиннадцатью этажами ниже, Перри, икнув, полетел в сторону дворцового парка.
Они ждали почти десять минут, и вот наконец поступил сигнал: паутинка трижды дернулась — это означало, что Перри добрался до Тюремной башни и закрепил там нить.
Наступил черед Булле. Естественно, именно Булле должен был идти туда, кто же еще? Но чтобы убедить остальных, ему пришлось напомнить, что только он, как всем известно, достаточно легок, чтобы его выдержала паутина Перри, и достаточно мал, чтобы пролезть между прутьями решетки на окне камеры, где находился Грегор.
Булле обул башмаки равновесия и осторожно ступил на тонкую паутину.
— Вот. — Доктор Проктор вручил ему розовые двойные наушники и банку с надписью «Максимально мощный эликсир силы доктора Проктора. С мексиканским жгучим перцем».
Булле отправился в путь. И остановился, заметив, что два стражника внезапно подняли головы.

Мы возвращаемся назад к моменту, когда Булле стоит на нити, а стражник Усы-Вверх смеется над стражником Усы-Вниз, которому показалось, что в воздухе над ним парит маленький мальчик.
Убедившись, что его все-таки не обнаружили, Булле перевел дыхание и снова двинулся к Тюремной башне.
Он услышал музыку. Хорошо знакомый голос пел:

Мамма миа, хиайгоэ ге-ен
Маймай, хаокэнай резистью…

Впереди, в темном провале бойницы блеснули восемь черных глаз Перри.
Булле очень осторожно преодолел последний отрезок пути, ловко прыгнул на балкон, опоясывающий башню, подождал, пока Перри взберется ему на макушку, и просунул голову между прутьями оконной решетки.
Камера была темной, с голыми каменными стенами. Но потом в свете луны и колеблющегося пламени единственной стеариновой свечи он увидел Грегора Гальваниуса. Его ноги и руки были в оковах, соединенных цепью со стеной. Из одежды на нем были только белые — ну, скажем, относительно белые — подштанники. Бледная кожа отливала синевой, как молочная сыворотка; и без того печальное лицо казалось еще печальнее из-за бурой поросли бороды и темных мешков под глазами.
— Грегор, — прошептал Булле.
Никакой реакции.
— Грегор! Мы пришли спасти тебя.
Голова бедняги Грегора медленно поднялась, и он тупо, без всякого выражения уставился на Булле. Потом он, видимо, понял, кто перед ним, и лицо его просветлело.
Булле потянул прутья решетки в стороны и — жжик! — протиснулся внутрь.
— Смотри сюда, — сказал он, держа розовые наушники. — Мы наденем их на тебя, и ты перестанешь слышать музыку. Потом глотнешь вот этого… — Он открыл банку с эликсиром силы. — Этого хватит, чтобы ты сбросил оковы и выломал дверь. Но надо торопиться, остальные ждут нас.
Он уже хотел надеть наушники на Грегора, когда тот изменился в лице. Точнее, изменился лицом. Потому что прямо на глазах Булле лицо Грегора Гальваниуса вдруг стало меньше. Круглее. Исчезла борода и мешки под глазами, на лице появились веснушки и маленький курносый нос. И наконец оно стало таким румяным, что могло принадлежать только одному парню на свете, и этого парня Булле прекрасно знал.
Самого Булле.
Булле стоял и смотрел на себя самого, как в зеркале. Двойник засмеялся. Когда он открыл рот, стали видны острые зубы и розовый, дергающийся от хохота язык. Двойник гоготал все громче и громче, так что вскоре пения Агнеты уже не было слышно. Булле опустил взгляд на его ноги и увидел дырявые носки и кривые черные когти. Длинный, покрытый седым волосом хвост шлепал по каменному полу.
— Ой-ой! — закричал Булле.
— Ик! — сказал Перри.
— Дважды ой-ой! — крикнул Булле.
— Ик-ик! — эхом донеслось в ответ, но это был не Перри.
Не переставая хохотать, хвостатый двойник Булле сделал шаг в сторону, и за ним обнаружился прикованный к стене настоящий Грегор. Глаза его были прикрыты, как будто он был без сознания.
— Я очень ждать и даже хотеть это посещений, — сказал двойник, и Булле вспомнил, что уже слышал этот голос во дворце.
Это был самый главный — Йодольф Шталер. И тут он вновь переменил облик, сделался Халлваром Теноресеном и с печальным выражением лица добавил:
— Жаль, однако, что наше знакомство быть такой недолгий. Увы, завтра вы становийсь вафельки.
В ту же минуту дверь распахнулась, и в камеру ворвались четыре павиана. Быстрее, чем Булле успел бы сказать «карамельный пудинг», они схватили мальчика и приковали его к стене рядом с Грегором.
Йодольф подошел к Булле и, склонив голову набок, стал рассматривать его, будто экзотическое животное или насекомое. Подумав, он протянул руку, двумя пальцами схватил Перри и, похоже, собрался раздавить. Но вместо этого вылил из банки Эликсир силы доктора Проктора, сунул Перри в освободившийся сосуд, закрутил крышку и поставил банку на подоконник.
— Смотрейт, как ваш друг медленно задыхайся, — сказал Йодольф.
Просунув руку сквозь решетку, он ухватил паутину и потянул на себя.
— Гм, — проговорил он задумчиво. — Тандоора, сбегайт посмотреть, откуда идти эта нить. Моя думать, на тот конец мы найти остальный диверсанты.
— Сей секунд, Йодольф, — отозвался самый мелкий павиан и убежал.
— А ты, Йоран, будешь сторожить, — сказал Йодольф и перекусил нить паутины.
— Как это я? Но ведь я…
— Главнокомандующий Люфтваффель, моя знать. Но моя все равно главный, так? Приступайт! А мы идти посмотреть, что выяснять Тандоора.
С этими словами Йодольф выгнал всех павианов, вышел сам, запер за собой дверь и протянул связку ключей Йорану.
— А можно мне… — начал тот.
— Нет, — прорычал Йодольф. — Не пытайт. Непытанные есть более вкусный.
— Глупости! — едва слышно буркнул Йоран, но взял связку ключей.
Булле слышал, как скрипнул под ним стул, когда хамелеон уселся и сделал музыку погромче.
— Да-а, — протянул Булле. — В жизни порой и так бывает.
— По-моему, только так всегда и бывает, — фыркнул Грегор. — Лишь бы они выключили эту проклятую музыку!
— Ничего, скоро появятся остальные и спасут нас… — попытался утешить его Булле, но Грегор раздраженно перебил:
— Ты видел охрану вокруг дворца? Пятьдесят лунных хамелеонов и сто загипнотизированных норвежцев с винтовками и в сапогах. Забудь! Мы уже гамбургеры.
Булле тяжело вздохнул и замолчал — было ясно, что Грегор не в настроении поддерживать приятную беседу. Через какое-то время из коридора донесся храп охранника.
— Эй! — прошептал Булле. — У меня есть идея!
— О нет! — простонал Грегор. — Я больше не могу.
— Это очень просто, — сказал Булле. — Тебе надо всего лишь высунуть язык.

Глава 26
Перила и верблюжьи какашки

— О нет, — сказала Лисе. — Они попали в плен!
Доктор Проктор и фрекен Стробе стояли рядом с Лисе, глядя в темноту из окна 1146 номера гостиницы «Рэдиссон». Доктор Проктор все еще сжимал в руке паутину с перекушенным концом.
— А скоро и мы попадем туда же, — сказал профессор. — Йодольф наверняка понял, откуда тянется ниточка. Надо уходить. И немедленно!
С этими словами он отбросил паутину и выбежал из номера 1146, остальные последовали за ним. В конце коридора они остановились перед лифтом.
— Даб повезло. — Фрекен Стробе показала на табло над дверью лифта. — Лифт сейчас приедет.
— А вдруг на нем как раз едут лунные хамелеоны? — засомневалась Лисе.
— Чепуха, оди де богут приехать так быстро, — возразила фрекен Стробе.
Стало тихо. Цифры над дверью показывали, что лифт поднимается с седьмого на восьмой этаж.
— С другой стороны, — заметил доктор Проктор, — ходить по лестницам очень полезно.
Лифт был уже на девятом этаже.
— Да, это хорошая тренировка, — согласилась Лисе.
Десятый этаж.
— Ходьба по лестдицаб продлевает жиздь, — поддержала их фрекен Стробе.
— Пошли, — сказал доктор Проктор.
Они бросились к двери с зеленой светящейся надписью «ВЫХОД» и выбежали на лестницу.
Только дверь захлопнулась за ними, из-за нее донесся звонок — открылась дверь лифта.
— Перила, — сказала Лисе, глядя вниз. Перила лестницы шли по спирали, становились все меньше и кончались далеко внизу на первом этаже. — Булле съехал бы по перилам.
Она села верхом, выпустила из рук перила и быстро поехала спиной вниз. Еще не завершив первый круг, она увидела, что доктор Проктор помогает фрекен Стробе взобраться на перила.
Лисе мчалась все быстрее. Мимо проносились стены, ступеньки, двери пожарных выходов. И когда она с грохотом приземлилась на первом этаже, голова у нее так кружилась, что девочка едва устояла на ногах. Потом прибыла фрекен Стробе. Бах!
— А где же доктор Проктор? — спросила Лисе и посмотрела вверх.
Он скользил. Но очень медленно, обхватив перила ногами и постанывая от боли.
— Де дапрягайся так сильдо! — крикнула фрекен Стробе.
По-видимому, профессор последовал ее совету, потому что заскользил быстрее и вскоре — бах! — уже лежал на полу, распространяя запах жженой ткани своих брюк и пытаясь дуть на обожженные ноги.
Высоко вверху хлопнула дверь, и Лисе запрокинула голову. В просвете лестницы на последнем этаже она увидела лица. Черные лица в обрамлении седых волос. Потом по лестнице прокатился рык:
— Уроды! Они там! Назад в лифт! Быстро!
— Бежим! — Лисе кинулась к единственной двери, которая обнаружилась в поле зрения.
За дверью оказался холл, битком набитый людьми. Лисе, не останавливаясь, бросилась к входной вращающейся двери, профессор и фрекен Стробе старались не отставать. Вылетев на площадь Хольберга, они устремились к парковке.
— Оди преследуют дас! — кричала за спиной Лисе фрекен Стробе.
— Они нагоняют! — кричал где-то далеко позади доктор Проктор.
Лисе бежала со всех ног. Она знала, что нужно делать, чтобы не превратиться в вафли.
Подпрыгнув повыше, она красиво пролетела по воздуху и опустилась прямо на сиденье МСК (это значит «мотоцикл с коляской», разумеется), нажала ногой на рычаг стартера, одновременно выкрутив ручку газа. Мотоцикл не завелся.
Она нажала еще раз.
Безрезультатно.
Еще раз.
То же самое.
Она услышала, как запрыгнула в коляску фрекен Стробе. Увидела доктора Проктора. Быстро обернулась. Преследователей не было видно, зато было слышно. Длинные и жутко неприятные когти поспешно скребли по асфальту. Закамуфлированные до невидимости бестии догоняли.
Лисе подпрыгнула и навалилась на рычаг зажигания всем весом.
Тррррын-тыдын-тыдын!
Итак, мотор завелся, но толку-то? Лисе ведь ни разу в жизни не управляла мотоциклом.
— Сцепление и передача! — крикнул Проктор. — Сцепление и передача!
«И где искать это сцепление и передачу?» — гадала Лисе, дергая все подряд.
Когти скребли асфальт уже совсем рядом. Лисе нажимала и крутила все рычаги и рукоятки, какие видела. И тут она почувствовала, как кто-то оседлал мотоцикл позади нее и положил руки ей на плечи.
— Вот как надо! — Это был доктор Проктор.
Мотоцикл выехал на полосу и помчался прочь.

— Теперь давай направо, — шептал Булле, повернув голову так, чтобы видеть синеватый лягушачий язык Грегора, который уже проник через решетку в двери камеры.
— Кува? — простонал Грегор с широко открытым ртом.
— Направо. Загни язык за угол. Где-то там, в коридоре, сидит Йоран.
— Ве агу, — простонал Грегор.
— Надо, — сказал Булле. — Это наш единственный шанс спастись.
Обессилевший Грегор все-таки сумел вытянуть язык. Вытянуть так далеко, что кончик языка завернул за угол и исчез из поля зрения.
— А теперь двигай его дальше на ощупь, — шептал Булле. — Связка ключей, скорее всего, лежит у него на коленях.
— Оу!
— Что свуилось? Извини, что случилось?
— Яык пвивевз!
— Что?
— Оу-оу!
— Тсс! Разбудишь Йорана.
Тут Булле увидел язык и понял, что хотел сказать Грегор.
Язык примерз к холодным как лед прутьям решетки! Булле с ужасом вспомнил, как он не раз поддавался искушению лизнуть холодную как лед стойку ограды и примерзал к ней. И освободиться можно было только ценой страшной жертвы — дернув языком так, чтобы оторвать его, оставив примерзший слой на металле. Но у него-то был маленький язык. А у Грегора…
— Тяни его к себе, — велел Булле.
— Ольно, — сказал Грегор со слезами в голосе.
— Дергай! — строго сказал Булле и закрыл глаза.
И услышал, как язык с треском оторвался от решетки, когда Грегор откинул назад голову.
— Оу! Оу-оу!
«Втройне оу»! — подумал Булле и открыл глаза.
Лягушачий язык лежал на холодном грязном каменном полу, словно кусок замороженного до синевы китового мяса.
— Молодец, Грегор. Продолжай.
Синий кусок мяса стал извиваться. Но опять замер.
Грегор вздохнул.
— А утал, Вулле.
— Не думай об усталости! Мы должны спасти мир, Грегор! Не забывай!
— Вевавижу мив!
— Тогда вспомни, что надо спасать фрекен Стробе.
Наступила тишина. Потом язык зашевелился.
— А ошел до ео нохи, — прошептал Грегор.
— Выше, — сказал Булле.
— Кхолено, — сказал Грегор.
— Выше.
— Бедхо.
— Выше.
— А это… сто это? Гватхое и твевдое…
— Это…

Булле догадался, чего коснулся язык Грегора, и порадовался, что Грегор этого не видит. Но, судя по всему, тот и сам понял.
— Фу! — Грегор закрыл глаза и стал плеваться.
Они услышали, что в коридоре к ритмичному храпу добавилось довольное похрюкивание. Булле не удержался и захихикал. Прикованный к стене, приговоренный к смертной казни Булле трясся от смеха.
— Не сдавайся, Грегор, — прошептал Булле сквозь смех. — Нашел ключи?
– ‘А, — сказал Грегор. — Свясха хлютей. У вехо на кхоленях.
— Прекрасно! Бери!
Булле смотрел, как язык сматывается обратно, будто серпантин, и вот уже изо рта Грегора торчит только кончик языка. А на кончике языка висит тяжелая связка ключей. Этими ключами мы сможем открыть все, что захотим, подумал Булле. И висячие замки на цепях, и решетку камеры, и дверь в Тюремную башню, и служебные двери во двор, чтобы незаметно убежать. Абсолютно все. Была только одна маленькая проблема.
– ‘Ак мы отопвем хамки со скованными вуками?
Вуками?  Ах да, точно, у них ведь руки скованы. Булле так далеко вперед не заглядывал.
Он с тоской посмотрел на Перри, но закрытый в банке паук с каждой минутой терял силы. Ждать помощи с его стороны не приходилось.
Свобода была так близко — и так далеко.

— Свобода так близко, — сказал ему прямо в ухо чей-то голос, — и так далеко.
И хотя Булле мерз уже давно, его продрал мороз по коже. Йодольф вошел совершенно неслышно. Да и увидеть его тоже было невозможно. И только сейчас лунный хамелеон, основательно смахивающий на павиана, проступил на фоне стены.
— Вы сказайт, кто есть ваши сообщинники, — потребовал Йодольф. — И где они жить.
Несмотря на весь ужас ситуации, Булле обрадовался. Раз Йодольф об этом спрашивает, значит Лисе, доктору Проктору и фрекен Стробе удалось убежать!
— Слушай, ты, надутый небритый павиан, — сказал Булле. — Можешь делать что хочешь, я ни слова не скажу. Ты ведь собираешься сделать из нас вафли, что можно придумать хуже этого?
— Немножко пытка?
— Пытай на здоровье, — широко улыбнулся Булле. — Все рыжие любят боль, разве ты не знал?
— Гм. — Йодольф повернулся к Грегору. — А как есть насчет тебя, лягушка? Ты любийт пытка? А еще я могу поставийт очень громкая музыка!
Булле с беспокойством посмотрел на Грегора.
— Товько, — сказал Грегор, на языке которого все еще звенела связка ключей, — не этот ваш павианий гемоввой. На вкус он как вевбьюжьи какашки. А так — пытайте, сколько кхотите.
Тут Булле не удержался. Он громко расхохотался.
Йодольф подозрительно посмотрел на них. И покачал головой:
— Люди… Вы есть чокнутый все.
Он подошел к подоконнику, взял банку с безжизненным Перри и потряс ее.
— Этот, по крайняя мера, готовый. — И Йодольф выбросил банку за окно.

Булле замер. Они услышали, как банка разбилась о мостовую. Йодольф повернул свой павианий зад прямо к лицу Булле.
— Что, карлик? Больше не смеяться?
Булле проглотил комок в горле.
Йодольф засмеялся, снял связку ключей с языка Грегора и вышел, громко хлопнув дверью.

Глава 27
Король — всегда король

В Осло дело шло к полуночи. И тем не менее город и не думал засыпать. Шагая по Церковной улице, король смотрел на горожан, спешащих куда-то с коробками, полными продуктов, на закамуфлированные грузовики с солдатами, проезжающие мимо. У всех был жутко воинственный вид и застывший взгляд. Воинственный и как бы загипнотизированный. Самое странное, что никто его не узнавал. Он только что выпил маленькую кружку пива в пивной «Валькирия», чтобы заглушить свою тоску по любимой и навеки утраченной Розмари. Официант потребовал с него деньги, хотя король объяснил ему, что он — черт подери! — сам король! Больше того, король, страдающий от любви! А когда король попытался расплатиться шведскими кронами (за отсутствием норвежских), официант попросту вышвырнул его! Подданные его величества не узнавали своего монарха. И он не узнавал их. Это было печально. Нет, это было страшно! А ведь ему еще предстояло найти место для ночлега. Он обзвонил несколько человек, которых считал своими друзьями, чтобы попроситься у них переночевать, но они бросали трубку, едва понимали, кто говорит. Может быть, попробовать обратиться в Армию спасения? Они, кажется, дают приют бездомным…
Король вдруг заметил, что идет мимо комплекса белых каменных зданий, окруженных оградой. Здания были знакомые. Норвежское Радио и Телевидение. Отсюда каждый год во дворец приходили телевизионщики делать запись его новогоднего обращения к норвежскому народу. И ноги сами понесли его величество к белым зданиям. Дальше ноги принесли его к крутящейся двери и дальше, в корпус телевидения. К дежурной при входе.
— Я хотел бы поговорить с Калле Паппсом, — сказал король дежурной сотруднице службы безопасности, сидевшей за стойкой.
Она, как полагается служебно-безопасной сотруднице, окинула его строгим оценивающим взглядом.
— Не думаю, что ты с ним знаком. Скалле Спаппс — очень большой человек на телевидении.
— А я король, — сказал король.
Служебно-безопасная дежурная посмотрела на него поверх очков и криво усмехнулась:
— Вот как, значит, ты — скороль, дружок? Одежду взял в скостюмерной, да?
Король обратил на нее свой взгляд. Это был не всепроницающий стробовзгляд, а мягкий, сонный взгляд из-под чуть приопущенных век. Король заговорил. Монотонным назидательным голосом стал произносить слова, тягучие, как сироп при температуре минус двадцать…
— Дорогие соотечественники! Старый год подошел к концу, он принес нам много достижений и того, чем мы можем гордиться. В общем и целом дела наши идут все лучше, Норвегия является одной из самых счастливых стран мира. Мы завоевали золото в классическом многоборье по многодневному биатлону с ночевками в Телемарке, а Хоннигсвог вновь признан одним из самых северных городов мира.
Служебно-безопасная дежурная ахнула.
Король продолжал говорить:
— Но минувший год принес нам также новые вызовы и задачи, которые мы должны решить в будущем году совместными усилиями всего народа…
Голова служебно-безопасной дежурной запрокинулась, но король шагнул ближе, чтобы она не уклонилась от его взгляда.
— И теперь наша задача состоит в том, чтобы избавить Норвегию и весь мир от катастрофы. Повтори.
— От катастрофы, — повторила служебно-безопасная женщина голосом лунатика.
— А потому, — продолжал король, — надо позвонить Калле Паппсу и попросить его прийти сюда.
— Позвонить Калле Паппсу, — повторила дежурная.
Она подняла трубку, набрала номер, немного подождала и сонно проговорила:
— Спуститесь сюда, Калле.
Через минуту ведущий Калле Паппс стоял перед ними.
— Скакая радость, я всегда очень рад встречаться с поклонниками, — заявил он с широкой улыбкой, хорошо известной зрителям по передачам Кон-ХОР-са, и быстро пожал руку короля. — Но мне надо бежать, у меня скоро прямой эфир…
Он остановился, потому что король не выпустил его руку.
— Послушай, отпусти, меня люди ждут…
— Дорогие соотечественники, — произнес король, и Калле Паппс уставился на него с изумлением. — Настает Новый год, и самое время с благодарностью вспомнить год уходящий…
Веки Калле Паппса отяжелели, словно на них повесили свинцовые гири.
— Сейчас ты выйдешь в прямой эфир и представишь короля, и король обратится к норвежскому народу, — сказал король.
— Король обратится к норвежскому народу, — повторил Калле Паппс.
— Прекрасно, идем, — сказал король.

За снежными заносами в самом конце Пушечной улицы в маленьком синем домике вокруг кухонного стола сидели Лисе, доктор Проктор и фрекен Стробе.
— Чуть де пропали, — сказала фрекен Стробе, едва не плача.
— Хорошо, что вы разобрались со сцеплением и передачей, — сказала Лисе доктору Проктору.
— Но совсем не хорошо, что наших Булле и Перри, похоже, завтра зажарят вместе с Грегором, — ответил он и в отчаянии запустил обе руки в свои взъерошенные волосы. — Все из-за меня.
— Нет, из-за меня, — сказала Лисе. — План был мой.
— Я должда была вас отговорить, — сказала фрекен Стробе. — Здачит, это все из-за…
— Хватит! — крикнул доктор Проктор и застонал: — Ну почему мы каждый раз попадаем в тюрьму?
— Я знаю, что на это ответил бы Булле, — сказала Лисе. — «А иначе как бы мы организовали побег»?
И все они улыбнулись. Но потом снова погрустнели. Погрузились в раздумья и раздумывали, пока доктор Проктор не сказал то, что было на уме у каждого:
— Мы ничего не можем сделать.
Фрекен Стробе немного поплакала, потом завернулась в шерстяное одеяло, пошла в гостиную, легла на диван и включила телевизор. Раздалось хоровое пение, и фрекен захихикала.
Лисе тоже хотела посмеяться. Но вместо этого она надела сапожки.
— Надо идти домой, — сказала она. — Конечно, мама и папа загипнотизированы, но все-таки они за меня беспокоятся.
Доктор Проктор молча кивнул, соглашаясь.
Лисе вышла в коридор, открыла дверь и уже хотела выйти, как вдруг услышала знакомый голос. Она остановилась как вкопанная. Голос доносился из гостиной.
— Дорогие соотечественники. Прежде всего позвольте пожелать вам всем хорошего Нового года!
И не забудем поблагодарить год уходящий. Желаю всем заболевшим в старом году поправиться. Особенный привет пожилым, одиноким и тем, кто в море. Многое нам пришлось пережить в этом году: перемены погоды, шитье норвежских национальных костюмов и лосиную охоту…
Лисе так клонило в сон, что она едва сдерживала зевоту, но все равно она бросилась в гостиную, где похрапывала перед телевизором фрекен Стробе. На экране человек в красной одежде с белым меховым воротником, глядя в одну точку, монотонно говорил:
— Однако уходящий год принес нам и тирана, который захватил власть и добился, чтобы его провозгласили вождем.
— Король! — закричала Лисе. — Король произносит по телевидению новогоднюю речь!
Храп фрекен Стробе прекратился, Лисе услышала, как на кухне скрипнул стул. И через секунду все трое сидели перед телевизором с широко раскрытыми глазами.
— Целью Халлвара Теноресена является отнюдь не создание лучшей жизни для вас, дорогие соотечественники, — говорил король. — Целью его является создание хаоса, с тем чтобы обеспечить завтрак себе самому и своим павианам. Его настоящее имя — Йодольф Шталер, он прибыл с Луны. Он загипнотизировал вас хоровым пением, но теперь его власти пришел конец. Поэтому мы сейчас все — включая тех, кто в море, — должны остановить Йодольфа Шталера. Датчане — наши друзья, и я призываю вас всех сложить оружие… Впрочем, нет. Лучше направить оружие против Йодольфа Шталера и его бандитов. И в особенности против лакея Оке, бессовестного жулика и предателя, притворявшегося слугой.
— Фантастика! — прошептал доктор Проктор. — Он сделал это! Он настоящий…
— …король! — закончила за него Лисе.
— Но… мы еще успеем? — прошептала в отчаянии фрекен Стробе. — Хватит ли у нас времени спасти Грегора и Булле? До рассвета осталось всего несколько часов.
— У меня есть идея, — сказала Лисе.
— Какая? — спросил доктор Проктор.
— Большой оркестр. Спасение в большом оркестре.
— Неужели? — удивилась фрекен Стробе.
— Конечно, — сказала Лисе. — Надо срочно собрать оркестр. Вот вы играете на чем-нибудь? Все равно на чем? Быстро!
— Я немножко играю на фортепьяно, — призналась фрекен Стробе. — Во всяком случае, играла раньше.
— Э-э, — замялся доктор Проктор. — Я могу сыграть на блокфлейте «Старика Ноя».
— Этого мало, — сказала Лисе. — Надо идти на улицу и собирать оркестр. И нам нужен дирижер… Нам нужен…

Мадсен проснулся как подброшенный. Дверной звонок надрывался. Дирижер обнаружил, что заснул в своем кресле с высокими подлокотниками, на телеэкране мерцал «снег» помех. Когда он засыпал, там показывали хор, который пел «Норвегия прекрасна, прекрасней всех на свете». Что-то в этом роде. И очень неплохо, собственно говоря. Мадсен влез в домашние тапочки, застегнул форменную куртку оркестранта и пошел к двери своей квартиры — он жил в многоэтажке.
Открыл. На пороге стояли трое. Запыхавшаяся девочка, пыхтящий мужчина в мотоциклетных очках и тяжело дышащая дама с невероятно длинным носом.
— Мы должны собрать оркестр, — сказала девочка. — И выучить одну песню уже до рассвета!
Мадсен поправил темные пилотские очки и непонимающе уставился на странную троицу:
— Скто вы?
— Я — Лисе.
— Лисе?
— Я играю в вашем оркестре!
— В оркестре? — Мадсен задумался. — Оркестры — такая стоска.
Девочка вздохнула и обернулась к даме с сумкой:
— Он загипнотизирован. Вы не могли бы…
Дама кивнула, подняла руку и хлопнула по двери.
Стробобах был такой силы, что звук пронесся по всем этажам. Мадсен заморгал, растерянно глядя на Лисе, профессора и фрекен Стробе из его школы — теперь он их наконец-то узнал.
— Г-где я?
Он обернулся и осмотрел свою квартиру. На полу лежала разбитая цветочная ваза, а картинка на экране телевизора опять зашевелилась.
— Скажите «тоскливая», — велела Лисе.
— Тоскливая, — сказал Мадсен. — Что случилось?
— Вас разгипнотизировали, — сказала Лисе, схватила дирижера за руку и потянула за собой. — Сейчас мы будем звонить в дверь каждого дома на Пушечной улице.

Доктор Проктор стоял на ящике из-под груш и смотрел на людей, собравшихся посреди Пушечной улицы в свете уличного фонаря. Здесь были старики, дети и взрослые. Папа-комендант, мама-комендантша, мама и сестра Булле, госпожа Тране с сыновьями Трульсом и Трюмом. Некоторые были в халатах или пижамах, другие в куртках-пуховиках, некоторые — в хоровых концертных платьях, некоторые — в военной форме (эти сжимали в руках винтовки, собравшись стрелять в датчан). Но все они слышали речь короля, а теперь слушали объяснения доктора Проктора по поводу того, что в действительности происходит. Другое дело, верили они ему или нет. Каменные лица перед ним ничего не выражали.
— Мы должны взбунтоваться, — сказал профессор. — И спасти Грегора и Булле.
— А почему? — крикнул кто-то из толпы. — Почему мы должны рисковать жизнью и здоровьем, чтобы спасти карлика и лягушку?
— Потому что так правильно, — сказал доктор Проктор и сам почувствовал, что его слова звучат не очень убедительно. — И еще потому, что мы это можем.
— Вот как? — крикнул кто-то еще. — А какой у вас план?
Проктор нервно сглотнул.
— Мои дорогие друзья, план… этот план… который, конечно, вам не терпится узнать… — Он открыл рот и оскалился в улыбке. — И это совершенно правильно, потому что это хороший план… замечательный… по сравнению с ним все остальные планы выглядят как непродуманные… Это не план, а всем планам план…
Я думаю, все поняли, что я хочу сказать…
— Ну так что же ты хочешь сказать?
— План, о котором я говорю, это тот самый план, что мы запланировали, чтобы освободить не кого-нибудь, а Грегора и Булле. Правда, хороший план?

Стало так тихо, что можно было услышать, как падает иголка. Но вот тишину прервал крик:
— Так какой же у вас план, пугало огородное?
Доктор Проктор улыбнулся:
— Минуточку, небольшая техническая заминка. — Он наклонился к Лисе: — Так какой же у нас, в конце концов, план?
— Собрать оркестр и выучить одну песню.
— План колоссальный. — Профессор выпрямился, набрал побольше воздуха и прокричал: — ПЛАН, ДАМЫ И ГОСПОДА, СОСТОИТ В ТОМ, ЧТОБЫ… — Потом наклонился к Лисе: — Какую песню и почему?
— Скажи им то, что я сказала.
Доктор Проктор опять поднялся и крикнул:
— СОБРАТЬ ОРКЕСТР И ВЫУЧИТЬ ОДНУ ПЕСНЮ!
Толпа, услышав такое, оторопело замерла. Потом разразилась смехом. Мадсен откашлялся и поправил свои темные очки:
— Спокойно, народ. Это ведь дело серьезное. Дирижировать буду я!
— А это что еще за идиот в генеральском мундире?
— Он слепой? — спросил папу один мальчик.
Снова смех.
— О какой такой, черт возьми, песне вы говорите? — крикнула мама Булле.
— О какой песне? — тихо повторил Проктор, обращаясь к Лисе.
— О песне поп-группы, — сказала Лисе и посмотрела в сторону востока.
Похоже, на самом черном краю ночного неба уже появилась розовая полоса.
— ПЕСНЯ ОДНОЙ ПОП-ГРУППЫ! — крикнул доктор Проктор собравшимся.
Те в ответ расхохотались громче прежнего. Госпожа Тране, стоявшая в первом ряду, сказала сквозь икоту и слезы на глазах:
— Вы сбрендили. Не думаете же вы, что песня поп-группы предотвратит конец света?
— Кто с нами? — крикнул доктор Проктор.
Лисе переводила взгляд с одного лица в толпе на другое, но все только качали головами. И тут в задних рядах началось какое-то движение. Лисе увидела, что к ящику с грушами пробиваются две девочки. Одна несла большую тубу, стекла ее очков были заклеены пластырем. Конечно, это была Янне. Но другая-то кто? Бледная, с испуганным лицом, с обритой головы свисают жидкие клочья волос…
— Беатрис? — недоверчиво спросила Лисе. Она едва узнала в этой ссутулившейся девочке первую красавицу класса. — Что с тобой случилось?
Беатрис прошелестела сдавленным шепотом:
— Когда король разгипнотизировал всех наших девочек, они пришли ко мне домой и сказали, что я как бы обманула их, заставив участвовать в движении «Норвежская молодежь». Они вытащили меня на улицу и сделали вот это. — Она показала на свою голову.
— Бедняжка! — с ужасом сказала Лисе.
— Мне так стыдно за все глупости и гадости, которые я натворила. — Беатрис шмыгнула носом, глаза ее были полны слез. — Можно мне играть в вашем оркестре? Пожалуйста!
Лисе посмотрела на Мадсена, тот незаметно кивнул.
— Мы, — сказала Лисе, — берем всех желающих. Ты поняла, Беатрис?
Беатрис нервно сглотнула, опустив глаза, и кивнула. Лисе положила руку на плечо девочки, которая совсем недавно была самой красивой в классе:
— А саксофон у тебя с собой?
Беатрис подняла голову, улыбнулась сквозь слезы и вскинула кофр с инструментом.
— Эй! — крикнул кто-то из толпы. — Вы не ответили на вопрос. Разве песня поп-группы может отменить конец света?
Лисе посмотрела на доктора Проктора, фрекен Стробе и Мадсена. Потом все четверо повернулись к собравшимся и хором ответили:
— Может!

Глава 28
Вафельное тесто и перелетная птичка

Сомнений больше не было. Близился рассвет. Солнцу, похоже, стало любопытно, что же происходит в самом малом из больших городов. Оно выглянуло из-за горизонта и заметило в служебном дворе заснеженного дворцового парка какое-то оживление. Тогда солнце поднялось еще немного, чтобы рассмотреть получше, и посветило прямо в лицо маленького веснушчатого мальчика. Он стоял во дворе, рядом с его лицом маячило еще одно, зеленоватое. Обладатель зеленоватой физиономии морщился. Вокруг выстроились солдаты, а прямо перед мальчиком и его зеленоватым товарищем стоял огромный блестящий аппарат, который солнце — не придумав ничего лучше — решило считать вафельницей, только непомерно большой.
И солнце стало подпевать песне, разносившейся этим утром над служебным двором дворца:

Вотелу, куднот искейп ифай воне ту…

Булле почувствовал на лице тепло, когда солнце поднялось над каменной стеной.
— Кажется, весна в этом году пришла очень ра-но, — сказал он и закрыл глаза.
— Да, после такой весны обычно бывает необыкновенно хорошее лето, — хмыкнул Грегор и пошевелил руками в наручниках за спиной.
Булле вдруг почувствовал кожей волну жара.
— По-настоящему горячее солнце, — сказал он, не открывая глаз.
— Тепло идет не от солнца, — тихо сказал Грегор.
Булле открыл глаза. Он стоял на стуле, а напротив была установлена вафельница. Оказывается, ее пасть распахнулась и теперь смотрела ему прямо в лицо. Потрескивал жир, стекающий с решетки.
— Вы не надо бояться, — прозвучал сзади голос.
Они обернулись. Йодольф Шталер стоял за ними в облике Халлвара Теноресена, в зеленой форме и фуражке с красным околышем.
— Есть международный правила обращения с военнопленный. И там говорийт, вафельницы можно использовайт только для вафля. Я, Йодольф Шталер, очень строго соблюдайт этот правила. Поэтому вас нельзя просто так взять и бросайт вафельница…
У солдат вырвался вздох облегчения, кто-то дрожащим голосом пролепетал:
— Слава богу…
— Кто сказайт? — прорычал Йодольф, обернувшись к строю.
Все солдаты стояли, вытянувшись по стойке «смирно» и глядя прямо перед собой, не шевеля ни единым волоском, даже в носу.
— Кто-то возражайт? — крикнул Йодольф.
Никто не ответил.
— Ну? — промычал Йодольф.
Солдаты неуверенно переглянулись, один из них на пробу покачал головой. Потом еще кто-то. И наконец все они усердно закачали головами, так что стало слышно шуршание сотни стриженых затылков о сотню форменных воротников.
Йодольф отвел подозрительный взгляд от солдат и повернулся к Булле и Грегору.
— Где я остановиться?
— Вы не станете нас поджаривать… — сказал Булле, сосредоточенно стараясь сохранить равновесие на неустойчивом стуле.
— Я этого не говорийт, — заявил Йодольф. — Я говорийт, вас нельзя просто так взять и бросайт вафельница, так как вафельница можно использовайт только для вафля, а значить… Йоран!
Из-за спины Йодольфа шагнул солдат. Он держал в руке пожарный шланг. Йоран не очень тщательно закамуфлировался под солдата, из рукавов торчали волосатые павианьи лапы. Булле проследил взглядом за пожарным шлангом, уходившим в сторону палатки полевой кухни в углу двора.
— Поэтому мы сначала делайт вас вафля, — закончил Йодольф. — Йоран, приступать!
Как-бы-солдат Йоран покрутил шланг, и из сопла выплеснулась желтая толстая струя. Такая сильная, что отбросила Грегора на два шага назад.
Вскоре Гальваниус был весь облит чем-то желтым и вязким, и оно капало с него на плиты двора. Настал черед Булле. Он закрыл глаза и высунул язык, когда струя обрушилась на него. На вкус она оказалась вафельным тестом.
— А теперь мы вас поджаривайт, — засмеялся Йодольф. — Солдаты! Есть два доброволец бросайт пленник вафельница?
— Да-да! Им будет больно! Я хочу…
— Не ты, Йоран. Кто-нибудь из солдатский человек.
Йодольф обвел строй взглядом. Никто не шевелился. Было так тихо, что слышалось только пение:

Вотелу, новинг май фэйтис тубивидью…

— Хорошо, — сказал Йодольф. — В такой случай это делать я и ты, Йоран. Пленники, повернуться к вафельнице.

Булле повернулся и несколько раз моргнул, чтобы избавиться от теста в глазах. На дерево над дымящейся, пышущей жаром вафельницей опустилась перелетная птичка, возвратившаяся из теплых краев, и запела. «Что-то рановато ты вернулась домой», — подумал Булле. Но она сидела на верхушке грушевого дерева и пела о том, что весна немножко слишком ранняя, и ее щебетание переплеталось с пением Агнеты.
— Надеюсь, меня будут есть с земляничным вареньем и сметаной, — прошептал Булле. — А ты что предпочитаешь? Чтобы тебя ели с коричневым сыром?
— Мне все равно, — сказал Грегор. — Всего только несколько дней назад мне было бы даже все равно, если бы кто-то собрался поджарить меня и съесть. Жизнь моя была невыносимо скучной. Но теперь я знаю, что на свете есть фрекен Стробе, и, может быть, она сейчас думает обо мне и переживает…
— Да-да, — вздохнул Булле.
За спиной у него раздались шаги Йорана, шуршание гравия под его ногами.
От ужаса все чувства Булле невероятно обострились, он слышал звуки, которые ни за что не расслышал бы в обычных обстоятельствах. Шум мотора вдали. А где-то еще дальше — третью песню, которая присоединилась к песне Агнеты и щебету перелетной птички. Он почувствовал затылком дыхание Йорана, по спине царапнули павианьи когти. Булле толкнули вперед, на самый краешек стула. Он закрыл глаза и подумал свою самую последнюю мысль: «Надеюсь, у Лисе все будет хорошо».
— Стоп!
Это кричал Йодольф.
— Снимайт наручники.
— Но…
— Наручники повреждайт наши зубья, когда мы будем есть эти двое. Тогда мы надо идти зубной врач, а ты знать, как я ненавидейт зубной…
И пока Булле слушал, как Йоран, бормоча ругательства, шарит по карманам в поисках ключа от наручников, до него донесся рев мотора, уже более громкий. И третья песня тоже стала громче.
— Да вот же он! — воскликнул Йоран, и Булле услышал, как ключ повернулся сначала в его наручниках, а потом в наручниках Грегора. Йоран злобно захохотал: — Теперь, черти, вам каюк!

Глава 29
Песня поп-группы спасет мир. Может быть

У ворот дворца один из двух гвардейцев приложил ладонь козырьком к глазам, чтобы не мешало низкое солнце, и посмотрел в том направлении, откуда шел звук мотора.
— Слышь, Гуннар, — сказал он и покрутил торчащий вверх ус, — кажись, этот мотоцикл жуть какой мощный, да?
— Я таких громадин в жизни своей не видал еще, Ролф, — отозвался его товарищ, приподнял верхнюю губу и втянул воздух. — Он, как бы сказать, ташшит на себе целую театральную ложу. А в ентой ложе сидит типа целый оркестр, да?
— А что они играют? Что-то знакомое…
— Погоди! Они свернули. Едут сюда! Гляди-ка, прямо сюда. Что делается?
— Приехали!
— Слышь-ка! Играют… Играют, ну, это…
— «Шилавзью»?

— Въезжайте прямо в ворота, профессор! — крикнула из коляски Лисе.
— Есть! — И доктор Проктор, ссутулившийся за рулем мотоцикла, прибавил газу. — Играйте как можно громче!
— Все слышали? — крикнул Мадсен, сидевший в коляске, и пуще прежнего замахал дирижерской палочкой.
Самый странный оркестр из всех когда-либо выступавших в мотоциклетных колясках немедленно заиграл громче. Лисе играла на кларнете, фрекен Стробе стучала по клавишам детского пианино, Янне играла на тубе, Беатрис — на саксофоне, папа-комендант демонстрировал чудеса игры на гитаре с двумя почерневшими струнами, у мамы-комендантши была флейта-пикколо, Трульс и Трюм лупили по малым барабанам, сестра Булле била деревянной колотушкой по большому барабану, а мама Булле вопила так фальшиво, противно и громко, что туристы на площади перед дворцом заткнули уши:
— Шилавзью, йе-йе-йе!..
Два гвардейца отскочили в разные стороны, когда мотоцикл ворвался в ворота и въехал во двор дворца.

Булле услышал музыку и понял, что «Шилавзью» группы «Дебителс» заглушила «Вотелу» группы «БАБА», голос Агнеты утонул в кухонном тарараме, производимом мотоциклетно-колясочным оркестром доктора Проктора. Он знал, что друзья прибыли, чтобы спасти его. Но все было напрасно. Они опоздали. Йоран уже толкнул его, и Булле полетел со стула прямо в пышущее жаром жерло вафельницы.
Вся жизнь промелькнула у него перед глазами. Были в ней взлеты и падения, были веселые деньки, случались и дни с минусом, но самое главное — был карамельный пудинг, ветрогонный порошок, приключения вместе с добрыми друзьями. Короче говоря, жизнь оказалась слишком короткой даже для такого коротышки, как Булле. Вот-вот все закончится…
Жжик!
Что это?
На талии Булле откуда-то появился синий пояс.
А сам Булле больше не падал. То есть падать-то он падал, но почему-то вверх. Другими словами, он поднимался. Мимо промелькнул фасад дворца. Бах! Булле приземлился. Синий пояс, который был вовсе не поясом, а лягушачьим языком, выпустил его, и Булле обнаружил, что стоит на том самом балконе, где стоял несколько дней назад. Рядом отплевывался Грегор.
— Ты запрыгнул сюда! — сказал Булле и посмотрел на двор, где мотоцикл ездил вокруг вафельницы, Йорана, Йодольфа и Тандооры. — И меня языком прихватил!
— Тьфу! — скривился Грегор. — У тебя привкус травы и мыла.
— Ты меня спас! — сказал Булле и обнял Грегора.
— Эй! Перестань! — Грегор начал отбиваться. — Совсем не факт, что мы спасены.
К сожалению, он оказался прав: солдаты окружили мотоцикл, а музыка группы «БАБА» зазвучала громче. И какофонию, которую издавал мотоциклетный оркестр Пушечной улицы, заглушило пение Агнеты:

ВОТЕЛУ!!! файнелли фейсинг май!!!

Грегор опять побледнел, его колени задрожали, он стал съеживаться. Но тут Агнета сделала паузу, чтобы набрать воздуха между «…лу» и «файнелли», и в этот момент со стороны двора донесся отчаянный крик:
— Грегор! Я люблю тебя!
— Ик! — сказал Грегор. — Что это было?
— Кто-то, — пояснил Булле, — крикнул, что любит тебя.
— Любит м-м-меня? Но к-к-кто?
— А ты как думаешь, лягушачья башка? Фрекен Стробе, конечно! Понял наконец?
И тут, на глазах у Булле, щеки Грегора снова вспыхнули здоровым зеленым цветом. Глаза его загорелись, по лицу расплылась блаженная улыбка.
— Надо помешать солдатам схватить их! — сказал Булле.
Но Грегор, казалось, не слышал Булле, глядя куда-то в пространство.
— А ведь песня-то, в сущности, очень красивая, правда? — сказал он.
— «Вотелу»? — удивленно спросил Булле.
— Если очень внимательно  послушать, — сказал Грегор.
— Эй! Проснись! — Булле щелкнул пальцами перед лицом Грегора. — Конец света и все такое!
И тогда раздалось: «Жжжж! Хлоп! Чпок! Бамс! Зззз!»
«Бамс!» — это когда три солдата — после того, как язык Грегора поднял и швырнул их, — соприкоснулись со стеной дома. А «Зззз!» — это когда тот солдат, который, на свое несчастье, попал на верхнюю часть большого окна, медленно сполз по нему вниз.
Йодольф прямо-таки запрыгал от злости и стал кричать:
— Стреляйт они! Убрайт оркестр-помойка! Стреляйт все!
Несколько солдат вскинули винтовки и направили их на коляску, но никто не выстрелил.
— Быстро! Приказ вождя! Кто не слушайт, попадайт военный суд, государственный суд, трамвайный суд, рыбный суп… и… Стреляйт!!!
Но никто не стрелял.
— Мои добрые норвежцы! — крикнул Булле с балкона.
Солдаты удивленно подняли головы и посмотрели на него.
— Пришло время показать, что мы не позволим командовать собой всяким павианам, бандитам и прочим наглым хулиганам!
— Стреляйт предатель! — крикнул Йодольф, тыча дрожащим черным пальцем в сторону балкона.
— Я не обещаю вам, что будет легко, — звонко продолжал Булле. — Больше того, я ничего не могу обещать вам, кроме гуталина и подметок! Но… — И он по-королевски торжественно поднял руку, — даю вам честное слово: больше никакого хорового пения по телевизору! Мой вопрос простой. Что вы выбираете: музыку духовых оркестров или хоровое пение?
— Стреляйт! — почти рыдая, заорал Йодольф.
И тут же замолчал, услышав щелчки затворов и обнаружив, что все винтовки нацелились в него.
— У-э-э-э-эх! — сказал Йодольф.
И тут же пропал. Испарился. Растворился в воздухе.
— Он закамуфлировался! — закричал Булле. — Быстро! Не дайте ему убежать. Гвардейцы, запереть ворота!
— Знаешь что, Гуннар? — сказал Усы-Вверх Усам-Вниз. Они стояли у ворот, во все глаза наблюдая за происходящим во дворе. — Думается мне, что истинным норвежцам пора переходить на другую сторону.
— Да, кажись, ветер переменился. Надо нам перемениться вместе с ним, Ролф.
— Мудрая мысль, Гуннар, мудрая мысль.
И они заперли большие железные ворота. В тот момент, когда защелкнулся замок, раздался шлепок, как будто кто-то врезался в ворота, после чего двор огласили страшные шведские ругательства, которые автору никто не разрешит напечатать здесь.

Доктор Проктор остановил мотоцикл посреди двора. Пока сборный оркестр Пушечной улицы продолжал наяривать, фрекен Стробе выпрыгнула из коляски и исчезла в кухонной палатке. Вероятно, она нашла, откуда доносилось «Вотелу», потому что Лисе услышала торжествующее «ага!» и сильный стук, после чего музыка группы «БАБА» в этой истории больше не раздавалась.
Солдаты носились по двору, пытаясь поймать невидимых лунных хамелеонов. Вдруг кто-то вышвырнул доктора Проктора из седла и попытался завести его мотоцикл. Но папа-комендант взмахнул гитарой и изо всех сил обрушил ее на сиденье. Гитара налетела в воздухе на что-то невидимое, ее деки с треском рассыпались.
— Я поймал одного! — закричал папа-комендант, обхватив останки гитары.
Гитара разразилась отчаянным женским криком:
— Йодольф! Не позволяй им хватать нас! Спаси меня! Йодольф! Йодольф, предатель! Йод…
В сугробе в самом углу двора двое солдат схватили что-то, но каждый получил по удару в нос и упал навзничь.
— Добро пожаловать в дом страданий, люди-идиоты! — закричал Йоран. — Идите к дядюшке! Быстро… Ой-ой!
«Ой-ой» означало, что Йорану на голову свалилось что-то очень большое и тяжелое, хорошенько вбив его в снег.
— И еще «ой-ой»!
«Еще „ой-ой“» означало, что Йоран во второй раз получил по голове чем-то большим и тяжелым и его еще глубже вбило в снег. Подняв голову, Йоран увидел летящую на него сверху лягушку. «Уроды!» — подумал он и закрыл глаза.

Но где же Йодольф?
Лисе отложила кларнет, встала в коляске и оглядела погрузившийся в хаос двор, но Йодольфа нигде видно не было.
К ней подошел доктор Проктор и сказал вслух то, что она только что подумала:
— Если Шталер улизнул, он вернется. Может быть, с еще более гнусным планом.
Лисе посмотрела на ограду. Она была высокая, но отчаявшийся павиан вполне мог ее перепрыгнуть. Нужно торопиться. Лисе выскочила из коляски и подбежала к пожарному шлангу, подняла его и открыла напор.
— Что ты делаешь? — спросил доктор Проктор, глядя, как шланг выплевывает желтое комковатое тесто.
— Хочу найти Йодольфа. — И Лисе направила шланг точно вверх.
Желтая струя поднималась все выше к синему утреннему небу и к солнцу, взволнованно освещавшему странные дела, которыми занимались в Осло люди и не-люди. Взлетев высоко-высоко, тесто полетело вниз. На обледенелую брусчатку, на балконы, на форменные шапки, веснушчатые носы, прыгающих лягушек и бегающих солдат. Но самое главное — оно облепило чей-то невидимый силуэт.
— Вод од, сботрите! — закричала еще одна живая скульптура из теста, неуловимо похожая на фрекен Стробе.
Посреди двора действительно стоял облепленный тестом павиан. Он замер возле канализационного люка, через который несколько дней назад выбрались во двор Булле и Грегор. Солдаты бросились к Йодольфу, но вафельный павиан открыл люк и прыгнул.
Булле соскользнул по водосточной трубе и подбежал к Лисе и доктору Проктору, стоявшим у люка и смотревшим вниз.
— Катастрофа, если он ускользнет, — сказал доктор Проктор.
— Знаю, — сказал Булле и буркнул: — Конечно, глупо было бы надеяться, что у кого-нибудь случайно окажется карманный фонарик, правда?
Все солдаты вокруг сунули руки в карманы, и через миг перед Булле оказалось двадцать четыре фонарика на двадцати четырех раскрытых ладонях.
— Стандартное полевое снаряжение, сержант, — объяснил один солдат.
— Вольно! — скомандовал Булле, схватил один фонарик и зажал нос указательным и большим пальцами: — Кто со мной?
— Я, — сказал доктор Проктор, проверив, хорошо ли сидят на нем мотоциклетные очки, и тоже зажал нос.
— И я! — крикнул Грегор — он больше не напрыгивал на Йорана, а стоял у кухонной палатки и слизывал вафельное тесто с лица некой фигуры, неуловимо похожей на фрекен Стробе.
Лисе застонала, зажала свой нос и прогундосила:
— Ну почему мы всегда должны спускаться в вонючую канализацию?
— А как же иначе… — начал Булле.
— …мы сможем выбраться оттуда? — вздохнула Лисе.
Жжик! Она тоже прыгнула в люк. Жжик! Прыгнул Булле. А потом двойной «жжик» обозначил прыжок профессора и Грегора.

— Ничего себе, как тут темно, — заметил доктор Проктор, когда они по очереди, с большим или меньшим шумом, плюхнулись в грязную воду.
— И как воняет! — с отвращением сказала Лисе и попробовала стряхнуть с волос воду.
— Но хотя бы тесто смылось, — сказал Булле и включил фонарик.
— В этом-то и проблема, — вздохнул доктор Проктор. — Как мы найдем Йодольфа, ведь с него тоже смылось тесто?
— А мы ведь даже не знаем, куда идти, направо или налево, — сказала Лисе.
Трое из четверых в растерянности посмотрели друг на друга.
Четвертый — это был Грегор — начал икать.
— Ик! — проикал он. — Икке-ик!
— Успокойся, — сказал Проктор. — Не время нервничать, Грегор.
— Это он спрашивает, в какую сторону пошел Йодольф, — объяснил Булле.
— У кого спрашивает?
Булле махнул фонариком. Свет отразился в блестящих лягушачьих глазах.
— Ик! — прозвучал ответ. — Икки-ик!
— Туда, — сказал Грегор.
Булле пошел в указанном направлении, освещая фонариком путь. Остальные двинулись следом. Доктору Проктору приходилось пригибаться, чтобы не стукаться о верх трубы. Вдруг Булле остановился. Они подошли к месту, где труба разделялась на пять труб.
— Ик! — сказал Грегор. — Икки-ли-ик!
Ответ лягушки был коротким.
— Ой-ой! — сказал Грегор.
— Что случилось? — спросила Лисе.
— Они никого не видели.
— Ну вот, — расстроился доктор Проктор. — Йодольф смыл вафельное тесто и закамуфлировался. Мы его никогда не найдем.
Остальные согласились, что он прав.
— Эх! — сказала Лисе. — А я-то надеялась на счастливый конец, в котором мы увидим Йодольфа за решеткой.
— Нас устроил бы и такой счастливый конец, — сказал доктор Проктор, — в котором у нас будет уверенность, что Йодольф не появится снова.
И все кивнули в знак согласия.
— Давайте возвращаться, — вздохнул доктор Проктор.
— Ик!
Трое друзей отправились в обратный путь.
— Булле! — крикнула Лисе. — А ты что не идешь?
Она повернулась к Булле — тот пристально вглядывался куда-то.
— В чем дело, Булле?
— Последний «ик», — сказал Булле. — Было в нем что-то очень знакомое.
— Все лягушки квакают одинаково, — заметила Лисе.
— Это была совсем не лягушка, — сказал Булле и посветил фонариком в темноту. — Это… Это…
И он радостно вскрикнул, протянув руку кому-то невидимому. Впрочем, мгновение спустя всем стало ясно, в чем дело.
— Перри! — закричал Булле. — Перри, ты спасся! Ты давно здесь?
— Ик!
Лисе и остальные подошли к Булле.
— О небо! — рассмеялся доктор Проктор. — Друзья мои, теперь, что бы ни случилось, мы можем радоваться, что все мы дожили до конца этой истории!
— Она еще не совсем закончилась! — возразил Булле. — Тсс!
Он повернул голову к маленькому семиногому перувианскому пауку-упырю, устроившемуся у него на плече.
— Перри хочет, чтобы мы пошли сюда. — И Булле побежал по одной из труб.
Там было не так глубоко, но все равно приходилось бежать по воде. Остальные поспешили за ним. А завернув за угол, увидели, что Булле замер, широко расставив ноги. Впереди в свете фонарика блестела огромная — до самого потолка — и очень красивая паутина.
— Смотрите! — прошептал Булле.
Они посмотрели. И увидели, что паутина дергается. Как будто что-то большое и невидимое беспомощно бьется в прочнейшей сети, которую мог соткать только паук, отведавший максимально мощный эликсир силы. Присмотревшись, они заметили, как от невидимки в паутине отваливаются последние кусочки вафельного теста.
Лисе встала рядом с Булле, протянула руку вперед… И вздрогнула, когда рука наткнулась на что-то теплое и волосатое.
— Йодольф Шталер, — сказал Булле низким голосом. — Судьбе было угодно, чтобы мы встретились еще раз.
— Заткнийсь, карлик! — закричал из паутины хорошо всем знакомый злобный голос. — Выпустийт меня отсюда!
— Конечно-конечно, — сказал доктор Проктор. — Мы пришлем сюда милых добрых солдатиков, которые наденут на тебя изящные блестящие наручники и бесплатно доставят тебя в теплую уютную клетку. И кто знает, может быть, ты еще поживешь какое-то время в зоопарке. Для страха и назидания.
— О-о-о-ох! — завопил голос из паутины.
Потом понемногу стал появляться и сам хамелеон. Йодольф Шталер. Увидев острые зубы, блеснувшие у него в пасти, Лисе вздрогнула еще раз.
Когда они шли назад, Лисе думала: только бы никогда не видеть больше Йодольфа Шталера ни в зоопарке, ни где-либо еще. И ее желание сбылось, больше она его не видела.
А вскоре Лисе перестала и думать о нем. Потому что, когда друзья вышли на белый свет, перед дворцом был в разгаре праздник. Солдаты устроили танцы, а за воротами собрались люди, махавшие маленькими норвежскими флажками и кричавшие «ура!».
— Праздник! — завопил Булле и прошелся колесом. — Девушки, карамельный пудинг и песни!
Так все и вышло.

Глава 30
Животное, которого, на твой взгляд, лучше бы не было. За исключением этого дня

— Как им весело, Ролф, — сказал Гуннар и защелкнул наручники на волосатых руках Йодольфа, трепыхавшегося в паутине в трубе канализации.
Они заклеили липкой лентой рот Йодольфа, когда им надоело слушать его. Сначала он сулил им деньги и вообще золотые горы, если его отпустят, а потом, когда солдаты вежливо отказались принять это предложение, стал угрожать откусить их дурацкие головы вместе с дурацкими шляпами, если его немедленно не отпустят. Теперь, когда павиан вынужден был замолчать, стало так тихо, что сверху донеслись звуки музыки и веселья. Радость охватила весь город Осло и даже всю страну, люди вышли на улицы праздновать и поздравлять друг друга с тем, что теперь с деспотом Шталером покончено.
Ролф потер щеку в том месте, куда его поцеловала одна девушка на Дворцовой площади.
— Приятно знать, что ты, как бы сказать, спас Норвегию, Гуннар, — засмеялся он.
— Знаешь, нас еще назовут героями, — сказал Гуннар и защелкнул кандалы на ногах ужасного лунного хамелеона.
— Да, откроют музей и снимут двухсерийный художественный фильм, — сказал Ролф.
Гуннар попробовал вырвать Йодольфа из паутины.
— Да он прилип к этой паутине, понимашь. Помоги мне, Ролф.
— Конечно, Гуннар.
Но даже вдвоем они не смогли оторвать Йодольфа от паутины.
— Фу-ты ну-ты, как приклеился, — простонал Ролф. — Придется принести сверху большие садовые ножницы и вырезать его.
— Хорошая мысль.
— Кажись, надо говорить «мысля».
— Пожалуй, ты прав, Ролф.
Они сняли ленту со рта Йодольфа, чтобы он не задохнулся, пока их не будет, и отправились назад, шлепая по воде, а Йодольф кричал им вслед:
— Чокнутые! Дураки!
Гуннар вдруг резко остановился.
— Что случилось? — спросил Ролф.
— Ты видел?
— Что?
— Вон там, в темноте. Мелькнуло что-то белое. Вроде зубов во рту, но очень большом.
— Каком большом?
— Гм. Размером со спасательный круг.
— Знаешь что, Гуннар…
— Это же ты — Гуннар.
— Я хотел сказать, Ролф. Ты же не веришь во все эти сказки о том, будто бы здесь, в канализации Осло, живет огромная анаконда длиной в восемнадцать метров с зубами, как зубья пилы? Извини, конечно, но если ты в это веришь, то ты глупее…
Тут послышался громкий крик, а потом еще более громкий хлопок.
— Что это за звуки?
— Если у тебя нет других предложений, сдается мне, это захлопнулась большая пасть, а перед этим был крик о помощи.
— Пожалуй, резко оборвавшийся крик о помощи.
— Да. «Пом…» И все.
— Да. «Пом…» И больше ничего.
— Как будто ему помешали кричать.
— Или того, кто кричал, перекусили напополам.
— Гм. А теперь ты что-нибудь слышишь?
— Нет.
— Точно. Он затих.
— Ты хочешь сказать…
Они медленно обернулись и направили свет своих фонариков на паутину. И в середине паутины, где несколько секунд назад висел и дергал ногами и руками свирепый лунный хамелеон, ничего не оказалось. Даже паутины. Как будто кто-то открыл очень широкую пасть. Размером… ну да, со спасательный круг.
— Р-р-р-ролф? — спросил Гуннар, пока они обшаривали лучами фонариков все уголки. — К-к-как ты думаешь, анакондам нравится мясо лунных хамелеонов?
— Я н-н-не знаю, Гуннар. Вряд ли. Но может быть, если добавить немного вафельного теста…
Они повернулись и со всех ног кинулись к выходу, спеша поскорее выбраться на белый свет. И вот они стоят под лучами солнца среди танцующих людей и воздушных шариков, смотрят на фейерверк и развевающиеся флаги. А когда каждого из них — и того, у которого усы вверх, и того, у которого усы вниз, — в каждую щеку поцеловала девушка, они совсем забыли про Йодольфа и частично — про анаконду.

Глава 31
Девушки, карамельный пудинг и песни

На следующий день был праздник в синем покосившемся домике в самом конце Пушечной улицы. И так как солнце в этот день пригревало еще больше, чем накануне, доктор Проктор, Лисе и Булле выставили садовые стулья, дырявый диван и даже гриль в сад. Весь наспех собранный оркестр Пушечной улицы, соседи и друзья тоже были здесь. Талая вода весело бежала по водостокам и придорожным канавам, а гости угощались поджаренными сосисками. Причем сосиски были не какие-нибудь, а из Южного Трёнделага, их привез с собой почетный гость, чей дельтаплан утром приземлился в саду. Сейчас этот гость играл в китайские шахматы с другим почетным гостем.
— Я думаю, ваше королевское величество, — сказал Петтер, жуя сосиску, и поставил последнюю сине-желтую фигуру на синее поле, — что я, того, выиграл.
Король посмотрел на доску и сказал:
— Да, пожалуй, я снимаю шляпу.
Петтер запрокинул голову и закричал синему небу:
— Ты молодец, Петтер! Великолепно, Петтер! Все хвалят Петтера! Нет в мире Петтера, кроме ме…
Булле постучал ножом по стакану, требуя всеобщего внимания, — он собрался произнести речь. В заснеженном саду наступила тишина. Булле вспрыгнул на стул и откашлялся.
— Люди — странные существа, — начал он. — Зачастую мы пытаемся уничтожить как раз тех, кто нам дорог.
— Именно так! — крикнула сестра Булле.
— Мы сами выбрали Йодольфа нашим вождем, — продолжал Булле. — Но ошибаться свойственно человеку. Да, признаю, я сам дважды ошибался.
Лисе, сидевшая рядом, ткнула его локтем в бок. Булле снова кашлянул:
— Ну ладно, трижды. Но главное — иметь мужество признать, что вы совершили ошибку. По сути дела, даже обязательно надо иногда совершать ошибки. Иначе как мы сможем их исправить?
Булле сделал паузу, чтобы дать людям возможность обдумать эту мысль. Потом заговорил снова:
— Сегодня мы празднуем нашу победу в борьбе. Но за что мы, собственно говоря, боролись? За право быть маленького роста и писать правильно? Неужели это так важно, что ради этого стоило рисковать быть поджаренным в вафельнице?
Он посмотрел вокруг.
— Да, — сказала Лисе и тоже встала. — Дело не только в праве быть маленьким или писать без ошибок. Речь идет и о праве быть высоким и писать с ошибками. Речь о праве быть таким, как все, или не таким — как захочется.
Лисе и Булле поклонились и сели. Раздались аплодисменты. Лисе строго посмотрела на папу-коменданта и маму-комендантшу, чтобы они поняли, что неприлично хлопать, когда все остальные уже перестали.
— Эта девочка станет когда-нибудь премьер-министром, — шепнул король Грегору и фрекен Стробе. Он тоже постучал по своему стакану и встал: — Дорогие соотечественники, я хочу кое-что добавить.
В этом году произошло многое, и многому еще предстоит произойти…
Мама Булле зевнула так, что у нее скрипнула челюсть.
— Но сначала я хочу сделать небольшое объявление, — сказал король. — Сегодня два человека решили объявить о своей помолвке. И я горжусь тем, что они предложили мне сообщить об этом. Дамы и господа, Розмари Стробе и Грегор Гальваниус!
Раздались громкие восторженные крики, улыбающаяся и раскрасневшаяся фрекен Стробе подняла свой стакан. Грегор обнял ее и спросил, подарит ли она ему свой поцелуй.
— С языком? — спросила она.
— С маленьким-маленьким, крохотным-крохотным кусочком языка, — сказал он, показав большим и указательным пальцами размер.
Все расхохотались, а Булле поднял стакан с грушевым соком:
— Итак, война закончилась, пора приступать к десерту. Жюльет, возлюбленная доктора Проктора, как раз сегодня вернулась домой из Парижа, и они вместе приготовили карамельный пудинг.
Раздалось долгое и полное предвкушения «о-о-о-о!», все повернулись к синему домику, откуда вышли профессор и его подруга. Они держали самый длинный поднос, какой кто-либо когда-либо держал на вытянутых руках.
— Вот это сколоссальный пудинг!
При этих словах все в саду замерли. И испуганно посмотрели на того, кто их произнес.
— Э-хе-хе, — смущенно засмеялся Мадсен, поправив свои темные очки. — Я пошутил. Просто пошутил.
И снова наступило всеобщее ликование.

Мы покинем наших друзей. Мы можем, например, сесть на дельтаплан, подняться высоко в воздух и полетать. Над садом синего домика, где гости доедают самый длинный карамельный пудинг, какой кто-либо когда-либо ел. Над грушевым деревом, где вернувшаяся перелетная птичка поет о том, что весна пришла немножко слишком рано. Над городом Осло, где люди все еще танцуют на улицах, а солнце освещает их всех. А если мы проследим путь одного солнечного лучика, который сквозь дырку в крышке люка просочился в подземный лабиринт канализации, мы, может быть, услышим, как кто-то чавкает в темноте. Сытый и довольный. Я знаю, о чем ты сейчас подумал. Но ведь ты не веришь всем этим сказкам. Или все-таки веришь?