Владимир Владимирович Кунин
Шалаш

Рассказы – 

Scan, OCR, SpellCheck, Чернов Сергей (г.Орел) chernov@orel.ru http://lib.aldebaran.ru
«Сошедшие с небес.В. В. Кунин Сошедшие с небес. Мой дед, мой отец и я сам. Это было недавно, это было давно... Повести. Рассказы. Мой дед, мой отец и я сам. Это было недавно, это было давно...: Повести. Рассказы /В. В. Кунин»: АСТ, Транзиткнига; Москва; 2004
ISBN 5‑17‑022145‑2, 5‑9578‑0698‑6

Владимир Кунин
Шалаш

Когда‑то я все хотел написать про это рассказ, но трусил. То есть не трусил, а просто отчетливо понимал, что его ни за что не напечатают. А так как я уже к тому времени достаточно удачливо работал в кинематографе – писал сценарии, то сочинять какой‑то там рассказик «в стол» мне было не с руки.
Теперь же, когда прошло очень много лет и порядком поисписался, и мне все труднее и труднее выдумывать что‑то новое, я стал лениво рыться в своей уже слабеющей памяти и с трудом выкапывать оттуда разные сюжетцы и случаи, сочиненные мною в той, прошлой, жизни или действительно когда‑то произошедшие со мной или моими знакомыми.
Вовке – моему сыну – исполнилось тогда всего семь лет...
Представляете себе, как это было давно, если сейчас ему сорок два? И если этот рассказик прочтут или услышат люди примерно моего возраста, может быть, они припомнят, из чего складывалась их собственная бывшая жизнь, и, вероятно, посочувствуют моему сыну – маленькому Вовке и его приятелю – крохотному, худенькому армянскому мальчику с тяжелым булыжно‑набатным именем Гурген.
Вовка и Гурген учились в первом классе, и в один из выходных майских дней я решил устроить им поездку за город. Несмотря на всю неверность моего сценаристского бытия – то густо, то пусто, – я был обладателем старой и раздолбанной «Победы», на которой нахально разъезжал по всему Ленинграду и его окрестностям, а иногда даже мотался на ней в Москву и Прибалтику.
После неожиданного увольнения из армии и еще более неожиданного отказа принять меня – военного летчика с серьезным и солидным налетом часов – в систему Гражданского воздушного флота я, чтобы не спиться от обиды и сознания собственной никчемности, пошел работать в такси обычным шоферюгой. Там же, в своем родном втором таксомоторном парке, за совершенно символическую плату я и приобрел этот механический полутруп автомобиля «Победа», это списанное страшилище, готовое спокойно умереть естественной смертью от изношенности и усталости. Так что Вовка родился уже при автомобиле...
На то время, когда ему стукнуло семь лет, а мне тридцать пять, за нашей, «Победой» тянулся шлейф пробега почти в полмиллиона километров! И тем не менее...
И тем не менее мы с маленьким Вовкой и его крохотным приятелем Гургеном могли в тот воскресный день поехать на этой «Победе» куда угодно – в Петергоф, в Гатчину, в Царское Село...
– В Разлив, – строго сказал Вовка.
– В шалаш... – прошелестел армянский мальчик Гурген.
– К дедушке Ленину, – сурово добавил Вовка.
– Нам задано... – еле слышно прошептал Гурген.
К шалашу Ленина ехать не хотелось смертельно!
Накануне там открылся новый грандиозный и уродливый Ленинский гранитный комплекс, и наши власти обязали «Интурист» возить туда всех иностранцев, посещавших Ленинград. Я как‑то ехал в Разлив – посмотреть на это седьмое чудо партийно‑политического света. Стоянка автомобилей была забита черными «Волгами» и интуристовскими автобусами; дорожки, выложенные мраморными плитками, вели к какому‑то чудовищному сооружению из розового гранита величиною с самолетный ангар, отдаленно напоминающий жилище Гулливера в стране лилипутов.
Нет, в Разлив мне совершенно не хотелось ехать!..
Я представил себе, что нашу «Победу» придется оставлять черт знает где, а потом пешком топать до этого дурацкого каменного шалаша‑гиганта, продираться сквозь тоскливые толпы туристов и гидов‑переводчиков, воспевающих это эпохальное местечко на всех языках планеты...
Представил себе, как я жалким и заискивающим голосом вымаливаю у дежурных милиционеров разрешение пройти с детьми туда‑то и туда‑то, куда пускают только в так называемом «организованном порядке»... И ужас охватил все мое утренне‑воскресное существо.
– Кем ЭТО вам задано?!. – в отчаянии заорал я.
Но ни мой полуеврейский Вовка, ни чистокровный армянский Гургенчик не испугались моего рыка. Чутким детским ухом они расслышали в моем грозном крике бессилие и обреченность, а посему храбро и твердо заявили:
– Марина Васильевна сказала, что мы все обязаны там побывать, а потом на уроке рассказать про наши чувства к дедушке Ленину.
Марина Васильевна – классная руководительница Вовки и Гургенчика – была очень даже сексапильной дамочкой, откровенно строила мне глазки на родительских собраниях, и я все ждал случая, чтобы захороводить эту Марину Васильевну в свою койку.
– Папочка, мы сейчас поедем в Разлив. В шалаш, – безапелляционно заявил Вовка, будто «папочкой» был он, а его семилетним сыном – я.
– В шалаш дедушки Ленина, – тихо уточнил маленький Гургенчик.
«Ну, я это тебе припомню, стерва!..» – мысленно пригрозил я Марине Васильевне. В то время мне еще даже очень было чем грозить!
Все – как и ожидалось... Хорошо еще, что удалось приткнуть машину неподалеку от Разлива, загнав ее в жидкие прибрежные кустики.
Неимоверное количество свезенных сюда людей грустными толпами слонялись по вылизанному Ленинскому комплексу.
Несчастные Вовка и Гургенчик растерянно разглядывали высоченное гранитное убожество, изображавшее «ПАМЯТНИК ШАЛАШУ ЛЕНИНА»..
– А в книге для чтения другой шалаш нарисован... Настоящий, – прошептал крохотный Гургенчик, а у Вовки задрожал подбородок.
Ах, как заныло у меня сердце!.. Как безумно стало жалко этих двух маленьких семилетних человечков, уже замордованных обязательным взрослым враньем.
И вдруг!..
Ну, прямо луч света в темном царстве... Неожиданно метрах в тридцати от главной мраморной аллеи я увидел настоящий шалашик, сплетенный из сухих веток и огороженный позолоченным канатиком на четырех невысоких золотых столбиках!
Рядом была врыта зеленая палочка с табличкой, на которой, вероятно, была запечатлена мифическая история этого скромного убежища, давшего миру сотни тысяч статей и очерков, новелл и ораторий, од, саг и романов! А уж стихов, посвященных этому шалашу, было не меньше миллиона тонно‑километров...
Я понимал, что каждую весну к открытию музейного сезона этот шалаш сооружается руками полупьяных работяг Сестрорецкой районной садово‑парковой службы. И глубокой осенью, при закрытии комплекса на зиму, сжигается вместе с пожухлыми опавшими листьями. А следующей весной строится заново...
И все‑таки это было хоть и жалкое, но какое‑то подобие подлинности! Вовке и Гургенчику знать это было совершенно ни к чему, и я тут же устроил маленький спектакль: я всплеснул руками и негромко прокричал фальшиво и радостно:
– Есть!.. Есть шалашик вашего Ленина! Смотрите...
Боже мой, какой восторг вспыхнул в глазах моих юных и верных ленинцев!.. Может быть, только ради такого мгновения и стоило ехать в этот кретинский Разлив, к этому уродливому и лживому политпросветкомплексу?!
Вовка и Гургенчик сорвались с места и понеслись к шалашу.
– Подождите! Подождите!.. – безуспешно вопил я.
Я же знал, что здесь запрещено все: перелезать через ограждения, что‑то трогать руками, ходить по газонам, курить и даже громко разговаривать. За этим тщательно следили молоденькие милиционеры и пожилые сотрудники Ленинского комплекса из отставников.
Я догнал их у самого золотого ограждения. Своего я схватил за шиворот, а Гургенчика за штанишки. У него шиворота не было – только майка.
– За ограду – нельзя! – прошипел я и трусливо оглянулся – не наблюдает ли за нами кто‑нибудь, кому это положено.
Неподалеку прохаживался сержант милиции. Я следил за ним, как пугливая лань за голодной львицей.
А мои рвались у меня из рук и умоляли:
– Папочка!.. Папочка!.. Ну можно туда хоть на секундочку?!.
– Вы что, с ума сошли?!! – пытался я их удержать.
– Ну пожалуйста, дядя Вова!.. – взвизгивал Гургенчик.
– Только на секундочку...
– Ну полсекундочки!.. – Пацаны мои совсем осатанели.
На мгновение я представил себе их Марину Васильевну в своей койке, и это придало мне мужества. Я заметил, что сержант милиции отвернулся и пошел к главному зданию. И тогда я сказал:
– Только по моей команде. И не больше трех секунд. Сделайте вид, что читаете табличку. Понятно? Исходное положение принять!
Пацаны бухнулись на колени перед табличкой, как перед иконой Божьей Матери. Я еще раз огляделся, убедился, что никто не смотрит в нашу сторону, и отчаянно скомандовал:
– Пошел!!!
Будто две маленькие собачонки, Вовка и Гургенчик молниеносно юркнули в «ленинский» шалаш.
На мгновение наступила тишина, затем там внутри кто‑то ойкнул, послышалась суетливая возня, из шалаша полетели скомканные обрывки газет, ссохшиеся ивовые веточки, и тут же на свет Божий вынырнули две мальчишечьи головы.
Они были поразительно похожи на двух небольших песиков, наполовину высунувшихся из конуры. Лежа по пояс в шалаше, они опирались на выпрямленные руки, словно щенки на передние лапы, в их глазах был ужас, на мордочках растерянность, граничащая с трагическим потрясением...
– Папочка‑а‑а... – срывающимся голосом в панике прокричал Вовка. – Папочка!!! Там... Там!.. Там НАКАКАНО!!!

* * *

Я был жесток с ними, как царь Ирод!
Я раздел их догола, загнал в холодную воду Разлива, залез туда сам и добрых полчаса отмывал от дерьма этих двух верных ленинцев губкой, которой обычно протирал стекла у своей «Победы».
Когда юные ленинцы стали сизо‑голубого цвета от холода и перестали исторгать запах загаженного вокзального сортира с несмытыми горшками, я насухо растер их старой автомобильной ветошью, завел двигатель, врубил на полную мощность обогреватель, завернул ленинцев в брезентовый чехол, которым изредка покрывал свою «Победу», и запихнул их в машину – отогреваться. А сам взялся стирать их штанишки, трусики, майку и рубашку. Мощной санитарной обработке пришлось подвергнуть и обувь моих славных октябрят, так удачно побывавших в убежище вождя революции.
Потом я расстелил на горячем капоте нашей «Победы» все их бельишко, зашел в кусты, отжал собственные трусы и надел брюки прямо на голое тело.
Когда шмоточки подсохли, я побросал их в машину, сел за руль, и мы покатили по Приморскому шоссе домой, в Ленинград.
Упакованные в брезент ленинцы сидели позади меня и вели себя тихо, как две обгадившиеся мышки. Только изредка я слышал из‑за спинки своего сиденья шепот то одного, то другого. Вовка настаивал на том, что ЭТО сделал сам хозяин шалаша, а разумный Гургенчик резонно возражал, утверждая, что тогда ЭТО было бы засохшим. Может быть, даже окаменевшим. А ОНО было совсем свежим...
И вообще, что они теперь скажут Марине Васильевне?..
Мне это было тоже достаточно интересно, но я решил не вмешиваться. В конце концов, это их дело.
Но вот что забавно: казалось бы, историйка, не имеющая никакого отношения к естественным половым устремлениям молодого, здорового тридцатипятилетнего мужика. А вот поди ж ты – из‑за этой поездки в Разлив Марина Васильевна для меня разом утратила свою сексуальную привлекательность, и мне напрочь расхотелось когда‑либо увидеть ее в собственной койке.
Странно, правда? Казалось бы – никакой связи...