Владимир Владимирович Кунин
Двухместное купе

Scan, OCR, SpellCheck, Чернов Сергей (г.Орел) chernov@orel.ru http://lib.aldebaran.ru
«Владимир Кунин. Двухместное купе»: АСТ, Транзиткнига; Москва; 2004
ISBN 5‑17‑022946‑1, 5‑9578‑0726‑5

Аннотация 

Блестящий кинороман В.Кунина, написанный на основе одного из его лучших произведений – «Ночь с Ангелом».
Увлекательная и необычная история, в которой в единое и причудливое целое переплетены мотивы мистической притчи и семейной саги.
История обычной семьи, поведанная... ее ангелом‑хранителем!

Владимир Кунин
Двухместное купе

Первая серия

АЭРОПОРТ ШЕРЕМЕТЬЕВО‑2. ВЕЧЕР

У выхода из «зеленого коридора» стояли десятка три встречающих. И еще полтора десятка почти одинаковых мужичков с вертящимися автомобильными ключами на указательных пальцах – шоферы такси, так называемые аэродромщики, и представители гигантского племени московского частного извоза.
Однако наше внимание в этой толпе привлекут всего три человека:
высокий толстый бородатый мужчина лет пятидесяти...
...и двое молоденьких пареньков – лет по двадцать пять.
Один из них держал в руке микрофон с эмблемкой какой‑то телевизионной компании, второй поправлял на плече профессиональную видеокамеру «Бетакам».
Микрофон одного был соединен кабелем с камерой другого, и поэтому они не могли отойти друг от друга больше чем на пару метров.
– Произвел посадку самолет «Аэрофлота», рейс пятьдесят восемь ноль шесть, из Мюнхена! – сообщил радиоголос.
Толстый бородач посмотрел на часы и спокойно остался стоять на месте.
Паренек с микрофоном засуетился, стал заглядывать в блокнот.
– Не дергайся ты, как свинья на веревке, – сказал ему оператор. – Пока их выгрузят, пока этот старый хрыч пройдет паспортный контроль, пока промудохается со своим багажом и разберется с таможней, ты все свои вопросики успеешь наизусть выучить. Ты хоть знаешь, как он выглядит?
– Издеваешься? С каких это радостей?! В редакции дали его последнюю книжку – на обороте обложки есть его фотография.
– Ну‑ка, ну‑ка, покажи...
Репортер залез в сумку, вытащил яркую книжку в аляповато‑базарной обложке и показал ее своему оператору.
Огромный толстый бородач улыбнулся, увидев, как два телевизионщика разглядывают фотографию автора книги – пожилого человека с иронической ухмылкой.
– Не волнуйтесь, – сказал бородач. – Я покажу вам его.
– Вы знакомы с ним? – тут же повернулся к нему оператор.
– Почитывал когда‑то.
– Не знаете, как его отчество? – поинтересовался репортер. – А то написано тут только – «Владимир...», а как по отчеству, ни хрена нету.
– Владимирович, – сказал бородач.
Репортер повертел книжку в руках, тихо процедил оператору:
– Ну почему, почему мы должны мчаться в Шереметьево, снимать никому не нужный сюжет про этого старика, вместо того чтобы сделать конфетку об открытии циркового сезона на Цветном бульваре? Вечно мы с тобой в какое‑нибудь дерьмо вляпаемся...
Оператор опасливо оглянулся на толстого бородача и тихонько сказал на ухо репортеру:
– В редакции говорили, что этот старик – жуткий поддавальщик!

БЕСПОШЛИННЫЙ МАГАЗИН АЭРОПОРТА

Старик, фотографию которого мы видели на задней стороне обложки его последней книги, уже прошел паспортный контроль и сейчас покупал в беспошлинном магазине большую бутылку английского джина «Бифитер».
Он заплатил в кассу, отказался от фирменного пластикового пакета, расстегнул молнию на свисавшей с его плеча спортивной сумке, вытащил оттуда пустую полулитровую пластиковую бутылку из‑под «Гордон‑джина», выбросил ее в мусорную урну, а полную бутылку «Бифитера» заботливо спрятал в свою большую спортивную сумку.
Перекинул сумку через плечо и пошел мимо пассажиров, ожидавших свой багаж, прямо к выходу – к «зеленому коридору».
Одет старик был крайне легкомысленно и по российским понятиям явно не по возрасту: на нем были дорогие, модные и достаточно пижонские туфли, старенькие, основательно вытертые джинсы, видавшая виды светло‑коричневая кожаная куртка, из‑под которой выглядывала, чуть ли не до пупа расстегнутая, красная рубашка.
На ходу старик выщелкнул из пачки «Мальборо» сигарету, закурил и вышел к встречающим...
... И тут же увидел возвышающегося над всеми толстого бородача!
Старик ухмыльнулся, направился было к нему, но бородач из‑за спин телевизионных пареньков глазами и пальцем указал ему на микрофон и камеру. Старик тут же подмигнул бородачу и погасил улыбку.
– Вот и ваш персонаж, – негромко сказал телевизионщикам толстый бородач и указал им на старика со спортивной сумкой через плечо.
– Свет! – скомандовал репортер оператору.
Вспыхнул яркий свет над камерой оператора. Репортаж начался.
Репортер рванулся навстречу старику в джинсах и вызывающе красной рубахе.
– Здравствуйте, дорогой Владимир Иванович! Телевизионный канал...
– Владимирович, – недобро поправил старик репортера. – Семьдесят пять лет как Владимирович. Ничего страшного, валяй дальше. Потом при монтаже выбросишь. Спрашивай, только в темпе. А то мне еще на Ленинградский вокзал нужно успеть, чтобы к «Стреле» не опоздать. Впрочем, могу облегчить тебе жизнь, сынок. У тебя наверняка за пазухой есть потрясающе неожиданный вопросик – почему я живу в Мюнхене?
Репортер заглянул в блокнотик, растерянно подтвердил:
– Да, есть. А правда, почему?..
– Отвечаю весело и непринужденно: Мюнхен для меня – это мой последний Дом творчества. Раньше я сочинял все свои киносценарии и книжки под Ленинградом в Репино, в Доме творчества Союза кинематографистов. Потом мне там стало скучно и я поменял Дом творчества в Репино на небольшую квартирку в Мюнхене. Исключительно ради смены обстановки и вполне простительного старческого любопытства. А в Москву и Ленинград я теперь прилетаю продавать сочиненное там. Давай, сынок, спрашивай дальше! Но предупреждаю, будь осторожен: если ты попытаешься задать мне очень оригинальный, поразительно редкий и абсолютно свежий вопрос в современной журналистике: «Каковы ваши творческие планы?», я соберу остатки всех своих стариковских сил и попытаюсь задушить вас обоих!
Тут молоденький телеоператор посмотрел на растерянную физиономию своего коллеги‑репортера и заржал в голос так, что свет от его камеры запрыгал по лицам толпы встречающих, таксистов и водителей‑частников...

ДОРОГА ИЗ АЭРОПОРТА ШЕРЕМЕТЬЕВО В МОСКВУ

По шоссе мчится американский «форд‑таурус».
На большой скорости обгоняет другие машины и справа, и слева, нагло прорывается в каждую дырку, время от времени даже вылетает на полосу встречного движения...

* * *

За рулем «форда» сидит толстый бородач. Рядом с ним – старик, прилетевший из Мюнхена. Владимир Владимирович.
– Яйца тебе нужно оторвать за такую езду, – спокойно говорит В.В.
– Давненько ты не брал в руки шашек, – рассмеялся бородач.
– Что?
– Я говорю – давненько ты по Москве не ездил! Катаешься по своим вылизанным немецким автобанам и чистеньким баварским улочкам и в ус не дуешь. А мы тут как в прифронтовой полосе: днем по три часа в пробках торчим, на говно исходим, а вечерами носимся как умалишенные. Тем более что мы с тобой оба опаздываем! Ты – на поезд, я – на съемку. Хорошо еще, что у меня смена ночная, а то я и в аэропорт не приехал бы. Я ведь тебя даже проводить не смогу. Кстати, а почему ты не сразу в Петербург, а с заездом в Москву?
– На Ленинград билетов не было. – В.В. устало глазел по сторонам. – Ты мою рукопись издателям передал?
– Даже аванс за тебя получил и уже перевел на твой мюнхенский счёт.
– Сработала моя доверенность, проштемпелеванная русским генеральным консулом?
– В лучшем виде! – Но тут бородач встревожился: – Может быть, я поторопился с банковским переводом и тебе деньги здесь нужны?
– Плюнь. Есть у меня деньги...
– Слушай, Вовик, раскрой жгучую тайну – какого хрена ты расплевался с питерскими издателями и переметнулся в столицу? – спросил бородач. – Они же черт‑те сколько тебя издавали и переиздавали...
– Я не расплевывался с ними. Я просто тихо унес ноги.
– Но почему?!
– Видишь ли, они так долго и мелочно обманывали меня, а я так долго и тоскливо делал вид, будто верю им, что они перестали даже скрывать свое презрительное отношение ко мне, как к заграничному недоумку. Который сочинить еще что‑то способен, а вот врубиться в тончайшие нюансы истинно «деловой жизни сегодняшней России» – ну, нипочем не в состоянии!
– Тогда на кой хрен ты сейчас мчишься в эту колыбель трех криминальных революций?! – удивился бородач. – Оставайся в Москве, я устрою тебя в «Пекине» – площадь Маяковского, пуп Москвы, четыреста метров от ресторана Дома кино, где ты в свое время оставил кучу денег, по старому пересчету – штук пятнадцать «Жигулей». Этот ресторан сейчас переживает не лучшие времена, так что тебе там все будут очень рады! На кой черт тебе Питер?
– А внучка Катя? А оплатить ее очередной институтский семестр? А пошляться по Репино? А поваляться в собственной, а не в наемной квартире, на своей старой, продавленной тахте?.. Поглазеть настоящие программы русского телевидения, где разговаривают если не всегда грамотно, зато исключительно на нашем родном, великом и могучем... – вяло возразил В.В.
– По‑моему, ты это все себе напридумывал! – сказал толстый бородатый Андрюха. – Оставайся! Завтра я отосплюсь после ночной съемки, и мы с тобой, старикашка, завьемся веревочкой!..
– Наверное, я действительно что‑то себе напридумывал, – согласился В.В. – Кроме внучки Кати. Скорее всего я только из‑за нее и еду туда...
– Уважаю, – сказал бородач. – А что ты там плел в аэропорту этим ребятам с телевидения? «Последний Дом творчества»... То‑се, пятое‑десятое...
– Знаешь, Андрюша, за последние тринадцать лет моего мюнхенского бытия кто только не брал у меня интервью! И наши, и немцы, и американцы, и французы, и итальянцы... И все задавали один и тот же вопрос: «Почему вы живете в Мюнхене?» И поначалу я тупо и подробно объяснял, что это временно и вынужденно. Что когда моей жене Ире в ленинградском Институте онкологии собрались делать вторую операцию по поводу рака груди, то меня попросили обязательно принести перевязочный материал – у них его не было. И я принез. А после операции заявили, что у них нет медикаментов для проведения химиотерапии. Профессор, который ее оперировал, сказал мне тогда открытым текстом: «Хочешь, спасти жену – увози ее отсюда!» Я улетел в Мюнхен к министру культуры Баварии, показал ему свои книги на семнадцати языках, изданные в двадцати трех странах, всю германскую прессу о моих книжках и фильмах и все справки из Института онкологии, переведенные на немецкий язык. И на следующий день мы получили бессрочные визы. Потом, уже в Мюнхене, у нее была еще одна – третья! – пятичасовая операция: метастазы в печени... И меня там никто не просил принести в клинику бинты и вату. Теперь, как ты знаешь, она жива и здорова... Вот почему я по сей день живу в Мюнхене. Ты хотел, чтобы я ЭТО все рассказал тем двум телевизионным паренькам в Шереметьево?
– Прости меня, – тихо сказал толстый бородач.
– Жаль, что ты сейчас не можешь выпить со мной за ее здоровье, – усмехнулся В.В.
Он раскрыл свою спортивную сумку, вытащил бутылку «Бифитера», отвинтил пробку, сделал хороший глоток из горлышка и сокрушенно сказал, утираясь рукавом:
– Ну ведь покупал джин, склеротик старый! Что стоило еще и тоник прихватить?

* * *

... А потом, издалека, мы увидим, как этот «форд» подкатит к Ленинградскому вокзалу, остановится в застывшем привокзальном автомобильном стаде и из «форда» вылезет человек в красной рубашке и кожаной курточке, с большой спортивной сумкой через плечо.
«Форд» сорвется с места и мгновенно вольется в вечерний поток Комсомольской площади...
...а маленькая фигурка В.В. еще чуточку задержится, глядя «форду» вослед, а потом неспешно побредет к вокзальному входу...

ВОКЗАЛЬНЫЙ ПЕРРОН У СОСТАВА «КРАСНОЙ СТРЕЛЫ»

Перрон был еще почти пуст, двери вагонов закрыты.
Одетые в одинаковую форму носильщики составили свои тележки в круг, покуривали и трепались с милиционерами, вооруженными короткими автоматами.
В.В. шел по пустынному перрону, поглядывал на часы.
Остановился у компании носильщиков и милиционеров, спросил, указывая на состав «Красной стрелы»:
– Не скажете, когда посадку объявят?
Обладатели тележек и автоматов без малейшего интереса молча оглядели старого В.В. в красной рубашке и джинсах, и только через паузу кто‑то ответил:
– А у их – демократия! Кажный день по‑разному. Когда за двадцать минут до отхода, когда за полчаса. Как Бог на душу положит.
– Погуляй, дедок, погуляй. Подыши свежим воздухом, – посоветовал В.В. молоденький милиционер и ласково погладил свой автомат по пластмассовой рукоятке.
В.В. посмотрел на вооруженного мальчишку тяжелым глазом и пошел к своему вагону.
Пожилой носильщик неодобрительно проворчал молоденькому милиционеру:
– Ты как с людями разговариваешь, лимита необученная?! Ты чего с ним, коров пас у себя на Рязанщине? Какой он‑тебе «дедок», раздолбай губастый? Ты чего ему «тыкаешь»? Не знаешь человека, а...
– Да ладно вам, дядя Петя! – рассмеялся молоденький милиционер. – Не видно, что ли? Ему на погост пора, а он в красную рубаху вырядился! Клоун какой‑то старый, да еще и поддатый...
– А чем он поддатый, ты не унюхал? – со знанием дела возразил пожилой носильщик. – Ежели по запаху судить, так он, может, депутат Государственной думы... Может, из Администрации Президента. Или олигарх какой!
– Скажете тоже... – перетрусил молоденький с автоматом.
– У меня глаз пристрелявший, – сказал пожилой носильщик. – Они теперь как из Кремля или еще откуда с работы выйдут, так сразу же переодеваются кто во что, и пожалте... Разберись – кто он такой!

* * *

А в это время В.В. надевал на ходу очки, всматривался в билет, сверяясь с номерами вагонов...
У «его» вагона дверь была открыта, и проводник – в рабочих рукавицах, без фуражки, в синем сатиновом халате поверх униформы – мягкой тряпкой протирал вагонные поручни.
– Здравствуйте, – сказал ему В.В.
Проводник не ответил. Даже не повернулся к В.В.
– Я могу войти в вагон? – слегка раздраженно спросил В.В.
– Посадку объявят – и войдете, – не поворачиваясь и не прекращая надраивать поручни, сказал проводник.
– А когда объявят посадку?
– Когда положено – тогда и объявят.
Проводник закончил протирать поручни и, не глядя на В.В., прошел в вагон, плотно закрыв за собой дверь.
В.В. сплюнул, вытащил из кармана пачку «Мальборо», закурил.
Потихоньку к закрытым вагонам стали подтягиваться ранние пассажиры...
В.В. стоял на перроне, курил. Внимательно вглядывался в людей, идущих мимо него, словно хотел увидеть знакомое лицо...
Около В.В. остановились две совсем молоденькие проститутки.
– Дедуля! – сказала одна. – Возьми нас с собой. Мы тебе за это чего хочешь сделаем и покажем! Такую лесбуху замастырим...
– Век не забудешь, – хихикнула вторая. – Сухостой на месяц гарантируем!
В.В. посмотрел на них, рассмеялся:
– Ох, кисульки... Где же вы были десять лет тому назад?
– В детсаду, козел старый!.. – обиделись юные проституточки.
И пошли дальше, хохоча хриплыми голосками...
Но в это время вокзальные динамики объявили:
– Начинается посадка в поезд номер один «Красная стрела». Третий перрон, правая сторона. Повторяем...
Тут же открылась дверь вагона, и уже подошедшим пассажирам гордо явился проводник во всем своем железнодорожном блеске – без рукавиц, без рабочего синего халата, в фуражке и тщательно отутюженной униформе.
У дверей вагона В.В. стоял первым.
– Ваш билет, – бесстрастно проговорил проводник, скучающе глядя сквозь В.В.
В.В. протянул ему билет.
– Шестое купе, место одиннадцать. Следующий!
Проводник даже не посторонился, чтобы пропустить В.В. в вагон. Рассчитывал, что старик в красной рубахе и вытертых джинсах обойдет его стороной и только потом шагнет в тамбур.
Это была последняя капля, переполнившая чашу смирения В.В.
Он придвинулся вплотную к проводнику и тихо сказал ему на ухо так, чтобы никто не слышал:
– Ты, сучонок, тебя мама не учила вежливости? Прими в «торонку, жлоб с деревянной мордой!
Проводник испуганно посмотрел на В.В., моментально отшатнулся от прохода в вагон, робко проговорил:
– Пожалуйста, проходите... – И с перепугу повторил: – Ваше место одиннадцатое, шестое купе.
– Спасибо, дружочек! – громко поблагодарил проводника В.В.
Уже из тамбура радушно улыбнулся проводнику и всем пассажирам, еще стоявшим на перроне.
– Как все‑таки приятно в кои‑то веки посетить родину и убедиться – насколько все изменилось к лучшему! Стаканчик чистенький потом принесешь в шестое купе. Понял?
– Слушаюсь, – вконец перетрусил проводник.

КОРИДОР ВАГОНА «КРАСНОЙ СТРЕЛЫ»

...а В.В. уже шел по чистенькому пустынному коридору вагона к своему купе.
... Наверное, именно тут мы увидим выражение непоправимого отчаяния на лице семидесятипятилетнего В.В. и впервые услышим то, о чем он сейчас подумал: «... Господи!.. Гнусная, омерзительная, пошлая старость!.. Всего каких‑то пятнадцать лет в минус – и те молоденькие профурсетки сгодились бы, и хаму‑проводнику нюх бы начистил в лучшем виде!..»
С этой невеселой мыслишкой В.В. открыл дверь шестого купе и не смог скрыть удивления...
...обнаружив в своем купе соседа!
Как он сумел оказаться там раньше В.В. – уму непостижимо!

ДВУХМЕСТНОЕ КУПЕ ВАГОНА «КРАСНОЙ СТРЕЛЫ»

Соседу было лет двадцать пять – двадцать семь. Длинные светлые вьющиеся волосы почти ложились на широкие плечи дорогого и модного пиджака. Парень был одет с хорошим вкусом, без карикатурного перебора – золотых цепей, перстней, крестов и могендовидов. Все было в меру и очень даже недешево.
Помимо всего, этот почти двухметровый, голубоглазый, спортивного склада парень был красив, но какой‑то странной, чуточку женственной красотой...
Как только В.В. появился в дверях купе, парень тут же встал, приветливо поклонился, улыбнулся и сказал мягким, приглушенным голосом:
– Добрый вечер.
– Здравствуйте, здравствуйте! – слегка растерянно ответил ему В.В. – Ну, прежде всего, я был свято убежден, что прорвался в этот вагон самым первым, из‑за чего чуть не сцепился с довольно хамоватым проводником...
– А во‑вторых? – весело спросил могучий парень.
– А во‑вторых, уверен был, что моим соседом окажется какой‑нибудь немолодой генерал штабного розлива. Когда‑то в «Стреле» мне очень везло на таких генералов.
Парень усмехнулся:
– В настоящий момент Министерством обороны планируется большое генеральское увольнение. И все наши доблестные ребята‑генералы затаились, чтобы не привлекать к себе внимания и не оказаться в Чечне или в списках сокращения высшего командного состава.
– Ах вон оно что... – пробормотал В.В., уселся на свой диван и стал нащупывать в сумке бутылку с «Бифитером». – Интересненько...
– Но если вы того желаете, – сказал парень с голубыми глазами и длинными светлыми волосиками, – я могу прошвырнуться по вагонам, отыскать вам генерала и тут же поменяться с ним местами. Чтобы не разрушать ваши давние привычки ездить в «Стреле» с генералами.
– Ну уж дудки! – тут же возразил В.В. – Но вы можете прошвырнуться к проводнику и взять у него два чистых стакана. Я, правда, уже велел ему их принести, но если вы за стаканами сами смотаетесь – буду вам очень обязан. Уж больно не хочется видеть его рожу, а тем более затягивать процесс нашего с вами знакомства. Как говорится – «...а у нас с собой было!».
И В.В. торжественно водрузил на столик бутылку джина.
Парень внимательно посмотрел на В.В., снова улыбнулся и пугающе грациозно, может быть, даже излишне женственно проскользнул мимо В.В. в вагонный коридор.
В.В. слегка ошарашенно поглядел ему вослед и подумал: «О черт!.. Неужели „голубой“?! Как жаль... Такой классный образец настоящего мужика – и на тебе... Голос какой‑то... со странными модуляциями... Я не против... Пожалуйста! Можете трахать кого угодно – хоть козу, хоть собачку Жучку. Главное, чтобы мне, как пишут в объявлениях, „интим не предлагать!“... Хотя кому я могу быть нужен?..»
Без единого рывка, без малейшего перелязга буферных сцепок вокзальный перрон с провожающими, носильщиками и бдительными милиционерами, по‑свойски болтающими с юными проститутками, тихо поплыл назад к Москве.
В.В. посмотрел на часы – было ровно одиннадцать пятьдесят пять.
В эту секунду в дверях куле возник молодой сосед В.В.
В одной руке он держал металлический подстаканник со стаканом горячего чая, в другой – чистый стакан без чая и подстаканника.
– Как понимаете, ни льда, ни тоника достать не удалось, – сказал он. – Зато когда проводник узнал, что моим соседом по купе будете вы, он посоветовал мне быть предельно осторожным! Кажется, он принял вас за главаря какой‑то преступной группировки, едущего в Петербург на слет воров в законе. При этом он ссылался на свой богатый железнодорожный опыт.
– Тоже неплохо, – сказал В.В. – Оставим его в этом прелестном заблуждении. Телевизионные бандитские сериалы делают свое большое и нужное для народа дело! Кстати, а почему вы не принесли себе чистый стакан? Вы не собираетесь составить мне компанию?
– Не пью, – виновато улыбнулся парень. – Я, с вашего разрешения, – чайку. Не возражаете?
В.В. налил себе полстакана джина, убежденно и чуточку презрительно произнес:
– Сейчас вы скажете, что еще и не курите.
– Не курю, – ответил парень и по‑женски откинул волосы со лба.
И СНОВА МЫ УСЛЫШИМ ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС В.В.
«Точно! Голубенький... Как жалко!.. Такой превосходный тип молодого самца и... педик! Ну надо же!» – подумал В.В.
Парень внимательно посмотрел на В.В. и весело рассмеялся:
– Да нет же! Я совершенно нормальной ориентации. Не пугайтесь.
От неожиданности В.В. одним глотком маханул все содержимое стакана, откашлялся, перевел дух и только после этого обалдело уставился на своего соседа по купе:
– Батюшки светы!.. Что делается?! Чтение мыслей на расстоянии?! Это у вас наследственное или благоприобретенное?
– Понятия не имею.
– Вы из цирка? – спросил В.В., оглядывая мощную фигуру парня.
– Нет.
– Эстрада? – спросил В.В. и налил себе еще полстакана.
– Ни к тому, ни к другому я не имею ни малейшего отношения.
– О черт... – В растерянности В.В. поднял стакан. Но парень поморщился и своей огромной лапой удержал руку В.В. со стаканом.
– Да погодите вы. Что же вы так джин глушите? Хоть чем‑то закусить... Ну разве можно так? Сейчас, сейчас...
Он вытащил из‑под столика красивый кожаный портфель и достал из него большое и румяное яблоко.
– Закусывайте. Мытое.
В.В. выпил, захрустел яблоком. Сказал с полным ртом:
– Тогда вы – врач‑психиатр, владеющий всякими гипнотическими штуками! Или как там у вас они называются?.. Такой омоложенный и улучшенный вариант Кашпировского. Да?
– Нет.
В.В. разозлился:
– Кто же вы тогда, елки‑палки, чтоб не сказать хуже?!
Парень задумчиво посмотрел в черное окно, как‑то странно пожал плечами, будто и сам не ведал – кто он, негромко проговорил своим странным голосом:
– Как вам сказать? Я... Я в меру своих сил и возможностей охраняю людей.
– То есть вы руководите некой, как теперь говорят, «охранной структурой»? – попытался уточнить В.В.
– Как вы сказали? – переспросил парень.
– Я предположил, что вы возглавляете какое‑то охранное бюро.
Парень слегка задумался, потом поднял на В.В. свои голубые девичьи глаза.
– Да, что‑то в этом роде.
– Слушайте! – спохватился В.В. – Я вам совсем заморочил голову. Мы даже не представились друг другу. Я...
Но парень весело перебил В.В.:
– Вы – Владимир Владимирович. Я только сейчас понял, с кем я разговариваю. Я недавно прочитал одну вашу книжку про говорящего кота, и на обложке была ваша фотография! Верно?
– Верно, – ответил В.В. и плеснул еще немного джина в свой стакан. – А как зовут вас?
– Ангел.
– Как?!
– Ангел. В Болгарии очень распространенное имя.
– Так вы болгарин?
– Нет.
– Ага... – тупо проговорил В.В. и выпил. – А как вас мама называла? Я имею в виду ласкательную форму этого имени.
– У меня нет матери.
– Но ведь была когда‑то?
– Наверное. – Парень пододвинул недоеденное яблоко поближе к В.В. – Вы закусывайте, Владим Владимыч.
– Хорошо, хорошо... – В.В. снова взялся за яблоко, но продолжил свое хмельное наступление: – Слушайте! Вы меня, конечно, простите, но старики моего возраста, особенно когда переваливает за семьдесят, обычно чудовищно бестактны! Особенно когда они – под банкой! Им всегда кажется, будто им в жизни что‑то недодали, и поэтому позволяют себе... Короче, я НЕ являюсь интеллигентным исключением. Как называют вас барышни в минуты близости? Ну не говорят же они вам: «Ангел мой!..» Наверное, существует какая‑то уменьшительная форма?..
– Да нет, – тихо проговорил Ангел. – Так и говорят.
– Как?!
– Ну, как вы сказали... Иногда говорят: «Мой Ангел...» Но вообще‑то, Владим Владимыч, я – ничейный Ангел. Я уже давным‑давно никому не принадлежу. С детства. Так сказать, Ангел – сам по себе. Единица совершенно самостоятельная.
– По‑моему, вы меня загнали в какой‑то бездарный словесный тупик! – раздраженно произнес В.В. и налил себе в стакан немного джина.
– Наоборот, Владим Владимыч! Я вас из этого тупика пытаюсь вытащить, – рассмеялся Ангел.
В дверь купе постучали.
– Да‑да! Пожалуйста... – сказал Ангел и сам открыл дверь.
Стараясь не смотреть на В.В., в проеме дверей стоял проводник:
– Еще чайку не желаете? – осторожно сказал он Ангелу, а глазами показал на В.В., безмолвно вопрошая – все ли в порядке?..
– Спасибо, пока не нужно. У нас все прекрасно, – успокаивающе улыбнулся ему Ангел.
Закрыл за проводником дверь и спросил у В.В.:
– Чем это вы его так запугали?
– Ах Ангел!.. Этот наглый и трусливый засранец – классический слепок с крохотного хамоватого советского чиновничка, упивающегося своей трехсекундной лилипутской властью. Я там на перроне не сдержался и рявкнул на него, вот он и вообразил себе бог знает что... А так я уже давно ничем никого напугать не могу.
– Не кокетничайте, – улыбнулся Ангел. – Судя по тому, с какой легкостью в вас проваливается этот напиток, – вы еще в превосходной форме!
– Ах, если бы!.. – В.В. налил себе в стакан еще немного джина. – Недавно в Мюнхене, на кинофестивале, куда я забрел всего лишь из стариковского любопытства, со мной произошел забавный случай. Я выпивал в буфете с одним знакомым критиком, как вдруг ко мне подошел громадный толстый человек, в котором я с трудом и ужасом узнал некогда худенького провинциального паренька, некогда перебравшегося в Москву с целью покорить столицу своими посредственными эстрадными хохмочками. И ведь покорил, сукин кот!
В.В. выпил джин и понюхал остаток яблока.
– Так вот – он заключил меня в объятия, ласково прижал к своему необъятному животу, расцеловал и тихо спросил: «Ну, как поживаешь, предатель родины?» – В.В. грустно поглядел на оставшийся в бутылке джин и горько признался: – И знаете, Ангел, я так и не нашелся что ему ответить... Наверное, теперь я уже всего лишь сочинитель, а не боец. Потом я даже представил себе, что мог бы сказать какой‑нибудь герой моей повести в ответ на такую шуточку. Думаю, что если бы он не шарахнул сразу этого пошляка бутылкой по башке, то скорее всего презрительно напомнил бы этому разжиревшему халамендрику, что за эту родину он шестнадцатилетним мальчишкой уже воевал с сорок третьего, а потом полгода валялся по медсанбатам и госпиталям... И дослуживал в армии до пятьдесят четвертого, летая на самых строгих военных самолетах... Он, этот киевский пошлячок, еще и на свет не родился, когда я... Впрочем, так мог бы сказать мой герой, которого я сам выдумал, пристегнув ему кусочки собственной жизни – такой путаной и разнообразной, что ему, этому говнючку от кинематографа, и не снилось! – В.В. хлебнул из горлышка и печально добавил: – За последние годы я так постарел, что теперь вынужден передоверять защиту собственной чести и всего, что мне дорого, – моим героям. Мною же придуманным персонажам. И когда они совершают то, что еще совтсем недавно я с наслаждением сделал бы сам, – я успокаиваюсь...

НОЧЬ. МЧИТСЯ «КРАСНАЯ СТРЕЛА» В САНКТ‑ПЕТЕРБУРГ...

Освещенные окна вагонов проносящегося поезда гаснут одно за другим.
Грохочут колеса состава...
Черными силуэтами мелькают на фоне сизо‑фиолетового ночного неба пролетающие мимо кроны деревьев.
Желтыми ниточками струятся назад огоньки далеких и неведомых поселений...
В нашем вагоне, в котором едут В.В. и Ангел, погасли почти все окна.
Кроме окна шестого купе...
И если бы нам удалось приблизиться к рвущемуся вперед вагону и на ходу заглянуть из ночи в это окно...
...мы увидели бы, как могучий Ангел переодевается в веселенькую пижаму и ложится на свою постель, достает из портфеля очки, газету...
... В.В. аккуратненько наливает в стакан немного джина...
...и они продолжают о чем‑то очень увлеченно болтать.

ШЕСТОЕ КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Когда‑то я неплохо знал такой предмет, как «теория полета», – говорил В.В., внимательно разглядывая мощную фигуру Ангела. – И путем нехитрых прикидок: массы вашего тела – килограммов девяносто, «силы тяги» для такого веса, оптимальных «углов атаки» крыла, вектора «подъемной силы» с учетом возможного «лобового сопротивления», – размах ваших ангельских несущих плоскостей – то бишь крыльев – должен быть не менее пяти метров! Если вы, конечно, действительно настоящий Ангел...
– Ну что за чушь, Владим Владимыч?! – проговорил Ангел, надевая очки и укладываясь. – От силы два – два с половиной метра...
В.В. отхлебнул джин из стакана, возмутился:
– Что вы мне вкручиваете? Это на ваши‑то девяносто килограммов веса?!
Ангел приподнялся на локте, посмотрел на В.В. поверх очков:
– На какие девяносто? Когда крылья мне были положены по штатному расписанию, во мне было всего сорок‑сорок пять кило... Я был ребенком. Что‑то вроде сегодняшнего пятиклассника. А вы – «пять метров», «пять метров»... В то время мне такими крыльями и не взмахнуть было бы!
В.В. молча, в упор посмотрел на Ангела и подумал: «Или этот сукин сын вешает мне лапшу на уши, или...»
– Никто вам лапшу на уши не вешает! – недовольно сказал Ангел. – Вы спросили – я ответил.
Тут В.В. совсем обозлился:
– Немедленно прекратите демонстрировать мне свои паранормальные фокусы! И не смейте подглядывать за моими мыслями!!!
– Да ради всего святого, – досадливо ответил Ангел и уткнулся в отдел происшествий «Московского комсомольца».
– Простите... – устыдился В.В. – Я, наверное, слегка перекушал.
– Да нет же, – сказал Ангел. – Вы на удивление в прекрасной форме. Но когда вы начинаете выдумывать обо мне всяческие небылицы, да еще и пытаетесь обосновать их своей примитивной теорией полета, которая ко мне не имеет никакого отношения, я просто обязан уберечь вас от ваших же заблуждений. В конце концов, это мой профессиональный долг!
– Какой еще «профессиональный долг»?! – удивился В.В.
– Обыкновенный. Ангельский. Так сказать, долг нормального ангела‑хранителя.
В.В. плеснул себе немного джина в стакан и, словно впервые осознав, кто его сосед, осторожно спросил:
– Слушайте... Так вы что... В самом деле? Этот... Ну как его? Ангел?!
Ангел отложил газету, поднял очки на лоб, посмотрел на В.В. голубыми, широко расставленными глазами. Ответил негромко, внимательно наблюдая за реакцией В.В.:
– Да, я – профессиональный Ангел. Но не в классическом представлении образа, который веками складывался у верующих и страждущих. Кстати, в образе которого я и сам пребывал почти тринадцать земных лет, когда беззаветно служил Единой Вере и был одним из лучших учеников Господа. Пока не усомнился в его непререкаемой канонической правоте...
В.В. выпил, потрясенно пробормотал:
– Батюшки‑светы!.. Так вы еще и отступник?! Так сказать, Ангел‑расстрига?.. Ничего себе уха!
– А что вас так удивляет, Владим Владимыч? – глядя на В.В. поверх очков строгими голубыми глазами, сказал Ангел. – Чем вас так поразило мое «отступничество»? Что вас так шокировало во мне – рядовом Ангеле, когда на ваших глазах происходит такое всеобщее и великое «вероотступничество», которого никто даже и предположить не мог! Так что мой пример должен вас только позабавить, не более. Что это может вас так удивить, когда официально открыт ежедневный сезон охоты друг на друга, в котором гибнут сотни тысяч людей во всем мире, а виноватых в этой кровавой бойне охраняет такое количество натасканных волкодавов, что к ним и не подступиться... Разве только внутри их собственной стаи один перегрызет глотку другому своему собрату по общему воровскому делу. А вас не удивляет, что все эти ребята, будто по команде, стали истерически возводить храмы Господни, неумело креститься, кликушествовать со свечечками в руках и фальшиво отпевать ими же убиенных?.. И уж коль все это происходит на ваших глазах, дорогой Владим Вдадимыч, чего уж вы так поразились моей утрате веры во всемогущество Господа?
– Да слышал я это уже все, Ангел! – раздраженно ответил В.В. – Сотни раз слышал... От ленинградских и московских Приятелей, от нью‑йоркских, лос‑анджелесских и мюнхенских эмигрантов, от себя, любимого, наконец!..
– Так если это для вас не новость, какого же... извините!...вы так взъерепенились?
В.В. злобно приподнял бутылку: джина там оставалось на донышке – сантиметра два, не больше.
– Доступно объясняю! – потряхивая почти пустой бутылкой, нервно проговорил В.В. – Мне неприятно, что вы – молодой, здоровый парняга – несете мою страну по пням и кочкам и этак укоризненно поглядываете на меня своими голубыми глазками. Дескать, перед вашими очами, уважаемый Владимир Владимирович, все это происходит, а вы в это время сидите в своем чистеньком, ухоженном Мюнхене, в ус себе не дуете и сочиняете сказочки про говорящих котов!..
– А вас действительно в этом мире все так уж устраивает?
В.В. был достаточно пьян и поэтому резко ответил Ангелу:
– Это вы, сударь, спустились к нам на землю откуда‑то из‑под заоблачных высот, а я тут семьдесят пять лет прожил!.. Так что мои претензии к моей стране посерьезнее ваших! Только не вздумайте мне пудрить мозги и утверждать, что все это вы осознали и ощутили в себе еще в щенячье‑ангельском возрасте Божьего пятиклассника сорока килограммов весом. А то, помню, в Мюнхене на радио «Свобода» я встречал одну бывшую мосфильмовскую поблядушку забальзаковских лет, которая всерьез убеждала всех, что ненависть к советской власти и ко всему русскому она почувствовала еще в детском саду, сидя на горшке...
Вот тут Ангел утратил свою интеллигентную сдержанность и мягкость. Он сдернул очки с носа и захохотал. Даже закашлялся от смеха.
От этого ему пришлось подняться и сесть напротив В.В.
– Нет, правда?!. – в восторге спросил он.
– Правда, правда, – проворчал В.В., выливая остатки джина в стакан.
– Яблочко. – Ангел глазами показал на разделявший их столик.
Там лежало большое прекрасное целехонькое яблоко!
– Вам бы в цирке работать, – проворчал В.В. и выпил, закусив этим, не известно откуда взявшимся, яблоком.
– Для цирка эти трюки мелковаты, – возразил Ангел.
В.В. с сожалением опустил пустую бутылку под столик, осторожно спросил:
– А выпивки вы не могли бы мне грамм сто спроворить? «Бифитер» не обязательно. Можно «Гордон», можно и подешевле... А то у меня тут еще пол‑яблочка без дела завалялось.
– Нет, – мягко улыбнулся Ангел. – Алкоголь у нас обычно идет по... несколько иной линии. Я бы сказал – по противоположной.
В.В. отставил в сторону пустой стакан и настырно заявил:
– Жаль, жаль... Очень жаль! А я так надеялся на вашу «ангельскую» доброту и профессиональную готовность помочь страждущему...
Но Ангел только улыбнулся сочувственно и внимательно посмотрел на В.В.
И ТУТ МЫ УСЛЫШИМ ТО, О ЧЕМ ВДРУГ НЕОЖИДАННО ПОДУМАЕТ В.В.:
«А может, действительно чайку бы сейчас крепенького? „Эрлгрейского“! С лимончиком. Да еще бы из моей старой толстой фаянсовой кружечки... А джин там, или виски, или даже коньячок – ну их к лешему!.. Так вот надерешься на ночь, задрыхнешь, а сердечко во сне возьмет да и остановится. То‑то Иришке хлопот потом... Да и дел еще невпроворот. Катюшку повидать нужно... И себя, родимого, жалко до слез...»
– Ну вот и ладушки, – тепло улыбнулся Ангел. – Пейте, пейте свой «Эрл Грей», Владим Владимыч. Только осторожней – не обожгитесь. Горячий! И лимончик не забудьте...
И тут В.В. увидел, что на купейном столике перед ним неожиданно возникла его любимая старая толстая фаянсовая чашка с крепким горячим чаем. А на блюдечке – сахар, аккуратная долька лимона...
– Ну знаете! – потрясенно сказал В.В. – Дэвид Копперфильд может повеситься от зависти... Или это тоже из разряда «мелких трюков»?
– Что, Владим Владимыч? – невинно спросил Ангел.
– Да все вот это! И то, что мне вдруг выпить расхотелось, и чай – именно «Эрл Грей»... И кружка моя любимая фаянсовая... Я эти трюки имею в виду!
– Нет, – сказал Ангел, – это уже не трюки. Это я бы квалифицировал как нечто инстинктивно‑профессионально‑охранительное. Чем мне, по существу, и положено заниматься.
В.В. опустил лимон в чай, положил туда сахар и, помешивая ложечкой, хрипловато промурлыкал:
... И тогда с потухшей елки 
Тихо спрыгнул желтый Ангел, 
И сказал: «Маэстро, бедный, 
Вы устали, вы больны...» 
Ангел усмехнулся:
– Простим старика Вертинского. Стишата, прямо скажем, не фонтан. И категорически не про вас. Надеюсь, вы человек не бедный, а судя по тому, сколько вы выпили на моих глазах, вашему здоровью может позавидовать любой крепкий мужик!
– Все, все! – прихлебывая горячий чай, расслабленно проговорил В.В. – Завтра с утра начинается светлая, радостная и абсолютно трезвая жизнь...
– Ну‑ну, – одобрительно сказал Ангел и улегся на свое место.
Он вооружился очками и стал проглядывать «Московский комсомолец».
А В.В. пил чай, смотрел в ночную черноту за окном и думал: «...встретит меня внучка Катерина или нет?.. Наверное, встретит... Катька – существо умненькое, хитренькое и горячо любимое нами. Мы ее, конечно, немного придумали для себя, но... Кто не сочиняет для себя любимых, пусть первый бросит в меня камень!»
– А сколько лет вашей внучке, Владим Владимыч? – спросил Ангел.
– А откуда это вы знаете, что у меня есть внучка?
– Но вы же только что о ней думали, – пожал плечами Ангел.
– Восемнадцать, – напряженно ответил В.В.
– Чего это вы так вдруг насторожились, словно я пытаюсь посягнуть на честь вашей внучки Кати? – удивился Ангел.
– Ах, вам даже известно, что ее зовут Катя?
– Естественно.
– Боюсь, что разочарую вас – наша Катя давно и совершенно самостоятельно распоряжается своей «честью». Поэтому меня уже ничего напугать не может! И вообще, давайте сменим тему. Вот объясните мне, старому, ни во что не верующему сочинителю: почему это вы – Ангел – поездами ездите? Куда же девался старый, добрый ангельский способ передвижения? Так сказать, «по небу полуночи ангел летел...», а? И кстати, где ваши крылья, Ангел?
Ангел мягко улыбнулся, поднял очки на лоб, повернулся к В.В.:
– Ну прямо как в записных книжках Ильфа: «... Где же твои крылья? – У меня отобрали крылья...» Так вот, Владим Владимыч, крыльев я был лишен много лет тому назад. Как вы сами изволили выразиться, именно в «щенячье‑ангельском возрасте».
В.В. откровенно зевнул. Спросил без малейшего интереса:
– За что крылышки‑то отобрали? За неуспеваемость?
– Да нет. Там историйка была позабавнее. Если хотите – могу поведать. Вдруг вам пригодится? Как литератору...
– О, черт вас подери!.. – в отчаянии воскликнул В.В.
– Вот это уже совсем ни к чему, – строго сказал Ангел.
– Простите... Но если бы вы знали, Ангел, сколько раз в своей литераторской жизни я слышал эту фразу!.. Почему‑то все свято убеждены, что их существование в этом мире – уникально и требует немедленного отражения в любой форме изящной словесности! И когда им случайно встречается какой‑нибудь писатель, сценарист или журналист...
– О Боже!.. Ну, не хотите – не слушайте, – досадливо сказал Ангел.
– Я не о конкретном случае, я – вообще. Знаете, откуда это? Еще из советских времен, когда с экранов и театральных сцен мудрые седоусые рабочие учили уму‑разуму главных инженеров, а деревенские дедушки в лапоточках балагурили философскими сентенциями... Вколотили в головы совбедолагам, что «искусство всегда в долгу перед народом». Бросили эту тухлую косточку двухсотмиллионной толпе своих граждан в компенсацию за все их унижение и бесправие, а эта несчастная толпа взялась всерьез эту косточку мусолить. Господи!.. Сколько же поколений должно прожить Свою Жизнь, чтобы окончательно избавиться от этой вонючей и лживой шелупони?!
– Минимум – три, – тихо сказал Ангел. – Одно уже выросло. Осталось два. Но я и не пытался всучивать вам сюжетец, Владимир Владимирович. Мне просто причудилось, что вам это может показаться любопытным.
– Простите меня, Ангел! Извините меня – старого и подозрительного дурака...
– Что вы, что вы, Владим Владимыч! – Ангел озабоченно посмотрел на свои модные и очень дорогие часы. – Батюшки, и вправду – поздно‑то как! Спать, спать, спать! Недосып вреден в любом возрасте. А то завтра утром на перроне ваша внучка Катя может вас и не узнать.
– Ну уж дудки! Валяйте свою историю, Ангел. Только я прилягу, с вашего разрешения, – решительно возразил В.В.
– Конечно, конечно. Ложитесь и, мало того, выключите над собой свет и прикройте глаза. О’кей?
В.В. улегся, погасил ночник и рассмеялся:
– О’кей, о’кей, Ангел! – и прикрыл глаза.

* * *

Поначалу затихли перестуки колес...
...а потом стали исчезать и все остальные железнодорожные звуки, оставляя лишь убаюкивающее покачивание вагона...
– Так лучше? – откуда‑то прозвучал голос Ангела.
– Да... – слабо откликнулся В.В. из полудремы.

* * *

Стенки купе стали потихоньку раздвигаться...
...потолок начал уходить вверх, в светящуюся небесную голубизну, подернутую белесой облачной дымкой...
... Дверь, окно и столик расплылись в светлом облачном тумане и потеряли свои реальные очертания...
Только дремлющий, полупьяный, усталый В.В. лежал на своем месте.
Но и его постель словно парила в воздухе, а мимо нее медленно проплывали клочковатые обрывки облаков...
И во всей этой неожиданной, фантасмагорической обстановке откуда‑то сверху, из заоблачных высот, с легкой реверберацией, прозвучал тихий голос Ангела:
– Наверное, вам известно, что в христианстве существует девять строжайше иерархических «ангельских» чинов?.. Так называемые Три Триады. Первая – Серафимы, Херувимы и Престолы... Вторая – Господства, Силы и Власти... Третья – Начала, Архангелы и, наконец, Ангелы.
Сонный и нетрезвый В.В. плыл в негустых облаках, лежа на своем вагонном диванчике.
Он с трудом приоткрыл соловые глаза, иронически пробормотал:
– Понятия не имел. Но во всем этом есть что‑то армейское...
– Пожалуй, – согласился голос Ангела. – Если помните описание загробно‑райской системы у Твардовского в поэме «Теркин на том свете», то смею вас заверить, что Александр Трифонович очень верно воссоздал подлинную небесную обстановку и схему внутренних отношений...
В.В. с трудом превозмог сонно‑алкогольный анабиоз, добавил:
– По тому времени, Ангел... Кстати, где вы?
– Я тут, неподалеку. Что вы хотели сказать?
– Я хотел сказать, что тогда «Теркин на том свете» был очень смелой и превосходной пародией на всю систему Советской власти, – слабым голосом сказал В.В.
– И одновременно – точным слепком с нашего запредельного мира! – где‑то произнес Ангел. – Свидетельство тому – мои самые яркие детские воспоминания...
Не открывая глаз, В.В. даже попытался сострить:
– В каком же качестве вы там пребывали? Как «Сын святого полка»?
– Нет, – прозвучал спокойный голос Ангела. – Я был одним из лучших учеников Школы ангелов при третьей ступени Третьей Триады. Звучит несколько нелепо, но иначе и не скажешь.
– Забавненько... – В.В. даже попытался ухмыльнуться во сне.
Но именно в эту секунду стали происходить уж совсем невероятные вещи...

НЕБО. ШКОЛА АНГЕЛОВ. СОВСЕМ ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ...

Над нашими головами теплое солнечно‑голубое небо...
Плотные прелестные белые облака, на которых, как на какой‑то земной лужайке, расположена очаровательная игровая площадка для малышей...
Маленькие – лет четырех‑пяти Амурчики и Купидончики, с небольшими трогательными крылышками, одеты в белоснежные с золотом хитончики.
В их пухлых ручках зажаты маленькие золотые луки и стрелы, и они весело стреляют по мишеням...
...фанерным фигурам Адама и Евы, с нарисованными на них большими красными сердцами, похожими на красные яблоки, которыми Ангел недавно угощал В.В.

* * *

Откуда‑то слышался голос Ангела, объясняющего старому В.В. порядок и структуру обучения в Школе ангелов‑хранителей:
– Преподавали нам старые и опытные ангелы‑хранители, которые в свое время были вынуждены перейти на педагогическую работу. Кто по возрасту, кто по здоровью. Ибо работа ангелов‑хранителей на Земле с Людьми – труд невероятно тяжелый! От общения с Человеком, от попыток оградить его от кучи мелких и больших неприятностей, порой – смертельных, нервное напряжение самих ангелов‑хранителей обычно достигало критических точек, когда уже требовалась немедленная реабилитация. Это несмотря на то что два раза в год все практикующие ангелы‑хранители проходили обязательный курс оздоровительной диспансеризации. Но этого оказывалось недостаточно, и в конце концов вымотанный ангел‑хранитель со временем был просто вынужден сменить поле деятельности...

* * *

... Весело трепеща крылышками, Амурчики и Купидончики с удовольствием расстреливают фанерные мишени с изображением Адама и Евы...
Их тренер – пожилой, благообразный крылатый ангел с настоящим спортивным олимпийским луком и колчаном, полным настоящих стрел, – поправляет малышей, радуется их метким выстрелам, огорчается их неудачам...
А малыши – Амурчики и Купидончики – ведут себя точно так же, как и все их земные сверстники в обычном детском саду...

* * *

... Далее, на этих очень плотных и белых облаках под теплым солнцем, совсем как в образцовой и дорогой частной Земной школе, стоят прекрасные белоснежные парты, за которыми сидят старшие мальчики...
И привычная школьная доска, и все учебные пособия, которые в обычных Земных классах висят на стенах или стоят на полу, здесь, в Школе ангелов‑хранителей, просто висят в воздухе, переплывая с места на место по мановению пожилого Ангела‑Педагога с поредевшими и пожелтевшими от старости обвисшими крыльями...

* * *

А в это время мы слышим голос нашего Ангела:
–...кто‑то из стариков ангелов‑хранителей вступал на канцелярско‑административную тропу, кто‑то на преподавательскую работу в начальное и среднее отделение нашей Школы...

* * *

Вот маленький, хулиганистый Купидончик подлетел к мишени «Ева» и, пользуясь тем, что преподаватель стрельбы из лука не видит его, перевешивает яблоко в виде сердца с груди Евы на ее причинное место...
И тут же, к ужасу ангела‑воспитателя, с десяток золотых стрел точно вонзаются в это «яблоко Евы»!!!

* * *

Голос нашего Ангела:
–...в начальном учились совсем малолетки. Готовили из них Амуров и Купидонов, а на среднее отделение отбирали мальчиков от восьми до двенадцати лет. Ну как в Петербургскую хоровую капеллу...

* * *

За партами Небесного класса сидят десятка два старших мальчиков. Они тоже в хитонах, с крыльями, но в кроссовках...
Внимательно слушают своего педагога – Старого Ангела, бывшего Хранителя. У него доброе, умное лицо, живые внимательные глаза.

* * *

Голос нашего Ангела:
–... Мы были распределены по самым разным специализациям. В результате строгого психологического отбора, с учетом необходимых физических данных, я был зачислен на поток ангелов‑хранителей. Мне очень повезло. Я попал в класс одного удивительно интеллигентного и мудрого пожилого Ангела.

* * *

...тихо плывет по небу диван из шестого купе спального вагона поезда «Красная стрела». Лежит на нем полупьяненький, старый В.В., весь в облаках.
При последних словах Ангела В.В. неожиданно открывает глаза и приподнимается на локте:
– Ну‑ка, ну‑ка! Хотел бы я посмотреть, как выглядели вы в столь нежном сорокакилограммовом возрасте!..
В.В. вглядывается в сидящих за белыми партами мальчиков и безошибочно узнает в восьмилетнем ангелочке своего соседа по купе!

* * *

– Узнали? – откуда‑то спрашивает наш Ангел.
– Конечно! Валяйте дальше вашу историю! – В.В. снова укладывается на свой железнодорожный диван и закрывает глаза...
– Ну, слушайте. Спустя три года обучения, когда мне исполнилось одиннадцать...

ВСЕВЫШНИЙ АНГЕЛЬСКИЙ УЧЕНЫЙ СОВЕТ

... Шло заседание Всевышнего Ангельского Ученого Совета Школы ангелов‑хранителей.
Все ангельское руководство, свесив пожелтевшие крылья за спинки облачных кресел, сидело за огромным белым столом, ножками уходящим в нижние плотные облачные слои. Светило теплое солнце в голубом и ясном безмятежном небе...
Перед столом стоял старый и мудрый классный Ангел‑Хранитель, положив руку на плечо нашего повзрослевшего, уже одиннадцатилетнего, Ангела.

* * *

Звучит голос сегодняшнего Ангела:
–...когда мне исполнилось одиннадцать, наш Мастер обратился Наверх с просьбой предоставить мне персональную учебную практику Внизу, на Земле. Причем совершенно адресную: закрепить за мной одного неблагополучного Человека, которого я должен был бы хоть немного ограждать от его бедственных ситуаций, куда он с некоторых пор постоянно влипал. Естественно, в силу моих ученических возможностей.

* * *

Заседание Ученого Совета Школы ангелов напоминало немое кино:
С очень недовольными лицами, Всевышний Совет был крайне обеспокоен предложением классного руководителя нашего Ангела!
Все явно выступали против.
Классный руководитель горячо доказывал свою правоту.
Видно было, как в один особо напряженный момент маленький одиннадцатилетний Ангел раскрыл было рот в возмущенном крике и решительно рванулся к столу Совета...
Но мудрый старый педагог одной рукой придержал его за крыло, а другой закрыл рот мальчику Ангелу, чтобы тот, в своем мальчишечьем максимализме, не ляпнул чего‑нибудь лишнего!..

* * *

Голос нашего Ангела:
– И все‑таки разрешение на мою персональную практику было получено! Сработал безупречный авторитет нашего Мастера – бывшего заслуженного Ангела‑Хранителя... Мало того, Всевышний Ангельский Ученый Совет сам закрепил меня за одним совершенно конкретным Земным Человеком, с чьей семьей я неразрывно связан и по сей день.

* * *

Неожиданно стало темнеть солнечное голубое небо...
...и превращаться в потолок двухместного купе «Красной стрелы»...
Облака, на которых только что стояли маленький Ангел со своим классным руководителем, начали преобразовываться в обычный купейный пол, затянутый синтетическим ковриком...
...а светлая бескрайняя небесная даль, словно в сказке, вдруг стала оборачиваться обычными стенами купе...
...купейной дверью с большим темным зеркалом...
...вагонным окном, задернутым складчатыми шторками...

ШЕСТОЕ КУПЕ ВАГОНА...

... И В.В. оказался сидящим на своем диванчике, облокотившимся на приоконный столик с пустой фаянсовой кружкой, с огрызками двух яблок.
... А взрослый, красивый и могучий Ангел лежал на своем месте и печально смотрел в темный потолок купе остановившимися глазами.
Его лицо освещал один лишь ночничок у изголовья, и В.В. видел, что в голубых глазах Ангела стояла неподдельная грусть от нахлынувших на него воспоминаний.
Со слабой надеждой В.В. вытащил из‑под столика пустую бутылку, включил настольную лампу, убедился, что в бутылке не осталось и капли джина, сунул ее обратно под стол.
Спросил с нескрываемым интересом:
– А дальше?.. Что было потом?
конец первой серии

Вторая серия

НОЧЬ. МЧИТСЯ В ПЕТЕРБУРГ «КРАСНАЯ СТРЕЛА»

Пролетает состав мимо спящих полустанков...
...мимо почти не освещенных платформ...
...мимо высоких водокачек, черными силуэтами врезающихся в лунное небо...
Грохочут по рельсам колеса.
Изредка подмигнет зеленый глаз светофора, отразится мгновенным бликом в проносящихся черных вагонных окнах...
...и где‑то вдалеке испуганным тенорком вскрикнет встречный товарняк...
А «Красная стрела» вежливо ответит ему своим громким солидным баритоном...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

... Могучий, красивый Ангел лежал на своем месте, смотрел в темный потолок купе остановившимися глазами.
В.В. со слабой надеждой вытащил из‑под столика пустую бутылку из‑под джина, включил настольную лампу, убедился, что в бутылке не осталось и капли джина, сунул ее обратно под стол.
Спросил с нескрываемым интересом:
– А дальше?.. Что было потом?
– Вы не очень устали? – очнувшись, вежливо осведомился Ангел.
– У меня сна – ни в одном глазу. И вообще у меня ощущение, что я не просто слушаю вас, а вижу все, что вы мне рассказываете!..
– Так оно и есть, – подтвердил Ангел.
– Я не знаю – поймете ли вы меня, Ангел, это слишком специфично, вряд ли вы когда‑нибудь с этим сталкивались... Но у меня создалось стойкое впечатление, будто я сижу в «ленфильмовском» или «мосфильмовском» просмотровом зальчике при монтажной и смотрю еще не озвученный и не смонтированный материал, только без дублей, а я, достаточно опытный сценарист, безумно хочу узнать – что же все‑таки было дальше в этой истории! Понимаю: веду себя совершенно непрофессионально, но никак не могу отделаться от вопроса – кто был тот самый «неблагополучный Человек», к которому вас послали на выручку?..
– Видите ли, Владимир Владимирович, если я сразу начну рассказывать вам именно про этого человека – вы не уясните себе всего наворота событий. Ибо это история целой семьи, начавшаяся задолго до моего появления на Земле. Рассказывать же вам всю «семейную историю» этого маленького ленинградского клана – чудовищно утомительно! – сказал Ангел.
– Для вас? – скептически спросил В.В.
– Нет. Для вас, – возразил Ангел.
– Идите вы!.. Я обожаю семейные истории! Мне осточертели наши телевизионные бандиты, братки‑депутаты и зоологически завистливая ненависть к олигархам, которых в нашем кинематографе играют самые низкооплачиваемые актеры в мире! С наслаждением бы пересмотрел «Сагу о Форсайтах». Немедленно подавайте свою «семейную историю», Ангел!!!
Ангел отодвинул гофрированную занавеску, посмотрел в оконную черноту ночи и сказал:
– Ну что ж... Гасите настольную лампу, ложитесь и прикройте глаза. Как говорят в Одессе: «Вы просите песен – их есть у меня!» Сейчас вы получите уже озвученный вариант.
В.В. послушно выключил лампу, улегся и закрыл глаза. И уже откуда‑то издалека услышал голос Ангела:
– Чуть больше тридцати лет тому назад девятнадцатилетняя Фирочка Лифшиц, по паспорту – Эсфирь Натановна, в миру – Эсфирь Анатольевна, учительница начальных классов средней школы, неожиданно потеряла невинность. Была, так сказать, по обоюдному согласию «дефлорирована» незнакомым ей водопроводчиком Серегой Самошниковым...
– Уже безумно интересно! – с закрытыми глазами ухмыльнулся В.В.
– Забыл спросить вас, Владим Владимыч, вы не боитесь небольшого перемещения во Времени? Примерно лет на тридцать, на сорок назад? – спросил Ангел.
– Я просто мечтаю об этом! В то время я был еще – ого‑го!..
– Прекрасно, – сказал Ангел. – Тогда – вперед!
– Эй‑эй, Ангел! – всполошился В.В. – Почему вперед?! Вы же говорили – назад... Впереди, кроме встречи с внучкой Катей, мне уже почти ничего не светит...
– Простите, ради всего святого, – виновато проговорил Ангел. – Вперед – в смысле назад – в историю, в Прошлое!
В ожидании этого прыжка из одного Времени в другое В.В. напрягся, зажмурился, и... ничего не произошло!
Только стены и потолок двухместного купе спального вагона «Красной стрелы» вдруг стали как‑то странно таять, растворяться в воздухе...
...заполняться нормальным дневным светом и превращаться в...

... ПРИХОЖУЮ МАЛЕНЬКОЙ КВАРТИРКИ ЛИФШИЦЕВ

– И пожалуйста, никаких сухомяток! Обязательно доешь бульон с клецками, – говорила Фирочкина мама Любовь Абрамовна.
– И чтоб в доме никаких посиделок! – грозно сказал папа Натан Моисеевич. – Ты меня слышишь?! Тетя Нюра будет заходить и проверять тебя. А через две недели, когда мы вернемся, она нам все расскажет.
По страдальческому лицу Фирочки было видно, как она жаждет отъезда родителей.
– Хорошо, хорошо, мамочка! Папа! Не нервничай... Отдыхайте и ни о чем не думайте, умоляю вас!
– Глядя на тебя, можно подумать, что тебе не терпится спровадить нас из дому, – грустно сказала Любовь Абрамовна.
– Мамуля, прости меня, но я просто жутко хочу в уборную!
– Ну, хорошо уже, хорошо! Идем, Люба, – говорит Натан Моисеевич.
Он поднимает большой фибровый чемодан с никелированными металлическими уголками и выносит его на лестничную площадку.
Любовь Абрамовна целует Фирочку и выходит из прихожей за ним.
Фирочка облегченно поднимает глаза в потолок, словно благодарит Всевышнего за освобождение, закрывает дверь на все замки и засовы и мчится в уборную, на ходу расстегивая халатик...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– До потери невинности у Фирочки оставались всего один час и двадцать шесть минут...

ПРОХОД ПО ДВОРАМ И ВЫХОД НА УЛИЦУ РАКОВА

Натан Моисеевич тащит тяжелый чемодан по внутренним дворам старого петербургского дома.
Любовь Абрамовна несет дорожную сумку и сетчатую авоську.
– Ты же сумасшедший! – говорит она мужу. – Ты же абсолютный мишугинэ!.. Кого ты попросил следить за Фирочкой, за твоей дочерью?!
– Как кого? Свою младшую сестру Нюру! Что, она за две недели не сможет пару раз зайти к своей племяннице?
– Если бы я знала, что оберегать нашу Фирочку ты попросишь эту блядь Нюрку, на которой пробы ставить негде, я бы тебе голову оторвала! И все остальное.
– Айне крути мне бейцы!.. – спокойно говорит Натан Моисеевич.
И тут они выходят из полутемной подворотни своего дома прямо на солнечный свет улицы Ракова.
Натан Моисеевич ставит чемодан на мостовую и лихо предлагает:
– Берем такси?
– Обойдемся автобусом, – говорит Любовь Абрамовна.
Натан Моисеевич безропотно поднимает чемодан, и они оба уходят в сторону Манежной площади...

ФИРОЧКИНА КВАРТИРА

Раздался звук спускаемой воды в уборной, и оттуда, на ходу застегивая халатик, выскочила развеселая Фи‑рочка...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Так выглядело начало двухнедельного счастья Фирочкиной свободы. Фирочка даже не подозревала, что до утраты невинности, о чем она тайно и трусливо мечтала лет с тринадцати, у нее оставалось совсем немного времени – всего один час девятнадцать минут.
Но шум спускаемой воды в туалете подозрительно не прекращался.
Фирочка насторожилась, прислушалась – там, в уборной, вода склочно забулькала и отвратительно захрюкала!!!
В испуге Фирочка бросилась обратно в туалет и заглянула в горшок: уровень воды в унитазе не уходил в слив, а, наоборот, угрожающе поднимался!..
Фирочка рванула в комнату, лихорадорчно стала рыться в отцовских бумагах...
...наконец отыскала затрепанную телефонную книжку, панически листая страницы, обнаружила нужный номер и стала названивать в домоуправление...

ДОМОВАЯ КОНТОРА

Типичная домовая контора шестидесятых. Два стола, на стенках графики, социалистические обязательства, какие‑то таинственные списки...
За одним столом – невзрачный, тусклый мужчина в бывшем офицерском кителе...
...за другим столом – суровая, булыжного вида женщина в крепдешине. Она и подняла трубку звонящего телефона:
– Контора. Чё нада?

ФИРОЧКИНА КВАРТИРА

– Извините, пожалуйста... – лепечет Фирочка в трубку. – У нас унитаз засорился, и я очень боюсь залить нижних соседей... Что мне делать?
– Номер? – услышала в ответ Фирочка.
– Что? – не поняла Фирочка.
– Ну, люди! – презрительно проговорил женский голос. – Квартира какая? Номер говори!
– Семьдесят шесть...
– Счас.

ДОМОВАЯ КОНТОРА

Булыжная женщина в крепдешине положила телефонную трубку на стол, спросила у невзрачного мужчины в бывшем офицерском кителе:
– Кто из слесарей‑сантехников сегодня дежурит?
Мужчина в кителе макал куски хлеба в открытую консервную банку «Частик в томате» и запивал кефиром прямо из бутылки с широким горлышком.
– А чего? – без интереса спросил он.
– Да горшок в семьдесят шестой, видать, засрали. Вода у их, вишь ли, не проходит.
– А кто там? – спросил мужчина, тщательно вытирая в банке томатный соус хлебным мякишем.
– Да эти... Как их? – Женщина порылась в толстой домовой книге. – Явреи. Лифшицы, что ли?
– А‑а‑а... – невыразительно проговорил мужчина в кителе. – Ну, пошли им Серегу Самошникова. Нехай он только заявку и наряд сначала оформит. А то ходят, рубли сшибают...
– Ага... – Женщина в крепдешине взяла трубку, сказала Фирочке раздраженно и поучительно: – Вот вы газет туды натолкаете, а потом нам названиваете! Поаккуратнее надо с социалистическим имуществом. Вам квартира дадена не затем, чтобы вы нам, понимаешь, систему портили и работников домоуправления без толку дергали! Ждите водопроводчика. Явится.

ФИРОЧКИНА КВАРТИРА

Возмущенно клокотал унитаз. Из‑под двери уборной в коридор стала просачиваться вода...
– А когда придет водопроводчик? – робко спросила Фирочка в трубку.
И услышала в ответ:
– Когда придет, тогда и явится.
– Спасибо, – выдавила из себя вежливая Фирочка.
– «Спасибом» не отделаетесь! – хохотнул в трубке женский голос.

* * *

...Когда босая, растрепанная и взмыленная Фирочка в подоткнутом халатике, с почти целиком обнаженными грязными и стройными ножками...
...стараясь подавить приступы подступающей к горлу тошноты...
...огромной половой тряпкой собирала с пола нечистую воду, переполнявшую унитаз...
...и отжимала эту тряпку в старую большую эмалированную кастрюлю...
...у входной двери раздался долгожданный звонок!
Фирочка бросила тряпку, поспешно обо что‑то вытерла руки и помчалась открывать дверь.
На пороге стоял высокий тощий парень с хмурым лицом, лет двадцати трех.
Он был в свитере, грязном ватнике, рабочем комбинезоне и старых солдатских кирзовых сапогах. На голове – черная лыжная шапочка с помпоном.
В руках он держал большой моток стальной проволоки и коленкоровую сумку с инструментами.
– Вы водопроводчик? – с надеждой спросила Фирочка.
– Сантехник я, – грубовато ответил ей парень. – Взрослые дома?
– Дома... – растерялась Фирочка и стала нервно прикрывать ноги халатом. – Я... Я – взрослые.
– Ты?! – поразился парень.

ГОЛОС АНГЕЛА:

– До утраты девственности у Фирочки оставалось всего пятьдесят восемь минут...
– Я – педагог! – окрепшим от обиды голосом заявила Фирочка.
– Ну, ты даешь!.. – обаятельно восхитился парень и откровенно охочим глазом оглядел Фирочку с ног до головы.
Да так, что от этого взгляда у Фирочки подкосились ноги.
– Нас заливает... – чуть ли не теряя сознание, произнесла Фирочка и обессиленно прислонилась к коридорной стене.
Как раз в том месте, где висела старая пожелтевшая фотография, сделанная перед самым уходом Натана Моисеевича на фронт: папа – кругломорденький лейтенантик Лифшиц, совсем еще молоденькая мама, в шляпке – «менингитке», и Фирочка – трех лет от роду, с огромным бантом на голове.

* * *

... Парень в лыжной шапочке – Серега Самошников – сбросил с себя ватник прямо на пол и пошел в туалет, на ходу разматывая толстую стальную проволоку с металлической мочалкой на конце.
Запихнул эту мочалку в горшок и стал ритмически, вперед и назад, всовывать проволоку все глубже и глубже в жерло горшка...
При этом он шумно и так же ритмично дышал в такт своим наклонам над унитазом.
Наклоны и прерывистое дыхание парня тут же пробудили в Фирочкиной головке воспоминания десятилетней давности...

* * *

... ГЛУБОКАЯ НОЧЬ. ДЕВЯТИЛЕТНЯЯ ФИРОЧКА ПРОСЫПАЕТСЯ В СВОЕЙ «ДЕТСКОЙ» ОТ ТАКИХ ЖЕ ЗВУКОВ – РИТМИЧНОГО СКРИПА КРОВАТИ И ПРЕРЫВИСТОГО МУЖСКОГО ДЫХАНИЯ, ДОНОСЯЩИХСЯ ИЗ КОМНАТЫ МАМЫ И ПАПЫ...
В ТАКТ ЭТИМ ЗВУКАМ ФИРОЧКА СЛЫШИТ НЕГРОМКОЕ ЖЕНСКОЕ ПОСТАНЫВАНИЕ...
В НОЧНОЙ РУБАШЕЧКЕ ФИРОЧКА ВЫСКАЛЬЗЫВАЕТ ИЗ ПОСТЕЛИ И ОСТОРОЖНО КРАДЕТСЯ К ДВЕРИ РОДИТЕЛЬСКОЙ СПАЛЬНИ – ЗВУКИ НЕСУТСЯ ИМЕННО ОТТУДА!..
ОНА ЧУТОЧКУ ПРИОТКРЫВАЕТ ЭТУ ДВЕРЬ...
... И В УЗЕНЬКУЮ ЩЕЛОЧКУ ВИДИТ ТАКОЕ... ТАКОЕ!!!
... ОТ ЧЕГО У НЕЕ ПОТРЯСЕННО ОТКРЫВАЕТСЯ РОТ...
... И ОНА, В ТИХОМ УЖАСЕ, ТУТ ЖЕ ПРИКРЫВАЕТ ДВЕРЬ РОДИТЕЛЬСКОЙ СПАЛЬНИ...

* * *

– Соседи ваши виноваты, раздолбай несчастные! – хрипел над унитазом парень. – Глянь! Тут тебе и тряпки, и шелуха картофельная! Вот ваша вода и не проходит куда положено... Штрафануть бы их, обормотов чертовых...
Но Фирочка не видела ни тряпок, ни картофельной шелухи...
Она глаз не могла оторвать от больших и сильных рук этого парня в смешной лыжной шапочке, смешно сбившейся ему на затылок и ухо. От его тонкой, ритмично наклоняющейся и выпрямляющейся спины. И уж совсем не понимала – что он там бормочет над унитазом?..
А он – мокрый и взъерошенный – выпрямился, проверил освобожденный сток воды и повернулся к Фирочке:
– Возьми вот из этого кармана наряд на вызов и подпиши. А то у меня руки грязные.
Фирочка вплотную приблизилась к парню, ощутила всю притягательность разгоряченного мужского тела, вытащила из верхнего кармана его комбинезона управдомовскую бумажку. И уже почти в бессознательном состоянии расписалась в ней.
От близости Фирочки парень тоже слегка одурел: дыхание у него перехватило, и он еле выдавил из себя неожиданно севшим голосом:
– И покажи – где руки помыть...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– До акта дефлорации оставалась всего лишь тридцать одна минута. Но ни Фирочка Лифшиц, ни Серега Самошников об этом еще и не подозревали...

* * *

... Продолжение этой истории В.В. увидел в беспроигрышном «гайдаевском» приеме, когда сцена снимается с меньшей, чем обычно, скоростью, а герои мечутся по экрану как угорелые.
Вот Серега Самошников неестественно быстро моет руки, и Фирочка, стоя у него за спиной, протягивает ему чистое полотенце...
...вот Фирочка быстренько и настырно сует ему два рубля, а Серега быстро‑быстро отталкивает ее руку с деньгами...
Тогда Фирочка мгновенно усаживает Серегу за кухонный стол и начинает молниеносно кормить его бульоном с клецками...
С невероятной скоростью Серега сметает тарелку бульона, не отводя глаз от хорошенькой и стройной Фирочки...
...а Фирочка, глядя только на Серегу, уже с жутковатой быстротой наливает ему чай, кормит его мятными пряниками...
И наконец, в этом же сумасшедшем ритме, они оба вскакивают из‑за стола и очертя голову бросаются в объятия друг к другу!!!

БЫВШАЯ «ДЕТСКАЯ» КОМНАТА ФИРОЧКИ

Кончился бессмертный «гайдаевский» прием. Движение на экране снова приобрело реальность Времени...
Закрыв глаза и тяжело дыша, Фирочка и Серега – ошеломленные, испуганные и счастливые – лежали в узкой Фирочкиной кровати...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– И это свершилось!..

* * *

Неожиданно стены бывшей «детской» – с древним плюшевым медведем, с очень пожилой, чудом сохранившейся куклой стали вдруг озаряться голубовато‑розовым светом, а узкая девичья кровать с обнаженными Фирочкой и Серегой...
...тихо приподнялась над полом, выплыла в открытое окно...
...и медленно поплыла над Ленинградом шестидесятых годов...

* * *

...мимо неприятно удивленного старого В.В., который сидел, поджав под себя ноги, на диване спального вагона «Красной стрелы», курил и недовольно поглядывал со СВОЕГО ОБЛАКА на плывущую по небу кровать с Фирочкой Лифшиц и Серегой Самошниковым...
Кроме всего, В.В. что‑то раздраженно кричал вниз Ангелу!..

НОЧЬ. ДВУХМЕСТНОЕ КУПЕ В.В. И АНГЕЛА

Стараясь преодолеть шум колес и несущегося поезда, В.В. неприязненно и достаточно громко говорил Ангелу:
– Что за советско‑цензурные штуки?! Зачем вы вырезали самую что ни есть завлекуху?! Самый, можно сказать, жгучий эпизод в этой своей баечке! Вы же так драматургически грамотно подвели меня к нему... Я имею в виду «поминутный отсчет». Прием не новый, но безотказный. И вдруг – на тебе!.. Ждешь бури страстей, развития событий, взрыва чувств, а получаешь – пшик! Какой‑то ханжеский театр у микрофона...
– А вы хотели бы подробную реалистическую картинку запоздалого акта дефлорации бедной еврейской девочки во всех натуралистических деталях? – насмешливо проговорил Ангел. – Или вы просто забыли, как это делается?
– Нет, кое‑что я еще помню, – сказал В.В. – Конечно, обидеть пожилого художника может каждый, а вот удовлетворить его искренний и законный интерес к повествованию – удается не всякому.
– Купите в секс‑шопе кассетку, вставьте ее в видик и удовлетворяйтесь на здоровье. А меня от этого – увольте! – резковато ответил Ангел.
– Не хамите, Ангел, – укоризненно заметил В.В. – Вы же понимаете, что я не об этом говорю.
– Тогда какие подробности вам еще нужны? Пятнышки крови на чистой простыне? Как в деревне?.. – возмутился Ангел. – И вообще, вы не могли бы прекратить курить?
– Вы попираете элементарные человеческие права.
– О вас забочусь!
– Обо мне заботиться поздновато. Думайте о себе, – спокойно сказал В.В. и глубоко затянулся.
– О себе‑то – запросто! – сказал Ангел...
...и провел по воздуху рукой, будто бы разделяя вагонное купе на две половины.
И произошло чудо: дым от сигареты В.В. словно наткнулся на невидимую стену, перегораживающую купе.
В.В. попытался потрогать эту «границу», но рука его беспрепятственно прошла на «ангельскую половину», а сигаретный дым весь оставался на «половине» В.В...
– М‑да... – задумчиво протянул В.В. – Шоу‑бизнес по вас просто рыдает горючими слезами. Кстати, что вы там о деревне блекотали? Откуда вы‑то знаете – что в деревне, как в деревне?..
– Популярно объясняю: у меня сейчас на попечении один сельский приход в Ленинградской области – там я всего насмотрелся. Поэтому меня уже тошнит от любого натурализма! Я же вам не харт‑порно показываю. Я предъявляю трехмерное изображение в реальной, природной цветовой гамме, со стереофоническим звучанием, которое вам не обеспечит никакая хваленая система «долби»... С запахами, наконец! С полным эффектом вашего непосредственного присутствия в Повествуемом Месте, Времени и Пространстве, а вы еще...
На нервной почве Ангел даже воспарил над собственной постелью, примерно на полметра!..
Повисел в воздухе секунд десять, слегка успокоился и плавно опустился на одеяло.
– Ладно, Ангел... Не сердитесь. Простите меня, – виновато пробормотал В.В. – Так что там было дальше?..

ЛЕНИНГРАД ШЕСТИДЕСЯТЫХ...

Была паршивая ленинградская осень...
В скверике на площади Искусств, между Русским музеем и Фирочкиным домом на улице Ракова, стоя в ворохе опавших листьев, тесно прижались друг к другу грустные Фирочка и Серега.
– Представляю себе, что там сейчас происходит... – тихо произносит Серега, показывая подбородком на подворотню Фирочкиного дома, и еще крепче прижимает ее к себе, заслоняя от холодного осеннего ветра.
Фирочка смотрит на свою родную подворотню и говорит:
– Нет. Этого ты себе представить не можешь.

КВАРТИРА ПАПЫ, МАМЫ И ФИРОЧКИ ЛИФШИЦ

– Аборт!!! Немедленно аборт!.. – кричал папа Натан Моисеевич. – Я не потерплю в своем доме...
– Никаких абортов! – кричала мама Любовь Абрамовна. – Я тебе покажу – аборт! Вот как только ты забеременеешь, Натанчик, так сразу же можешь делать себе аборт! Хоть два!!! А наш ребенок аборт делать не станет! Только через мой труп!..
– Тогда замуж моя дочь выйдет за этого жлоба‑водопроводчика тоже через мой труп!!! – истошно вопил Натан Моисеевич.
– Ах так?! Ты хочешь, чтобы наш беременный ребенок остался сиротой?! Мерзавец! Он еще смеет рот открывать! Старый блядун!
– Я блядун?! – возмущенно заорал Натан Моисеевич. – Где? Когда?..
– А в сорок четвертом, в госпитале, кто лапал ту толстожопую санитарку из второй хирургии? Мне всё рассказали, когда я приехала за тобой...
– Когда это было?! Когда это было?! Двадцать лет назад!!! – прокричал Натан Моисеевич. – И кстати, я был единственным в госпитале, кому эта санитарка так и не дала!!!
– Правильно! Только бы попробовала!.. – мстительно ухмыльнулась Любовь Абрамовна. – Ее потом ни одна хирургия не спасла бы! Я ей тогда так и сказала!
– Ах, это по твоей милости?! – еще больше возмутился Натан Моисеевич. – Ну, всё! Не то чтобы выйти замуж, но и родить от этого жлоба, от этого Фони‑квас, я ей не дам никогда! Я сейчас же пойду и убью их обоих собственноручно!!! Считай, что я уже в тюрьме!.. А если, не дай Бог, нашу квартиру снова начнет заливать соседским говном, то я лучше погибну в чужих фекалиях и сточных водах, но мне и в голову не придет позвать на помощь эту сволочь‑водопроводчика! Как его там?.. Чтоб ему пусто было!.. Хотя о чем мы говорим?! Он уже покойник!.. – И Натан Моисеевич стал решительно натягивать на себя пальто...

* * *

В эту последнюю грозную фразу Натана Моисеевича неожиданно стал вплетаться колесный перестук...
...громыхание вагонных сцепок, далекий сигнал встречного состава...
... И раскаленная скандалом квартира Лифшицев шестидесятых стала превращаться в...

... ПОКРЫТЫЙ СНЕГОМ СКВЕРИК ПЕРЕД РУССКИМ МУЗЕЕМ

Тепло одетый Натан Моисеевич катил перед собой небогатую коляску, поглядывал на укутанную мордочку младенца и негромко пел ему:
Гремя огнем, сверкая блеском стали, 
Пойдут машины в яростный поход, 
Когда нас в бой пошлет тра‑та‑та‑та‑там... 
И первый маршал в бой нас поведет!.. 
Младенец начинает кукситься.
– А шо такое? – с нарочитым еврейским акцентом спрашивает Натан Моисеевич у младенца и останавливается. – Шо у нас бровки домиком? А, ваше превосходительство, Алексей Сергеевич? Вы описались или вам песенка не нравится?
Натан Моисеевич согревает руку дыханием и сует ее под одеяльце.
– Нет! – восклицает он восторженно. – Таки мы сухие! Таки, значит, песенка не устраивает... И правильно, деточка! Кому она сегодня может понравиться? Сейчас, котик, дедушка споет тебе другую песенку.
Натан Моисеевич катит коляску с трехмесячным Алексеем Сергеевичем Самошниковым по заснеженному скверику на площади Искусств и поет уже без малейшего намека на анекдотичный еврейский акцент:
Отвори потихо‑хо‑оньку калитку‑у‑у 
И войди в тихий сад ты как тень... 
Не забудь потемне‑е‑е накидку, 
Кружева на головку надень... 
Поет Натан Моисеевич очень даже неплохо, хотя и совсем тихо, чтобы не потревожить трехмесячного Алексея Сергеевича. Ибо сейчас для Натана Моисеевича на свете нет ничего дороже.
Наверное, Алексей Сергеевич это как‑то просекает, улыбается Натану Моисеевичу и тут же закрьгеает глазки.

* * *

Но вот в старинный романс начинают вклиниваться всевозможные железнодорожные звуки несущегося в ночи поезда и...
...постепенно день заснеженного скверика конца шестидесятых начинает преобразовываться в...

... НОЧЬ И СЕГОДНЯШНЕЕ КУПЕ «КРАСНОЙ СТРЕЛЫ»

В.В. и Ангел лежали на своих постелях.
Закинув мощные руки за голову, Ангел смотрел в темный потолок купе.
В.В. сел, опустил ноги на пол, слегка отодвинул репсовую занавеску в сторону, посмотрел в черноту ночи за окном. Увидел только собственное отражение и глухо сказал Ангелу:
– Хотите – честно?
– Я знаю, что вы собираетесь сказать, – негромко проговорил Ангел.
– Не сомневаюсь. Но если я этого не произнесу сам – мне будет, прямо скажем, не по себе. Так вот, за последние годы мы все так изменились, эта новая жизнь нас всех так перекорежила, что мне, например, стало неожиданно скучновато узнавать о событиях, произошедших лет тридцать – сорок тому назад. Какими бы они ни были трогательными и занимательными.
– Жаль, что вам не нравится моя история. Я начинаю чувствовать себя глуповато, – огорчился Ангел.
– «Не нравится» – не то слово, – вяло промямлил В.В. – Видите ли, Ангел, история, в которой легко предугадывается дальнейший ход событий...
– Вы уверены, что сможете предугадать дальнейшее?
– Почти.
– Попробуйте, – предложил Ангел.
– Лень, Ангел, лень... В своей жизни я столько насочинял всякого, что сейчас любая необходимость сочинить что‑то еще приводит меня в беспросветное уныние. Но почему вам, Ангел, совсем современному молодому человеку, это показалось интересным? Чем эта история привлекла вас, бывшего Ангела‑Хранителя? Вот что мне занятно было бы узнать!
Ангел повернулся к В.В., приподнялся на локте, негромко ответил:
– Наверное, потому, что спустя много лет после событий, о которых я вам рассказал, я сам стал участником их семейной истории. Что, не скрою, достаточно серьезно повлияло на все мое дальнейшее существование...
– Да что вы говорите? – со слегка фальшиво повышенным интересом сказал В.В. – Вот этот поворот, честно говоря, сильно освежает вашу историю. Может быть, поведаете?
– Поведаю, – сказал Ангел. – Я все еще не теряю надежды заинтересовать вас своей сказочкой...
– Ну‑ну! Слушаю, развесив ушки, как австралийский кролик, – рассмеялся В.В. – Валяйте, Ангел!
Ангел внимательно посмотрел на В.В., откинулся на тощую вагонную подушку и негромко продолжил свой рассказ:
– Когда бывшему младенцу – Лешке Самошникову, воспитанному дедушкой Натаном Моисеевичем на военно‑патриотических песнях и старых русских романсах, исполнилось одиннадцать лет, у него появился очень маленький братик. У заведующей детским садом Эсфири Анатольевны (по паспорту – Натановны) Самошниковой и старшего техника какого‑то водопроводного учреждения Сергея Алексеевича Самошникова родился второй, как говорится, «поздний» ребенок... Их дом в центре Ленинграда ушел на капитальный ремонт, и Натану Моисеевичу Лифшицу, как ветерану войны, и Сергею Алексеевичу Самошникову, как сотруднику жилищно‑коммунального хозяйства, дали на две семьи одну трехкомнатную квартиру – «распашонку» на окраине в блочной пятиэтажке...
– Ох... – В.В. даже головой покачал от сочувствия.
– Вам знакомы такие квартиры? – прервал свой рассказ Ангел.
– Тридцать лет прожил в таком доме, «вдали от шума городского», – не открывая глаз, сказал В.В.
– Прекрасно! – обрадовался Ангел. – Тогда вам совсем просто будет сориентироваться в обстановке. Так что вы пока оглядывайтесь, вспоминайте, а я вам потихоньку сообщу о некоторых, невидимых миру, осложнениях, связанных с рождением второго мальчика...

* * *

И снова стали раздвигаться стенки купе несущегося во тьме поезда..
Снова куда‑то ввысь уплыл темный потолок, уступая место серому ленинградскому небу...

ЛЕНИНГРАДСКАЯ ОКРАИНА СЕРЕДИНЫ СЕМИДЕСЯТЫХ

... И увидел В.В. нескончаемые стада одинаковых блочных пятиэтажных домов, чахлые кустики у первых этажей, ржавые «инвалидные» гаражи, самодельные скамеечки со старухами чуть ли не у каждой парадной...
А над всем этим убожеством, с какими‑то уже странными неземными модуляциями, звучал голос Ангела:
– Осложнение первое: пятиклассник Лешка Самошников – звезда школьной самодеятельности, победитель районной олимпиады юных чтецов‑декламаторов, существо тщеславное, избалованное, – рождение маленького братика воспринял в штыки! Сейчас он готовился к городскому смотру школьной самодеятельности и в семейной конференции по поводу выбора имени для новорожденного никакого участия не принимал...

КВАРТИРА ЛИФШИЦЕВ‑САМОШНИКОВЫХ

Совмещенный санузел – маленькое пространство: ванна, унитаз с крышкой, раковина, зеркало над раковиной, пять отдельных полотенец и...
...пеленки, пеленки, пеленки!..
На крышке унитаза сидит Лешка. В одной руке у него раскрытая книга, вторая рука на отлете...
Не образумлюсь, виноват... 
И слушаю – не понимаю! 
Как будто все еще мне объяснить хотят... 
Растерян мыслями, чего‑то ожидаю... – 
надрывно и трагически читает Лешка, для верности подглядывая в раскрытую книгу.

* * *

А в большой проходной комнате тридцатидвухлетняя Фирочка держит на руках новорожденного...
На обеденном столе, на остатках старого байкового одеяла, Любовь Абрамовна проглаживает горячим утюгом выстиранные пеленки.
Длинный и сильно возмужавший за эти годы Серега Самошников курит в открытую форточку и туда же стряхивает пепел.
Экспансивный Натан Моисеевич говорит тоном, не допускающим никаких возражений:
– Прекрасно! Первого назвали в честь Сережиного отца – пусть земля ему будет пухом, второго вы хотите назвать именем другого дедушки – Натаном. Я – против? Нет! Польщен и согласен! Всем большое человеческое спасибо! Но Натаном он будет только для дома, для семьи... А в свидетельстве о рождении мы его запишем как Анатолия! Ласкательно – Толик...
– От греха подальше, – сказала бабушка Любовь Абрамовна. – Сейчас... э‑э... надо быть очень осторожными. Пусть он будет Анатолий Сергеевич Самошников – русский. И пусть потом кто‑нибудь попробует придраться!..
– Ну, это вы напрасно, мама, – смутился отец новорожденного. – Мне, честное слово, как‑то неловко...
– Что тебе неловко, что?! Я тебя спрашиваю, мудак!.. – рявкнул дедушка Лифшиц.
– Натан! Прекрати немедленно!.. В доме – дети! Уже хватит разговаривать языком командира взвода батальонной разведки! Война давно кончилась. Ты уже почти тридцать лет закройщик из солидного ателье, – резко сказала Любовь Абрамовна.
– Аи, не морочь мне голову! – отмахнулся Натан Моисеевич и снова повернулся к Сереге: – Что тебе неловко, скажи мне на милость, святой шлемазл?! То, что в стране государственный антисемитизм, или то, что мы с бабушкой пытаемся твоего же ребенка избавить от этой каиновой печати?! Что тебе неловко? Где тебе жмет? Ты много видел русских по имени Натан?
– Да не преувеличивайте вы, папа... – И Серега в сердцах выщелкнул окурок в форточку. – Фирка, ну скажи ты им!
– Они правы, Сережа, – тихо сказала Фирочка и стала кормить грудью сонного Натана‑Толика...
А из‑за тонкой картонной двери совмещенного санузла слышалось печальное Лешкино завывание:
... Слепец!.. Я в ком искал награду всех трудов? 
Спешил, летел, дрожал, вот счастье, думал, близко!.. 
Пред кем я давеча, так страстно и так низко, 
Был расточитель... 
Был расточитель... 
Был... 
Слышно было, что Лешка забыл текст и не находит его в книге...
– «Был расточитель нежных слов», тетеря!!! – не выдержал дедушка.
– Сам знаю! – огрызнулся Лешка из‑за двери. – Был расточитель нежных слов...
А вы, о Боже мой, кого себе избрали?! 
Когда подумаю, кого вы предпочли... 
Последние две строки Лешка буквально прокричал. Но не грибоедовской Софье, а конкретно – маме и папе, а также – бабушке и дедушке!..
В большой проходной комнате все насторожились...
Бабушка замерла с утюгом на весу, а дед Натан молча указал всем сначала на новорожденного Толика‑Натан‑чика., а потом потыкал пальцем в сторону запертой двери крохотного совмещенного санузла, где...
... Лешка встал с унитаза, брезгливо сдвинул висящие пеленки в сторону, посмотрел на себя в зеркало и прошептал:
Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету, 
Где оскорбленному есть чувству уголок... 
И горько, горько заплакал...
...а в большой комнате новорожденный со спасительным двойным именем – Толик‑Натанчик – в глубоком и спокойном сне обедал материнским молоком... И если попытаться разглядеть эту спящую и чмокающую мордочку поближе, так, чтобы она заполнила весь экран, – легко будет убедиться, что младший брат совершенно не будет похож на старшего брата!

* * *

Откуда‑то неожиданно зазвучал голос Ангела:
– Но в это же самое время в Мире, который Человечеству неведом, произошло еще одно, прямо скажем, не очень значительное событие. Где‑то там, в Ином Измерении, в день рождения Толика‑Натанчика дивным образом возник еще один младенец...

МИР НЕВЕДОМЫЙ И НЕОБЪЯСНИМЫЙ...

... И увидел старый В.В., расположившийся на маленьком облачке, будто в глубоком кресле, как из другого облака – большого, нежного и пушистого – как‑то сам по себе возник очаровательный новорожденный младенец!..
Не запищал, не заплакал. Только широко открыл большие голубые глаза и доверчиво улыбнулся Кому‑то.
Невидимый Кто‑то завернул конвертиком края свисающего воздушного, молочно‑белого и, наверное, очень теплого облака и укутал в него голубоглазого Малыша...
И увидел В.В., как это уютное облако, ставшее постелькой для новорожденного, стало медленно и бережно уносить Малыша навстречу Солнцу...
Вот когда В.В. закричал хриплым от волнения голосом:
– Ангел!.. Где вы, Ангел?! Верните меня, пожалуйста!..
– Легко и без проблем! – где‑то рассмеялся Ангел. Необъяснимый и Неведомый Человечеству Мир стал превращаться в купе поезда «Красная стрела», несущегося из Москвы в Санкт‑Петербург...

КУПЕ В.В. И АНГЕЛА

– Так это были вы, Ангел? – потрясенно спросил В.В.
– Узнали? – удивился Ангел. – Странно. Столько лет...
– Глаза...
– Верно. Глаза действительно с возрастом не меняются.
– Так вы, оказывается, на свет Божий появились вместе с этим Толиком‑Натанчиком?!
– Конечно! Вы и это тоже поняли? Мне кажется, что я об этом не упоминал.
– Не обязательно так уж все и досказывать. Чутье‑то у меня хоть какое‑то осталось!.. Слава Богу, сорок лет в кинематографе оттрубил.
– Приятно иметь дело с профи, – с удовольствием сказал Ангел. – Не перевариваю дилетантизма!
– Я тоже. Переходите к сути – что было дальше?
– С этим Толиком‑Натанчиком, Владим Владимыч, мы вообще одно время шли почти параллельно. Он в три годика пошел в детский сад, а меня в три года направили в амуро‑купидонскую младшую группу... Он семи лет поступил в первый класс, а меня в семь зачислили на подготовительное отделение средней ступени Школы ангелов‑хранителей... В отличие от своего старшего брата Леши Натанчик сразу стал заниматься спортом – вольной борьбой. К его одиннадцати годам с ним боялись связываться даже четырнадцатилетние мальчишки!.. Кстати, в то время я тоже уже достаточно неплохо летал и стрелял из лука... Наши пути с ним разошлись, когда нам исполнилось по двенадцать лет. Толик попал в колонию для малолетних преступников, а меня отправили за границу на школьно‑производственную практику – в помощь его старшему брату Леше Самошникову...
– Как все чудовищно переплелось! – вздохнул В.В.
– Да, тот год на Лифшицев‑Самошниковых обрушился буквально кошмарными событиями! Даже в мою незрелую голову двенадцатилетнего начинающего Ангела вползала крамольная мыслишка: а так ли уж все Люди на Земле находятся под неусыпным покровительством Всевышнего? Так и хотелось крикнуть: «А этих‑то за что?!» И только с Лешей Самошниковым ситуация по современно‑эмигрантским понятиям казалась рядовой и примитивной. Командировать к нему на помощь взрослого, дипломированного Ангела‑Хранителя было бы все равно что стрелять из пушки по воробьям. Послали меня – в качестве стажера с последующим зачетом по Наземной практике и переходом в очередной класс...
– Стоп, стоп, стоп! Вы сказали – «по современно‑эмигрантским понятиям...». При чем тут эмиграция?
– Объясняю: старший сын Фирочки и Сережи Самошниковых, он же первый внук стариков Лифшицев, – Алексей Самошников, двадцати четырех лет от роду, в составе труппы одного провинциального театрика, куда был распределен после института, поехал с шефскими спектаклями по частям Группы наших войск, стоявших в Восточной Германии, тогда еще не объединенной с Западной...
– И дрыснул, – уверенно подсказал В.В.
– Не совсем, – возразил Ангел. – Там историйка была похлеще.
– Подождите, подождите, Ангел! Пожалуйста, начните с младшего. С Толика‑Натанчика. Во‑первых, мне очень нравится это имясочетание, а во‑вторых, с тех пор, как наша внучка Катя бурно повзрослела, судьбы детей мне гораздо интереснее, чем приключения взрослых.
– Странно, – удивился Ангел.
– Ничего странного, – спокойно ответил В.В. – Когда Катька была десятилетним подростком, между нами пролегала лишь узенькая и неглубокая канавка, полная обычных возрастных непониманий, обожания, обид и радостных, исцелительных прощений. Сегодня мы с ней уже стоим по разные стороны гигантской пропасти, по дну которой вяло протекает тоненький и, к сожалению, остывающий ручеек нашей взаимной любви...
После небольшой паузы Ангел тихо сказал, внимательно глядя на В.В.:
– Думаю, что вы несправедливы к ней.
В.В. проглотил подступивший к горлу комок, откашлялся:
– Давайте про младшего. Про Натанчика...
– О’кей... – сказал Ангел и...

* * *

...все железнодорожные звуки, сопровождающие движение «Красной стрелы» в ночи, стали вытесняться...
...криками болельщиков, свистом, топотом ног и аплодисментами.
А под этот гам купе спального вагона начало принимать вид...

... ЗАЛА ДЕТСКОЙ РАЙОННОЙ СПОРТШКОЛЫ

В празднично разукрашенном зале заканчивались соревнования по вольной и классической борьбе среди мальчиков.
Огромный плакат приветствовал участников матчевой встречи двух районов – Выборгского и Калининского...
На борцовском ковре квадратненький Толик‑Натанчик в финальной схватке своей возрастной группы встречался с очень агрессивным пацаном, выше Толика почти на полголовы...
«Шведские» скамейки, стоявшие по стенам зала, являли собой зрительские трибуны и были забиты до отказа.
– То‑лик!!! То‑лик!.. – вопили болельщики Толика Самошникова.
Но громче всех кричала любимая девочка Толика – Лидочка Петрова.
Она стояла в кругу болельщиков Толика‑Натанчика, и многие пацаны не могли глаз отвести от ее стройных ножек, еле прикрытых короткой юбкой...
В центре, на лучших местах, сидели бабушка Толика, его дедушка и их ближайший друг, дедушкин однополчанин, закройщик того же ателье – одноногий дядя Ваня Лепехин.
За спиной Любови Абрамовны дедушка Натан и старый одноногий Ваня прикладывались к горлышку плоской фляжечки из нержавейки.
– Как приятно, что за нашего болеет весь его класс! – тщеславно сказала Любовь Абрамовна.
Натан Моисеевич и одноногий Ваня переглянулись.
– Ох, Любашка... Что‑то они не похожи на одноклассников! Сдается мне, что это его кодла, а он у их за главного!
– Что такое «кодла»? – удивилась Любовь Абрамовна.
Натан Моисеевич подмигнул Ивану, ответил уклончиво:
– Ну, это когда уже не пионеры, но еще, слава Богу, не комсомол...
На борцовском ковре, согнувшись в боевой стойке, Толик зорко следил за противником.
– Счас я тебя, сука, уделаю... – тихо сказал Толику Длинный.
– Не обоссысь, – спокойно ответил Толик.
Длинный не выдержал нервного напряжения, неосмотрительно рванулся вперед, в атаку...
...но Толик отступил всего лишь на один шаг назад и в сторону...
...тут же последовал мгновенный захват правой руки Длинного, и Толик молниеносно кинул его на ковер приемом «бросок через бедро».
Толик упал на Длинного, намертво прижал его лопатки к ковру и, не давая Длинному пошевелиться, стал искать глазами среди зрителей Деда, Бабушку, Ваню... но в первую очередь – Лидочку Петрову!..

* * *

На пьедестале почета выше всех стоял Толик.
Справа, на ступеньку ниже, – Длинный. Смотрел в сторону, злобно шмыгал носом.
Слева, на третьей ступени пьедестала, – веселый толстячок лет одиннадцати...
– То‑ли‑и‑ик!!! – восторженно визжала Лидочка Петрова.
А кодла Толика свистела как сумасшедшая!
– Генетика – грандиозная штука! – восторженно воскликнул Натан Моисеевич. – Недаром ее так мордовали еще совсем недавно!.. Посмотрите, кто стоит на чемпионском пьедестале – это же вылитый я!..
– Точно! – радостно подтвердил одноногий Ваня. – Глянь‑ко, Любочка...
– Боже упаси нашего ребенка от такого сходства! – Любовь Абрамовна почуяла запах алкоголя с двух сторон. – Когда вы уже успели нализаться?!
Но Натан Моисеевич был увлечен в этот момент только генетикой:
– Причем, заметьте, через поколение!.. Лешка – типичный Серега, весь в отца А Толька – вылитый я! Скажи, Иван!.. Помнишь, в сорок пятом, уже в Польше, под Колобжегом...
– Ну, ёбть!.. Он мне будет рассказывать!.. – хохотнул Иван.
Не таясь, он сделал глоток из фляжки и протянул ее другу Натану.
– Я вас умоляю! Я про этот Колобжег уже больше слышать не могу... – простонала Любовь Абрамовна.

* * *

А в это время Толика‑Натанчика награждали грамотой, вешали на шею какую‑то специальную «мальчиковую» медаль...
Небольшой духовой оркестрик играл туш, от восторга визжали девочки, свистели и орали дурными голосами пацаны‑болельщики...
Натан Моисеевич Лифшиц нахально отхлебнул из фляжки и гордо огляделся.
– Ты чего головой крутишь? Ищешь кого? – встревожился Ваня.
Любовь Абрамовна иронично усмехнулась:
– Ванечка! Он ждет, что сейчас кто‑нибудь крикнет: «Смотрите! Это дедушка чемпиона!!! Они же буквально одно лицо!!!»

ДУШ И РАЗДЕВАЛКА СПОРТШКОЛЫ

У входа в раздевалку, в окружении десятка пацанов из «наиболее приближенных», стояла Лидочка Петрова. В руках она держала медаль Толика и его грамоту победителя. Все ждали Толика Самошникова, который в это, время...
..голый, весь в мыльной пене, стоял под жалкой струей проржавевшего душа детской спортшколы своего района.
В соседней кабинке мылся толстячок, занявший третье место в весовой категории Толика‑Натанчика.
– Ну, падлы!.. – с веселой злостью кричал толстячок. – Так клево, что ты его придавил, Толян! А то ведь они, дешевый мир, заявили этого вонючего Зайца по липе – ему еще в феврале четырнадцать исполнилось! А они в заявочном протоколе – ему, с понтом, двенадцать поставили, бляди!.. Он вооще не имел права в школьных соревнованиях участвовать! Он уже год в пэтэухе чалится... И главное, кто его заявил?! Та же школа, которая его и вышибла!.. Ну надо же?! Взрослым вооще ни на грамм верить нельзя!
– Ты‑то как в полуфинале проиграл ему, Котик? Я смотрел – ты же так его мудохал, что ему вроде и деваться было некуда... И вдруг!..
– А я, когда перевел его в «партер» и только хотел «накатить», он мне и шепчет: «Не ляжешь – зарежу!» Ну, я и... – нехотя признался Котик.
– Эх ты, Котик‑обормотик... Что же ты мне раньше не сказал?! Мои пацаны этому сраному Зайцу такое бы устроили! – сокрушенно проговорил Толик‑Натанчик и вышел из душа.
Но тут в раздевалку вошли растерянный тренер Толика и двое молодых людей в застегнутых пиджаках. У одного пиджак сзади оттопыривался – там была кобура с пистолетом.
Из второй душевой кабинки вылез толстенький голый Котик.
– Который из них Самошников? – спросил один у тренера.
Тренер не успел ответить. Второй опер усмехнулся, сказал напарнику:
– Стыдно, коллега... Кто же в нашем районе Толика Самоху не знает? Да, Толик?.. А у дверей там – вся его хевра расположилась. Или нас увидела и разбежалась? Ну‑ка, глянь.
Напарник приоткрыл дверь, выглянул в коридор. Не было там ни одного пацана. Стояла лишь растерянная Лидочка Петрова, держала в руках грамоту и медаль Толика Самошникова...

* * *

– Никого! – Новый опер прикрыл дверь. – Только девка какая‑то...
– Не девка, а девочка. Понял, козлина немытая? – злобно сказал ему Толик и стал одеваться...

КОРИДОР ОТДЕЛЕНИЯ МИЛИЦИИ

В нечистом и мрачном коридорчике, у дверей с табличкой «Следователь по делам несовершеннолетних» сидели отец Толика – Серега Самошников, бабушка – Любовь Абрамовна и дед – Натан Моисеевич.
В выходном костюме он смахивал на рождественскую елку – так был разукрашен боевыми орденами и медалями...
– Фирочке ничего не сказали? – спросила Любовь Абрамовна.
– Нет, – хором ответили Серега и Натан Моисеевич.
– Натан! Ты позвонил этому старику генералу, которому ты зимнее пальто шил из воинского отреза? – спросила Любовь Абрамовна. – В прошлый раз он таки очень помог...
– Звонил, – глядя прямо перед собой, ответил Натан Моисеевич.
– И что? Он придет?
– Нет.
– Почему?!
– Умер.

КАБИНЕТ СЛЕДОВАТЕЛЯ ПО ДЕЛАМ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ

– Ну, чего, Самошников, до колонии допрыгался? Это который у тебя привод? Третий уже? – спросил тот, который был с пистолетом под пиджаком.
– Четвертый, – угрюмо сказал Толик.
– Тем более. Все. Отгулялся. Сейчас пока в камеру, а потом направим твое дельце в комиссию по несовершеннолетним...

СТОЯНКА АВТОМОБИЛЕЙ У ОТДЕЛЕНИЯ МИЛИЦИИ

К отделению подлетела потрепанная милицейская «Волга».
Из нее выскочила Лидочка Петрова, а из‑за руля «Волги» – Лидочкин отец Николай Иванович Петров в гражданских брючках и потертой кожаной куртке.
– Папа! Папа!.. Второй этаж, налево по коридору!.. – нервно проговорила Лидочка.
– А то я не знаю. Не вздумай нос туда совать.
Худенький Петров в три прыжка одолел лестницу и...
...сразу же увидел всего в орденах Натана Моисеевича, испуганного Сергея Самошникова и плачущую Любовь Абрамовну.
– Николай Иванович! – всхлипнула Любовь Абрамовна.
– Тэ‑экс... – сказал Петров. – Здрасте вам, пожалуйста! Ну‑ка, все вниз – в машину. Я тут попробую сам разобраться, а потом вас домой отвезу.
С интересом оглядел Лифшица, увешанного боевыми наградами:
– Натан Моисеевич! Такой, можно сказать, боевой товарищ... и вы, Сергей Алексеевич... И не можете успокоить Любовь Абрамовну? Ну‑ка, спускайтесь, спускайтесь вниз. Лидка вас проводит. Лидуня! Командуй...
Николай Иванович отдал Лиде ключи от милицейской «Волги» и без стука открыл дверь кабинета. Оттуда сразу же раздался удивленный голос:
– Елочки точеные!!! Товарищ подполковник! Какими судьбами, Николай Иванович?..

КАБИНЕТ СЛЕДОВАТЕЛЯ

–... Месяц назад в парке Политехнического института такую драку устроили, кошмар!.. Просто‑таки – стенка на стенку, Николай Иванович! С одной стороны – школьники, вот его банда, Самошникова! С другой – пэтэушники. Зайцев там один верховодит. По восемьдесят девятой и по сто сорок четвертой за кражи проходил... А чем дрались‑то, Николай Иванович?! И цепи, и кастеты, и заточки, и чего под руку попадет! Брандспойтом разливали!.. Семь человек в травме, двое с черепно‑мозговыми в третьей больнице. Уже – сто двенадцатая, часть первая! А привлечь не можем – малолетки! Ведь знают это, сукины дети, ни хрена не боятся! И вот этот чемпион гребаный – главный организатор и вдохновитель ихних безобразий... Идейный вождь, так сказать, чтоб он треснул! – И старший опер показал Николаю Ивановичу на сидящего Толика‑Натанчика. – Можете познакомиться!
– Да знаю я его. Сосед. Дома – напротив. А сейчас за что?
– Прошлой ночью на спор с такими же обалдуями, как и он сам, фургон с горячими хлебобулочными изделиями угнал.
– Как угнал?
– А очень просто – пока водитель и экспедитор лотки с хлебом в магазин таскали, он сел за руль и угнал фургон. Рублей на сорок горячих батонов сожрали, фургон заперли и бросили его за спорткомплексом «Зенита». Ну что ты будешь делать?! И ведь четвертый привод... Сейчас оформим в райисполком на комиссию по делам несовершеннолетних. А они его пускай в колонию определяют... Рецидив за рецидивом.
– Ну, правильно! – сказал Николай Иванович. – Что с такими дураками еще делать? И с родителей стоимость похищенного... Вернее, сожранного, взыскать. Пусть выплачивают. Их только пожалеть можно. А пока...
Николай Иванович грозно посмотрел на Толика и сказал ему:
– Пошел в коридор. И ни шагу от дверей! Сядь и сиди. – Толик вышел. Николай Иванович вытащил из внутренних карманов кожаной куртки две бутылки коньяка. Поставил их на стол и спросил: – Занюхать есть чем?
– Обижаете, Николай Иванович! – радостно проговорил старший опер, быстро запер дверь кабинета на ключ и бросился открывать большой обшарпанный сейф...

СЛУЖЕБНАЯ «ВОЛГА» У ОТДЕЛЕНИЯ МИЛИЦИИ...

Лидочка сидела впереди, а Натан Моисеевич, Любовь Абрамовна и Серега Самошников – сзади.
Серега наполовину опустил стекло у задней дверцы, нервно покуривал, выдыхал дым на улицу, стряхивал пепел наружу, за окно.
Все четверо напряженно смотрели на уличную дверь отделения.
Но вот дверь открылась, и все сидящие в старой милицейской «Волге» увидели, как вышли Николай Иванович Петров и Толик‑Натанчик.
Подошли к машине, Николай Иванович сказал Толику:
– Садись вперед к Лидке. Подвинься, Лида.
Толик боком уселся спереди. Николай Иванович сел за руль...

* * *

... Когда отъехали подальше от милиции, Лида прижалась плечом к отцу, поцеловала его в щеку. Унюхала запах коньяка, сказала, чтобы хоть как‑то нарушить тишину:
– Пьяный за рулем – преступник.
– Тогда можешь загадать желание, – усмехнулся Николай Иванович. – Сидишь как раз между двумя преступниками...

КВАРТИРА ЛИФШИЦЕВ ‑САМОШНИКОВЫХ

В большой комнате вся семья, кроме Лешки, была в сборе.
– Ты, шлемазл! – сказал дедушка внуку. – Ты хоть понимаешь, что еще один такой взбрык и – «...тюрьма Таганская, все ночи, полные огня, тюрьма Таганская, зачем сгубила ты меня?..».
– Натанчик, солнышко... – плачущим голосом простонала бабушка.
– Ты кому? Мне или дедушке? – попытался уточнить внук.
– Тебе, сукин кот!!! – яростно рявкнула бабушка.
– Мама! – строго прикрикнула Фирочка.
– Сынок, ты чего это взялся нас огорчать? – грустно спросил Серега. – Хочешь, чтобы мы все с ума сошли от горя, да?
– Нет, – опустил голову Толик‑Натанчик.
– Так что же ты?.. Неужели самому не понятно, сыночек?
Не найдя больше слов, Серега притянул Толика‑Натанчика к себе, обнял его, прижал к груди и поцеловал в макушку.
Толик замер... Потом неловко потерся об отцовское плечо, мягко отстранился и, с трудом сдерживая слезы, с фальшивой бодростью хрипловато сказал:
– Ну все, ребята, все... Притих – вот кто буду!.. Бабуль! Деда... Мамусь!.. И ты, па... Ну чего вы? Сказал же, что все! Завязал, чесслово... Ну, кончайте, в натуре!..
И, уже не в силах сдержаться, уставился в окно глазами, полными слез...
конец второй серии

Третья серия

КООПЕРАТИВНЫЙ ГАРАЖ. СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

Проезд между двумя рядами гаражей был почти пуст.
Из полусотни ворот открыты только трое. У одних какой‑то старик при помощи ведра и тряпки умывал древний «Москвич», у других кто‑то лежал под новенькими «Жигулями»...
В третьем открытом гараже стоял ухоженный «Запорожец» Лифшицев ‑Самошниковых без номеров.
Только что подновленные белой и черной краской номера «Запорожца» лежали на верстаке, сушились на солнышке у самого входа в гараж.
Тут же на верстаке стояли баночки с красками и кисточками.
А над верстаком с большими тисками, на деревянном щите, в специальных сотах висели разные инструменты – пассатижи, дрели, рожковые и накидные ключи, отвертки...
В полутемной глубине, между задней стенкой гаража и капотом «Запорожца», Лидочка Петрова учила Толика‑Натанчика целоваться «по‑настоящему» – взасос.
– И языком, языком!.. Сколько раз говорить?! – тяжело дыша, говорила Лидочка.
– На хрена?! – так же тяжело дыша, удивлялся Толик.
– Надо!!! И не отклячивай от меня задницу!.. Прижмись крепче.
– Так неудобно же... – стыдливо опускал голову Толик.
– Чего тебе неудобно?! То, что я там, внизу, тебя чувствую? Да?
– Да.
– Так это же прекрасно! Значит, ты меня любишь...
– А чего же ты мне тогда не даешь?! – разозлился Толик.
– «Хороший вопрос», как говорит мой папа. Не время. Пробуем еще раз. Не забывай про язык! Обними меня...
– У меня руки грязные. В краске.
– Не боись, это моя забота, – усмехнулась Лидочка. – Давай, давай! И не закрывай глаза. Смотри только на меня...
Но в этот момент снаружи от ворот раздался голос:
– Самоха! Самоха, ты здесь?..
– Погоди, – насторожился Толик‑Натанчик, освободился от Лидочкиных объятий и шепнул ей: – Не выходи. Я один потолкую...
– Самоха!!! Толян!
– Иду, иду! Чего блажишь?
Толик вышел из‑за «Запорожца» к воротам. У гаража стоял длинный, на полголовы выше Толика‑Натанчика, приблатненный пэтэушник Зайцев.
Тот самый Заяц, которого Толик победил в финальной схватке на матчевой встрече по вольной и классической борьбе.
Метрах в трех от Зайца стояли четверо из его зайцевской кодлы.
– Здорово, Самоха! – широко улыбнулся Заяц.
– Привет, Заяц, – напряженно ответил Толик.
Заяц нагловато оглядел Толика, закурил, облокотился о гаражные ворота и, ежесекундно сплевывая, спросил Толика‑Натанчика:
– Слушай, Самоха, скажи честно – ты кто по нации?
Четверо, стоявшие за спиной Зайца, заржали...
Толик втянул в себя воздух, сжал зубы, но промолчал. Только лишь смотрел в лицо Зайцу точно так же, как тогда – в финальной схватке.
Но Заяц его молчание понял неправильно, рассмеялся благодушно:
– Не бзди, Самоха! Мы тебя не тронем. Только по‑честному – какая есть твоя настоящая нация?
Тут из глубины гаража, из‑за «Запорожца», вышла Лидочка Петрова – очень красивая двенадцатилетняя девочка в очень коротенькой соблазнительной юбочке, встала рядом с Толиком‑Натанчиком Самошниковым и спокойно сказала с удивительным для ребенка женским презрением:
– Шел бы ты отсюда, Заяц, к ёбаной матери!
Зайцевская кодла да и сам Заяц на мгновение оторопели...
Но уже через секунду Заяц выхватил из кармана кусок стальной цепи, намотал ее на руку и с размаху шарахнул цепью по верстаку!
Опрокинулась и пролилась баночка с черной краской, упали на пол свежевыкрашенные номера «Запорожца»...
– Захлопни пасть, сучара поганая! – прохрипел Заяц. – А не то я и тебя, и твоего кобелька так уделаю, что вас по чертежам не соберут! Тут, Самоха, тебе не борцовский ковер. Здесь ты у меня не выкрутишься!..
Толик повернулся к Лидочке, тихо сказал со вздохом:
– Ах, жаль, я своим слово дал – не возникать... – Потом посмотрел на Зайца и тоскливо проговорил: – Нет, правда, Заяц, шел бы ты отсюда... – И стал поднимать с пола упавшие автомобильные номера.
Заяц победительно рассмеялся:
– Уйду, уйду, век свободы не видать. Ты только ответь мне – кто ты есть по нации?
– А ты? – спросил Толик.
– Я‑то русский! – хохотнул Заяц.
– И я – русский.
– Ладушки... – сказал Заяц. – Тогда кто же это за тебя на соревнованиях болел?
– Я болела! – с вызовом сказала Лидочка.
– Заткнись, сявка малолетняя. Отвечай, Самоха!
– Ну, дед еще болел, бабка...
– О, бля! Чего и требовалось доказать! – повернулся Заяц к своим. – То‑то мой пахан тогда вернулся с соревнований и спрашивает: «А что за старые жиды за вашего Тольку Самошникова болели?!»
– Й‑е‑эх!!! – на высокой звенящей ноте дико вскрикнул Толик‑Натанчик и по рукоятку всадил большую отвертку в тощий живот Зайца.
У Зайца потрясение открылся рот, страшно округлились глаза, и все гаражи огласились его тихим, очень испуганным визгом:
– Убили‑и‑и‑и‑и!..
– Атас, пацаны!!! – крикнул кто‑то из зайцевских. – Рвем когти!..
Все четверо в панике бросились к выезду из гаражей...
Заяц протянул было слабеющие руки к Толику, хотел ухватиться за него, чтобы не упасть...
...но Толик резко выдернул окровавленную отвертку из теряющего сознание Зайца и бросил ее на пол гаража.
Не найдя опоры, Заяц зажал живот руками и, тоненько завывая от боли и ужаса, спотыкаясь, тихо побежал вон из гаражей...
Толик решительно сел за руль «Запорожца», моментально завел двигатель и буквально прыжком вылетел из гаража!
– Давай в машину этого мудака! – крикнул он Лидочке.
В секунду догнал Зайца, выскочил из‑за руля и вместе с Лидочкой втащил его в машину...

* * *

... А потом «Запорожец» без номеров мчался несколько кварталов до травматологического пункта...
– Держись, сволочь!.. – кричала Лидочка Зайцу, зажимая ему рану рукой. – Не подыхай, подоняра!!!

ПРИЕМНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ПУНКТА ТРАВМАТОЛОГИИ

Еше через несколько минут Заяц уже лежал в приемном покое, над ним хлопотали врачи, а Лидочка отмывала руки от крови Зайца.
Один из врачей повернулся к Толику‑Натанчику и спросил:
– Не знаете, кто это его?
– Я, – ответил Толик.

ИСПОЛКОМ КАЛИНИНСКОГО РАЙОНА

–...комиссия по делам несовершеннолетних при исполкоме Калининского района, приняв к производству материалы следствия по обвинению бывшего ученика шестого класса Самошникова Анатолия Сергеевича по статье сто восемь части второй Уголовного кодекса РэСэФэСээР, предполагающей нанесение умышленных тяжких телесных повреждений причинивших расстройство здоровья с угрозой жизни потерпевшего... – без единой паузы монотонно читал председатель комиссии...
Крохотный зальчик, несколько рядов стульев.
Люди сидят лицом к столу, за которым заседает комиссия.
Между столом комиссии и первыми рядами стульев, сбоку, у окна, на табурете сидит наголо остриженный Толик‑Натанчик. По бокам – два молоденьких милиционера.
В первом ряду сидят сильно захмеленные родители Зайца. Папа Зайцев, все время порывается что‑то выкрикнуть. Наконец это ему удается:
– Я б таких, бля, которые за нашими рус‑с‑скими спинами... вааще – расстреливал!!!
Подавленные Лифшицы, Самошниковы и все Петровы сидели сзади Зайцевых – во втором ряду.
Серега Самошников нагнулся к первому ряду, тихо сказал хмельному папе Зайцеву:
– Вот если я тебя сейчас удавлю, тварь подзаборная, меня точно приговорят к расстрелу. Но мне на это будет уже наплевать!..
Толик даже глаз не мог поднять на своих...
– Боже мой... Ну почему они его так плохо остригли?.. – заплакала Любовь Абрамовна.
Николай Иванович Петров успокоительно погладил ее по рукаву...
Натан Моисеевич поморщился от боли в груди и положил под язык таблетку нитроглицерина. Так, чтобы никто не видел.
А председатель комиссии продолжал читать без пауз:
–...однако учитывая возраст привлекаемого к ответственности за совершенное преступление а также принимая во внимание благополучное выздоровление потерпевшего и руководствуясь статьей шестьдесят третьей Уголовного кодекса о применении принудительных мер воспитательного характера к лицам не достигшим совершеннолетия назначить меру наказания Самошникову Анатолию Сергеевичу пребывание в воспитательной колонии усиленного режима для несовершеннолетних сроком на пять лет...
Наверное, председатель комиссии хотел добавить что‑то еще, но...
...неожиданно со своего места во втором ряду приподнялся дедушка Лифшиц и негромко простонал:
– Толинька... Натанчик мой маленький...
Потом всхрапнул, на губах его запузырилась серая пена, и с остановившимися глазами он упал на руки Фирочке и Сереге Самошниковым.
– Ну что там у вас еще такое? – строго спросил председатель.
Серега Самошников прижал мертвую голову Натана Моисеевича к своей груди, поднял глаза в потолок, спросил:
– Господи!.. Да за что же это?!
– Дедушка‑а‑а‑а!!! – забился в истерике Толик‑Натанчик.
И все потонуло во тьме...

НОЧЬ. МЧАЩИЙСЯ ПОЕЗД

По рельсам грохочут колеса. Вдалеке перекликаются встречные составы. Мелькают тусклые желтые светлячки разъездов и крохотных станций.
Но если посмотреть на проносящийся состав сонными, усталыми глазами дежурного одной из таких станций, то увидит он всего лишь с грохотом пролетающую мимо него гигантскую черную железную змею с горящими глазами, стремительно пожирающую рельсы и расстояние...
И только в середине этого несущегося чудовища можно будет заметить маленькое светлое пятнышко – окно купе с пассажирами, которым сейчас не до сна...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Да подите вы с этой вашей историей знаете куда?! – чуть было не расплакавшись, орал В.В. на Ангела. – Загнали меня в какую‑то человеческую гнусность и безысходность...
– Вы же сами сказали: «Валяйте, Ангел...»
– Но не настолько же?! – орал В.В. – На хер вы втравили меня – старого, душевно потрепанного – в этот мистический полусон, в этот ирреальный полупросмотр сентиментальной бытовухи прошлого?! Я же предупреждал вас, что сегодня меня это категорически не интересует и не трогает!..
– Я вижу, – насмешливо сказал Ангел.
– Вашу иронию можете засунуть себе... Прошу прощения. На фоне всех нынешних событий...
– Хотите выпить? – бесцеремонно прервал его Ангел.
– Чего это вы так раздобрились?
– Профессионализм возобладал.
– Какой еще «профессионализм»? – не понял В.В.
– Обыкновенный. Ангельско‑хранительский. Так вам нужен глоток джина или нет? – сдерживая раздражение, спросил Ангел.
– Нужен. Со льдом, разумеется. А я и не знал, что вашим чарам подвластен и алкоголь...
– Очень ограниченно. В небольших дозах и только в случае острой необходимости. И мне показалось, что именно сейчас...
– Правильно показалось, – прервал его В.В. и попытался что‑то разглядеть за черным стеклом окна. – Интересно, Бологое скоро?
– Часа через полтора. Почему вы не пьете?
В.В. оторвался от окна, посмотрел на столик. Перед ним стоял запотевший стакан джина со льдом.
В.В. осторожно взял стакан двумя руками, недоверчиво понюхал и с нескрываемым уважением проговорил:
– Знаете, Ангел, я свято убежден, что если все открытия, которые Англия подарила миру, выстроить по ранжиру, то джин по праву займет место на высшей ступени пьедестала почета! Ни Круглый стол короля Артура, ни Джеймс Уатт со своей паровой машиной, ни старик Шекспир с очень сомнительным авторством, ни мистер Ньютон, прямо скажем, с не очень характерным для англичанина именем Исаак, в сравнении с джином не стоят ни хрена!!! Будьте здоровы, Ангел!
И В.В. приветственно поднял стакан.
– Спасибо, Владим Владимыч. Только закусывайте, пожалуйста, – вежливо сказал Ангел и указал на столик.
Там на небольшой тарелочке лежали два бутерброда с севрюгой.
– Фантастика! – сказал В.В. – Откуда вы узнали, что севрюгу горячего копчения старик любил больше всего на свете?!
– Так... По наитию. Что‑то мне подсказало именно севрюгу.
В.В. отхлебнул из стакана, закусил бутербродом.
Прожевал, сделал еще один хороший глоток джина, спросил у Ангела:
– Если наитие вам так точно подсказало севрюгу именно горячего копчения, то почему оно вас не привело к мысли о тонике? К маленькой баночке обыкновенного «Швепса», который делают сейчас во всех странах мира. В России в том числе.
Тут Ангел смутился:
– С тоником, Владим Владимыч, получилась полная лажа. Попробовал – не вышло. Просто элементарно не сумел! Хотя с пивом – никаких проблем. От «Балтики» до «Туборга». Пиво будете?
– С джином?! – ужаснулся В.В. – Вы с ума сошли, Ангел...
– Я сам не пью и от этого могу что‑то напутать. Простите, пожалуйста.
– Бог простит, – шутливо сказал В.В.
– Меня? Вряд ли, – серьезно усомнился Ангел. В.В. прихлебывал джин, с интересом поглядывал на Ангела и думал: «... Сегодня для того, чтобы стать настоящим Хранителем, наверное, необходимо быть очень сильным и духовно, и физически... Ничуть не удивился бы, если бы в портфельчике этого здоровущего Ангела‑Хранителя еще лежал бы и большой многозарядный автоматический пистолет с глушителем...»
Ангел приподнялся на локте, удивленно посмотрел на В.В.:
– Нету у меня никакого пистолета, дорогой Владим Владимыч! Нету. Он мне и не нужен. В нашем ангельско‑хранительском арсенале достаточно сильнодействующих средств, исключающих применение какого бы то ни было оружия...
В.В. единым глотком прикончил остатки джина и сухо произнес:
– Я, кажется, уже как‑то просил вас не подглядывать за моими мыслями. Я слишком стар для такого стриптиза.
– Простите, пожалуйста, – сказал Ангел. – Но это происходит помимо моего желания. Чужие мысли являются мне автоматически. Ну, как бегущая строка перед телевизионным диктором... Это врожденная особенность любого ангела‑хранителя. Вероятно, таков набор хромосом. Не знаю. Но если меня лишить этой способности, то мне действительно, наверное, придется завести большой пистолет с глушителем. И превратиться в обычного жлоба‑охранника. А мне этого очень не хотелось бы.
В.В. сел и ногой стал нашаривать под столиком домашние тапочки. Нашел, надел их и встал со своего диванчика.
– Значит так, Ангел, – сказал В.В. – Я, с вашего ангельского разрешения, сейчас схожу в туалет. Отолью, извините за выражение. Алкоголь на меня всегда действует как превосходный диуретик. А вы, любезный Ангел, пока придумайте какой‑нибудь элегантный монтажный переход к продолжению повести о Самошниковых и Лифшицах. Что‑то мне никак не отвязаться от этой истории... А судя по вашей информированности, вы к их судьбе тоже приложили свою небесно‑волшебную лапку...
В.В. открыл дверь купе и вышел в коридор вагона.
Аккуратно закрыл за собою дверь и, покачиваясь от выпивки и вагонной болтанки, побрел в туалет.
Там он пробыл совсем недолго и вышел под шум спускаемой воды.
И, так же покачиваясь, направился к своему шестому купе...
Боясь с не очень трезвых глаз по ошибке вломиться в чужое купе, он осторожно приоткрыл дверь и...
...перед ним возникла мгновенно отрезвляющая картинка.

* * *

На этот раз не было никаких превращений вагонного купе во что‑то совсем иное.
Не было ни Ангела, ни его голоса...
Открыв дверь своего купе, В.В. сразу оказался совершенно в другом Времени и категорически ином Месте, которое называлось...

... ЛЕНИНГРАДСКИЙ КРЕМАТОРИЙ

Только что, под слегка скрипящий шум механизмов, тихое гудение электромоторов и печальную, похрипывающую старенькими динамиками магнитофонную мелодию, – гроб с телом Натана Моисеевича Лифшица опустился в преисподнюю одного из крематорских залов.
Створки постамента, где еще несколько секунд назад стоял гроб, начали сдвигаться и готовиться к приему нового усопшего.
Молоденький служитель похоронного культа в черном траурном костюмчике уже внимательно читал следующую бумажечку‑наряд – учил наизусть имя очередного покойного. Чтобы, не дай Бог, не перепутать...
Любовь Абрамовну выводили из прощального зала под руки. С одной стороны – дочь Фирочка, с другой – любимый зять Серега Самошников.
Сзади ковылял на протезе старый друг – Ваня Лепехин. А за ним и другие работники ателье, где Натан Лифшиц проработал больше тридцати лет...
Выйдя на свежий воздух, все направились к черному закрытому похоронному автобусу, на котором сюда и приехали.
Ваня Лепехин подошел к водителю, дал ему много денег, сказал:
– Всех развезешь по адресам. Кто куда скажет. Понял?
Водитель пересчитал деньги, удивленно хмыкнул:
– Чего ж тут не понять? Все будет в ажуре, хозяин.
– Я проверю, – пригрозил ему Ваня.
Обошел автобус, сказал своим сотрудникам:
– Залезайте, рассаживайтесь и называйте свои адреса. И не вздумайте ничего платить – я уже вперед рассчитался...
– А вы? – спросил его кто‑то.
– А я на своей тачке Любочку... в смысле, Любовь Абрамовну с детями домой повезу.

ВНУТРИ ПОХОРОННОГО АВТОБУСА

Из медленно ползущего похоронного автобуса всем было видно, как на автомобильной стоянке для частников хромой Ваня Лепехин помогает Сереге усадить Любовь Абрамовну в свою старую «двадцать первую» «Волгу».
Шофер автобуса глянул в зеркало заднего вида на сидящих в салоне, показал на «Волгу» Вани Лепехина, сказал осторожно:
– Строгий у вас хозяин.
– Никакой он не хозяин... – печально сказала женщина в черном. – Он лучший мужской закройщик в городе. К нему очередь на год вперед расписана!.. Двое их было таких. Одного только что похоронили...
Похоронный автобус выбрался на широкий, забитый трамваями, троллейбусами и грузовиками проспект, влился в общий транспортный поток и растворился в нем...

КВАРТИРА ЛИФШИЦЕВ‑САМОШНИКОВЫХ

... Поминали Натана Моисеевича узким семейным кругом – Любовь Абрамовна, с провалившимися, выжженными глазами...
...красивая седеющая Фирочка, жестко взявшая бразды правления в семье в свои руки...
...тихий и верный Серега Самошников, зорко следящий за Любовью Абрамовной – чтобы вовремя подать нашатырь или валерьянку...
...и старый‑старый друг Натана Моисеевича, знаменитый закройщик из того же ателье – одноногий Ваня Лепехин.
Когда отплакались, помянули, пожелали Натану Моисеевичу «землю – пухом», старый Ваня Лепехин с трудом встал из‑за стола, заботливо поправил кусочек черного хлеба на полной до краев рюмке, стоявшей напротив опустевшего места Натана Моисеевича, и надрывно сказал:
– Я, конечно, извиняюсь... Я еще со вчерашнего вдетый. Не судите меня, ребятки... Любушка, подружка моя... Мать честная!.. Фирка! Да сядь ты, ради Бога!.. Не колготись – всего хватает... Серега, сынок! Налей девочкам...
Он поднял большую рюмку с водкой, скрипнул зубами и посмотрел на пустое место Натана‑старшего.
– И ты, Натанка, слушай... Не прощу!!! Мы с им, с корешочком моим, за их воевали!.. Я, блядь, ноженьку свою за их отдал, а они, суки, крестничка моего... ребеночка нашего Толиньку, дедушку своего любименького погребсти – не отпустили!.. Что же это за власть такая блядская?! Мать честная... И на Лешку я в обиде. Хоть он и артист, хоть и в ГэДээРе сейчас представляет! Мог бы, засранец, объявиться, когда у нас тут такое... А за Толика‑Натанчика, за внученьку нашего, сердце у меня на куски, блядь... Вот я тут все думал, думал... Дом у меня есть. На черный день покупал. Хороший дом. Четырнадцать соток при ем. Полста километров от города – не боле... Чего я решил?.. Толянчику нашему дом этот! Завтра и отпишу! Потому как... Натан! Натанка, друг мой сердешный... Ты там без меня особо‑то не тоскуй... Не кручинься. Я к тебе скоренько прибуду. Недолго тебе ждать‑то меня осталось... Вот на Толика дом оформлю и... привет, Натан Моисеевич! Это я – Ваня Лепехин, кореш твой фронтовой, преставился!.. Наливай, Натан, чего смотришь, бля?! Встречай гостя, мать честная!..

ГАРАЖ ЛИФШИЦЕВ‑САМОШНИКОВЫХ

Серега выгнал «Запорожец» из гаража, пылесосит внутри...
Пылесос так воет, что Серега и не слышит, как к гаражу подошли Фирочка и Любовь Абрамовна.
В руках у Фирочки две туго набитые сумки, Любовь Абрамовна держит большой «деловой» конверт.
– Сережа!.. – негромко говорит Любовь Абрамовна.
Серега не слышит, пылесосит.
– Серый! – окликает его Фирочка.
Не слышит Сергей Алексеевич Самошников...
Фирочка ставит сумки на землю, наклоняется и выключает пылесос.
Удивленный Серега вылезает из машины, видит жену и тещу.
– А я для вас машину прибираю, – говорит он. – Вы пряники мятные ему купили?
– Не волнуйся, купили все, что надо. Ты посмотри, что за пакет нам пришел! – И Любовь Абрамовна протягивает ему большой конверт.
– Фирка, притащи мне очки из куртки. Там – в гараже висит...
– Ладно, не мучайся. Я тебе сама прочту.
Фирочка вынимает из конверта несколько официальных бумаг с грифами и печатями. Быстро проглядывает и читает с середины:
– Тэ‑экс... Ля‑ля‑ля и тру‑ля‑ля... Ага, вот! «...в настоящее время осужденный по статье сто восемь, части второй, Самошников Анатолий Сергеевич официально вступает в права владения жилым домом общей площадью в сто тридцать четыре и две десятых квадратного метра, а также прилегающим к нему земельным усадебным участком в четырнадцать соток непахотной земли, не состоящей на балансе у сельского Совета деревни Виша, а являющейся собственностью владельца дома – Самошникова Анатолия Сергеевича. Копии договора дарения с уже оплаченными нотариальными и налоговыми сборами, предусмотренными статьями двести тридцать девятой и двести пятьдесят шестой Гражданского кодекса РСФСР, зарегистрированы в исполнительном комитете сельского Совета депутатов трудящихся...» Ну и так далее. Как тебе это нравится?
– Это дядя Ваня учудил? – спокойно спросил Серега.
– Ну а кто же еще?! – Фирочка стала загружать сумки в машину.
Любовь Абрамовна сказала со вздохом:
– Лет пятнадцать тому назад Ваня один раз возил нас туда с папой. Мы еще Лешеньку с собой брали. Он, кажется, в четвертом классе тогда учился... Убей Бог, ничего не помню... Только какую‑то кошмарную вымершую деревеньку, старух пьяных помню... И туалет такой будочкой во дворе. А в двери туалета – сердечко насквозь выпилено. Помню, папа с Лешенькой тогда очень над этим сердечком смеялись!..
Убирая пылесос, Серега сказал:
– Знаете, мама, по‑моему, дядя Ваня Лепехин был влюблен в вас всю свою жизнь!..
– Я это знаю, Сереженька. К величайшему сожалению... Ни семьи не завел, ни детей не родил.
Фирочка села за руль «Запорожца», завела двигатель, крикнула:
– Садись, мам! Серый, тебя до дома подбросить?
– Спасибо, Фирка, не надо. Я пройдусь пешочком. Мне еще на работу нужно вернуться. Что вам на ужин приготовить?
– Не возись. Вернемся – сами приготовим.
– Поцелуйте пацана. Скажите, что в первый же родительский день буду у него.
– Обязательно скажем, – улыбнулась Любовь Абрамовна.
Серега вытер руки ветошью, убрал пылесос, надел куртку и стал закрывать ворота гаража.
Но только Фирочка собралась было тронуть машину с места, как вдалеке, в самом начале проезда между гаражами, на велосипеде показалась Лидочка Петрова – любимая девочка Толика‑Натанчика.
– Стойте, стойте!.. – кричала она, отчаянно крутя педали. – Тетя Фирочка!.. Подождите меня!!! Я с вами!..
– Тормозни, Фира. – Серега постучал по капоту «Запорожца», рассмеялся: – Невестка мчится...
Лидочка на всем ходу резко затормозила у гаража, спрыгнула с велосипеда, крикнула:
– Тетя Фирочка! Возьмите меня с собой... Дядя Сережа! Можно я у вас свой велосипед оставлю?
– Ты же вроде была у него недавно? – удивилась Фирочка.
– Ну, когда это было?! И потом я туда с папой ездила, – запыхавшись сказала Лидочка, деловито затаскивая велосипед в гараж. – Папа для понта – в форме, при погонах, я – при папе, ни на шаг в сторону, с Толькой лишним словом не перемолвиться... С папой куда‑нибудь ездить – одно мучение: не туда посмотрела, не то сказала...
– А с нами проще? – улыбнулась Фирочка.
– Ну, вы даете! Какие могут быть сравнения?!
Любовь Абрамовна открыла было дверцу машины, чтобы пропустить Лидочку на заднее сиденье...
– Сиди, мама. – Фирочка сама вышла из «Запорожца», наклонила спинку своего сиденья.
– Заваливайся назад, Лидуня. Сумки поставь под ноги...
Лидочка юркнула на заднее сиденье, переложила, сумки с тюремной передачкой вниз и благодарственно помахала Сереге рукой.
Фирочка села за руль, и они поехали...

ЗАГОРОДНОЕ ШОССЕ

В этом направлении и в Ленинград, и от Ленинграда машин было мало, и «Запорожец» Лифшицев‑Самошниковых вольготно катился по выщербленному асфальту, осторожно притормаживая и объезжая наиболее обширные дорожные проплешины...
... Внутри машины, не отрывая глаз от плохой дороги, Фирочка сказала:
– Мамуля... Пока я была на работе, Леша не звонил?
– Ты уже два раза спрашивала, и оба раза я отвечала тебе – нет.
– Черт побери! – разозлилась Фирочка. – Ну, пускай у них там это шефские спектакли – бесплатные! Ясно, что им не разгуляться... В конце концов, стыдно требовать деньги, когда ты выступаешь перед своими же, находящимися вдали от родины! Но начальство... Командование этих частей может дать нашим актерам хоть раз позвонить со своих военных телефонов домой из этой дурацкой демократической Германии?!
– Тем более нашему Лешке, – заметила Любовь Абрамовна. – Он и Гамлета у них играет, и Незнамова, и – что самое главное – молодого Ленина! Из этой пьесы... Забыла, как ее?
– «Семья», – сзади подсказала Лидочка.
– Что – «семья»? – не поняла Любовь Абрамовна.
– Пьеса, где Леша играет молодого Ленина, называется «Семья».
– Лидка, ты нафарширована таким количеством знаний, что просто поражаешь меня своей информированностью, – улыбнулась Фирочка.
– Ах да!.. – рассеянно протянула Любовь Абрамовна. – Я сначала просто не поняла. Я сейчас вообще ни черта не соображаю. В голове одно – дадут нам на этот раз свидание с ребенком или нет?
– За пятьдесят рублей – дадут, – убежденно сказала Фирочка. – А за семьдесят пять – даже спецкомнатку предоставят для свидания с родственниками. Кстати, ты взяла с собой деньги?
– Конечно. Мне сегодня пенсию даже без очереди выдали.
– Какое счастье! Потому что я после всех этих покупок... Почти в полном нуле!
– Господи... – вздыхает Любовь Абрамовна. – Зарабатывать на людском горе! Мародерство какое‑то...
– В прошлый раз они мне сказали, что раз это колония усиленного режима, то эти деньги идут на улучшение охраны и содержания заключенных, – усмехнулась Фирочка и осторожно объехала здоровенную колдобину.
– Ага, как же!.. – сказала сзади Лидочка. – В собственный карман кладут они эти деньги! Папа одному капитану из своего же отдела недавно за взятки морду набил. Завел в кабинет, запер дверь на ключ и отлупил по харе, а потом выгнал с работы. Только причину указал другую. Говорит: «Чтобы до конца мужика не ломать...»

КВАРТИРА ЛИФШИЦЕВ‑САМОШНИКОВЫХ

После работы Серега на кухне разогревал куриную лапшу.
Телефон был на длинном шнуре. Серега прошел в комнату, поднял трубку, сказал:
– Слушаю, – и понес телефон в кухню. А из трубки – Ваня Лепехин:
– Серега, ты, что ли?
И голос такой – вроде бы и веселый, и немного нервный.
Помешивая в кастрюльке суп с лапшой, Серега ответил:
– Я, дядя Ваня. Кто же еще?
– А и верно! Из мужиков вроде ты один и остался... А Фирка с Любашкой в дому?
– Нет. К Толику в колонию поехали.

ХОЛОСТЯЦКАЯ КВАРТИРА ВАНИ ЛЕПЕХИНА

... Блеклые фронтовые фотографии – молоденькие сержант Ваня Лепехин и лейтенант Натан Лифшиц...
Большое, давних лет, фото Любови Абрамовны...
Ваня и Натан в велюровых шляпах, в пальто с поясами и неимоверно широкими подкладными плечами – мода пятидесятых...
Фотография ателье: Ваня и Натан – закройщики за работой. Размечают на отрезах будущий раскрой...
... А сейчас старый Ваня Лепехин сидит за столом, на котором стоят полбутылки коньяку, граненый стакан, вазочка с соевыми батончиками...
Говорит старый Ваня по телефону с Серегой, наливает себе полстакана, выпивает, нюхает соевый батончик,
–... Я тоже позавчера к ему ездил – меня и на порог не пустили, бляди! Так я на хер и вернулся с колбаской «Московской» и пряниками мятными. Он эти мятные пряники – ну, жуть как любил!.. Бывало, придет к нам в ателье и... Ну, я и решил – чего же я, бля, вместо деда Натана не могу своему крестничку пряников мятных привезти?.. А мне, мать честная, от ворот поворот!
– Спасибо, дядя Ваня. За все. Мы сегодня ваши бумаги на деревенский дом получили. Вот Фирка с мамой и поехали к Толику... Так что спасибо вам за все...
– Ой, не шел бы ты в жопу, Серега! Чего мелешь‑то, бля?! Какие «спасибы»?! Ты вот чего, слушай, Серега... Фирочка с Любочкой вернутся, передай – звонил, мол, Ваня Лепехин, попрощаться хотел.
И Ваня снова налил себе полстакана коньяку...

КВАРТИРА ЛИФШИЦЕВ‑САМОШНИКОВЫХ

Серега насторожился:
– Уезжаете, дядя Ваня?
И услышал в ответ:
– Ага, Серега. Уезжаю.
– Надолго?
– Дык, как сказать?.. – задумчиво проговорил в трубке голос Вани Лепехина. – Видать, навовсе.
– Это как?.. – помертвел Серега.
– Дык очень просто, – незатейливо ответил старый Ваня. – Чего Натану, тестю‑то твоему, передать?
Трясущимися пальцами Серега выключил газ под кастрюлькой, с телефоном метнулся в коридор, сорвал куртку с вешалки, продолжая спокойно говорить в трубку:
– Дядя Ваня... вы, наверное, с утра приняли... Так вы прилягте, поспите пару часиков, а к тому времени Фирочка и Любовь Абрамовна вернутся от Толика и позвонят вам. А хотите, я могу сейчас к вам приехать...

КВАРТИРА ВАНИ ЛЕПЕХИНА

... Ваня прижал к уху трубку плечом, одной рукой вылил в стакан остатки коньяку, а другой достал из спинки старого кресла охотничье ружье...
Вынул из кармана два патрона и, продолжая говорить с Серегой Самошниковым, стал заряжать двустволку...
– Сережка, хошь, я тебя счас рассмешу на хер? – весело спросил Ваня и взвел оба курка. – Дык я, как начал те бумаги на Толика оформлять, как закрутили меня по энтим ёбаным конторам, так я с ими и всю пьянку забросил, мать честная! Две недели маковой росиночки в роте не было! Только вот сегодня и разговелся...
Ваня взял со стола стакан с остатками коньяка и сказал в трубку:
– Вот счас на посошок приму полторашечку и поплыву потихоньку к Натанке, к другу моему сердешному... А Алешке, артисту нашему, напиши – дядя Ваня больше на него обиду не держит... Пусть кажный будет там, где он хочет. Как я.

И СНОВА КРЕМАТОРИИ...

... Уплывал Иван Павлович Лепехин к своему закадычному дружку Натану Моисеевичу Лифшицу в том же маленьком зальчике крематория.
Только в закрытом гробу.
Да и провожали его те же самые люди, которые были на похоронах его друга...
– А почему в закрытом гробу? – прошептала одна женщина на ухо Сереге Самошникову.
Серега посмотрел на нее и так же тихо, но безжалостно ответил:
– А потому, что когда вы стреляете себе в рот из охотничьего ружья двенадцатого калибра крупной картечью, вам разносит полголовы до совершенной неузнаваемости... И людям, провожающим вас в последний путь, на это смотреть абсолютно невозможно. Провожающих тоже нужно жалеть.
Вот когда небольшой крематорский зал, оглашаемый печальной магнитофонной мелодией, неожиданно стал темнеть...
...стены, потолок и постамент с гробом Вани Лепехина...
...начали терять свои реальные очертания и погружаться темноту...
...и Прошлое становилось зыбким, неразличимым, тонущим в уходящем Времени и неумолимо надвигающейся ночи...
...в которой мчался Сегодняшний...

... ПОЕЗД «КРАСНАЯ СТРЕЛА»

В шестом купе спального вагона назревал скандал.
Мокрый, задыхающийся и взъерошенный от переживаний В.В. сидел на своем диванчике, по‑восточному поджав под себя ноги, и набрасывался на Ангела:
– А вы‑то где в это время были, мать вашу в душу?! На кой х‑х‑х... – Тут В.В. спохватился и нашел другое слово: – На кой хрен вы‑то, ангелы‑хранители, существуете?! Вы хоть кого‑нибудь сберечь можете? Или все эти ваши святые заморочки – всего лишь понтяра вселенского масштаба?! Шизофреническое кликушество... Психопатизм, зародившийся в пустоте, в «черных дырах» человеческого сознания!..
А дальше, как в купеческой лавочке: «Айн моментик‑с! Сейчас мы эту вашу пустотку заполним каким нибудь вероученьицем! В кого верить желаете? В Христа, в Аллаха, в Будду, Иегову?.. Креститься как изволите – слева направо или справа налево?.. Нет проблем! Для вас – сделаем‑с!»
– Будет вам ёрничать, – неприязненно проговорил Ангел. – Знал бы, что вы так перевозбудитесь, никакого джина не предлагал бы.
– Так вы решили меня джином упрекнуть?! – возмутился В.В. – Вы же сами, предложили мне выпивку!
– Я увидел, что вы слегка расклеились, и захотел немного взбодрить вас. Я и не предполагал, что это может привести вас к такому срыву...
– Неужто вы думаете, что ваша воробьиная порция джина могла хоть как‑то повлиять на меня? – возмутился В.В. – Побойтесь Бога, Ангел!..
Последовала пауза.
Ангел посмотрел на В.В. замороженными голубыми глазами, сказал серьезно, отчетливо выговаривая каждое слово:
– Я Его и так боюсь, Владимир Владимирович. Поэтому давайте не будем упоминать имя Господа в связи с такими ничтожными пустяками.
И Ангел указал на пустой стакан из‑под джина. Но В.В. все еще не мог угомониться:
– А с каких это радостей вы сейчас бросились защищать имя Господа?! Насколько я сумел понять, вы когда‑то и сами были, так сказать, отлучены...
– Но не от Веры же, Владимир Владимирович! – холодно заметил Ангел. – И потом... я хотел бы поставить вас в известность, что любые разговоры о Воре и Неверии мне неприятны. Ничего, что я вот так – без выкрутасов?
– Простите меня, пожалуйста... – виновато сказал В.В. – Я просто, наверное, очень перенервничал там – в этой вашей истории Прошлого... Я только сейчас сообразил, что насыпался на вас совершенно напрасно – вы же тогда были еще совсем ребенком! И, как я понимаю, находились в то время совсем в другом месте, да? А о том, что вы мне сейчас рассказали, – сами узнали значительно позже того, как все это произошло. Так?
– Конечно, Владим Владимыч, – мягко улыбнулся Ангел, и его голубые глаза из ледяных стали добрыми и теплыми. – Хотя то, что говорили вы, – во многом безоговорочно справедливо. Я рад, что эта история в какой то мере вас зацепила. Наверное, невозможно вот так наотмашь открещиваться от нашего Прошлого, которое – хотите вы этого или не хотите – все равно всегда с нами...
И Ангел протянул В.В. руку:
– Мир?
В.В. двумя руками пожал большую и могучую ладонь Ангела, проглотил застрявший в горле комок. Растроганно проговорил:
– Мир! Обязательно – мир!.. – Вытащил носовой платок и, сморкаясь, спросил Ангела: – Как по вашему, Ангел, я не перебрал с чувствами? Все старость проклятая! За последнее время сентиментальность поперла из меня, как из фановой трубы!..
– Нет, нет! Нормальная реакция интеллигентного, неравнодушного человека, – поспешил Ангел успокоить В.В.
Посмотрел, как В.В. сидит на своем диванчике, с поджатыми под себя ногами, и весело рассмеялся:
– Я недавно был в командировке в Ташкенте, так уверяю вас, что вы сейчас очень похожи на старого узбека с нового Куйлюкского рынка!
– А вы не могли бы сделать так, чтобы я был похож на нового русского со старого Алайского базара? В том же Ташкенте? – спросил В.В.
– Нет. Это мне не по плечу, – улыбаясь, признался Ангел.
– А продолжить свой рассказ вы в силах? Во‑первых, я хотел бы знать, куда девался актер Лешка Самошников... А во‑вторых, я все жду момента, когда вы появитесь в этой не очень веселой истории, – сказал В.В. и закурил сигарету.
И снова дым от сигареты В.В. не смог пересечь невидимую границу, которую Ангел воздвиг одним движением руки, разделив купе пополам.
– К сожалению, я возник рядом с Лешкой значительно позже, чем следовало бы... – грустно сказал Ангел. – После института он служил в небольшом театрике – неподалеку от Ленинграда, в очень симпатичном городке. Жил в общежитии, играл почти все заглавные роли репертуара, а на городских исполкомовско‑партийных торжественных концертах отменно читал Пастернака и Заболоцкого, Самойлова и Ахматову. Бродского читать не рекомендовали, а за талант и послушание обещали однокомнатную квартирку... Боялись, что Самошников в этом театре не засидится – дескать, вроде бы на него уже сам Товстоногов глаз положил. Девочки‑поклонницы с ума сходили от Лешки! Кого бы он ни играл – горьковского ли Ваську Пепла или новогодне‑елочного Зайчика...
Ангел посмотрел на замершего В.В., негромко сказал:
– Может быть, вам лучше прилечь, Владим Владимыч?
В.В. послушно улегся, вытянул ноги, прикрыл глаза и сказал:
– Я слушаю вас, Ангел. Слушаю очень внимательно. Давайте дальше!..
– Вен зи волен, как говорят у вас в Мюнхене. Дескать, как скажете...
– Могли бы и не переводить. В этом объеме немецкий я знаю. Кстати, откуда вам известно, что я сейчас живу в Мюнхене?
– Вспомнил, что читал какое‑то интервью с вами... Да и по телевидению, кажется, в прошлом году вы что то говорили про Мюнхен. Или я ошибаюсь?
– Нет. Не ошибаетесь. Давайте про Лешку Самошникова.
– О’кей... – сказал Ангел и тоже устроился поудобнее. – Но в один прекрасный день Лешкин театр вдруг срочно окунули в пучину парткомовских собеседований, райкомовских выездных комиссий и окончательных решений одной жутко таинственной конторы. А через месяц театр уже гастролировал по всем воинским соединениям Западной группы советских войск, стоявших на территории «нашей» Демократической Германии. Где с Лешкой и произошла ну совершенно дурацкая история!..

* * *

Купе «Красной стрелы» стало постепенно исчезать...
...перестуки колес на рельсовых стыках, лязг вагонных сцепок, грохот несущегося в ночи состава начали сливаться воедино и...
...превращаться в аплодисменты, несущиеся из...

... ЗРИТЕЛЬНОГО ЗАЛА ДИВИЗИОННОГО ДОМА ОФИЦЕРОВ ЗАПАДНОЙ ГРУППЫ СОВЕТСКИХ ВОЙСК В ГДР

... Только что закончился спектакль «Без вины виноватые».
Взмокшие актеры стояли у края сцены, кланялись, устало улыбались в зал, где...
...первый ряд был занят молодым, рано располневшим генералом, с женой и дочерью, и старшими офицерами дивизии. Тоже с женами и детьми.
Во втором ряду сидели майоры и капитаны. Кто с семейством в полном составе, а кто и без...
С третьего ряда по пятый – слегка захмеленные холостые старшие лейтенанты, лейтенанты и вольнонаемные – русские технические специалисты и сотрудники Дома офицеров...
...и молоденькие немочки из местных – официантки из офицерской столовой, продавщицы дивизионного «Военторга»...
За ними сидели мудрые и вороватые прапорщики средних лет – женатые и холостые...
...а уж за прапорщиками – измученные, сонные, со слипающимися глазами, вымотанные службой сержанты, ефрейторы и солдаты, для большинства которых обязательное посещение спектакля было единственной возможностью подремать до официального отбоя...
На сцене высокий и красивый Лешка Самошников– Незнамов держал за руки еще двух главных исполнителей – пожилую миловидную Кручинину и толстенького, обаятельного Шмыгу, с добрым лицом врубелевского Пана...
А чуть сзади них стояла вся остальная труппа. И все кланялись и кланялись под несмолкающие аплодисменты...
Генеральско‑полковничьи жены наравне с женами капитанско‑майорскими утирали платочками слезы и без устали хлопали в ладоши...
Не плакали только вольнонаемные немочки – сказывался недостаток хорошего знания русского языка.
Зато все как одна не могли отвести глаз от красивого, высокого Лешки Самошникова – так непохожего на своего младшего брата Толика и так похожего на своего отца – Серегу.
А после спектакля...

... СТОЛОВАЯ ОФИЦЕРСКОГО СОСТАВА...

...была превращена в банкетный зал.
Командование дивизии принимало труппу театра – «под большое декольте»!
Столы ломились от невиданных в то время в Союзе колбас и ветчин, фруктов и коньяка, который пили только старшие офицеры с руководителями театра, и невероятного количества дешевого тридцативосьмиградусного немецкого «Корна» – положенного всем остальным.
Перед командиром дивизии, молодым генералом, стояла специальная бутылка греческой «Метаксы». Ее от посторонних посягательств ограждал адъютант генерала и следил за тем, чтобы рюмка генерала не пустовала.
За всеми остальными ухаживали и вовремя подносили выпивку и закуски несколько хорошеньких официанток – молоденьких вольнонаемных немок в кокетливых крахмальных передничках с кружевами и такими же крахмальными наколками на ухоженных головках...
Генерал жестом приказал адъютанту налить себе полный фужер «Метаксы», посмотрел на часы, поднял фужер и зычным командным голосом перекрыл весь банкетный гул.
– Товарищи офицеры!!! Товарищи артисты!!!
В столовой мгновенно наступила тишина. Все повернулись на генеральский голос и замерли.
Рядом с Лешкой Самошниковым и актером, игравшим Шмыгу, в компании с сильно выпившими полковником и подполковником и их женами в люрексе...
...дисциплинированно замерла с подносом в руках хорошенькая Юта Кнаппе – молоденькая официантка из офицерской столовой...
– От имени командования вверенной мне дивизии и от имени ее политотдела, а также от лица всего офицерского, ну и, само собой, сержантского и рядового состава нашего подразделения хочу поблагодарить всех участников сегодняшнего представления! Мы, стоящие на страже рубежей нашей родины на чуждой нам территории, высоко оцениваем ваш приезд к нам!..
– Ура‑а‑а‑а!.. – из дальнего угла завопил пьяный в стельку майор.
Испуганно оглядываясь, его жена зажимала ему рот и шептала:
– Замолчи, идиотина!.. В Союз захотел, сволочь?! Нажрется – себя не помнит...
– Оноприенко! Я вот тебе сейчас покажу кузькину мать!.. – рявкнул на майора генерал. – Веди себя!.. У тебя, понимаешь, завтра в батальоне контрольные стрельбы, а ты, понимаешь!.. Повторяю, товарищи офицеры и товарищи артисты! Мы, как передовой авангард нашей родной Советской Армии, неразрывно связаны с нашим народом, очень благодарим всех наших советских театральных и прочих деятелей за вашу прекрасную, я бы даже сказал, патриотическую самодеятельность!!!
Все бурно зааплодировали.
Лешка с недоумением посмотрел на партнера – Шмыгу:
– Какая «самодеятельность»?! Что он мелет?
Но партнер успокоительно погладил его по плечу и, не обращая внимания на Лешкину растерянность, стал чокаться с полковником и подполковником и целовать ручки их женам...
– И еще! – зычно прокричал генерал, и адъютант снова наполнил его фужер греческим коньяком. – Вам приготовлены две самые лучшие казармы, как говорится, для «Мэ» и «Жэ»! В смысле: мальчики – направо, девочки – налево...
Зал льстиво захохотал, и генерал, довольный своим остроумием, выпил еще один фужер.
– Учтите, что будут еще кофе и пирожные! – сказала жена подполковника, постреливая в Лешку откровенно охочими глазками.
Лешка вежливо улыбнулся ей и тут же с другой стороны услышал тихий шепот Юты Кнаппе с сильным немецким акцентом:
– Кофе будешь пить у меня дома. Здесь плохой. – И уже громко, обращаясь к жене подполковника: – Момент, фрау Сидорофф! Битте, айн бисхен вартен... Сейчас я принесу фюр зи кофе унд кухен... пирожное.
И, постукивая каблучками, Юта побежала с подносом на кухню...
А Шмыга глянул ей вслед, скользнул глазами по Лешке Самошникову, и стало ясно, что он все слышал...

ОДНОКОМНАТНАЯ КВАРТИРКА ЮТЫ КНАППЕ

Под утро, когда сквозь занавески уже проглядывал демократически‑германский рассвет...
...голый, измочаленный Лешка, еле‑еле прикрытый простынкой, обессиленно полулежал на подушках аккуратненькой и достаточно широкой кровати Юты Кнаппе и пил кофе.
Голая Юта сидела на нем верхом и тоже прихлебывала из маленькой кофейной чашечки.
– Хороший кофе? – спросила Юта.
– Очень... – От усталости Лешка еле ворочал языком.
– Мой кофе всем нравится, – простодушно похвасталась Юта.
– А кому еще? – усмехнулся Лешка.
– Прошлый год цирк из Москвы приезжал...
– А сборная Советского Союза по футболу у тебя кофе не пила? – рассмеялся Лешка.
– Нет. Их здесь не было, – совершенно серьезно ответила Юта.
– А откуда ты так хорошо русский знаешь? – Лешка решил переменить скользкую тему.
– Но мы живем в ДэДээР! В Дойче Демократише Републик.. Мы как ребенки в школе еще учили. Льёша. Их хабе айне фраге. Я имею к тебе один вопрос... Но если ты не хочешь – можно не говорить.
Лешка аккуратно отставил чашечку на прикроватную тумбочку, отобрал чашку у Юты и водрузил ее туда же.
А потом облапил хорошенькую Юту, завалил на себя и, зацеловывая, проговорил:
– Юта! Ты – прелесть!.. Такой потрясающей постельной техники я еще в жизни не встречал! Спрашивай, мой дорогой соцлагерный котик, мой демократический пупсик, я отвечу тебе на любые вопросы!..
Юга слегка отстранилась от Лешки, сказала ему серьезно:
– Я не все понимала. Я только понимала – тебе хорошо. Правильно?
– Ты все поняла как нужно! Спрашивай о чем хочешь!
– Льёша, ты в театре играешь все хауптроле. Главные роли, да?
– Не все, но большинство... Вот сегодня, например, в двенадцать часов дня я буду играть для детей ваших офицеров молодого Ленина в спектакле «Семья». Ты знаешь, кто такой Ленин?
– Да. Я учил в школе. Он коллега наш Карл Маркс.
– Господи! – восхитился Лешка. – Кто бы мог подумать, что ты так политически образованна?! Где вопрос, Юта?
– Момент. Если ты делаешь все главные роли – сколько тебе денег дают за работу? Только эрлих! Честно...
– Восемьдесят пять рублей. – Лешка поцеловал Юту в нос. – А что?
Юта очень формально ответила на Лешкин поцелуй, подняла глазки к потолку и стала что‑то быстро подсчитывать, шепча самой себе по‑немецки.
Затем посмотрела на Лешку, стала вслух пересчитывать по‑русски:
– Один ваш рубель – три наши демократические марки... Цвай хундерт фюнф унд фюнфцих... Значит – двести пятьдесят пять марк! За каждый спектакль?
Лешка даже растерялся от такого фантастического предположения:
– Нет, что ты?! В месяц!
– О‑о‑о!.. – удивилась немецкая официантка Юта. – А сколько раз в месяц ты выходишь на сцену к публику м?
– Все зависит от репертуара. Раз двадцать...
Юта слегка сползла по Лешке вниз, прилегла щекой к его причинному месту под тонкой простынкой и снова стала что‑то считать, подняв глазки к потолку...
Результат подсчетов ее потряс. Она приподнялась над Лешкиным мужским достоинством и с глазами, полными слез, в ужасе простонала:
– Всего цвёльф марк фюнф унд зибцих пфенниг?! Наин!.. Дас ист унмёглих!.. Это невозможно!!! Двенадцать марк унд семьдесят пять пфенниг за хауптроль?! Всего четыре пива в нашем буфете! За главную роль коллеги Карл Маркс!!! О, бедный, бедный Льёша... – И Юта Кнаппе искренне зарыдала.

У ДОМА ОФИЦЕРОВ...

...сбоку от центральных входных дверей – афиша: «Сегодня спектакль „СЕМЬЯ“. И в скобках пояснение – „Юные годы В. И. Ленина“. Начало в 12 часов.
Мимо афишного щита к дверям уже протаптывались свободные от службы военные, вольнонаемные гражданские и – с утра разодетые – офицерские жены с детьми...
А к Дому офицеров со стороны контрольно‑пропускного пункта расположения дивизии торопливо шагал Алексей Сергеевич Самошников...
Поглядывая на часы и низко опустив голову, измученный ночью международной любви, невыспавшийся Лешка Самошников, ежесекундно извиняясь, пробирался сквозь зрительский поток под восхищенный шепот и более чем любопытные взгляды местных дам...
На контроле поздоровался с дежурным офицером и контролерами и оказался внутри...

... ДОМА ОФИЦЕРОВ

Пробежал через еще пустое фойе, нырнул в полутемное закулисье...
...и тут же наткнулся на своего партнера по спектаклю «Без вины виноватые» – актера, который вчера играл Шмыгу.
Тот увидел Лешку, взял его за руку, подвел к свету, вгляделся в Лешкину физиономию, охнул и завистливо сказал:
– Укатали сивку крутые горки! Ты сейчас похож не на молоденького Володю Ульянова, будущего вождя мировой революции, а на сильно потасканного Раскольникова. Аккурат после того, как он тяпнул топором старуху процентщицу!
– Ладно тебе,. – отмахнулся Лешка. – Как в гримуборную пройти? Я чего‑то подзапутался...
– Не бойся, я покажу, – сказал Шмыга. – А вот то, что ты не ночевал вместе со всеми в казарме – не есть хорошо. Кое‑кого это может навести на не очень приятные для тебя размышления...
– О ч‑ч‑черт! Да кому какое дело?! – И Лешка рванулся было искать гримуборную.
Но Шмыга придержал его за рукав:
– Не спеши, время есть. У монтировщиков какие‑то нелады с декорациями, и начало перенесли на двенадцать тридцать.
– Слава Богу! – облегченно вздохнул Лешка и рассмеялся: – Старик, от тебя таким перегаром несет, что я просто не знаю, как ты будешь играть папу вождя!
– За меня не волнуйся. Думай, малыш, о себе. Я тебе тут кое‑что скажу, но между нами... Когда мы выез‑жали из Союза, один человечек... Ну, сам понимаешь – ОТТУДА. Попросил меня вести дневничок наших гастролей за границей...
В это время мимо них протащили декорацию, и Шмыга моментально замолчал. Дождался, когда они с Лешкой останутся одни, и продолжил:
–...то есть кто с кем куда ходил, что говорил... Ну и так далее. Сам понимаешь. Как бы ты поступил на моем месте?
– Не знаю, – пожал плечами Лешка. – Вряд ли я мог оказаться на твоем месте...
– Это никому не известно. А я ему сказал: извините меня, пожалуйста, я очень уважаю вашу работу и очень хорошо понимаю, как она необходима для всего нашего народа, но вы, дорогой товарищ, обратились не по адресу! Я – артист, говорю, и я служу нашему советскому театру, искусству, наконец!.. И предложение ваше принять не могу. Как говорится, Богу – Богово, кесарю – кесарево...
Видно было, что Лешка не верит ни одному слову Шмыги.
– А он что? – иронично спросил Лешка.
– А что он? – горделиво переспросил Шмыга. – А ничего. Я, говорит, очень уважаю вашу принципиальную позицию. Тогда у меня будет к вам одна‑единственная просьба. Тут уж не в службу, а в дружбу. Причем, говорит, в дружбу с вашим же товарищем – артистом Самошниковым. Который у вас молодого Ленина играет...
– Ну да? – перетрусил Лешка.
– Вот тебе и «Ну да...»! А дальше, собака, заявляет следующее... Как нам стало известно, говорит, Алексей Сергеевич Самошников наполовину... Леха, ты извини, но это его слова. Вроде бы ты – наполовину еврей...
– Да, – сказал Лешка. – Я этого никогда и не скрывал. А что такого?
– А то... что здесь, в Германии, даже в ГэДээРе, очень сильная антисоветская еврейская община, которая может попытаться выйти с тобой на контакт...
– Я‑то им зачем?! – удивился «молодой Ленин». – Как говорит мой дедушка Натан Моисеевич Лифшиц: «Я здесь вообще – при пизде кувшинчик».
– Ты даже сам не понимаешь, насколько все это серьезно! – огорчился Шмыга. – Вот, например, где ты пропадал всю эту ночь?
– Немецкую барышню трахал, – честно ответил Лешка.
– Еврейка? – деловито поинтересовался Шмыга.
– Не думаю. Не похоже. По‑моему, нормальная хорошенькая давалка из нашего же социал демократического лагеря. – Лешка сладостно зевнул, потянулся и с удовольствием добавил: – Но как исполнитель она, скажу я тебе, – богиня! Я таких еще в жизни не встречал!..
– Ох, Леха, – сочувственно вздохнул Шмыга. – Напрасно ты это...
– Да ладно тебе причитать! – прервал его Лешка. – Хватит.
– Нет, не хватит! – неожиданно жестко проговорил Шмыга. – Ты находишься за границей и изволь...
Но тут и Лешка перестал себя сдерживать:
– Пошел ты, знаешь куда?! Какая «заграница»? Где ты эту «заграницу» увидел? За бетонным забором? За колючей проволокой?! Что ты мелешь?! В зрительном зале наше офицерье полупьяное, солдатики дрыхнут... Спим в казармах, жрем в войсковых столовках... В военторговскую лавку зайти стыдно – пфеннига за душой нету! Артисты приехали... Спектакли шефские! Кто их выдумал, блядь?! К девке иду – на бутылку вина не наскрести, цветочков купить не на что! Артисты называется... вашу в душу, в бога мать! Тебя самого не тошнит от всего этого?
– А ты не боишься, что тебя сейчас кто‑нибудь услышит и...
– И что?! Вот в такую заграницу не пустят больше, да? Плевать мне! В гробу я ее видел и в белых тапочках, такую «заграницу»... Вернешься в Союз, так и передай своему человеку ОТТУДА!.. – крикнул Лешка.
Закулисная часть заполнялась людьми, декорациями, реквизитом...
Шмыга оттащил Лешку в темный угол, мягко сказал:
– Вот тогда все и начнется, Леха! Я слышал, тебя «Ленфильм» на пробы вызвал? Так они тебе и «Ленфильм» прикроют... И по репертуару пройдутся. Думаешь, тебя заменить некем? И концертики отберут, и халтурки на радио... Квартирку ждешь? И квартирку тебе тормознут. Шепнут где надо – «несвоевременно». Или – «не рекомендуется». И все. На кого будешь жаловаться, Леха? Кому?.. Не гоношись, старичок. Ведь не только собой рискуешь. Родители у тебя в Ленинграде... Бабушки там, дедушки. Братишка младшенький... Ты о них подумал? Им что, не аукнется, что ли? Смотри, Леха, как бы твои неугомонные яйца не завели тебя на опасную дорожку.
Лешка внимательно глянул на Шмыгу, недобро рассмеялся и сказал ленинским голоском с легкой картавостью:
– А мы, старичок, пойдем другим путем!

* * *

Вот когда наступила полная темнота... И тревожный, прерывающийся голос В. В:
– Ангел!.. Ангел, послушайте... Мне никак не выбраться отсюда... Помогите мне, пожалуйста! Вы меня слышите, Ангел? Мне что‑то очень не по себе...
конец третьей серии

Четвертая серия

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

В полной темноте слышится тревожный голос В.В.:
– Ангел!.. Ангел, послушайте!.. Мне никак не выбраться отсюда... Помогите мне, пожалуйста! Вы меня слышите, Ангел? Мне что‑то очень не по себе...
Из черноты экрана возникает слабо освещенная фигура В.В.
Он судорожно и нервно отодвигает руками невидимые кулисы, стараясь выйти на свет, тревожно вглядывается в пугающую его черноту, пытаясь отыскать спасительного Ангела...
В голос В.В. начинают вплетаться звуки идущего поезда, стуки колес на рельсах, ритмичный скрип тамбурных межвагонных соединений...
– Где вы, Ангел?.. – задыхаясь, спрашивает В. В в черную пустоту...
...а оттуда неожиданно протягивается могучая рука Ангела и раздается его спокойный голос:
– Владим Владимыч, что же вы там застряли? Давайте, давайте руку...
Мы видим, как рука Ангела выводит В.В. из черноты Прошлого...
...и В.В. оказывается в своем...

... КУПЕ ПОЕЗДА «КРАСНАЯ СТРЕЛА»

– Владимир Владимирович, ну что же вы там застряли? – слышится голос Ангела. – Я давно жду вас... Вот и сердчишко у вас что‑то распрыгалось. Открывайте, открывайте глаза... Сейчас мы все приведем в.норму. Ну нельзя же так, Владим Владимыч...
Очертания деталей купе проступали в сознании В.В. томительно медленно...
Ангел держал В.В. за руку и приговаривал тоном доброго доктора Айболита:
– Вот мы немножко и успокоились... Правда?
– Да... – слабым голосом откликнулся В.В.
Ангел внимательно прислушался к пульсу В.В.:
– Вот и сердечко стучит помедленнее. И боль прошла, да?
– Да. Спасибо, Ангел.
Позвякивала в стакане чайная ложечка. Под вагоном стучали колеса.
В.В. приподнялся, опустил ноги на пол, сел за столик, обхватил руками голову:
– Смерти боюсь. Часто стал о ней думать всерьез. Никак не могу настроиться на иронично‑героический лад. Так хочется под конец жизни выглядеть мужественно, а не получается. Постоянно присутствует страх...
– Не пугайтесь. Эта штука вам грозит не скоро. Говорю это вам совершенно ответственно. Судя по количеству джина, выпитого только на моих глазах, – вы просто супермен. Чайку? – спросил Ангел.
– Нет, спасибо. Знаете, Ангел... Когда мы с вами только что познакомились и вы сказали – кто вы... Нет, не так! Вот как: когда я БЕЗОГОВОРОЧНО поверил в то, что вы – настоящий Ангел‑Хранитель, я подумал, что вот ведь какой забавный случай!.. Старый, ни во что не верующий человек вроде меня неожиданно сталкивается с неким мифическим, извините, персонажем, реально существующим в сегодняшнем мире... Какой симпатичный сюжет мог бы лечь в основу небольшой смешной повестушки! А наше совместное путешествие ночью в одном купе подсказывало очень милое название – «Ночь с Ангелом». И для этакого литературного кокетства – подзаголовочек: «Невероятная история»...
– А сейчас вы с разочарованием обнаружили, что история знакомства некого мифического персонажа и пожилого неверующего господина на веселую повестушку не тянет? – спросил Ангел.
– Точно, Ангел. Не тянет.
– Не огорчайтесь, Владим Владимыч, в этой истории было немало и забавных моментов...
– Наверное, наверное... – задумчиво проговорил В.В. – А вы‑то когда появитесь там? Ваша поразительная осведомленность о мельчайших деталях жизни Лифшицев‑Самошниковых...
– Прошу прощения, сразу же перебью вас. Все рассказанное мной до того момента, откуда вы только что выбрались, и о некоторых событиях, о которых я не успел вам поведать, я узнал из материалов нашей школьной базы данных...
– Откуда? – удивленно переспросил В.В.
– Из нашей школьной базы данных, поступавших к нам непосредственно снизу, с Земли, – повторил Ангел.
– Елочки точеные! Неужто вы там... – В.В. потыкал пальцем куда‑то в потолок, –...были так превосходно оснащены?! Но в те годы не было ни компьютеров, ни всемирной сети Интернета!..
– Это у вас на Земле не было, – с удовольствием заметил Ангел. – А у нас все это было с незапамятных времен! Я насобачился играть с компьютером еще в амуро‑купидонском детском саду... Этот предмет у нас там был не менее важен, чем стрельба из лука. А к моменту перехода из приготовительной амуро‑купидонской группы в Школу ангелов‑хранителей я уже мог бы посоревноваться с любым сегодняшним земным хакером!
– Боже!.. Как интересно! – воскликнул В.В.
– Хотите посмотреть?
– А это возможно?
– Нет ничего проще, – улыбнулся Ангел. – Вы в порядке? Я имею в виду – голова не болит? Пульс в норме?
– Вашими молитвами, Ангел. Мне следует прилечь?
– Не обязательно. Просто прикройте глаза и расслабьтесь. Я покажу вам... Я покажу вам кусочки немого кино из моего прошлого и прокомментирую их сопроводительным текстом. Готовы?
В.В. облокотился о столик, закрыл глаза и глухо сказал:
– Готов...
И в ту же секунду В.В. увидел...

... НЕБО, ШКОЛУ АНГЕЛОВ, ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Голос Ангела за кадром:
– Видите ли, Владим Владимыч, пока у нас тогда Наверху Научно‑Педагогический Совет Школы ангелов‑хранителей томительно долго решал вопрос о моей учебной практике и спуске Вниз, на Землю, для возможного прикомандирования к Леше Самошникову...

* * *

В густых белоснежных облаках заседает Ученый Совет ачгелов‑хранителей...
Спорят ангелы, нервничают! Кто‑то – «за», кто‑то – «против»...
Кто‑то от негодования даже воспарил над столом заседания!
И Главный ангел хватает мятежного Ангела за крыло, успокаивает, пытается усадить на место, в его облачное кресло...
А вокруг – небо голубое, и стол для заседаний, и кресла для ангелов – всё из плотного облачного материала, как и положено.

ГОЛОС АНГЕЛА:

–...я еще не знал – дадут ли мне разрешение на Наземную практику или нет, но не терял времени даром...

* * *

И В.В. увидел крепенького двенадцатилетнего голубоглазого Ангела...
...сидящего за белым компьютером с небольшими ангельскими крылышками...
И мышка компьютерная была тоже с маленькими крылышками!..
Шныряет двенадцатилетний Ангел с голубыми глазами по всему небесному Интернету...
Но вот у парнишки Ангела – будущего Хранителя – что‑то не заладилось. Он сдвинул висящее сбоку облако, как обычную занавеску...
...и открылся белый‑белый стеллаж с белыми‑белыми книгами и папками.

ГОЛОС АНГЕЛА:

– На всякий случай я постарался вызубрить все, что касалось семьи Лифшицев‑Самошниковых! От момента отъезда родителей Фирочки в дом отдыха и засорившегося унитаза, в результате чего Фирочка Лифшиц потеряла невинность и стала Фирочкой Самошниковой...

* * *

... В поте лица своего трудится маленький Ангел.
Что‑то выписывает из белых деловых папок, сверяется с компьютером, делает заметки в белоснежной тетрадке...
Цитаты распечатывает на белом принтере с крылышками...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Понятия не имею, как теперь обстоят дела Наверху с информатикой, но тогда даже наша Школа ангелов‑хранителей обладала превосходной картотекой и удивительно полными досье! Что позволяло с легкостью заглянуть в историю предков наблюдаемого Человека... или, вернее, опекаемого, на несколько поколений назад.

* * *

... Но вот маленькому голубоглазому Ангелу потребовались дополнительные сведения, и он отдернул в сторону еще одно облако – с другой стороны своего компьютера...
Открылся еще один стеллаж с толстенными серебристо‑белыми фолиантами...
Маленький Ангел взмахнул крыльями, взлетел к верхней полке и пытается снять фолиант. Но сил не хватило – фолиант был слишком тяжел!..
После нескольких неудачных попыток ученик Школы ангелов в сердцах сплюнул, замахнулся кулаком на стеллаж, кажется, даже выругался и резко взмахнул рукой, пристально глядя на корешок серебристой книги...
И – о чудо!..
Тяжеленный небесный фолиант сам выплыл из белых библиотечных полок, расправил прижатые к обложке крылья и мягко спланировал на облачный стол маленького Ангела...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Причем, учтите, Владим Владимыч, я показал вам всего лишь ничтожную часть нашей школьной библиотеки! А представьте себе, какими гигантскими архивами обладало Главное Управление нашей службы, подчиненное непосредственно Ему?! Открывайте, открывайте глаза...
– М‑да... Поразительное зрелище!.. – где‑то хрипло проговорил В.В.
– Открывайте, открывайте глаза! Кина больше не будет, – сказал Ангел.

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

Сидя за столиком, В.В. открыл глаза и потряс головой, словно хотел прийти в себя после всего увиденного.
– Послушайте, Ангел... Но насколько я понял, вам в ту пору было всего двенадцать лет?
– Да. Почти тринадцать. Я же говорил вам, что мы с Толиком‑Натанчиком появились на свет одновременно. Но как родился Толик Самошников, было предельно ясно, а вот как возник я сам... Почему‑то последние годы меня это очень занимает. – В голосе Ангела неожиданно прозвучали горькие нотки. – Я ведь, Владим Владимыч, смешно сказать, за всю свою жизнь так ни разу и не ощутил ни материнского всепрощения, ни ласковой поддержки отца... Ну да ладно. Простите...
Было слышно, как кто‑то прошлепал по вагонному коридору.
Потом щелкнула дверь туалета, затем – пауза, характерная для кратковременного посещения горшка, а уже потом яростный шум низвергающейся воды...
И опять щелчок двери, и снова шлепанье сонных шагов по коридору.
А потом – только стук колес и грохот несущегося в ночи поезда.
– Я заговорил о вашем возрасте того времени лишь потому, что потрясен тем объемом самостоятельной работы, которую произвели вы – мальчик двенадцати... пусть даже тринадцати лет!
Ангел подумал и сказал:
– Ну, во‑первых, я очень неплохо учился. Отсюда и возникла моя кандидатура для почти взрослой командировки на Землю. А во‑вторых, не забывайте, Владим Владимыч, я все‑таки был не «мальчиком двенадцати лет», а «двенадцатилетним Ангелом». А это вовсе не одно и то же!
– Да‑да... Конечно. Наверное... – быстро согласился В.В. – Одно в голове не укладывается, Ангел, – как Лешка Самошников мог стать невозвращенцем, зная о том, что Толик‑Натанчик сидит в колонии, что на суде погиб его дедушка Натан Моисеевич, что застрелился старейший друг семьи Ваня Лепехин!.. Как это могло произойти?!
Ангел вскочил и заметался по узенькому купе, как раненый тигр.
– Да не знал он ничего этого, Владим Владимыч! В том‑то и трагедия, что Лешка стал невозвращенцем ровно за месяц до всех этих печальных событий!..
– Вы думаете, что если бы Лешка был в курсе ленинградских дел...
– Естественно!!! Никуда бы он не сорвался! – нервно и горячо проговорил Ангел. – Помня его достаточно хорошо, могу поручиться, что, узнав обо всех этих несчастьях, он послал бы свой театр ко всем матерям, поставил бы на уши всю Западную группу войск и заставил бы немедленно отправить его в Ленинград!.. Ведь какое‑то время спустя, уже там, на Западе, когда Лешка все узнал про деда и Толика, он через пол‑Германии помчался в Бонн, в советское посольство и...
– Стоп, стоп, стоп, Ангел! – прервал его В.В. – Вы так раздергались, что стали перескакивать через какие‑то наверняка очень важные события... Я рискую многого не понять в дальнейшем. Так что уж будьте любезны... Помните, как у Галича: «...а из зала кричат – „Давай подробности!..“
– Простите меня, пожалуйста... Столько лет прошло, а я все никак не могу совладать с собой, когда речь заходит о Лешке Самошникове... Тогда – по порядку.
– Но сначала, пожалуйста, о себе, – напомнил В.В. Ангелу.
– Нет, – возразил Ангел. – Сначала все‑таки про Лешку. Потому что из‑за нашей высшей чудовищной и постыдной ангельско‑чиновничьей бюрократии, одновременно с их трусливой безответственностью, я вошел в жизнь Лешки Самошникова, к несчастью, слишком поздно... Вы хотите это услышать вот так, сидя за столиком? Или хотели бы сами заглянуть в то Время?
– Ну, наверное, лучше один раз увидеть, чем...
– Нет вопросов! Ложитесь, так вам будет удобнее.
В.В. послушно лег на постель, прикрыл глаза...
...и услышал голос Ангела:
– Вот как мы сделаем, Владим Владимыч. Я начну вам рассказывать, а если вы вдруг чего‑то не поймете или что‑то захотите разглядеть поотчетливее – вам стоит только проявить это желание или позвать меня...
– Вас понял. – В.В. зажмурился и тихо произнес: – Перехожу на прием.

* * *

Тает в ночи колесный перестук на рельсах...
Уплывают в Прошлое звуки несущегося во тьме поезда...
Остается лишь затухающий голос Ангела: – Обычно после каждого спектакля, отбирающего у исполнителя главной роли все силы – вроде сегодняшнего шефского «Гамлета», сыгранного для личного состава энской пехотной дивизии, – обессиленный Лешка предпочитал активный отдых...

ГДР. НОЧЬ. КВАРТИРКА ЮТЫ КНАППЕ

Ах, какая это была прекрасная и жгучая ночь!..
То, что не удалось когда‑то Гамлету с Офелией, сейчас русский артист Лешка Самошников вытворял с очень демократической немочкой Ютой Кнаппе.
А чего только не делала Юта Кнаппе с Лешкой Самошниковым?!
Их тела переплетались в страстных объятиях...
Громко, бесстыдно и ритмично скрипела кровать.
В такт призывным звукам этого поистине боевого плацдарма любви в маленькой комнатке Юты вся мебель ходуном ходила!!!
Хрипло, как лев в брачный период, рычал Лешка...
...сладострастно стонала и в экстазе что‑то несвязно выкрикивала девушка Юта.
А на пике максимального и завершающего момента этого любовного сражения просто перешла на чистейший поросячий визг, в котором с трудом можно было разобрать:
–...их либе!.. ихлибе!.. их либе дих, Льёша!!! О Готт!.. Майн Готт...

* * *

... Потом лежали голые в кровати и Юта кормила Лешку с ложечки невиданным в Советском Союзе того времени – йогуртом.
Лешка с удовольствием облизывал ложечку и с интересом разглядывал пластмассовый стаканчик из‑под йогурта.
Не прекращая своего ответственного занятия, Юта спросила:
– Льёша, можно я буду тебя называть Алекс?
– Нет, – ответил Лешка. – Нельзя.
– Но здесь, на Западе, все русские Алексеи и Александры сразу становятся Алексами. Курцнаме – это очень удобно. Короткий имя...
– Хочешь короткое имя – продолжай называть меня «Льёша». Короче могут быть только – Том, Ким или Пит. Но это не русские имена. А я стопроцентно русский. Хотя наполовину и еврей... – рассмеялся Лешка.
– О!.. – удивленно воскликнула Юта. – А кто «юде»? Мама одер... Мама или фатер?
– Мама, – с великой нежностью сказал Лешка.
– Зе‑е‑ер гут!.. Эс ист зеер практиш! Это очень практично, – восхитилась Юта.
Она отдала Лешке стаканчик с йогуртом и ложечку и через простынку стала поглаживать его первичные мужские половые признаки.
– Вот они – щупальца международного сионизма! – заржал Лешка и чуть не подавился йогуртом. – Перестань шуровать у меня между ног! Ему тоже отдых требуется. Совсем заездили беднягу... А почему ты считаешь, что мама «юде» – это практично?
Однако юная фрау Кнаппе и не собиралась выпускать из рук такую замечательную добычу. Но ослабила хватку. Сказала трезво и расчетливо:
– Это практично потому, что твой еврейский националитет ты сможешь подтвердить, только если «юде» – твоя мама. Папа – нет.
– А мне‑то это на кой хрен? У нас с этим «националитетом» – одни заморочки, – отмахнулся Лешка.
– Но ты можешь немножко ездить в федеративные земли. Там везде есть «юдише гемайнд» – еврейские общины. Они помогают русским. Таким, как ты. Хочешь на два дня в ФээРГэ? Завтра тебе не надо играть театр. А послезавтра генералы делают для вас парти. Шашлык и баня, – сказала Юта презрительно. – А мы поедем туда – в федеративную землю.
– Мы?..
Лешка уселся на постели, закурил сигарету.
– Да, – сказала Юта. – Ты и я. И еще один поляк. Он меня туда возит. Ты будешь гулять и смотреть, а я немножко работать. А потом едем обратно... Хочешь?
Лешка глубоко затянулся, поразмыслил и наконец сказал:
– А‑а... Чем черт не шутит?! Когда еще такой случай представится? – Но на всякий случай переспросил: – А назад, ты сказала, когда? А то в понедельник у меня утренник для детей – «Аленький цветочек».
– Замстаг унд зонтаг – там... Субботу и воскресенье делаем маленький урлауп – отпуск в ФээРГэ, а в понедельник утром – здесь. Не бойся. Я туда езжу два раза в месяц. Я там немножко работаю, потому что западные марки здесь у нас, в Дойче Демократише Републик, – это очень хорошо!
– А поляк при чем здесь? – спросил Лешка.
– О! У нас с ним есть бизнес. Его зовут Марек.
– Что еще за бизнес? – чуточку ревниво спросил Лешка.
– Льёша! У тебя шванц больше, чем наш бизнес! – Юта весело рассмеялась и поцеловала Лешку через простыню в самое причинное место. – Но на Западе каждый бизнес есть коммерческая тайна. У нас бизнес такой маленький, что ты можешь об этом не думать...

* * *

Но тут изображение Ютиной квартирки, Лешки и самой Юты стало расплываться, таять, застилаться туманом...
А потом и вовсе исчезло.
Остался лишь тихий голос старого В.В.:
– Ангел! Ангел, послушайте...
– Да, да, Владимир Владимирович, я здесь. Не волнуйтесь!
– Я и не волнуюсь, – прозвучал голос В.В. – Я просто хочу кое‑что уточнить. А для этого я должен ненадолго вас повидать.
– Без проблем, – сказал Ангел и......звуковым фоном их диалога начали возникать и усиливаться железнодорожные звуки несущегося в ночи поезда, а...
...сквозь плотный молочный туман, закрывавший предыдущее изображение, – проступать очертания...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

Лежавший на спине В.В. повернулся на бок, лицом к Ангелу, и приподнялся на локте.
– Вот что, Ангел. Я – полная бездарность в любой отрасли любого бизнеса. Мне не хотелось бы тратить много экранного времени в попытках разобраться – что могло приносить доход двум представителям единого соцлагеря в то время, когда Германия была разрублена пополам дикой и безобразной стеной. В двух словах объясните, чем занимались Юта Кнаппе и этот поляк... Марек, кажется.
– Нет вопросов, Владимир Владимирович... Их бизнес был столь невелик и примитивен, что рассказ о нем действительно не займет много времени, – сказал Ангел. И спросил преувеличенно любезно, тоном разбитного официанта: – Чайку не желаете‑с? Эрлгрейчику с бергамотцем, в вашей любимой фаянсовой кружечке? Могу бутербродики сотворить, печеньице...
– И все? – недовольно скривился В.В.
Ангел глянул в глаза В.В. и жестко сказал ему:
– Пожалуйста, выкиньте из головы мысли о джине! До утра вам еще пару раз понадобится подкрепить свои нервы алкоголем. Так что, знаете ли, не будем торопиться. В конце концов, и ваши, и мои возможности не безграничны...
– Хрен с вами, давайте чай в кружке! – недовольно согласился В.В. – Обещанием выпивки в ближайшем будущем вы меня немножко успокоили.
– Не убежден, что джин вы будете пить в таком уж безмятежном спокойствии, – заметил Ангел.
– Ладно. Не запугивайте. Гоните чай! Только горячий...
– Пейте. Не склочничайте!
Перед В.В. стояла фаянсовая кружка с дымящимся крепким чаем.
В.В. уселся за столик и, прихлебывая чай, негромко сказал:
– Как быстро привыкаешь к хорошему... А чудеса становятся нормой жизни. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!.. Валяйте про бизнес Юты и Марека.
– Извольте. По условиям Варшавского Договора из польской Познани еженедельно на землю «нашей» Германии, в столовые советских воинских частей, приходили огромные фургоны с овощами и фруктами. В танковый корпус, где буфетчицей работала вольнонаемная фрау Кнаппе, всегда приезжал один и тот же польский водитель Марек. Он тут же сговорился с Ютой, что та будет получать от него два неучтенных ящика любых овощей и фруктов, которые Юта сможет реализовать через свой буфет в офицерской столовой, а денежки они будут делить пополам. За эти же пару ящиков Марек Дыгало после разгрузки будет ночевать у фрау Юты, пользовать ее во все завертки, а утром уезжать к себе в Познань. «Ни любви, ни тоски, ни жалости...» Бизнес в чистом виде.
– Тоже мне «бизнес»! – презрительно ухмыльнулся В.В., прихлебывая горячий чай из кружки. – «Товар–деньги–товар». Хрестоматийная марксистская схема, подогнанная двумя жуликами одного соцлагеря под условия Варшавского Договора того времени.
– Еще не вечер, – ухмыльнулся Ангел. – Оборотистый Марек со своим фургоном стал сотрудничать и с небольшой польской фабричкой из городка Зелена Гура. Там изготавливали фальшивую «итальянскую» мебель в стиле позднего барокко. Мебель была сделана превосходно! И с огромным успехом уходила в западногерманские торговые фирмы. Марек получил рабочую визу в ФээРГэ и стал загружать свой фургон наполовину морковкой и яблоками, а наполовину – мебелью. Сдав овощи славным советским танкистам и переспав с Ютой, Марек уже с утра мчался в Западную Германию. Там разгружал мебель, получал добротные бундесмарки, закупал разную контрабандную мелочевку для продажи в Польше и возвращался опять через Юту. Однажды Юта попросила Марека взять ее с собой на Запад. Перед границей Марек упаковал Юту в одну из картонных мебельных коробок, и Юта оказалась на Западе, в одном симпатичном городке. Там Марек познакомил ее с владельцем местного борделя и за небольшую сумму передал ему права на фрау Кнаппе. Шеф борделя лично проэкзаменовал Юту, остался доволен и договорился с ней, что два раза в месяц, на две субботы и два воскресенья, когда наплыв посетителей бывает особенно велик, фрау Кнаппе будет приезжать и обслуживать клиентов. А так как приезды Юты зависели от рейсов фургона Марека, то Марек законно получал десять процентов Ютиных доходов. Вот вам и вся схема их бизнеса, Владим Владимыч.
– Схемка достаточно циничная, но не бог весть какая сложная, – сказал В.В., попивая чай из большой фаянсовой кружки. – Однако, Ангел, я все равно очень благодарен вам. Так просто, так доходчиво... И насколько я теперь понимаю, Юта предлагала Лешке Самошникову именно этот способ пересечения границы с Западной Германией?
– Конечно! – сказал Ангел.
– Тогда смотрим дальше. – В.В. решительно отставил кружку в сторону.
– Вы хоть чай допейте.
– Потом, потом... Поехали!
В.В. проворно улегся на постель, закрыл глаза и пробормотал:
– Жаль, покурить не успел. Ну что же вы, Ангел?!
– Сейчас, сейчас! Не волнуйтесь, у нас еще масса времени.
Но эта фраза Ангела донеслась до В.В. уже будто откуда‑то издалека.
А потом все стало расплываться и меркнуть...
...и далекие гудки встречных составов как‑то сами собой преобразовались в голос Юты Кнаппе, произносящий русские слова с очень характерным немецким акцентом:
– Туда и обратно. Всего два дня. Неужели тебе это не интересно? Там совсем, совсем другая жизнь!..

КВАРТИРКА ЮТЫ КНАППЕ

– Всего на два дня? – переспросил Лешка. Он еще лежал в постели...
...а Юта в халатике, накинутом на голое тело, уже варила кофе и подогревала булочки на крохотной кухоньке, располагавшейся прямо в единственной комнате этой квартирки.
– Да, только два дня! – радостно подтвердила Юта. Лешка еще несколько секунд помолчал, подумал, бесшабашно махнул рукой и сказал:
– А‑а‑а... На все плевать! На два дня? Поехали!!!

СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД ОФИЦЕРСКОЙ СТОЛОВОЙ. ДЕНЬ

У служебного входа в офицерскую столовую стоит дальнорейсовый автофургон‑рефрижератор с польскими номерами.
Задние створки фургона распахнуты, и солдатики таскают оттуда последние ящики с фруктами и овощами в столовую.
Оттуда к машине выходят кладовщик – сверхсрочник с продувной рожей, завстоловой – невероятных размеров прапорщик в кургузом халатике, накинутом на жирные плечи, и Марек – водитель фургона‑рефрижератора.
Мареку лет сорок. Он одет в редкие по тем временам настоящие джинсы и потертую кожаную куртку.
– Юж вшистко? – кричит он солдатам и сам же переспрашивает по‑русски: – Всё уже?
– Почти! Осталось несколько ящиков, – крикнул один солдат.
– Зоставь две скшинки на мейсце! Не тшимай!.. Два ящика оставь. Hex бенде! – крикнул Марек.

* * *

... Потом фургон Марека стоял у входа в буфет Юты Кнаппе.
За фургоном, опасливо оглядываясь по сторонам, стоял Лешка.
Подошла к нему безмятежная Юта. Посмотрела на Лешку, спросила:
– Ты боишься?
– Не боюсь, но как‑то не по себе.
– Что это «не по себе»? А по кому? – не поняла Юта.
Лешка не успел ответить.
Отряхивая джинсы и куртку, вышел запыхавшийся Марек. Он протянул Юте ключи и сказал на чудовищном немецком:
– Их хаб бринген цвай кистей мит обет унд фрухт ин дайне буфе... – И тут же перевел Лешке на приблизительный русский язык: – Мувилем, же поднес те две скшинки с овоцами и фруктами до ее працы. То есть – работы. Ну, мои дроги мендзынародовы пшиятели, сядайте до самоходу! Ты, Лешек, залазь до фургону. Там у кабины за меблевыми пудлами картоновыми есть една дужа пуста пуделка. Як по‑российску «пуделка»? Запомнялем, холера... А! Пуделка – коробка. Ясно? А Ютка до границы зе мной поеде. Добже? А пшед гренцей и Ютку до тебе встронцаем... И с повротем также. Обратно – так само...
Лешка еще раз оглянулся по сторонам и полез в фургон.
Марек закрыл задние двери фургона, накинул запор, повесил «липовую» пломбу и пошел в кабину...
...где уже привычно расположилась хорошенькая Юта Кнаппе.
Когда Марек сел за руль и завел двигатель, Юта бросилась ему на шею.
Марек мягко освободился от ее объятий.
– Чекай, чекай, кохане! – по‑польски сказал Марек и повторил по‑немецки: – Битте, вартен, Юта! Их заге, айн бисхен вартен, майн либе медхен!..
... А когда огромный польский фургон стал медленно разворачиваться, чтобы выехать из расположения части, оказалось...
...что его уже давно сопровождал очень внимательный и задумчивый взгляд того самого актера, который в спектакле «Семья» был занят в роли отца юного Ленина, а в «Без вины виноватые» прекрасно играл Шмыгу...

АВТОБАН. НАПРАВЛЕНИЕ – ЗАПАДНАЯ ГЕРМАНИЯ. ДЕНЬ

Мчался по автобану фургон‑рефрижератор с польскими номерами...
Насвистывал за рулем Марек...
...деловито вязала на спицах какой‑то пестрый шарфик Юта Кнаппе...

ВНУТРИ ФУРГОНА

А если представить себе, что мы можем заглянуть в закрытый и «опломбированный» Мареком фургон, то увидим, что после разгрузки ящиков с овощами и фруктами для советских военных двенадцатитонный фургон был наполовину пуст, а вторую его половину занимали большие картонные упаковки с «итальянской» мебелью.
На картонных упаковках шли надписи на итальянском языке, дескать, все это произведено в Италии, конкретно – в Милане, и что мебель вся сертифицирована.
Мебельные упаковки были загружены прямо от передней стенки фургона, соседствующей с задней стенкой кабины водителя, и простирались до самой середины.
Одна из коробок, плотно прилегающая к кабине и заставленная остальными упаковками, была пустой. В ней и был оборудован тайник.
В этом картонном тайнике достаточно свободно сидел Лешка Самошников и даже осторожно покуривал.
Упаковка была от какой‑то габаритной мебели – шкафчика или диванчика, и одному Лешке в этой большой картонной коробке было вполне комфортно.
Лешка прислушивался к дорожным звукам – работе двигателя, шуму обгоняющих польский фургон машин, торможениям и, наоборот, увеличению скорости бегущего фургона...
А потом услышал и почувствовал, как фургон замедляет ход и, переваливаясь с боку на бок, медленно съезжает с автобана.
Услышал Лешка, как автофургон немного проехал по гравию, потом покатил по траве...
...услышал, как ветки деревьев цеплялись за продирающийся куда‑то фургон, а потом все смолкло.
Даже мотор перестал работать.
Лешка загасил сигарету, тщательно затоптал ее и насторожился.
Проверил, на месте ли паспорт, удостоверение члена ВТО – Всесоюзного театрального общества. А потом...
А потом Лешка отчетливо услышал несущиеся из водительской кабины звуки, не оставлявшие никаких сомнений!!!
Ритмично и хрипло крякал Марек, будто дрова рубил...
...стонала и повизгивала от наслаждения Юта – точно так же, как она это делала сегодня ночью под Лешкой...
В такт кряканью Марека и взвизгам Юты скрипело широкое водительское сиденье...

... В КАБИНЕ...

...где польский водила фургона Марек вовсю «пользовал» немецкую девушку Юту Кнаппе самыми разными способами и в различных позах...
Многотонный фургон‑рефрижератор стоял в глубине пустынной «зоны отдыха», каких много при всех немецких автобанах.
От посторонних случайных глаз Марек загнал кабину своей машины в густой и высокий кустарник, под развесистые кроны деревьев.
Чуть заметно покачивалась большая квадратная кабина дальнорейсового фургона...
В ветвях деревьев, укрывающих польско‑немецкое соитие, сладкоголосо пели птички...

А ВНУТРИ ФУРГОНА...

...в дурацкой пустой коробке из‑под псевдоитальянской мебели русский артист Алексей Самошников скрежетал зубами и даже в таком узком пространстве, как эта идиотская картонная коробка, не находил себе места!
Он беззвучно матерился, ошалело мотал головой, плевался и только один раз произнес вслух:
– Кретин!!! Во что вляпываюсь, бездарность?! Нужна мне была эта ФээРГэ, как собаке «здрасте»!..

«ЗОНА ОТДЫХА»

Половые игры Марека и Юты благополучно закончились, и они – мокрые и измочаленные – вылезали из кабины. Каждый со своей стороны...
Застегивая джинсы, Марек сказал Юте:
– Бис гренце унд цолль – зибен километр... – И на всякий случай добавил по‑польски: – Седем километрув до границы.
– Их вайе... Я знаю, – ответила Юта.
Она задрала юбку, подтянула трусики, аккуратно опустила и расправила юбку по своим красивым ножкам.
Марек подошел к открывающейся задней стенке фургона, снял пломбу, распахнул дверцы и помог Юте взобраться внутрь фургона.
Юта привычно и ловко влезла на коробки с мебелью, проползла прямо к передней стенке фургона, к пустой коробке, где был спрятан Лешка, и крикнула Мареку:
– Аллеc о’кей!
Марек закрыл двери на засов, снова навесил пломбу и пошел к кабине своего грузовика...

ОСОБЫЙ ОТДЕЛ ТАНКОВОЙ ДИВИЗИИ

Актер, игравший папу молодого Ленина и Шмыгу, сидел в кабинете начальника отдела, молодого подполковника, и томно покуривал американские сигареты из пачки, лежавшей на столе особиста.
А подполковник кому‑то кричал в телефонную трубку:
– Срочно свяжись по своим каналам с приграничным отделом штази... Ну, штадтзихеркайт – ГэБэ ихнее! Пусть на границе тормознут этого польского засранца и прошерстят всю его машину. Там вроде бы один наш гражданский в кузове. Ну, артист один... Артист, говорю! То ли за бугор намылился, то ли еще что, хрен его знает?!.

ПРИГРАНИЧНЫЙ УЧАСТОК АВТОБАНА

Мчится польский дальнорейсовый фургон по автобану...
Марек сидит за рулем, слушает польское радио.
Впереди, через всю ширину автобана, на гигантской арке – аншлаг с огромными буквами на немецком языке:
ДО ГРАНИЦЫ С ФРГ – ТРИ КИЛОМЕТРА
Бежит по широкому ухоженному автобану польский фургон с фальшивой итальянской мебелью...
В кабине из радиоприемника звучит невероятно популярный старый, истинно польский, уличный оркестр – «Запрещенные песенки»...

ВНУТРИ ФУРГОНА

Теперь в просторной картонной коробке было уже тесно – Юта и Лешка могли только стоять, тесно прижавшись друг к другу.
Лешка старается отвернуться от Юты, говорит злобно:
– Ну и сука же ты! Знал бы, что ты такая блядюга...
– Льёша! – шептала Юта и прижималась к Лешке потным, несвежим телом. – Это не был льюбовни секс. Это был бизнес. Вместо деньги за проезд. А льюбов только с тобой!..
– Иди ты на хер! – брезгливо сказал Лешка и попытался отодвинуться.
Но это ему не удалось. На комфорт для двоих эта картонная коробка не была рассчитана...

ПОГРАНИЧНЫЙ ПУНКТ ГДР

Подкатывается польский фургон к погранпункту. Останавливается.
Марек не спеша выходит из кабины с документами.
Знакомый гэдээровский пограничник улыбается, говорит:
– Гутен абенд, Марек! Шон видор итальянише мебель? (Опять итальянская мебель?)
– Генау, Клаус!.. Шон видор мебель. Рихтиг! – отвечает ему Марек и протягивает документы. (Точно, Клаус! Снова мебель. Правильно!)
Пограничник Клаус берет документы у Марека, обходит с ними фургон, внимательно разглядывает пломбу на запертых задних дверях дальнорейсовой фуры и идет к себе в конторку.
Там отдает документы Марека дежурному офицеру и говорит:
– Аллес ин орднунг. (Всё в порядке)
Дежурный делает отметки в документах и возвращает их Мареку.
– Филен данк, хлопаки! – говорит Марек пограничникам и забирается в кабину. – Ауфвидерзеен!..
Он улыбается пограничникам, поднимает руку в приветственном жесте и пересекает границу ГДР.
Впереди, в ста метрах, пограничный пункт и таможня ФРГ...
Пограничники ГДР смотрят вослед Мареку, видят, как он быстро проезжает этот участок, видят, как фургон Марека останавливается перед шлагбаумом Западной Германии...
...ив эту же секунду на посту ГДР раздается телефонный звонок.
Дежурный офицер хватает трубку...

ОСОБЫЙ ОТДЕЛ ТАНКОВОЙ ДИВИЗИИ

– То есть как пропустили?! – орет в трубку молодой подполковник, начальник Особого отдела дивизии. – Вы что, в своем уме?! Их черт‑те когда предупредили!!! Согласовывали?! С Центром согласовывали? Да их всех в говне утопить нужно! Раздолбай немецкие!.. Бюрократы вонючие!!!
Кабинет был уже заполнен молчаливыми людьми в штатской одежде и в военной форме. Все они были из одного ведомства.
Актер сидел в сторонке и писал объяснительную. Один из штатских тихо сказал подполковнику:
– Пусть немедленно свяжутся с западным контрольно‑пропускным пунктом и попросят вернуть их обратно на нашу территорию...

ПОГРАНИЧНЫЙ КПП ЗАПАДНОЙ ГЕРМАНИИ

Идет досмотр автофургона и проверка документов Марека.
Марека здесь тоже хорошо знают, и поэтому досмотр идет поверхностный и вежливый – с улыбками и похлопыванием по плечу...
Но в это время у старшего офицера западногерманского КПП раздается телефонный звонок. Офицер поднимает трубку, некоторое время молча слушает, а затем...
...физиономия его теряет любезное выражение, глаза становятся жесткими.
– О найн! – категорично произносит он и кладет трубку.
Нажимает кнопку на пульте громкой связи, и на весь западногерманский контрольно‑пропускной пограничный пункт раздается его голос:
– Ахтунг! Гефехтсаларм! Кайне бевегунг!!! (Внимание! Боевая тревога! Всем оставаться на местах!!!)
Его голос так усилен мощными динамиками, что его прекрасно слышат и за сотню метров на...

... ПОГРАНИЧНОМ ПУНКТЕ ГДР...

...где старший пограничного наряда тут же хватается за телефонную трубку и начинает куда‑то поспешно и панически названивать...

ОСОБЫЙ ОТДЕЛ ТАНКОВОЙ ДИВИЗИИ

В кабинете начальника – всего лишь три человека.
За столом хозяина кабинета – человек в штатском.
Напротив него сидит полный молодой генерал, командир дивизии.
У стола навытяжку стоит хозяин этого кабинета – подполковник, начальник Особого отдела дивизии.
Штатский не церемонится ни с генералом, ни с подполковником:
– Шестой побег в вашем подразделении!
– Этого я не считаю, – пытается возразить генерал. – Этот мудак не наш. Он гражданский, а гражданские сейчас отовсюду бегут стаями. Военных перебежчиков намного меньше. Так что за нами только пятеро.
– Артист бежал из расположения вашего подразделения. Так что будем считать – шесть, – строго говорит штатский. – А сколько таких по всей Западной группе войск?! И военнослужащих, и вольнонаемных! А вы, понимаешь, тут театры разные приглашаете. Вот они вам и разыгрывают всякие представления... Завтра же чтоб духу их здесь не было!
– Слушаюсь... – вяло отвечает молодой генерал.
Вытянутый в струнку подполковник задумчиво говорит штатскому:
– Странно, что именно этот артист, товарищ генерал‑полковник. Как он‑то решился? Он же самого Ленина играл!..
Генерал‑полковник в штатском на секунду немеет, потом поднимает на подполковника ненавидящий глаз и хрипит сдавленным голосом:
– Этим не шутят!!! – Переводит дух и добавляет, глядя на перепуганного подполковника: – Вот я влеплю тебе «служебное несоответствие», и полетишь на гражданку без выслуги – сельским участковым!..
И вот тут кабинет начальника Особого отдела Энской танковой дивизии Западной группы советских войск, «временно» дислоцированных на территории Германской Демократической Республики, стал медленно терять свои четкие очертания, расплываться и таять...
...вместе с перепуганным подполковником...
...встревоженным молодым командиром дивизии...
...и всесильным генерал‑полковником особых контрразведывательных спецслужб в дорогом, плохо сшитом, штатском костюме...
...постепенно превращаясь из кабинета Прошлого в Сегодняшнее...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Что стало с этим поляком Мареком – я понятия не имею, – тихо сказал Ангел. – Юту Клаппе вечером того же дня вышибли обратно в Восточную Германию, и она практически за ту же цену, но уже с другим шофером счастливо приехала к себе домой...
– А с Лешкой, с Лешкой что? – тревожно и нервно спросил В.В.
– А вот Лешку взяли в оборот достаточно круто. Сначала им занялась западногерманская контрразведка, потом американские спецслужбы. Разговаривали с ним на хорошем русском языке – то доводя до истерики, то поигрывая в добрых и сочувствующих приятелей. Измотали бедного Лешку до состояния полной и тупой прострации, когда на любой вопрос он мог произнести только: «Отправьте меня домой в Советский Союз...» Ну а когда убедились в абсолютной Лешкиной неинтересности, передали его обычной полиции. Те же перевезли Лешку на окраину одного большого города в центре Западной Германии и до рассмотрения его дела в суде – «злостное нарушение государственной границы» – поместили его в обычную, достаточно благоустроенную тюрьму.
– Бедный, бедный парень... – горестно проговорил В.В.
– В нескольких желтых немецких и русскоязычных эмигрантских газетках тут же появилось трогательное сообщение о том, что молодой и «очень известный» русский драматический артист Алекс Самошников, рискуя жизнью, сумел бежать от милитаристско‑коммунистического режима и попросил творческого убежища в Свободном мире. Спецслужбы переслали эту информацию в Бонн – в посольство Советского Союза, чтобы представители «империи зла» знали, что людям искусства в их государстве дышать нечем! Очередной пример – актер А. Самошников.
– О, мать их в душу!.. – вздохнул В.В. – Какая безразмерная гнусность! Добро бы это был кагэбэшный разведчик, ученый с мировым именем, литератор, прозвеневший на весь белый свет... А Лешка‑то им на кой хрен сдался?!
– Вы, Владим Владимыч, должны это понимать лучше меня. Вы в «этом» жизнь прожили... Поэтому ваш справедливый интеллигентский всхлип считаем вопросом риторическим, ответа не требующим. Вы не забыли, что в то время в политике хороши были любые средства? Как, впрочем, и сегодня...
– Ангел! Вы не пробовали выступать с лекциями на собраниях пенсионеров в жэковских клубах «Кому за семьдесят»?
– Нет.
– Напрасно. Там вас обожали бы!
– Не задирайтесь.
– Я не задираюсь... – печально произнес В.В. – Я просто обывательски хочу понять, где было в этот момент Ваше Небесное, Всеведущее, Всемогущее и Всезнающее внимание к сирым и убогим?! Неужели нельзя было как‑то помочь Лешке? Отвести, упредить...
– Владим Владимыч! Владим Владимыч!.. Я не собираюсь рваться в бой за честь ангельского мундира, но давайте будем справедливы. В самую первую очередь в Службу ангелов‑хранителей поступала информация о чрезвычайных ситуациях в среде Верующих Людей! С Неверующими было гораздо сложнее. Сведения о них приходили Наверх крайне скупо и выборочно.
И для спасения Неверующих командировались обычно совсем юные ангелы‑практиканты, каким я был в то время, или очень пожилые ангелы‑хранители, которые вот‑вот должны были отправиться на заслуженный отдых...
– Иными словами – перед Господом тоже не все равны? Так?
– Не ловите меня на слове, – резко сказал Ангел. – Второе: как вы догадываетесь, штат ангельско‑хранительской Службы всегда был намного меньше, чем людей, нуждавшихся в ангельской помощи...
– «Вас много, а я – одна!» Классический аргумент магазинной продавщицы незабвенной эры советизма, – желчно вставил В.В.
– Будет вам... Не ёрничайте, – неприязненно заметил Ангел. – Теперь о Небесной помощи Неверующим в Бога: делалось это в исключительных случаях. И тогда одним выстрелом убивались сразу два зайца. Спас Неверующего – укрепил ослабшую Веру у остальных, а Неверующего почти беспроигрышно обратил в Веру! Трюк чисто пропагандистский. Когда‑то этот трюк с прелестной ироничностью лег в основу старого протазановского фильма «Праздник святого Йоргена»...
– Ай да Ангел! Ай да молодец!.. – вскричал потрясенный В.В. – Вам‑то откуда известно о Протазанове и его фильме?! Его сейчас не все кинематографисты знают!..
– Тс‑с... – Ангел приложил палец к губам. – Вы весь вагон разбудите. Я разве не говорил вам, что у нас в Школе ангелов‑хранителей была превосходная фильмотека?
– Нет...
– И многие фильмы, снятые на Земле, были просто включены в наш учебный процесс. А какая у нас была библиотека!.. Впрочем, библиотеку я вам уже показывал... Кстати! Вашу «Интердевочку» я прочитал еще там – Наверху, в Школе, в пятом классе. В одиннадцать лет! Она у нас достаточно долго ходила по рукам среди младшеклассников.
– О Господи... – только и смог сказать В.В.
– Вот от Него мы эту книжечку как раз очень тщательно скрывали, – заметил Ангел.
Было слышно, как состав начал замедлять ход. За черным окном стали проглядывать желтые дрожащие огоньки...
– Бологое? – спросил В.В.
Ангел посмотрел в зеркальную оконную темноту, глянул на часы:
– Нет. Наверное, разъезд какой‑нибудь. Устали?
– О чем вы говорите?! Мне безумно интересно вас слушать, Ангел. Но какие‑то эпизоды я хотел бы увидеть своими глазами. И если это вас не затруднит...
– Ну что вы, Владим Владимыч! Польщен! Единственное, что позволю себе, – некоторые сокращения. Подробный рассказ о Лешкином бытии на Западе – не нужен. Эмиграция есть эмиграция, будь она случайной, как у Лешки, или вынужденной и тщательно подготовленной. Сегодня об эмиграции уже столько написано‑переписано, что все эти описания уже давно утратили свой трагический аромат запоздалых открытий мира. Так что вас не смутит некоторая обрывочность того, что вы сейчас увидите?
– Не смутит, не смутит. Валяйте!
– Конечно! Что я спрашиваю... Вы же сами говорили, что в процессе создания фильмов вы неплохо научились смотреть еще не смонтированный материал, – вспомнил Ангел.
– Ни хрена я вам этого не говорил! Я только думал об этом...
– Ну, думали, какая для меня разница... Ложитесь, ложитесь! К Бологому я вас растолкаю. Что‑нибудь приготовить к пробуждению?
– Ну, если вы будете настолько любезны... – замялся В.В.
– Буду, буду, – рассмеялся Ангел.
– Тогда немного джина, – сказал В.В., укладываясь на свою постель. – Желательно со льдом...
На этих словах В.В. купе «Красной стрелы», снова набирающей ход, стало плавно превращаться в...
... ТИТР:
конец четвертой серии

Пятая серия

НОЧЬ. ДОРОГА МОСКВА – ПЕТЕРБУРГ

... Мчится во тьме «Красная стрела» в Петербург...
Печально вскрикивают встречные составы...
...мелькают желтые огоньки сквозь кустарник, сопровождающий весь рельсовый путь на протяжении многих километров...
Грохочет в ночи многоколесный состав...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

–... Эмиграция есть эмиграция, – говорил Ангел. – Будь она случайной, как у Лешки, или тщательно подготовленной. Сегодня об эмиграции уже столько написано‑переписано, что все эти описания уже давно утратили свой трагический аромат... Так что вас не смутит некоторая обрывочность того, что вы сейчас увидите?
– Не смутит, не смутит. Валяйте!
– Конечно! Что я спрашиваю?.. Вы же сами говорили, что в процессе создания фильмов вы неплохо научились смотреть еще не смонтированный материал, – вспомнил Ангел.
– Ни хрена я вам этого не говорил! Я только думал об этом...
– Ну, думали, какая для меня разница... Ложитесь, ложитесь! К Бологому я вас растолкаю. Что‑нибудь приготовить к пробуждению?
– Ну, если вы будете настолько любезны... – пожал плечами В.В.
– Буду, буду, – рассмеялся Ангел.
– Тогда немного джина. Желательно со льдом... – сказал В.В.
И на этих словах В.В. купе «Красной стрелы» стало плавно превращаться в...

ПРОГУЛОЧНЫЙ ДВОРИК УГОЛОВНОЙ ТЮРЬМЫ ФРГ

Несколько человек, одинаково одетых в единую тюремную форму – недорогие джинсы и такие же рубашки с нашитыми на нагрудный карман номерами и фамилиями, ходили по кругу...
Кто‑то покуривал у высокой стены...
Кто‑то, сбиваясь в стайки, компанейски болтал о том о сем...
Вокруг одного, разрисованного татуировками от мочек ушей до ступней ног, стояла восхищенная компания – разглядывала синее тщедушное тело, покрытое замысловатой вязыо из драконов, голых девиц, молитвенных цитат, пальм, лиан, летающих птеродактилей и оскаленных клыков саблезубых тигров...
Медленно брели по кругу подследственный Алексей Самошников и полный человек лет сорока, который что‑то безостановочно говорил Лешке, яростно жестикулируя, забегая вперед, чтобы заглянуть Лешке в глаза...
– Ты ж тупарь, Лешка!.. Ты же их в жопу должен целовать! – на чистом русском языке с явными одессизмами втолковывал он Лешке. – Я тебя умоляю! Возьми, к примеру, меня – Гришу Гаврилиди! Мне сорок один год, а я, как мальчик, сбежал из такой высокопоставленной туристической группы, чтобы только остаться здесь и никогда не возвращаться в свой вонючий Николаев! Ты знаешь, какие здесь законы?! Это ж можно обхохотаться! Клянусь мамой, если бы я в третий раз не попался на воровстве в магазине самообслуживания – я бы до сих пор был на свободе и еще кушал бы свой паек для политэмигрантов! Откуда я знал, что в обычной продовольственной лавке на потолке... Ты слышишь?.. На потолке понапиханы видеокамеры!.. Денег им девать некуда! Совсем оборзели...
– Так вы политический эмигрант? – удивился Лешка.
– Я тебя умоляю! – захохотал Гриша Гаврилиди. – Им так хочется – так я буду «политическим». Какая мне разница?! А что ты думаешь, я тебя агитирую задаром? А выкуси‑ка!.. Я ж тебе – «подсадная утка»!
Конвойные на высокой стене посматривали вниз на прогуливающихся.
Неожиданно в стене отворилась неширокая дверь, оттуда вышел тюремный надзиратель и сказал по‑немецки в мегафон:
– Прогулка закончена. Все по камерам.
Растатуированный натянул на себя рубашку. Все потянулись к дверям, на ходу бросая окурки в урну.
Надзиратель спокойно пересчитывал заключенных......
Потом их вели по чистеньким тюремным коридорам.
На ходу Гриша Гаврилиди говорил, не умолкая ни на секунду:
– Мне так и сказали – если я тебя убедю согласиться с ихними требованиями, таки меня тоже выпустят... Ну так слушай сюда... Люди под Берлинской стеной подкопы по триста метров роют – только бы попасть в Западную Германию! А ты кобенишься...
Они шли мимо запертых дверей нескончаемых камер.
Время от времени надзиратели открывали эти двери, возвращали заключенных в камеры и тщательно запирали их там.
– Тебе предлагают попросить политического убежища... – успел проговорить Гриша...
...но надзиратель остановил его и Лешку.
Открыл камеру, впустил туда Лешку и Гришу и запер их снаружи.
Больничная благостность западногерманской тюремной камеры не нарушалась даже наличием унитаза. Унитаз был стыдливо отгорожен намертво привинченной непрозрачной ширмой из толстого матового бронебойного стекла.
– Так шо я говорю... Тебе, можно сказать, предлагают выиграть в «лотерею жизни», а ты выгибаешься, как Конёк‑Горбунёк!.. Шо ты там забыл, в этом Советском Союзе?! Такой случай, как у тебя, – раз на мильён!..
Лешка молча улегся на чистенькую коечку, уставился в потолок.
Но Гриша не умолкал:
– Один халамендрик – немец, между прочим!.. – даже подводную лодку для всей семьи построил, шобы только Шпрее переплыть! Речка такая у них в Берлине. Обживешься, подзаработаешь. Ты ж артист, Леха! Не дури. Это я тебе говорю!.. Що‑то же переменится... Не может же быть так вечно, правильно? Всякие там стенки‑шменки между людями... И пожалуйста, Леха, когда тебя вызовут на очередной допрос...
Лежит Лешка на своей тюремной коечке, смотрит в белый потолок.
Молчит...
Гриша еще что‑то говорит и говорит, но слова его для Лешки уже сливаются в один неясный надоедливый гул, и Лешка совсем перестает его слышать...

ПОМЕЩЕНИЕ ДЛЯ ДОПРОСОВ ПОДСЛЕДСТВЕННЫХ

В специальной комнатке без окон пожилой полицейский следователь при помощи молодого бородатого переводчика в штатском...
...разговаривал с подследственным Алексеем Самошниковым.
Говорил он по‑немецки, делая паузы для того, чтобы бородатый переводчик мог по‑русски донести до подследственного смысл сказанного.
Лешка сидел на стуле повесив голову.
– Выбор у вас невелик, – по‑немецки говорил следователь. – Или четыре года тюремного заключения за нелегальный переход границы с разведывательными целями...
Следователь сделал паузу и посмотрел на переводчика.
Переводчик повторил фразу следователя по‑русски.
Лешка испуганно поднял голову:
– Какими «разведывательными целями»?!
– Следователь утверждает, что в суде ему удастся доказать вашу причастность к советской разведке. Короче: или вы делаете заявление о предоставлении вам политического убежища по причине... – сказал переводчик.
Он вопросительно посмотрел на следователя, спросил по‑немецки:
– Какую причину он должен указать в заявлении?
– Обычную – антисемитизм. Он же наполовину еврей.
– По причине антисемитских преследований у вас на родине, – по‑русски сказал Лешке переводчик.
– Но меня никто никогда не преследовал, – растерялся Лешка.
Переводчик впервые с интересом посмотрел на Лешку и спросил:
– Вы действительно хотите сидеть в тюрьме?
– Нет... Я хочу только домой, – ответил Лешка и горько заплакал, обхватив руками голову.

ТЮРЕМНЫЙ КОРИДОР

Ведут Лешку по длинному тюремному коридору обратно в камеру.
Бредет он в сопровождении выводного надзирателя мимо чистеньких, ухоженных камер, мимо автоматических замков на дверях этих камер.
Никаких ржавых засовов, облупленных стен. Никаких тусклых, грязных лампочек в решетчатых намордниках...
Повсюду чистенько, светло, почти радостно...
Если бы это была не тюрьма.

СТОЯНКА АВТОМОБИЛЕЙ У ТЮРЬМЫ. ДЕНЬ

Из тюремной проходной к своим автомобилям вышли пожилой полицейский следователь и молодой бородатый переводчик.
Их машины стояли рядом.
Открывая дверцы машин, они продолжали разговаривать.
– Он же актер театра – какая «разведка»? – спросил переводчик.
– Никакой, – ответил следователь, снял форменную фуражку и бросил ее на заднее сиденье своего автомобиля.
– А обещанные ему четыре года тюрьмы? – удивился переводчик.
– Полная ерунда, – махнул рукой следователь. – Максимум, что ему грозит, – депортация на Восток, а оттуда – в Советский Союз. А вот уже русские ему этого не простят...
Молодой бородатый переводчик в упор посмотрел на следователя:
– Вас самого не тошнит от этого спектакля?
– Мне осталось сдерживать свой рвотный рефлекс еще ровно сто двадцать дней. – Пожилой следователь сел в свой автомобиль. – Через четыре месяца я ухожу на пенсию и, как дурной сон, постараюсь забыть этого несчастного русского мальчика. Родителей его жалко до боли в сердце...
Пожилой следователь захлопнул дверцу, завел двигатель и уехал в одну сторону...
...а переводчик сел в свою машину и уехал в другую.

ЛЕНИНГРАД. КВАРТИРА САМОШНИКОВЫХ. ВЕЧЕР

Фирочка и Любовь Абрамовна собирают для Толика передачу – укладывают в сумку сгущенку, мятные пряники, свитерок, теплые носки...
– Я сегодня на работе в заказе колбаску получил. Не забудьте ее Толику в передачку положить! – напоминает Сергей Алексеевич.
– Пусть до утра останется в холодильнике. Перед выездом и положим, – говорит Фирочка.
Из кухни раздается вопль Лидочки Петровой:
– Тетя Фирочка! Любовь Абрамовна!.. У меня изюм кончился!!!
– О Боже!.. – говорит Любовь Абрамовна. – Сколько же ты сырников сделала?
В большой комнате появляется Лидочка в переднике, руки в муке, волосы растрепаны.
– Семнадцать, – отвечает Лидочка.
– Ты с ума сошла, Лидка! Куда столько, максималистка?
– Так он же не один. Там вокруг него такая хевра! Он же в авторитете!.. У меня еше сырковой массы – штук на десять, а изюм кончился...
– Допаковывай, мама, – говорит Фирочка. – Я пойду на кухню, поищу Лидке изюм...
Но в это время у входной двери раздается звонок. Все удивленно переглянулись – в такой поздний час?
– Это мама за мной, – говорит Лидочка. – Она обещала зайти к вам.
Серега Самошников идет в прихожую, открывает входную дверь.
На пороге стоят два молодых человека.
– Сергей Алексеевич? – спрашивает один.
– Да, – удивленно отвечает Серега.
– Разрешите пройти? – спрашивает второй с любезной улыбкой.
– Пожалуйста, – улыбается ему в ответ Серега.
Молодые люди проходят в квартиру, вежливо здороваются:
– Здравствуйте, Эсфирь Натановна!.. Здравствуйте, Любовь Абрамовна.
Один из них смотрит на Лидочку и спрашивает:
– А ты – Лида Петрова. Да?
Лидочка держит испачканные в муке руки на отлете.
– Да, – настороженно отвечает она.
– Вот и хорошо, – говорит один и показывает красное удостоверение. – А мы из Комитета государственной безопасности...

ФРГ. ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ. ВЕЧЕР

На окраине города особенно холодно.
Голые ветви деревьев. Зябкий ветер гонит по улице опавшие листья.
Бредут по улице Лешка Самошников и Гриша Гаврилиди.
Теплые куртки, воротники подняты. У Гриши на голове вязаная шапочка с помпоном.
Лешка несет гитару в старом, протертом футляре. Гриша – видавшую виды спортивную сумку.
Гриша говорит безостановочно:
–...так этот Нема Френкель вспомнил, что когда‑то кончал мариупольское культпросветучилище, и решил, что никакая эмиграция не погасит в его сердце неукротимый огонь русской культуры, который он обязан нести здесь в широкие эмигрантские и немецкие массы!.. Вот такой еврейский Данко из Мариуполя!
– Нам еще далеко идти? – спрашивает Лешка.
– Не очень, – неопределенно отвечает Гриша. – Это кафе с оригинальным названием «Околица Френкеля» на углу Фридрихштрассе и Блюменвег. Как раз напротив станции метро.
– Твою мать!.. Гришка! Какого... Почему же мы не доехали на метро именно до этой станции?! – возмутился Лешка.
– Потому, что на метро четыре остановки мы едем за одну цену, а уж больше четырех – за удвоенную! А здесь остановок было ровно шесть. Так что, нам трудно пару остановок пройти пёхом? Таки не трудно. А несколько бундесмарок на дороге не валяются! Слушай дальше... На что он купил это кафе – я тебе не скажу. Не знаю и знать не желаю! Но то, что он при своем кафе решил организовать для клиентов еще и культурный дОсуг...
– ДосУг, – поправил его Лешка. – Ударение на последнем слоге.
– Нехай – досУг. Я буду спорить? Боже упаси!.. Так дай ему Бог всего, чего захочет! Если он платит нам сорок марок за вечер – двадцать тебе, как артисту, и двадцать мне, как твоему менеджеру, – так шоб он нам был только здоровенький, этот Нема Френкель со своей «Околицей»! Я прав?
Лешка промолчал.
– Сдается мне, что ты нервничаешь, – негромко говорит Гриша. – У тебя всегда так было – перед премьерой?
– Пошел ты в жопу, Гриша, – криво ухмыльнулся Лешка.
Гриша увидел подобие Лешкиной улыбки – обрадовался:
– Уже я пошел в жопу, уже мы пришли в «Околицу Френкеля»!
И Гриша открыл перед Лешкой двери в маленькое, почти незаметное с улицы, прокуренное кафе...

КАФЕ «ОКОЛИЦА ФРЕНКЕЛЯ»

Толстый, громадный Нема Френкель сам обслуживал несколько столиков с посетителями – разносил пиво, принимал заказы, рассчитывался с клиентами...
За буфетной стойкой пивными кранами управляла худенькая и печальная мадам Френкель – жена Немы.
Она подогревала сандвичи в микроволновой печи...
...мыла посуду...
...отмеривала двадцатиграммовые рюмочки водки и...
...открывала бутылки с минеральной водой, варила кофе...
... В крохотном складском помещении, среди штабелей пластмассовых ящиков с пивными бутылками и минеральной водой и картонными коробками с соками и дешевым вином, готовились к своему выходу на публику Лешка Самошников и Гриша Гаврилиди.
Гриша достал из сумки аккуратно сложенный смокинг, снял с него какие‑то пушинки и, с трудом натягивая его на себя (смокинг был ему явно мал), сказал Лешке с нескрываемой гордостью:
– Видал?! Семь марок, как отдать! Не, Леха, ты напрасно не пошел со мной тогда на фломаркт – на барахолку эту. Ну, как я выглядываю?
– Нормуль, – буркнул Лешка и стал настраивать старую гитару.
Лешка выглядел менее помпезно, чем Гриша Гаврил иди.
На нем были черные брючки и черный свитер.
Он только туфли переодел, а свои уличные башмаки положил рядом со спортивной сумкой.
Лешка посмотрел на Гришу – на его тесноватый смокинг, на бундесверовские камуфляжные брюки, на тщательно вымытые старые кроссовки – и тяжело вздохнул.
К счастью, Гриша этого не заметил. Он был возбужден и доволен собой.
– А как я эту гитарку для тебя у албанца спроворил?! Я же перед этим все наше общежитие беглых обшарил, чтоб я так жил! Поляков спрашивал, югославов чуть ли не пытал, чехи, суки, вообще не захотели со мной разговаривать! К туркам я даже не подходил... Откуда у турков может быть гитара? Поднимаюсь на пятый этаж к албанцам... и что я вижу?! Таки у албанцев на стене висит гитара!!!
– Слушай, ты не можешь заткнуться? Я эту историю уже наизусть выучил, – говорит Лешка, продолжая настраивать гитару.
В подсобку заглядывает огромный Нема Френкель:
– Как будете готовы – можете выходить.
– Один момент! – говорит Гриша.
– Три момента! Годится? – улыбается Нема и исчезает.
Гриша одергивает свой тесный смокинг и строго говорит Лешке:
– Слушай сюда. Я выхожу, объявляю: «Заслуженный артист республики...»
– Я никакой не «заслуженный»! – шипит на него Лешка.
– От теперь ты заткнись, мудила! Здесь, в эмиграции, все – «заслуженные», все – «доктора наук», все – «лауреаты»! «Ведущих инженеров» – как собак нерезаных, «главных врачей» – раком до Берлина не переставить! Не мешай людям слышать то, что они хотят услышать... Значит, как только я тебя объявлю, ты сразу же выходишь и... Дальше уже твой бизнес. Будешь выходить из‑за буфетной стойки – не споткнись, этот мелитопольский культуртрегер ящики с минералкой на проходе поставил...
Гриша одернул смокинг и сказал, гордо задрав подбородок:
– Таки вперед!
Он вышел из подсобки к буфетной стойке, где фрау Френкель разливала кофе по чашкам, обогнул стойку и...
...широко, обаятельно улыбаясь, прошел в зальчик на семь столиков. Встал лицом к залу, снова одернул тесный смокинг и роскошно объявил:
– А теперь – заслуженный артист республики, театра и кино Алекс Самошников! Прошу аплодисментики!..
Раздалось несколько жидких хлопков.
Стараясь не споткнуться о пластмассовые ящики с минеральной водой и пивом, Лешка выбрался в маленький зал и поклонился.
– Старинный русский романс – таки «Гори, гори, моя звезда...», – провозгласил Гриша Гаврилиди. – И сразу же перевод для наших немецких гостей. В смысле – унд дан фюр унзере дейче либе гасте: берюмте кюнстлер унд шаушпилер Алекс Самошников! Альтер‑тюмлих руссише романце – «Бренд, бренд, майне Штерн»!!! Битте, аплаус!..
Немцы вежливо похлопали и уставились на Лешку. Тот тронул струны гитары и негромко запел:
Гори, гори, моя звезда... 
Звезда любви приветная... 
Ты для меня одна заветная, 
Другой не будет никогда... 
Еще звучал Лешкин голос под старенькую чужую гитару...
...а кафе с дивным названием «Околица Френкеля» уже растворялось в ушедшем Времени...
...постепенно принимая черты Сегодняшнего...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

Но вот ведь странная штука!
Возникшие в нашем сознании и на нашем слуху все железнодорожные звуки несущейся в ночи «Красной стрелы» никак не могут заглушить до конца...
... Лешкин голос...
...прелестную мелодию старого русского романса...
...мягко и негромко звучащую гитару!..
– Что?! Что случилось? Что‑нибудь произошло? – нервно спросил В.В. – Почему мы прервали просмотр?..
– Нет, нет... Что вы! Не волнуйтесь, Владим Владимыч, – быстро и немного виновато проговорил Ангел. – Просто вы так ждали моего появления в этой истории и несколько раз спрашивали меня об этом, что я посчитал необходимым показать вам, как это наконец произошло. А чтобы не делать слишком резких монтажных стыков, я решил заранее предупредить вас... И специально оставил Лешин голос, романс, гитару... Только слегка смикшировал их. Вы сейчас слышите Лешку?
– Да, слышу, – ответил В.В. – Как будто очень‑очень издалека...
– Ну еще бы! – сказал Ангел. – Сейчас между вами и Лешкой, поющим этот романс в «Околице Френкеля», лежит расстояние в тринадцать лет.
В.В. посмотрел на столик. Не было там никакого джина.
– Вы обещали к моему пробуждению сотворить мне небольшой опохмелянц... – с упреком сказал В.В.
– Я помню, – улыбнулся Ангел и внимательно посмотрел в глаза В.В. – Но «пробуждения» у вас никакого и не было...
И на последнем слове этой фразы Ангела......глаза В.В. сами закрылись, и голова безвольно откинулась на подушку...
И сразу же исчезло полутемное купе.
Оборвались все звуки...
В кромешной тьме неясным шумовым фоном возникло какое‑то пьяное бормотание...
Потом трезвый голос пытался урезонить другой – нетрезвый.
Слов было не разобрать, голоса сплетались в неясную мешанину, то слабо возникая, то затухая... И возрождаясь снова и снова...

НЕБО. ШКОЛА АНГЕЛОВ‑ХРАНИТЕЛЕЙ. СОЛНЦЕ...

На плотных белых облаках, с десятком очень белых мониторов, стоит полукруглый белоснежный Пульт Наблюдения за Земными страстями, болями, бедами и обидами...
За каждым монитором сидит дежурный апгсл‑хранитсль с белыми наушниками, белым микрофоном и большими белыми крыльями за спиной.
У некоторых дежурных ангелов крылья для удобства сняты и повешены, как пиджаки, на спинки облачных кресел, в которых они сидят за Пультом Наблюдения.
Обстановка смахивает на Центр управления космическими полетами под открытым солнечным небом.
У одного из мониторов столпились несколько очень начальственных ангелов‑хранителей. Те, которых мы уже видели на заседании Ученого Совета, когда решался вопрос о Наземной практике нашего Ангела.
Столпившиеся у монитора были изрядно встревожены...
Пожилой ангел‑хранитель решительно поворачивается к коллеге – Старому Ангелу, преподавателю Школы:
– Ваш протеже готов к спуску на Землю?
– Давным‑давно! Он буквально нафарширован информацией о своем будущем подопечном! Мало того, предвидя сложности его возможной командировки и последующей Наземной практики, я позволил себе преподать ему кое‑что из учебной программы спецподготовки старших классов. Так что наш малыш оснащен достаточно хорошо. А переходом из состояния собственной видимости в невидимость и обратно он овладел совершенно самостоятельно! – не скрывая своего восторга, произнес Ангел‑Преподаватель.
– Вы шутите?! – Все ангелы‑начальники были поражены.
– Отнюдь! – гордо ответил покровитель нашего Ангела.
– Давайте его сюда, – распорядился ангел – Председатель Ученого Совета Школы ангелов‑хранителей. – Именно в том виде, в котором он собирается появиться там – Внизу...
Старый Ангел‑Преподаватель кивнул головой, расправил крылья за спиной и поднял глаза к голубому солнечному небу, сложив руки перед собой.
Тут же раздалось характерное щелканье мобильного телефона, как при наборе номера. Хотя никакого телефона ни у кого не было и в помине!..
В небе прозвучали два коротких гудочка соединения, затем несколько длинных гудков ожидания......потом щелчок нажатия кнопки и......ломающийся голос тринадцатилетнего Ангела:
– Да, Учитель! Слушаю вас.
Продолжая так же смотреть в голубое небо, Старый Ангел сказал:
– Сынок! Положение на Земле обострилось, и Ученый Совет хотел бы видеть тебя в полной боевой и миротворческой форме. Пожалуйста, захвати с собой все необходимое. Возможно, прямо отсюда ты и отправишься Вниз, на Землю...
И Старый Ангел вопросительно посмотрел на Председателя Ученого Совета. Тот благосклонно кивнул головой.
– Очень хорошо! – раздался в ответ радостный мальчишеский голос и...
...маленький Ангел‑Хранитель тут же предстал перед всеми собравшимися у Небесного Пульта Наблюдения за Землей!!!
Он был одет, как и все земные мальчишки того времени.
Кроссовки, джинсы (на два размера больше, чем нужно,..) с мотней, болтающейся у колен; майка, выпущенная на джинсы из‑под старой спортивной курточки; а за спиной, между крыльями, – потертый рюкзачок.
В руках он держал доску с колесиками – «скейтборд».
Начальствующие ангелы‑хранители придирчиво осмотрели маленького Ангела и с некоторыми сомнениями пошептались между собой, а потом согласились, что «сойдет и так...».
Только Председатель спросил слегка растерянно:
– А куда же ты денешь крылья?
– О!.. Это элементарно, – улыбнулся маленький Ангел.
Он как‑то странно передернул плечами......и крылья сами собой убрались в рюкзак, висевший у него за спиной.
– Так же и обратно, – сказал маленький Ангел и тряхнул плечами.
И крылья сами выпорхнули из рюкзака!
– Сам придумал? – спросил Ученый Председатель ангелов.
– Придумал сам, а с расчетами помог Профессор. – И маленький Ангел благодарно посмотрел на своего Преподавателя.
Старик ласково погладил маленького Ангела по голове.
Но тут два дежурных ангела, не отрывая глаз от своих мониторов, одновременно стали проявлять явное беспокойство...
– Смотрите, смотрите!!! – негромко воскликнули они.
Все бросились к Пульту Наблюдения и на одном мониторе увидели...

... ЗАПАДНОГЕРМАНСКУЮ ПОЧТУ, ТЕЛЕФОННЫЕ КАБИНЫ...

...и Лешку в одной из кабин, говорящего, по телефону.
Неподалеку от Лешкиной кабины слонялся Гриша Гаврилиди, плотоядно разглядывал молодых немецких барышень.
– Мамочка... Мамочка!.. Простите меня! Бабуленька, родная... Папочка, что же мне делать?! – тихо говорил в трубку Лешка, с глазами, полными слез. – Толика поцелуйте, Натанчика нашего... Как там дедушка?.. Родные мои, любимые...
... А на втором мониторе Пункта Наблюдения за Землей все ангелы смогли наблюдать, как в...

... ЛЕНИНГРАДСКОЙ КВАРТИРЕ...

... Фирочка, Любовь Абрамовна и Сергей Алексеевич поочередно выхватывали трубку друг у друга и кричали:
– Лешенька!.. Боже мой, Лешечка... Какое счастье, что ты наконец смог позвонить! Ну, скажи... скажи, чем мы могли бы тебе помочь?!
И, прикрывая трубку ладонью, Фирочка шепотом умоляла Ссрсгу и мать:
– Про папу и Толика – ни слова! Умоляю!.. И про дядю Ваню!..
– Я поеду к Брежневу, Лешенька!!! – кричала Любовь Абрамовна.

* * *

А потом на третьем Небесном мониторе Ангелы увидели то, что стало происходить спустя несколько часов.
Поначалу изображение было заключено лишь в рамки Небесного монитора, а потом заполнило весь наш экран, и мы смогли увидеть...

КОМНАТУ В ОБЩЕЖИТИИ БЕЖЕНЦЕВ...

Узкая, как ученический пенал, комнатенка.
По одну сторону – двухъярусная железная койка для двоих обитателей.
Напротив, через узенький проход к окну, – два металлических шкафчика. Каждый шириной не более сорока сантиметров...
У окна маленький захламленный столик с бутылками дешевой немецкой водки «Корн», открытыми консервными банками, хлебными огрызками...
На нижней койке за столом сидит совершенно пьяный Лешка, силится поднять стакан водки.
Гриша Гаврилиди пытается его удержать, говорит тревожно:
– Не пей, Леха... Кончай! Так же и сдохнуть недолго...
Лешка злобно отпихивает Гришу:
– А ты думаешь, мне так жить хочется?
– Ну что ты болтаешь?.. Ты себя слышишь? Не дури, Лешенька... Второй‑то пузырь «Корна» не открывай, тебе говорят! Хватит!
– Пошел ты... «Корн» всего тридцать два градуса.
– Но ты же одну бутылку ноль семь уже охреначил! Может, хватит?!
– Исчезни...
– Ну хорошо – я исчезну... А что ты без меня делать будешь?!
– Тебе налить? – спрашивает Лешка.
– Лсха... Умоляю! Хочешь, на колени встану? – Гриша Гаврилиди бухается па колени перед пьяным Лешкой. – Тебе же завтра в Толстовском фонде стихи читать! С какой рожей ты выйдешь на люди?! Ты что думаешь, публика – дура? Не разберет, с какого ты похмела?.. А там стольник корячится! По пятьдесят марок на рыло! Я уже обо всем договорился...
– Не боись, Гриня. Заработаем мы этот стольник...
– Леха... Придут паши документы из этой сраной комиссии из Франкфурта, легализуемся, встанем на социал, тогда пей сколько влезет. А сейчас...
Гриша стоит перед Лешкой на коленях.
Лешка сидит на нижней койке, смотрит на Гришу тупо и недобро:
– Чего ты ноешь?! Чего ты ноешь, блядь?! Тебе налить, я тебя спрашиваю?!
– О, шоб ты сказывся! – восклицает Гриша и подставляет свой стакан. – Шоб тебя перевернуло тай хлопнуло!.. Ну, плесни сантиметра полтора...
Покачиваясь на нижней койке, Лешка начинает наливать в Гришин стакан водку, а потом в свой...
– Все! Все, все, я сказал! – вопит Гриша. – Леха, Леха, уймись!.. Шо ж ты себе полный стакан наливаешь?! Шо же ты делаешь, сволочь?!
– Да катись ты, менеджер херов... – И Лешка выпивает полный стакан.
Камера медленно отъезжает, и вся эта сцена непотребного Лешкиного запоя оказывается заключенной в рамки Небесного дисплея белоснежного монитора Пункта Наблюдения за Земными страстями в...

... НЕБЕСНОЙ ШКОЛЕ АНГЕЛОВ‑ХРАНИТЕЛЕЙ

Очень были взволнованы взрослые ангелы!
– Справишься? – спросил Председатель Ученого Совета ангелов у маленького Ангела.
– Я постараюсь. Я к ним уже очень привык. – Маленький Ангел подумал и честно добавил: – Теоретически.
– Теперь, пожалуйста, попробуй им всем помочь практически, – сказал Главный ангел. – Потому что я совершенно не убежден, что его бабушка сможет попасть к этому... Ну, как его?
– К Брежневу, – подсказал кто‑то из ученых ангелов.
– Да, – сказал Главный ангел. – На тебя, малыш, надежды у нас гораздо больше. Лети!
– Я готов, – просто ответил маленький Ангел.
– Лети, мой мальчик. Отваги тебе и мужества!.. – Голос у старого Ангела‑Преподавателя дрогнул, и он высморкался в носовой платок.
Маленький Ангел улыбнулся ему, взмахнул крыльями и...
... ПРОСТО ИСЧЕЗ!!!
А потом экран начнет затягиваться молочно‑белым туманом, в котором и растворится все, что мы видели до сих пор...
Но не надолго. Еще через три‑четыре секунды эта белесая мгла разойдется и мы снова окажемся в...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Таким образом я и оказался на Земле, – послышался голос сегодняшнего, уже взрослого Ангела. – Чаю хотите, Владим Владимыч?
В.В. приподнялся на локте, с упреком посмотрел на Ангела:
– Вы обещали мне после пробуждения совсем иное...
– Джин, – тут же подтвердил Ангел. – Со льдом. Он уже перед вами. Как заказывали.
Ангел сделал приглашающий жест рукой и показал на прекрасный широкий стакан с джином и кубиками льда, стоящий на столике.
– Я просто подумал, что потом вы захотите еще и чаю.
– Захочу. Но сначала, вместе с джином, я хотел бы услышать о ваших первых практических ангельских шагах по спасению человечества...
– Ну уж дудки! Некоторые Ангелы тоже имеют право на отдых. Вы думаете, мне так уж легко вытаскивать все эти истории из Прошлого и показывать вам? Одновременно – сотворяя для вас джин, яблоки, чай и бутерброды с севрюгой, – сказал Ангел.
– Нашли чем попрекнуть! Подумаешь – пара паршивеньких бутербродиков...
– «Паршивеньких»! То‑то вы их стрескали в одну секунду!
– Ангел! Не торгуйтесь. Завлекли меня в эту историю, а теперь торгуетесь, как старая киевская эмигрантка на мюнхенском субботнем фломаркте!
– Я не торгуюсь, – сказал Ангел. – Я пытаюсь отстаивать свои конституционные права на отдых. Ваши перемещения из Сегодняшнего в Прошлое и из Прошлого обратно в Сегодня даются мне не так уж легко. Имею я право на передышку?
– Имеете, имеете, – проворчал В.В. и отхлебнул немного из стакана.
Посмотрел на плавающие в стакане кубики льда и улыбнулся:
– Много лет назад читал повесть в модном тогда журнале «Юность». Там было одно забавное описание. В то время виски, как, впрочем, и джин, считалось напитком отрицательных персонажей. И вот один из таких зарубежных гадов в той повестухе пил... Вслушайтесь, Ангел! Цитирую дословно: «...пил желтое, мутноватое виски из стакана, на дне которого плавали кубики льда...»
– Ничего себе! – удивился Ангел. – Оригинально...
– Я допускаю, что автор этого сочинения мог не знать, что такое виски. Эта гадость в советские времена была положена только заграничным мерзавцам. Поэтому правоверный автор и обозвал виски – «мутноватым». Это мы ему простим. Но вот каким образом кубики льда у него «плавали на дне стакана» – ума не приложу! Нанести такой силы удар по начальной физике шестого класса средней школы даже тогда дано было не всякому!
– Действительно, очень мужественный литератор, – чуточку устало проговорил Ангел.
В.В. вгляделся в Ангела, бодро спросил:
– Отдохнули?
– Не совсем, – признался Ангел.
– Ну, знаете ли!.. – возмутился В.В. – Я тут, можно сказать, выступаю в роли коверного клоуна – заполняю паузы разными баечками, даю вам возможность передохнуть, а вы, понимаете ли...
– Не склочничайте. Не превращайте купе спальиого вагона фирменного поезда в филиал коммуналки!
– Вам‑то откуда известно про коммуналки?! – удивился В.В.
– Нам еще в Школе ангелов читали курс истории нашего быта. Давайте сделаем так: я пока кое‑что расскажу вам своими словами, а когда очухаюсь окончательно, покажу вам, как все это происходило в дальнейшем. Хорошо?
– Вещайте, – милостиво разрешил В.В. и немного выпил.
– Начну сразу с признания. Я был готов почти ко всему, кроме Лешкиного пьянства! А известие о гибели деда, о самоубийстве Вани Лепехина и то, что ближайшие годы младший брат Толик будет отбывать срок заключения в колонии усиленного режима, – подействовали на Лешку буквально разрушительно. Он стал пить много и безобразно... А мы этого никогда в Школе ангелов‑хранителей и не проходили! Наверное, «Спасение от алкоголизма» входило в программу старших классов. Я был в отчаянии! Естественно, никто не запрещал мне консультироваться с Небесами, но... Сами понимаете – один раз запросишь наш «Отдел Человеческих Пороков», другой, третий... Никто не откажет в совете и помощи. Но после третьего запроса меня попросту отзовут Наверх и пришлют на мое место другого. Или вообще не пришлют никого. И тогда Лешка погибнет... А я из века в век буду влачить жалкое Заоблачное существование. В лучшем случае – дежурным ангелом на подсмотровых мониторах, а в худшем... Короче. Я пытался оградить Лешку по мелочам, а сам мучительно искал возможности хоть как‑то вывести его из этого чудовищного состояния. Не скрою, мне очень помогал Гриша Гаврилиди – сам того не ведая...
– Стоп, Ангел... Вы сказали, что помогали Лешке по мелочам. Как это выглядело? В чем заключалась именно ваша помощь?.. – спросил В.В.
– Как бы вам это объяснить, Владим Владимыч... Ну, например... Ай, на фиг я вам буду все это рассказывать?! Смотрите сами!

СТРОИТЕЛЬНАЯ ПЛОЩАДКА – ДЕНЬ, СОЛНЦЕ

Строится большой западногерманский город. Но прежде чем строить новое – ломают старое, уродливое, поспешное, послевоенное.
Разгребаются горы мусора, отправляются на свалки обломки перекрытий, стен, битая черепица, сгнившие доски бывших полов, изъеденные ржавчиной водопроводные трубы...
Вручную грузятся самосвалы, расчищается будущая строительная площадка.
Тридцать поляков, албанцев, югославов, турок, русских и евреев вламывают под палящим солнцем. Измученные, грязные, измочаленные дикой усталостью люди...
Лешка и Гриша Гаврилиди грузят «свой» самосвал.
– Чтой‑то я немцев не вижу промежду здесь... – задыхаясь говорит Лешка. – Одни беженцы.
Теперь весь диалог будет идти под грохот и лязг не прекращающейся ни на секунду работы.
– Немцы стоят в четыре раза дороже... – хрипит от тяжести фановой трубы Гриша. – А так нам бросили по двенадцать марок в час и... привет! «По‑черному» и без налогов.
– Ну, автопогрузчик бы наняли... Быстрее расчистили бы площадку.
– А автопогрузчик в два раза дороже немцев! Помоги‑ка... Заноси с того конца! Молодец!..
Они забрасывают какой‑то хлам в кузов – и вдруг!..
И вдруг Лешка замечает, что на крыше кабины «их» самосвала...
...сидит белокурый, голубоглазый мальчишка лет две‑надцати‑тринадцати.
На мальчишке – кроссовки, джинсы, на пару размеров больше, чем нужно, спортивная курточка и майка, выпущенная наружу.
А за спиной у мальчишки – потертый, как у всех, рюкзачок.
Это наш маленький Ангел‑практикант.
– Ну, ты посмотри, куда залез, засранец! – с испугом восклицает Лешка. – Машина дернется – и он под колеса... Эй, юнге! Форзихт!.. (Осторожно!) Вег! Вег оттуда, тебе говорят! Раус!..
Мальчишка улыбнулся Лешке, сделал успокаивающий жест рукой.
– Где? Кто?.. – не сразу сообразил Гриша.
– Да вон, пацан на кабине самосвала!.. – прокричал Лешка.
Гришка перевел взгляд на кабину самосвала......но там никого не было!
– Где пацан?! – переспросил Гриша, глядя на пустую крышу кабины.
– Вот только что... на крыше сидел... – растерянно говорит Лешка.
Гриша внимательно разглядывает Лешку.
– Чего уставился? Правда, был пацан... Был! – Лешка растерян.
– Все. Приехали. Пора тебе завязывать, Леха. Так и до психушки допиться можно... – грустно качает головой Гриша.
– Он еще чем‑то был немножко похож на Толика, – упавшим голосом говорит Лешка. – На братишку моего младшего.
Большой автомобильный подъемный кран, зацепив тремя толстыми тросами трехтонную старую бетонную плиту от бывших перекрытий, поднимает ее и начинает переносить по воздуху в кузов самосвала, у которого работают Лешка и Гриша.
Гриша в это время отходит к кабине самосвала к водителю – жестами просит его сдать машину чуть‑чуть назад...
И в тот момент, когда трехтонная плита оказывается над головой Лешки Самошникова, два троса из трех обрываются и...
...плита, на глазах у Гриши Гаврилиди, падает на Лешу Самошникова!..
– Лешка‑а‑а‑а!!! – истошно кричит Гриша.
Ничего не понимая и не видя опасности, Лешка растерянно оглядывается, но в это мгновение...
...на какую‑то фантастическую долю секунды трехтонная плита, будто стоп‑кадром, НЕПОДВИЖНО ЗАВИСАЕТ В ВОЗДУХЕ...
...а Лешка – СПОТЫКАЕТСЯ НА РОВНОМ МЕСТЕ!..
...и отлетает на метр в сторону от того места, куда через мгновение...
...с грохотом и огромным облаком грязно‑серой пыли, оборвав последний, третий, трос...
...рушится огромная плита весом в три с лишним тонны!..
– Леха‑а‑а!.. – в ужасе кричит Гриша Гаврилиди.
А Лешка, ничего не соображая, еще лежа на земле, с трудом задирает голову и видит снова голубоглазого мальчишку с потертым рюкзачком за плечами.
Но теперь этот удивительный мальчишка сидит на самой верхотуре выносной стрелы автомобильного крана.
И, не отдавая себе отчета в том, что же все‑таки произошло, Лешка смотрит снизу вверх, в голубые мальчишечьи глаза, и неожиданно для самого себя тихо говорит ему:
– Спасибо...
А мальчишка ласково подмигивает ему и опять ИСЧЕЗАЕТ...

СТРОИТЕЛЬНАЯ ПЛОЩАДКА. ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

Работа закончена... Нет на площадке ни самосвалов, ни автокрана...
У небольшого административного вагончика стоит очередь за деньгами.
Из вагончика выходят умытые и переодевшиеся Лешка и Гриша, на ходу пересчитывая полученные деньги.
– Завтра работаем еще здесь, а послезавтра ты поешь в Культурном центре еврейской общины. Понял? – говорит Гриша. – Сколько ты получил?
– Столько же, сколько и все. За десять часов по двенадцать марок – сто двадцать. А что?
– Пришли сюда двадцатник, – говорит Гриша и протягивает широкую натруженную ладонь.
– За что? – удивляется Лешка.
– За то, что я нашел тебе эту работу! Я же твой менеджер – имею я право на свой процент? Волчьи законы капитализма: две марки в час – это же абсолютно по‑божески. Я прав?
– Прав, прав... – Лешка отдает Грише двадцать марок. – А за сколько мы работаем послезавтра в этой гребаной общине?
– Полсотни на рыло. Процент не беру, потому что с детства жутко уважаю искусство и творчество...

* * *

Тут вся вечерняя картинка уходит в затемнение... И в черноту экрана врываются звуки мчащегося скорого поезда.
– Так это вы спасли Лешку от падающей бетонной плиты? – слышится в темноте голос В.В.
– Да, – в кромешной тьме отвечает Ангел. – Я же говорил вам, что поначалу я мог помогать Леше только по мелочам...
– Ничего себе «мелочи»!.. – произносит удивленный голос В.В. – Вы же спасли его от верной гибели!
– Ну, во‑первых, я для этого и был послан на Землю. Именно помочь Лешке. А во‑вторых, для меня этот трюк был действительно примитивным ученичеством из программы четвертого класса нашей Школы, – говорит в темноте Ангел. – А вот как справиться с Лешкиным пьянством, я тогда еще не имел ни малейшего понятия. Даже спустя два месяца после эпизода, который вы только что видели, Лешка продолжал пить, а я ничего не мог для него сделать...

ОДНОКОМНАТНАЯ КВАРТИРА ЛЕШКИ САМОШНИКОВА

Двухконфорочная плита и раковина для мытья посуды находятся за невысокой выгородкой прямо в комнате.
Чистенько. Простенькая «социальная» мебель. В углу у входной двери – батальоны пустых бутылок.
Над диваном‑кроватью висит недорогая гитара. Постель не убрана...
Вещей у Лешки очень мало.
На подоконнике – телефон на длинном шнуре и увядшие цветы в литровой пивной кружке.
Пьяный Лешка сидит за столом, а Гриша Гаврилиди в отчаянии бегает по комнате.
– Хватит пить, Леха! Ты и так уже косой в жопу!.. Что же ты себе еще наливаешь?! Завтра же у нас вечер в «Околице Френкеля»... Я кручусь, как савраска, делаю тебе рекламу, а ты водку жрешь... Ну, уже генук, мальчик! Уже бессрочную визу мы имеем, квартирку я тебе снял – зашибись!.. – Гриша гордо оглядывает Лешкины убогие хоромы. – Ну уже все позади... Шо же ты пьешь, шо же ты пьешь?..
Лешка молча выпил, покачнулся на стуле, ухватился за край стола.
Гриша подскочил, придержал Лешку, закричал плачущим голосом:
– Ты же уже сидеть не можешь, гад ползучий! Ты же падаешь!..
– Домой хочу... – еле ворочая языком, произнес Лешка.
– Таки ты же дома! Боже ж мой!.. Что же ты рукавом утираешься?! Ты нормально закусить можешь? Кто же так пьет, Лешка? Ты ж интеллигентный человек...
Тут Гриша на секунду отвлекается, и Лешка со стула падает на пол.
Гриша пытается поднять Лешку:
– Ну, видишь? А я что говорил? Давай помогу...
– Нет... – отталкивает его Лешка.
– Нет? Бога ради – лежи па полу, говнюк. Начнешь блевать – не захлебнись, Артист Иванович!..
– Домой хочу, – неожиданно твердым голосом сказал Лешка, по‑детски свернулся на полу клубочком и закрыл глаза.
– Не спи, не спи, Лешенька... – по‑бабьи причитал Гриша. – Так ведь поддатому можно и не проснуться!
Лешка с трудом открыл глаза, посмотрел сквозь Гришу Гаврилиди и прошептал:
– Ах, если бы...

* * *

... Ранним утром Лешка проснулся в своей постели от бодрого голоса Гриши Гаврилиди.
– Вставай, страна огромная, вставай па смертный бой с фашистской силой темною, с немецкою ордой!..
Лешка продрал опухшие глаза, криво усмехнулся:
– Как выразился бы мой покойный дедушка Натан Моисеевич: «Чтоб эта песенка сегодня была актуальной – таки нет!»
– И он был бы совершенно прав! – крикнул Гриша. – Вставай, Леха, завтрак на столе!
... Потом сидели за столом – ели сосиски, пили кофе...
– Помнишь, в еврейской гемайнде выступали? Ну, в общине ихней? – возбужденно говорил Гриша.
– Ну, помню.
– Я, конечно, не говорил тебе об этом, но... Ты же не просыхал все это время! А сегодня наконец решил больше не тянуть: я там в антракте узнал у одного пейсатого все, что тебе нужно!
– Да мне ничего от них не нужно, – отмахнулся Лешка.
– Слушай сюда, шлемазл! Ты должен позвонить в Ленинград и попросить свою мамашу, чтобы она срочно выслала тебе дубликат своей метрики, где написано, что она еврейка! Тогда тебя примет местная еврейская община, и... мы – в порядке!.. У них там если мать – еврейка, таки нет проблем!..
Лешка рассмеялся.
– И шо ты ржешь? – удивился Гриша.
Лешка обмакнул сосиску в горчицу и ответил:
– Помнишь, я рассказывал тебе про ту демократическую немку‑поблядушку, из‑за которой я и влип во все это дерьмо? Ты с ней мог бы работать парный конферанс. Она мне говорила то же самое. Только с немецким акцентом.
– Таки бляди почти всегда правы! – воскликнул Гриша.
Лешка отложил сосиску в сторону, прихлебнул кофе, сказал серьезно:
– Все‑таки ты очень невнимательный человек, Гаврилиди... Ты меня знаешь уже три месяца, а до сих пор не можешь понять, что я никогда в жизни не пойду на это. Даже если буду подыхать...
– Аи, бросьте! Мне бы маму‑еврейку – мне бы цены не было! – мечтательно произнес Гриша. – Как я фрайернулся перед той туристской поездкой от Николаевского горкома партии!.. Почему не купил еврейские документы, идиот?! Нужны мне эти мои греки в десятом колене, как зайцу триппер... Ты‑то хоть не будь кретином, позвони в Ленинград! Получишь ихний статут...
– Статус, – поправил его Лешка.
– Нехай так... Получишь ихний статус, я тебя главным раввином города сделаю! И как в том анекдоте, будешь еще немного прирабатывать русскими романсами. Бабок намолотим – немерено!
– Да, насчет бабок: дай пятнадцать марок. Отдам в пятницу.
– Зачем? – насторожился Гриша.
– Смотаюсь в лавочку за пузырьком и закусевичем.
– А вот это ты видел?! – Под носом у Лешки появилась фига из толстых волосатых пальцев Гриши Гаврил иди.
– Отлично, – сказал артист Самошников. – Когда у нас выступление в Центре русской культуры?
– В пятницу, в восемь.
– Прекрасно! И по сколько на рыльце?
– Всего сто пятьдесят марок. По семьдесят пять. – Гриша занервничал. – Но если ты настаиваешь, я отдаю тебе девяносто, а себе оставляю шестьдесят. Идет?
– Нет, – решительно сказал Лешка. – Ты оставляешь себе все сто пятьдесят. Но за них ты сыграешь на гитаре, споешь все романсы и сам будешь читать Пастернака и Заболоцкого. Да, и не забудь освежить в памяти последний монолог Чацкого. Я его как раз собирался исполнять в пятницу. А теперь вали отсюда!

* * *

... Через час Алексей Сергеевич Самошников уже лыка не вязал.
– Очнись, Леха... Очнись, чтоб тебе пусто было! – чуть не плакал Гриша Гаврилиди. – Ой, Боженька ж ты мой, надо же было так быстро нажраться!.. Ни за жизнь не поговорить, ничего... Ты хоть слышишь меня, байстрюк?!
Лешка поднял на Гришу бессмысленные глаза и что‑то силился сказать. Но не смог. Помотал головой, попытался выпрямиться и снова уронил голову на грудь.
Собрался с силами, подпер подбородок руками, положил локти на стол и медленно сказал, отчетливо выговаривая каждое слово:
– Знаешь, Гриня... Уже несколько раз... Мальчик с голубыми глазами. Не то снится, не то – наяву... На Толика нашего немножко похож. Только волосики беленькие... И рюкзачок. У Толика рюкзака не было. Он у меня как‑то мой попросил... а я не дал, сволочь.
– Хорошо, хорошо, Лешенька! Пусть будет мальчик, рюкзак, волосики беленькие!. Но пить больше не будем, да? Хорошо? А я тебе сейчас чайку зелененького с жасминчиком замастырю – о‑о‑очень оттягивает!..
Но тут вдруг Лешка выпрямился над столом, огляделся, спросил почти трезвым голосом:
– А где этот пацанчик с голубыми глазами? Он же только что был здесь!
Гриша в отчаянии схватил бутылку «Корна», стал яростно выплескивать водку в раковину:
– Все!!! Докушались!.. Уже черти мерещатся!.. И уже не в первый раз! А этот твой мальчик – не с хвостом и рогами был?!
Возникла томительная пауза. Потом Лешка положил голову на стол и, засыпая, негромко произнес:
– Нет... Обычный пацанчик. Но один раз... Ты только не смейся, Гриня. Один раз мне привиделись у него за спиной большие белые крылья...
Лешка тут же уснул. Гриша в ужасе схватился за голову.
... А на лестничную площадку, рядом с входной дверью в Лешкину квартиру, СКВОЗЬ СТЕНУ протиснулся двенадцатилетний Ангел в джинсах и с рюкзачком за плечами.
Одной рукой он отряхивал свою курточку от известковой пыли, а другой – тыльной стороной ладони – утирал злые слезы Ангельского бессилия перед Человеческими пороками...

* * *

Но тут на лестничную площадку типового немецкого блочного дома вдруг ворвались звуки несущегося по рельсам поезда...
...и лестничная площадка стала неумолимо превращаться в железнодорожное...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Владим Владимыч... Владимир Владимирович! – послышался голос Ангела. – Открывайте, открывайте глаза. Скоро Бологое...
В.В. повернулся на бок, лицом к Ангелу. И открыл глаза.
Первое, что он увидел, – это красивый широкий стакан, до половины наполненный джином со пьдом, стоявший па краю купейного столика, как раз на уровне его открывшихся глаз.
– Я подумал, что, вернувшись Оттуда, вам захочется слегка взбодрить себя и... – с улыбкой сказал Ангел.
– Спасибо, друг мой Ангел, – сказал В.В. – А не смогли бы вы мне поменять джин на кружку простого горячего и крепкого чая?
– Уже, – сказал Ангел.
И в то же мгновение В.В. увидел, как джин исчез, а на его месте возникли чай, сахар, лимон и маленькие крекеры!
– На Лешку насмотрелись? – сочувственно спросил Ангел.
– Угу... – ответил В.В., соединяя чай, лимон и сахар воедино. – А как вы про соленые крекеры узнали? Я их очень люблю!..
– Ну, о таких пустяках говорить всерьез просто совестно!
– Скажите, Ангел, – сказал В.В., прихлебывая чай. – Вот когда Лешка говорил Грише про маленького голубоглазого пацанчика, он вас действительно видел или это был сдвиг его одурманенного сознания? Так сказать, обычный алкогольный психоз, как и думал Гриша Гаврилиди...
– Нет, Владим Владимыч, тут я сам завалил ухо. Потерял над собой обязательный в таких случаях контроль и нечаянно явил себя Лсшкиным глазам. Чего, конечно, делать не следовало. А еще раза три подвела небрежность с включением и отключением моей Видимости и Невидимости. Так что Лешка и в самом деле видел меня...
В.В. сел за столик, ухмыльнулся, глядя па Ангела.
– Вас что‑то развеселило? – спросил Ангел.
– Я все пытаюсь представить себе, как это вы – растерянным двспадцатилетим крылатым Маугли – спустились из своих благостных заоблачных джунглей в наш жестокий цивилизованный мир...
– А вам хотелось бы услышать именно такую жалостливую историйку?
– Нет, – ответил В.В., хрустя крекерами. – С легкой руки певца английского колониализма мистера Киплинга этим сюжетом человечество уже перекормлено. Я бы с удовольствием послушал что‑нибудь другое.
– «Другое» вам и будет, – пообещал Ангел. – Так вот, никакой растерянности не было и в помине! Уже на двенадцатом году своего духовно‑физического Возникновения мы были очень неплохо подготовлены для встречи с теми, над которыми в будущем обязаны были, извините за пышность фразы, расправить «крылья защиты». Сразу же после детсадовской амуро‑купидонской вольницы, с первого же класса Школы ангелов с нами проигрывались различные ситуации, с которыми нам пришлось бы столкнуться в будущих командировках на Землю. У нас даже был построен «Тренировочный Земной мир в миниатюре». Что‑то типа «Диснейленда». Там было все! Уличные телефонные автоматы, метрополитен, аптеки, аэропорты, закусочные, вокзалы, больницы, квартиры, чердаки, тюрьмы, автобусы, трамваи... И так далее. Все, с чем сталкивается настоящий Земной Человек. Нам и преподавали все – вплоть до начальной сексологии. Единственным упущением было то, что «алкоголизм» начинали изучать только в старших классах... А в остальном нас сумели поднатаскать так, что я с первого же дня на Земле чувствовал себя гораздо увереннее, чем всякие там Тарзаны и Маугли – этакие чистые душой, диковатые ребята, попадающие в губительный и растленный мир ужасной Цивилизации...
– И вы будете вкручивать мне, что, впервые попав в эту самую Цивилизацию, вы не совершили ни одной ошибки?! – усомнился В.В.
– Ошибок я совершил массу! – сказал Ангел. – Но не от незнакомства с Земными реалиями, а в силу своего мальчишеского экстремизма, непонимания простых Человеческих истин, до которых я в то время элементарно не дорос... Все мои промахи и ошибки того периода квалифицировались одним, ставшим уже классическим, выражением известного российского государственного мыслителя: «Хотели – как лучше, а получилось – как всегда».
– Ну, хорошо, – устало проговорил В.В. и допил чай. – А быт? Где вы жили, что вы ели?..
– Что касается быта – тут все было в полном порядке. В Наземной командировке ангсл‑хранитель независимо от ранга находится на полном Всевышнем Обеспечении и повседневная житейская бытовуха ничуть не отвлекает его от задания.
– Как у вас там все гладко, Наверху, – завистливо сказал В.В.
– Отнюдь, – возразил Ангел. – Почитайте внимательно Библию, загляните в Священное Писание – и вы найдете там кучу несообразностей и противоречий. И уйму ошибок...
– Ох, Ангел! Неужели вы думаете, что небольшой остаток своей неверующей жизни я посвящу чтению Библии? Давайте про ошибки! Ошибки – основа драматургии. Обожаю ошибки!
– Вам рассказать или вы хотели бы посмотреть сами?
– Все зависит от того, что вы собираетесь мне поведать.
– О том, как я сам, жестоко и радикально, додумался избавить Лешку от пьянства. Я не нашел ничего лучшего и сотворил ему страшную кровоточащую язву желудка...
– Да вы просто были маленьким мерзавцем! Ангел‑мерзавец... Ну надо же! – возмутился В.В.
– Дети неосознанно жестоки, Владимир Владимирович, – холодно заметил Ангел. – Особенно когда они волей случая получают некую власть над взрослым. Наверное, я не был исключением.
– Ну и ну! – вздохнул В.В.
– Я сознательно обострил ситуацию до крайности. Моей задачей было как можно сильнее испугать Лешку и не дать ему умереть!..
конец пятой серии

Шестая серия

НОЧЬ. БОЛОГОЕ...

Состав «Красной стрелы» медленно подкатывал к перрону единственной остановки за все время пути между Москвой и Санкт‑Петербургом.
Все медленнее и медленнее двигались вагоны с черными спящими окнами. В каждом вагоне слабо светилось только одно крайнее окошко – купе проводника.
И наконец «Красная стрела» остановилась. Словно силы кончились у могучего состава после длительного перегона...
Только в одном вагоне освещены были два окна – купе проводника и...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

–... Я сознательно обострил ситуацию до крайности, Владимир Владимирович! Моей задачей было как можно сильнее напугать Лешку и не дать ему умереть...

УЛИЦЫ ЗАПАДНОГЕРМАНСКОГО ГОРОДА – ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

С лающим воем мчится по улицам тревожно сверкающая «скорая помощь».
Одна улица, другая, третья...
Прижимаются к краям проезжей части автомобили, замирают на перекрестках поздние пешеходы...
Проскакивает «скорая помощь» на красный свет светофора и мчится дальше, виртуозно лавируя в вечернем потоке автомобилей и автобусов, обгоняя их то справа, то слева, ни на секунду не прекращая своего жутковатого лающего воя...

ВНУТРИ МАШИНЫ «СКОРОЙ ПОМОЩИ»

На носилках, скорчившись, лежал на боку Леша Самошников.
Голова его свешивалась с носилок – Лешку рвало в пластмассовый тазик. Рвало чем‑то красно‑коричневым, мучительно и безудержно...
Один из бригады врачей считал Лсшкин пульс и следил за давлением, второй держал на весу прозрачный мешочек капельницы. Игла уходила в вену обнаженной руки Лешки...
А за головой у него, НИКЕМ НЕ ВИДИМЫЙ, сидел маленький Ангел в кроссовках и джинсах.
Он держал свои мальчишеские ладошки над Лешиной головой, что‑то шептал про себя и делал руками волнообразные движения над Лешкой.
Третий из врачебной бригады говорил по рации с больницей, куда они везли Лешку. Говорил в микрофон по‑немецки, тревожно поглядывая на пациента:
– Очень большая потеря крови. Возможен перитонит...
Тот, который считал Лешкин пульс и следил за давлением, тревожно проговорил:
– Давление падает! Пульс почти не прослушивается...
– Довезем? – спрашивает фельдшер с капельницей.
– Не уверен... Он, кажется, уходит! Мы теряем его!.. Быстрее!!!
НИКЕМ НЕ ВИДИМЫЙ маленький Ангел услышал это, положил ладони на лоб Алексея Самошникова...
...и уже через три секунды раздался торжествующий голос врача:
– Есть пульс! Давление стабилизируется!..
Двенадцатилетний Ангел победно оглядел врачебную бригаду и даже погладил Лешку по мокрому изможденному лицу.
– Мама!.. Мамочка... – в забытьи прошептал Лешка.

ПРИЕМНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ЗАПАДНОГЕРМАНСКОЙ КЛИНИКИ

В приемном отделении стояли трое – дежурный врач, Гриша Гаврилиди и хозяин кафе «Околица Френкеля» – сам Френкель.
За столом работала с документами пожилая медсестра.
Френкеля Гриша привез в качестве переводчика, и сейчас Френкель трудился не за страх, а за совесть. Он почти синхронно переводил то, что достаточно раздраженно говорил врач:
– У него огромная кровоточащая язва задней стенки желудка – пять сантиметров на семь! Такие язвы, наверное, могут быть только у русских...
– Скажи ему, что Лешка – наполовину еврей... – попросил Гриша.
– Ай, не морочь мне голову! Это там мы – греки, евреи, я знаю кто?.. А здесь, как ни странно, мы все – русские, – сказал Френкель Грише.
– Вы что‑то еще хотите узнать? – спросил врач. – У меня очень мало свободного времени...
Стеклянно‑матовая дверь неожиданно приоткрылась, и в отделение неслышно проскользнул маленький Ангел с рюкзачком.
Кроме нас, на него никто не обратит внимания. Ни врач, ни медсестра, ни Френкель, ни Гриша не увидят его...
А врач даже еще скажет медицинской сестре, сидящей за столом:
– Эту дверь когда‑нибудь наконец отрегулируют? То она открывается, то закрывается, когда хочет...
– Я сейчас запишу вызов техника на завтра, – сказала сестра.
– Я слушаю вас, – врач снова повернулся к Грише и Френкелю.
– Он нас слушает, – перевел Френкель.
– Это я и сам понял! – огрызнулся Гриша. – Спроси его – где он сейчас и что с ним будет? Только честно!
Маленький Ангел подошел к ним совсем близко, чтобы не упустить ни единого слова...
– Успокойся, – сказал Френкель Грише. – Здесь всё говорят с безжалостной прямотой. Здесь никто никого не жалеет. Здесь лечат. Если удается.
И Френкель спросил у врача, а врач ему ответил:
– Сейчас его готовят к срочной операции. Вполне вероятно, что во время операции может открыться такое кровотечение, которое нам не удастся остановить. А это – конец. И обвинять в его смерти вы сможете только его самого. Он для этого сделал все. Помимо этого... – Врач взял со стола медсестры заполненный бланк клиники и показал его Френкелю и Грише. – Все, что вы сейчас услышали, знает и ваш больной. Мы от больных ничего не скрываем. Вот его подпись, что он согласен на операцию при любых последствиях.
Гриша закашлялся, зашмыгал носом. Френкель горестно развел руками.
А НЕВИДИМЫЙ им всем маленький Ангел сначала заметался в растерянности, а потом на его двенадцатилетней ангельской рожице появилась взрослая циничная ухмылка, и, стоя перед врачом, маленький Ангел показал ему ну уж совершенно непристойный жест: он согнул в локте правую руку, а другой рукой, ребром ладони, ударил по сгибу правой руки!!!
И быстро выскочил из приемного отделения, оставив дверь открытой.
Врач сам снова закрыл дверь и спросил у медсестры:
– Вы не забудете завтра вызвать техника – починить дверь?
– Я все записала, доктор! – обиделась медсестра.
Доктор недвусмысленно посмотрел на часы.
– Спроси у него: а если операция пройдет удачно, что тогда?
– Я, как тебе известно, не доктор, но это и я тебе могу сказать, – ответил Френкель. – Испугается – пить не будет, не испугается...
– Тебя переводить позвали, а не высказывать свои предположения! – зашипел на Френкеля Гриша Гаврилиди.
– Пожалуйста, я могу спросить у доктора. Что мне, трудно?
И Френкель спросил. И доктор ответил:
– Не будет пить – выживет. Будет продолжать употреблять алкоголь в прежнем количестве – рак желудка, метастазы и небогатые похороны за счет системы западногерманского социального обеспечения. Все! У меня больше нет для вас времени. До свидания, господа!
Френкель и Гриша откланялись и пошли было к двери, но в это время раздался телефонный звонок.
Медсестра подняла трубку. Послушала и протянула трубку доктору:
– Вас, доктор.
– Халло, Вайс! – сказал доктор.
Смахивая навернувшиеся на глаза слезы, первым вышел в коридор Гриша Гаврилиди. За ним – культуртрегер Френкель.
А доктор тем временем ошарашенно переспрашивал в трубку:
– Как прекратилось кровотечение?! Я же сам проводил эндоскопию его желудка, а перед эндоскопией доктор Херманн дал заключение ультразвукового исследования... О чем вы говорите?! А экспресс‑анализы мочи, крови, рвотных масс?! Как ошибка? Какая ошибка?!
Голос врача приемного покоя отчетливо слышался в коридоре.
– Стой! – сказал Френкель Грише. – Если это про Лешку, так они, кажется, что‑то напутали...
Френкель внимательно вслушался в голос врача.
– Что значит – хирурги не берут его на стол?! Ну хорошо, пусть ждут еще сутки. Они хотят переквалифицироваться в патологоанатомов и oперировать уже труп этого русского?! Мне вообще все равно. У меня есть подпись больного, только что у меня были его родственники...
– Ой, – сказал Френкель Грише, – кажется, они не будут оперировать Лешу...
– То есть как это не будут? – Слезы у Гриши моментально высохли, а кулаки сжались. – Я им, блядь, счас устрою Варфоломеевскую ночь!
– Ша, мишугинэ! – придержал его Френкель. – Шоб я мог когда‑нибудь предположить, что черноморские греки еще хуже, чем мелитопольские евреи, – таки нет... А оказывается – таки да! Уймись, Гаврилиди! Просто Леше сейчас намного лучше, чем было «до». И хирурги решили не заглядывать к нему внутрь...

НОЧЬ. ДВУХМЕСТНАЯ БОЛЬНИЧНАЯ ПАЛАТА

На одной кровати спит старик, на другой лежит Лешка Самошников.
Снова капельница. Теперь уже стационарная.
Суточный кардиограф следит за Лешкиным сердцем.
В ногах у Лешки сидит маленький Ангел с рюкзачком, читает иллюстрированный бульварный немецкий журнал «Гала»...
В палате темно, свет выключен, но строчки журнала – там, где пробегают глаза Ангела, – каким‑то чудодейственным образом освещаются изнутри.
И Ангел свободно может читать в темноте...
Но вот Лешка застонал, попытался повернуться на бок.
Ангел тут же отбросил журнал, внимательно посмотрел на Лешку...
...увидел, как тот пытается нашарить на больничной тумбочке стакан с водой...
...и тут же сам вложил этот стакан в Лешкину руку. Помог Лешке попить и сам поставил стакан на место.
Вгляделся в мокрое лицо Лешки, очень профессионально пощупал у него пульс, потрогал лоб – горячий ли? – и спрыгнул с кровати.
Смотался к умывальнику, намочил край полотенца, отжал его и тщательно вытер пот, проступивший на Лешкином лице от высокой температуры.
На мгновение Лешка приоткрыл совсем больные глаза, попытался вглядеться во тьму и тихо спросил в полузабытьи:
– Это ты, Толик?.. Как ты попал сюда, Натанчик ты наш маленький?.. А где бабушка, папа?..
Но Ангел положил свои ладошки на горячие Лешкины глаза всего на несколько секунд, а потом убрал.
И Лешка спокойно уснул.
Ангел поправил Лешкину постель и снова уселся у него в ногах – читать журнал, скользя по фотографиям и строчкам своими ангельскими голубыми глазами, излучавшими несильный направленный свет...

* * *

Издалека еле слышно возник шум идущего поезда...
По мере усиления звуков мчащегося по рельсам состава больничная палата стала погружаться во тьму, из которой начали возникать очертания...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

В.В. лежал с открытыми глазами, смотрел на Ангела. Наконец спросил:
– Интересно, как же Наверху отреагировали на вашу первую Наземную акцию? Наверняка же они как‑то следили за вашими ученическими упражнениями...
– Насколько я помню, результатом наше ангельское начальство было удовлетворено – пить Лешка бросил. А вот за клинический метод избавления его от пьянства я получил дикий нагоняй! Хотели даже просить Всевышнего дать санкцию на то, чтобы отозвать меня Снизу и лишить возможности продолжать Наземную практику, – сказал Ангел. – Счастье, что я еще догадался избавить Лешку от операции и все спустить на тормозах...
– И что же? – поинтересовался В.В.
– Ничего. Все, как и у вас: я покаялся. А еще мой Мастер, помните – тот Старый Ангел‑Хранитель, за меня вступился. Обошлось. Хотя именно тогда меня, подростка, впервые посетила крамольная мыслишка – а не вы ли там, господа хорошие, сидящие на самом Верху, прошляпили Лешку Самошникова? Еще когда Юта Кнаппе уговаривала его на пару дней смотаться на Запад... Ведь у нас на Небе прекрасно знали, что в Советском Союзе с этим не шутят... Почему тогда Лешку никто не уберег, не охранил?! А не переоценил ли Михаил Юрьевич Лермонтов возможности Всевышнего, когда писал: «...все мысли и дела ОН знает наперед...» – И Ангел, отодвинув занавеску, попытался посмотреть в окно.
– Надеюсь, вы, юный Ангел‑диссидент, тогда ни с кем не поделились своими сомнениями во Всемогуществе Всевышнего? В вашем случае это было бы равносильно нашей антисоветчине.
– Отчего же? – небрежно ответил Ангел. – Именно этот вопрос я тогда и задал своему профессору. В конце концов, ведь он считался научным руководителем моей Наземной практики...
– И какова была его реакция? – поинтересовался В.В.
– Старик чуть крылья себе не обмочил от страха. Но не заложил.
– Очень пикантная подробность, – пробормотал В.В. – Но, насколько я понимаю, у вас была еще одна – главная задача: вернуть Лешку домой.
– Хотите еще чаю? – спросил Ангел.
– Нет, спасибо. Не увиливайте, Ангел!
– Да не увиливаю я. Но прежде чем приступить к главной задаче, нужно было создать ситуацию, которая бы вселила в Лешкину раздерганную душу хоть какое‑то подобие уверенности. Попытаться заставить и его действовать самостоятельно. А для этого нужно было решить промежуточную задачу. Ложитесь, Владим Владимыч. Вы же хотели это увидеть своими глазами?
В.В. послушно улегся.
Ангел приглушил свет в купе и негромко проговорил:
– Когда‑то, на предмете «Человековедение», мы изучали несколько классических схем «Избавления Человека от одиночества как средства для возбуждения его активной деятельности». Я выбрал одну из этих схем и усилил ее не очень классическим, но обязательным пунктом. Я исключил языковой барьер! Ибо по‑немецки Лешка почти не говорил, а это могло бы разрушить весь букет моих наивных благих намерений...
– Что еще за «классическая схема», Ангел? – удивился В.В.
– Ну, Владим Владимыч, мне ли вам – профессиональному литератору и сценаристу – объяснять? «Человек в Нужное Время, в Нужном Месте сталкивается с Нужным ему Человеком»! Что я и СОТВОРИЛ...

КАФЕ «ОКОЛИЦА ФРЕНКЕЛЯ»

... Я встретил вас, и все былое 
В отжившем сердце ожило, 
Я вспомнил время золотое, 
И сердцу стало так тепло... – 
слышно было, как мягко и негромко пел Леша Самошников, аккомпанируя себе на гитаре.
Слышно это было из подсобного помещения кафе, заваленного ящиками и коробками с разными бутылками и продуктами для приготовления немудрящих закусок.
Тут же стоял большой обшарпанный холодильник.
На свободном кусочке пола, не более квадратного полуметра, в смертельной схватке сошлись менеджер артиста Алекса Самошникова – Гриша Гаврилиди и хозяин кафе «Околица» – Наум Френкель.
Расстояние от греческого носа Гаврилиди до несомненно еврейского шнобеля Френкеля было всего десять сантиметров.
– Гриша! – угрожающе говорил Френкель.
– Нема!!! – еще более грозно говорил Гриша.
– Гриша!!!
– Нема!..
Накал страстей зашкаливал за разумный предел.
– Гриша...
– Нема!!!
Но тут Френкель изнемог от напора Гаврилиди и сказал:
– Ну хорошо, хорошо! Пусть будет по пятьдесят марок, но за это...
– Никаких дополнительных условий! – железным голосом проговорил Гриша. – Бабки на бочку!
Френкель отвернулся от Гриши, чтобы тот не видел, как он достает деньги из кармана, и стал отсчитывать сто марок мелкими купюрами, приговаривая:
– Своим появлением на свет, Гаврилиди, ты опозорил всю греческую мифологию... На, бандит!
И Френкель отдал Гаврилиди сто марок. Пересчитывая деньги, Гриша сказал:
– Смотришь на тебя, Френкель, и думаешь – Боженька ж ты мой!!! Неужели этот еврей – потомок Спинозы, Эйнштейна и Карла Маркса?! Куда что девалось?! Как можно было так измельчать?! Ты же клиентов скоро будешь на потолок сажать! У тебя же теперь от посетителей отбоя нет. И заметь себе, Нема, именно в те дни, когда мы здесь поем свои романсы и читаем наши стихи. Ты же без нас бы по миру пошел! Ты посмотри в свой занюханный зальчик – что там творится?! На те деньги, которые мы тебе приносим, ты даже автомат по продаже сигарет сумел приобрести!
... Тут Гриша был абсолютно прав – и сигаретный автомат уже стоял во входном тамбуре кафе, да и само кафе было переполнено!
Столиков стало вдвое больше, места все заняты, стояли даже у стен...
А на одном из подоконников вальяжно развалился НИКЕМ НЕ ВИДИМЫЙ маленький Ангел с бокалом апельсинового сока, который он с удовольствием потягивал через пластмассовую трубочку...

УЛИЦА ЗАПАДНОГЕРМАНСКОГО ГОРОДКА. ВЕЧЕР

По узкой опустевшей улице неторопливо пробирается очень дорогой «мерседес».
За рулем сидит красивая усталая женщина лет тридцати. Одета она простенько – брючки, спортивная майка, кожаная курточка.
Зовут эту красивую женщину Лори Тейлор.
Рядом с Лори на пассажирском сиденье лежит запечатанная в прозрачный полиэтилен пачка порнографических журналов, на обложке которых голая Лори, в одних чулках и туфлях с неправдоподобно высокими каблуками, стоит на коленях, а сзади ее употребляет гигантский негр.
Эта запечатанная пачка журналов – Лорины авторские экземпляры.
Но сейчас Лори хочет только закурить.
Не отрывая глаз от дороги, Лори нашаривает сигаретную пачку в кюветике рукоятки переключения передач.
В пачке ни одной сигареты...
Лори комкает пустую пачку, бросает ее на стопку журналов и начинает на ходу рассматривать освещенные витрины – где бы ей купить сигареты...
И останавливает свою роскошную машину у скромненького кафе «Околица Френкеля».
Выходит из «мерседеса», переходит через тротуар и открывает дверь «Околицы». В тамбуре, рядом со входом в кафе и дверью в туалет, стоит сигаретный автомат.
Лори опускает в щель автомата пять марок, нажимает на кнопку с изображением тех сигарет, которые она курит, и пачка выпадает в специальный лоток автомата.
Она выгребает пачку из лотка и только собирается вернуться на улицу к своей машине, как вдруг из открытых дверей маленького кафе слышит...
...тихую гитару и очень приятный Лешкин голос, который поет:
... Тут не одно воспоминанье, 
Тут жизнь заговорила вновь, – 
И то же в вас очарованье, 
И та ж в душе моей любовь... 
У Лори даже горло перехватило!
Стоя в коридорчике кафе, между туалетом и сигаретным автоматом, Лори трясущимися пальцами раскрывает пачку сигарет, прикуривает от дорогой зажигалки, глубоко затягивается и...
...решительно распахивает входную дверь в битком набитый маленький зальчик кафе «Околица Френкеля»...

ДОМ ЛОРИ ТЕЙЛОР. РАННЕЕ УТРО

Под утро не в квартире, а в превосходном и дорогом доме, в большой, слегка безвкусной, но роскошной спальне, обставленной белой с золотом мебелью, на высоком четырехстворчатом шкафу с зеркалами сладко спал и даже слегка похрапывал маленький Ангел, подложив под голову стопку порнографических журналов с фрау Лори Тейлор на обложках...
А внизу, на широченной кровати со смятым и скомканным бельем, голая, чуть прикрытая Лори на чистом русском языке восхищенно говорила почти не прикрытому артисту Самошникову:
– Ну, малыш!.. Ты просто секс‑гигант! Тощенький, но гигант... Можешь мне поверить – я уже одиннадцать лет в порнобизнесе. Тебе бы чуть‑чуть техники, да витаминчиками подкормить со специальными добавками, да мышцу подкачать гантельками и тренажерами – тебе бы цены не было! А если бы и была, то очень, очень хорошая! Тем более при таких нестандартных размерах, как у тебя... В папу, что ли?
– Понятия не имею. Скорее – в деда.
– Потрясающая наследственность! Миллионы мужиков могут только мечтать об этом... Я потом тебе пару своих кассет подарю с автографом. Или ты предпочитаешь фотопорнуху в журналах?
– Я предпочитаю непосредственное участие в процессе, – рассмеялся Лешка и притянул к себе Лори.
Лори поцеловала его в нос, попыталась высвободиться:
– Подожди, малыш... Я смотаюсь на кухню – приготовлю нам какой‑нибудь завтрак.
При слове «завтрак» на шкафу проснулся Ангел, посмотрел вниз на огромную кровать с голыми Лори и Лешкой и откровенно проглотил голодную слюну...
Но Лешка одной рукой придержал Лори, а другой взял с прикроватной тумбочки новый порножурнал с Лори и негром на обложке и спросил:
– Вот здесь написано – «Лори Тейлор»... Это твой псевдоним?
– Нет. Я и в паспорте своем американском – Лори Тейлор.
– Как в американском?! А по‑русски откуда же так?
– О черт! Затрахались, называется! Я‑то русская!!! «Тейлор» я ведь по бывшему мужу! А так ведь двенадцать лет назад я же была – Лариска Кузнецова! Москва, гостиница «Метрополь». Как говорится, спросить Цыпу. Любая дежурная по этажу, любой швейцар покажут. Стольник «грюников» за удар, два – за ночь. Кинофильм «Интердевочка» видел?
– Видел, – растерянно сказал Лешка.
– Так это ж с меня все списано!
– Ну да?!
– Отвечаю! Только там эта деваха за шведа вышла, а я в Нью‑Йорк укатила со своим мудачком – Бобиком Тейлором. Он в авиакомпании «Пан‑Американ» кем‑то служил. Отсюда я и «Лори Тейлор», отсюда и паспорт, и гражданство американское...
– А потом?
– А потом – суп с котом. Нашла в Нью‑Йорке одну небольшую порностудию на Лонг‑Айленде – и туда... Тейлору говорю, что еду на курсы английского, а сама на съемки. Баксы посыпались, как из нужника!.. Спустя год послала своего тоскливого Бобика на хер и укатила в Европу. Меня уже давно звали и к «Беате Узе», и к «Терезе Орловски»... Слыхал?
– Нет.
– Знаменитые западногерманские порнофирмы! Высший класс в этом бизнесе! А когда я в Сан‑Ремо получила «Золотого Венуса»... Я потом его тебе обязательно покажу. Как голливудский «Оскар», только в порноиндустрии... Так меня вообще по всему миру стали приглашать. Ну и гонорары, само собой, подпрыгнули... Лешенька! Я просто умираю с голоду... Можно, конечно, дождаться до восьми часов, когда придет фрау Фукс, моя служанка, и приготовит нам завтрак в лучшем виде, но до этого времени мне просто не дотерпеть. Айда в кухню, я тебе там все доскажу!..
Голая Лори решительно встала с кровати и открыла дверцы шкафа, на котором валялся Ангел.
Ангел стыдливо отвел глаза в сторону.
Лори достала из шкафа шелковый халат, накинула на себя и сказала:
– Лешенька, мальчик мой! Идея!.. Лежи, радость моя. Я все сейчас приготовлю, и мы с тобой прямо в коечке и позавтракаем!..
– Ну, нет... Неудобно, – застеснялся Лешка.
– Неудобно левой ногой чесать правое ухо, – сказала Лори. – А мне так вдруг захотелось принести тебе завтрак в постель! Я что, не баба разве? Знаешь, как иногда нужно о ком‑нибудь позаботиться? А не о ком... Мужики у меня здесь не бывают. Их мне и на работе хватает с избытком. Лежи, Леха, кайфуй. И жди. Пять минут.
Лори быстро и весело причесалась перед зеркалом.
– «Пять минут, пять минут, помиритесь все, кто в ссоре...» – спела она и ушла на кухню со словами: – Жрать хочу, как семеро волков!
Маленький Ангел спрыгнул со шкафа, на секунду завис в воздухе...
...а потом плавно опустился на пол и помчался за Лори.
... Потом валялись по разным сторонам широченной кровати.
Посередине постели – большой поднос с остатками еды и единственным высоким бокалом для шампанского.
Бутылка стояла на бело‑золотой тумбочке.
На шкафу лежал перепачканный в шоколаде Ангел, доедал остатки шоколадной плитки с орехами...
– Ну, если ты теперь совсем не пьешь, так съешь еще хоть чего‑нибудь, – говорила Лори‑Лариса полуголому Лешке.
Ангел услышал, горделиво ухмыльнулся.
– Спасибо, Ларочка. Я сыт. Не могу больше...
– Напрасно, – огорчилась бывшая Цыпа. – Тебе нужно силенки восстановить. Поешь...
– Спасибо. Нет.
– Ну, на нет – и суда нет, – сказала Лори.
Она привстала, запахнулась в халат, подняла валявшуюся на полу Лешкину гитару и села напротив Лешки, поджав под себя ноги.
– Тогда давай споем вместе. – И Лори прошлась пальцами по гитарным струнам.
– А что споем? – спросил Лешка.
– Галича.
– Что из Галича? – попытался уточнить Лешка.
Но Лори‑Лариска ничего не ответила.
Глаза ее уставились в бесконечность, пальцы тихо, но тревожно тронули струны гитары, и она запела приятным, чуть хрипловатым от бессонной ночи голосом:
Мы похоронены где‑то под Нарвой, Под Нарвой, под Нарвой... 
Лешка ошеломленно уселся на подушки, завернулся в одеяло и тихо продолжил:
Мы похоронены где‑то под Нарвой, Мы были – и нет... 
Так и лежим, как шагали, – попарно... 
– пели они уже вдвоем...
Попарно, попарно. 
Так и лежим, как шагали, – попарно, 
И общий привет! 
Резкий, жестокий аккорд... и снова еле звучит гитара:
И не тревожит ни враг, ни побудка, 
Побудка, побудка... 
И не тревожит ни враг, ни побудка 
Померзших ребят. 
Только однажды мы слышим, как будто, 
Как будто, как будто, 
Только однажды мы слышим, как будто 
Вновь трубы трубят!.. 
Ах как рванула Лариска Кузнецова гитарные струны!
Ангел на шкафу даже съежился, глаз не мог оторвать от постели внизу...
Что ж, поднимайтесь, такие‑сякие! 
Что ж, поднимайтесь, такие‑сякие! 
Ведь кровь – не вода!.. 
Если зовет своих мертвых Россия, Россия, Россия... – 
слаженно и страшно пели Цыпа и Леха...
Если зовет своих мертвых Россия, 
Так значит, – беда! 
Вот мы и встали в крестах и в нашивках, 
В нашивках, в нашивках... 
Вот мы и встали в крестах и в нашивках, 
В снежном дыму... – 
пели они оба уже в полный голос.
Смотрим и видим, что вышла ошибка, Ошибка, ошибка... 
Смотрим и видим, что вышла ошибка, И мы – ни к чему!.. 
Лори тренькнула одной струной, посмотрела на сидящего в ее постели, съежившегося под одеялом Лешку и тихо повторила:
– И мы – ни к чему... Алешенька.
Ангел со шкафа смотрел вниз так, словно впервые увидел Людей.
Не выпуская из рук гитары, Лори решила переменить тему:
– Ты когда последний раз звонил домой?
Лешка смутился, потянулся за сигаретами.
– Ладно, – сказала Цыпа‑Лариска. – Твое дело. Хочешь хорошую работу? Не по двенадцать марок за разборку мусора и не по пятьдесят за вечер с гитаркой... А по пятьсот за смену. Поначалу только Дальше – больше. В смысле – за съемочный день. Ты же артист, а это примерно одно и то же.
Лешка отвел глаза в сторону:
– Но я же артист драматический.
– А кому ты здесь нужен, драматический?! – От злости Лариска рванула гитарные струны. – Был бы ты цирковой, еще куда ни шло: встал вверх ногами, перевернулся через голову, и всем все понятно. А драматический ты артист или, еще чего хуже, писатель русский – кому ты здесь на Западе сдался? Я уже двенадцать лет живу за границей, весь мир со своим порнобизнесом объездила, – знаешь, сколько я таких русских гениев повидала?! В Москве или в Ленинграде на них рот разевали, в киосках «Союзпечати» фотками их торговали, за ихними автографами в драку лезли... А как за бугор переехали, так и сгинули... Где они здесь? Кто они? Сидят на своем грошовом социале и не чирикают. Тут они – никто, и звать их – никак! Мне партнер нужен, Алешенька. На которого я бы по‑настоящему заводилась. Чтобы не только между ног, а еще и в сердце что‑нибудь шевельнулось... Любимый партнер, постоянный, а не случайный кобель с тупой харей и перекачанными мускулами. Сколько я еще продержусь в этой индустрии? Год, два?.. Тут лошадиного здоровья не хватит. Пора свою фирму открывать... Хочешь со мной?
Лешка загасил сигарету, сказал тихо, потерянно:
– Я домой хочу...
– Так делай что‑нибудь для этого! Ну хотя бы своим позвони... Они ж там небось с ума сходят.
– Я звонил.
– Сколько раз?
– Один.
– Ну и сволочь же ты!.. А посмотришь – не скажешь... Звони немедленно! Вот тебе телефон – и звони сейчас же!.. Вались в ноги, убалтывай их как можешь. Это же родные люди... Елочки точеные! Была бы у меня хоть какая‑то родня – я бы вообще с телефона не слезала бы! Звони, сукин кот, расскажи, что жив‑здоров, успокой... Им же из‑за тебя наверняка в КаГэБэ кишки на барабан мотали. Ты об этом подумал?.. Звони, кайся. О бабках не думай. Я за неделю зарабатываю больше, чем западногерманский министр финансов за месяц! А я пока пойду в ванную, приму душ. Звони.
– Спасибо, – сказал Лешка и взял телефон в руки.
– А потом я тебя на ипподром свожу. Я сегодня совершенно свободна. Завтра я улечу на съемки в Италию, недели на две, а сегодня мы с тобой проведем день любви, азарта и зрелищ!
Лариска взяла газету с туалетного столика, заглянула на последнюю страницу:
– Сегодня будет несколько очень загадочных и интересных заездов! Здешний ипподром хоть и небольшой, но очень симпатичный. Играл когда‑нибудь? В смысле – на лошадок ставил?
– Нет. И не бывал никогда в жизни...
– Ура! Новичок – к счастью!.. И ничегошеньки в этом не тянешь?
– Ровным счетом. А ты‑то откуда такой специалист?
– Года два назад мы в Мадриде фильмик снимали – ипподром, конюхи, жокеи, наездники и пара «светских» дам. Ну, дамы, естественно, мы с одной чешкой, жокеев и конюхов тоже наши изображали... Короче – свальный грех на конюшне. Кассета разошлась по всему миру! Я потом на ежегодном эротикофоруме за нее лауреатом «Золотого Венуса» стала... С тех пор заболела скачками, рысистыми бегами. Играю как ненормальная! Последнее время не везет, но... Главное, не терять надежды! Люди оттуда знаешь сколько бабок увозят, если лошадку угадают?!
На Шкафу маленький Ангел внимательно слушал и даже что‑то записывал в блокнотик.
– Дело не в деньгах, Алешик... – сказала Лариса. – Я там просто отдыхаю от всей этой своей блядской мототени. Так что звони своим в Ленинград, потом приводим себя в порядок и едем на ипподром. Понял?
– Да.
– Код Союза помнишь?
– Помню.
– И учти – у нас там сейчас на два часа позже, чем здесь, в Западной Германии...

ЛЕНИНГРАД. КВАРТИРА ЛИФШИЦЕВ‑САМОШНИКОВЫХ. УТРО

В квартире Фирочка и Любовь Абрамовна.
Фирочка на кухне перемешивает тесто для пирожков, Любовь Абрамовна влажной тряпкой вытирает пыль с книжных полок.
– Боже мой, мамочка... – кричит Фирочка из кухни. – Если бы ты знала, что они болтают о Лешеньке!.. То он в Голливуде снимается!.. То в Западном Берлине в каком‑то самом главном театре Гамлета репетирует... Чего только не треплют, какие только слухи не распускают!.. Я уже устала отбиваться от всех этих сплетен...
– Фирочка, не обращай внимания! У нас выдумывают про всех, кто оказался там!.. – кричит из комнаты Любовь Абрамовна. – Пусть врут что хотят – лишь бы он был здоров!.. Лишь бы он хоть когда‑нибудь вернулся домой... – И, продолжая вытирать пыль, тихо шепчет: – Господи всемилостивый! Если ты есть на белом свете, помоги нашим мальчикам, спаси их и помилуй! Они очень, очень хорошие...
В большой комнате зазвонил телефон.
– Мама! Телефон!.. Возьми трубку, пожалуйста! У меня руки в тесте. Это, наверное, Сережа с работы звонит...
Любовь Абрамовна поднимает трубку телефона:
– Алло... Я вас слушаю.
– Двести сорок девять тридцать восемь одиннадцать?
– Да, – говорит Любовь Абрамовна и тяжело садится на диван.
– Западная Германия вызывает. Говорите...
– Фира!.. Фирочка!!! – слабенько кричит Любовь Абрамовна. – Германия!..
Вытирая руки кухонным полотенцем, в комнату влетает Фирочка. Перехватывает телефонную трубку у матери, прижимает к себе Любовь Абрамовну, чтобы та не упала с дивана на пол, и кричит в трубку:
– Я слушаю! Слушаю!.. Слушаю!!!
И вдруг неожиданно – совсем тихо:
– Сынулечка... Маленький мой. Лешечка, родненький!.. Деточка... Сыночек мой любимый...

* * *

И все вокруг меркнет...
А вместо Фирочкиного голоса в наше сознание врываются шум идущего поезда, далекие гудки встречных составов, грохот вагонных колес...
И мы снова оказываемся в Сегодняшнем...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– В этом телефонном разговоре Фирочка рассказала своему старшему сыну Алексею Самошникову – всё! И о судилище над его младшим братом Толиком‑Натанчиком, и о скоропостижной смерти любимого дедушки, и о самоубийстве дяди Вани Лепехина, который в нем души не чаял... – грустно проговорил Ангел. – Рассказала про Лидочку Петрову – верную девочку Толика, про их поездки на «дни свиданий» в детскую колонию строгого режима...
– Боже мой... Боже мой!.. – чуть ли не простонал В.В.
Он вытащил носовой платок и шумно высморкался, чтобы скрыть свое истинное состояние – нервное, раздерганное, переполненное жалостью к этим несчастным людям, о которых рассказывал ему Ангел...
– Рассказывала Фирочка все это быстро и скомканно... – сказал Ангел. – Потому что Любови Абрамовне на радостях от Лешкиного звонка стало совсем плохо с сердцем, и Фирочка была вынуждена прервать разговор с Западной Германией и вызвать матери «неотложку»...
В.В. еще раз воспользовался носовым платком и тихо произнес:
– Могу себе представить, что происходило в тот момент с этим бедным Лешей Самошниковым...
Ангел пил чай, хрустел крекерами... В.В. курил, поглядывал в окно на пустынный ночной перрон единственной остановки «Красной стрелы».

* * *

Ангел отставил в сторону кружку с чаем и жестко сказал:
– Нет, Владимир Владимирович, этого вы себе представить не можете...

ЗАПАДНАЯ ГЕРМАНИЯ. СПАЛЬНЯ ЛОРИ. УТРО...

... Как Лешка кричал, как метался по роскошной Лориной спальне...
...как рыдал от отчаяния и бессилия!..
Как проклинал себя, и только себя, за смерть дедушки, за гибель дяди Вани!.. Как умолял Толика‑Натанчика о прощении...
– Бабуля!.. Папочка... Мама‑а‑а!!! – кричал Лешка на весь дом.
Маленький двенадцатилетний Ангел растерянно перелетал со шкафа на люстру, с люстры на портьеры...
...подсовывал под руки Лешке то бутылку минеральной воды, то салфетку...
Но все летело в разные стороны, истерика усиливалась...
С какой неловкой лихорадочностью Лешка натягивал на себя джинсы, как тряслись его руки, когда он, не прекращая что‑то несвязно кричать сквозь рыдания, пытался застегнуть рубашку!..
– Дедушка!!! Дедуленька!.. Как же это?.. Господи... Господи!!! Дай мне силы покончить с собой! Я не могу жить!.. Я не имею права жить...

* * *

Маленький Ангел выпростал из своего рюкзачка крылья и в испуге кружил над рыдающим Лешкой...

ГОЛОС ВЗРОСЛОГО АНГЕЛА:

– Это было страшное зрелище... Столько лет прошло, а у меня до сих пор – мороз по коже... В Школе нам преподавали, что плакать могут женщины и дети. Но о мужских рыданиях мы даже не слышали... В растерянности я связался со своим Профессором – опытным ангелом‑хранителем, и он тут же приказал мне к этой ситуации немедленно подключить Женщину!..

* * *

Бился Лешка в истерике... Под потолком неподвижно висел маленький Ангел – с кем‑то беззвучно разговаривал, глядя в потолок.
– Понял... Понял! – наконец вслух сказал Ангел. – Спасибо. Спасибо, говорю!.. Я говорю: большое спасибо вам, Профессор!!! Конец связи!..
Плачущий Лешка повсюду искал свои носки и туфли...
Ангел мгновенно прошел сквозь стену ванной комнаты и, стараясь не смотреть на голую Лори под шумной струей душа, взмахнул рукой...
Лори тут же, будто по команде, прикрутила кран.
И в наступившей тишине Лори услышала рыдания Лешки.
Она моментально выскочила из ванны. Не вытираясь, набросила на себя махровый халат с капюшоном...
...и как фурия помчалась в спальню, чуть не сбив с ног НЕВИДИМОГО маленького Ангела...
В спальню Лори влетела на душераздирающий крик Лешки:
– Не хочу жить!!! Не хочу!..
Лори‑Лариска обхватила Лешку, прижала его голову к своей груди, зашептала:
– Успокойся, Лешенька... Успокойся, мальчик мой...
Одной рукой она удерживала Лешку, другой нашарила в тумбочке таблетки...
Наконец нашла то, что нужно, вытащила одну таблетку, засунула Лешке в рот и тут же налила воды в стакан.
– Запей, солнышко мое, запей, Лешечка... Это бромазанил. Очень хороший релаксант. Ну, поплачь, поплачь еще... Вот так... Вот так.

ЛОРИН ДОМ СО СТОРОНЫ УЛИЦЫ

Высокий забор из живой изгороди.
Для въезда на участок фрау Тейлор в изгородь встроены ворота, глухая калитка с прорезью для почты и бетонный, с металлическими дверцами, мусоросборник.
К воротам подъезжает «Мазда–323». За рулем пожилая женщина.
Она нажимает на кнопку пульта управления, и ворота начинают медленно открываться.
Женщина проезжает на участок, где стоит дом Лори, и останавливает свою машину рядом с роскошным Лориным «мерседесом».
Ворота за ней автоматически закрываются.
Пожилая женщина аккуратно закрывает машину и направляется к дому, на ходу доставая свои ключи...
Это служанка миссис Лори Тейлор – фрау Фукс.
Перед тем как открыть дверь дома, фрау Фукс смотрит на часы – ровно восемь. И только после этого она вставляет ключ в замочную скважину.

ЛЕНИНГРАД. КВАРТИРА САМОШНИКОВЫХ

Укрытая пледом Любовь Абрамовна лежит в большой комнате на тахте.
В прихожей срочно вызванный с работы Серега провожает молоденькую женщину – врача «неотложки».
– Покой, покой и еще раз – покой, – говорит врач.
– Так не бывает, доктор, – говорит ей Серега. – В каждой избушке – свои погремушки...
– Тогда постарайтесь, чтобы эти погремушки гремели как можно тише.
– Спасибо вам, доктор.
– Не за что. Станет хуже – вызывайте «скорую». До свидания.
– Всего хорошего.
Серега закрывает за доктором дверь и, бодро улыбаясь, входит в большую комнату. Говорит Любови Абрамовне:
– Ну, все в порядке, мама! Доктор просил вас чуть‑чуть отлежаться. И все. Фирка! Я, пожалуй, завтра возьму отгул, побуду дома с мамой, а ты смотайся к Толику вместе с Лидочкой...
– Посмотрим, – осторожно говорит Фирочка.
– Знаете, о чем я мечтаю? – Любовь Абрамовна поднимает глаза на Фирочку и Серегу. – Чтобы там, около Лешеньки, появился хоть какой‑нибудь добрый, толковый человек и помог нашему мальчику выпутаться из этой идиотской ситуации...

ЗАПАДНАЯ ГЕРМАНИЯ. ДОМ ЛОРИ. УТРО

А в это время Лешка, укрытый пледом, лежал в большой гостиной Лориного дома.
Лори‑Лариска‑Цыпа сидела около него, обтирала Лешке лицо и шею салфеткой, смоченной в тазике с водой.
Тазик держала фрау Фукс.
За столом сидел домашний врач миссис Тейлор – доктор Уве Ницше.
Выписывал рецепты.
– Ты сегодня у меня отлежишься, – спокойно говорила Лори. – Я специально вызвала своего хаузартца... Домашнего доктора. Его зовут Уве Ницше. Он когда‑то смылился из ГэДээР, а потом стажировался в Англии. Поэтому он довольно неплохо треплется и по‑русски, и по‑английски. Русский у них в ГэДээР был обязательным... Так что у тебя с ним никаких языковых проблем не будет. Фрау Фукс! – Лори свободно перешла на немецкий. – Смените воду в тазике... Стоит, мудила немецкая, сама сообразить не может!
Последнюю фразу Лори произнесла по‑русски.
По‑русски и продолжила:
– Уве! Вы все поняли? Мне нужно этого парня привести в полный порядок. Я, к сожалению, завтра улетаю в Италию на съемки. Ему, тоже завтра, но с раннего утра, необходимо быть в Бонне – в советском посольстве. Ваша работа с ним будет оплачена мной «экстра». Понятно? Я вам оставлю телефон своего отеля в Италии, так что все вопросы, которые у вас могут возникнуть, – ко мне. Ясно?
– Аллес кляр, Лори. Кайн проблем... – сказал доктор Ницше и взялся измерять Лешке давление.
– Не волнуйся, малыш, – сказала Лори. – Все будет о’кей! Сейчас подгребет твой приятель... Или кто он тебе? Менеджер, агент?
– Приятель, – тихо выговорил Лешка.
– Сейчас подъедет. Мы его разыскали через то кафе, где ты пел... И я ему кое‑что поручу.
Вошла фрау Фукс со свежей водой в тазике. В ту же секунду раздался мелодичный сигнал у входных дверей.
– Фрау Фукс! Поставьте воду и откройте дверь. Если это герр Гаврилиди, за которым я посылала такси, то проводите его прямо сюда. Если кто‑нибудь другой – не принимать. Я занята.
И только тут ПРОЯВИЛСЯ маленький Ангел, которого НИКТО НЕ ВИДЕЛ... Он сидел на книжном стеллаже и внимательно слушал все, что говорила Лори. Слушал с почтительным удивлением...
– Неплохое давление, – сказал доктор Ницше. – Нижнее высоковато...
Фрау Фукс ввела Гришу Гаврилиди в гостиную.
– Гутен таг, майне либе дамен унд геррен! – бойко начал было Гриша, потрясенно оглядывая богатую обстановку виллы миссис Лори Тейлор.
Но Лори резко сказала ему по‑русски:
– Заткнись и слушай меня внимательно. Ты за рулем автомобиля когда‑нибудь сидел?
– А двести семнадцать тысяч километров на «ушастом» «Запорожце» вам что‑нибудь говорят? – нахально спросил Гриша.
– Тогда сто двадцать верст до Бонна и сто двадцать обратно осилишь, – сказала Лори. – Возьмешь у моей служанки «мазду» и фарцойгшайн – в смысле техпаспорт, получишь у меня пятьсот марок на бензин, жратву и непредвиденные обстоятельства и завтра в шесть утра повезешь Алешку в Бонн. В наше советское ёбаное посольство. И сделаешь все, чтобы ему разрешили вернуться домой, в Ленинград. Если у тебя ни хера не получится, я через две недели вернусь из Италии и займусь этим сама. А если ты это сумеешь сделать – получишь от меня приз в тысячу марок. Понял?
– Так точно! – вытянулся Гриша.
Лори погладила Лешку по лицу и тихо сказала по‑английски:
– Хотя теперь мне еще больше хочется, чтобы он всегда был рядом со мной...
Доктор Ницше и маленький Ангел с нескрываемым удивлением уставились на Лори‑Цыпу‑Лариску Кузнецову‑Тейлор.
Лори перехватила взгляд доктора Ницше и жестко сказала по‑немецки:
– А вы, доктор, должны его максимально успокоить! Но не настолько, чтобы он завтра в посольстве производил впечатление слабоумного.
Посмотрела на затихающего, всхлипывающего Лешку, на Гришу Гаврилиди, четко проговорила по‑русски:
– А я буду Бога молить, чтобы в Бонне вы попали к человеку решительному и ответственному, а не к какому‑нибудь трусливому мидовскому кретину с сосисочной идеологией.
Маленький Ангел спрятал крылья в рюкзак и с сомнением почесал в затылке...

* * *

Некоторое время мы все еще продолжаем видеть эту сцену, но уже не слышим голосов Лори, доктора Уве Ницше, Гриши Гаврилиди...
Утренний свет в большой гостиной начинает меркнуть...
Будто издалека возникает пока еще слабый шум идущего по рельсам состава...
Где‑то прогудел встречный, чаще стал перестук колес...
...и при усиливающейся железнодорожной фонограмме все стало погружаться в непроницаемую мглу, в которой неожиданно прозвучал...

... ГОЛОС В.В.:

– Послушайте, Ангел! Судя по тому, как вы отреагировали тогда на фразу Лори, сказанную по‑английски, я сообразил, что языкового барьера у вас вообще не было?
И голос Ангела ответил:
– Конечно. Ну, посудите сами, Владим Владимыч, какой языковой барьер может быть у ангела‑хранителя? Пусть даже практиканта. К счастью, эту особенность мне удалось сохранить до сих пор...
– А почему, когда Лори сказала, что будет молить Господа за Лешку, вы выразили неприкрытое сомнение? – спросил голос В.В.
– Да потому, что я уже тогда отлично знал весь сложнейший путь молитвы до адресата! Фильтрации, сортировки, разбор по тематике, по степени важности... Нас просто этому обучали. А на пути каждой молитвы стояли еще и ангелы‑референты, ангелы по внешним связям, Система ангельской безопасности... Так что я совсем не был уверен, что молитва Лори Тейлор дойдет до Всевышнего... Но на мне лежала миссия быть Его Посланцем на Земле, поэтому ответственность за исполнение этой молитвы я взял на себя!
– Отважный малыш... – в кромешной тьме пробормотал голос В.В.

* * *

Звуки идущего поезда станут затихать и...
...начнут преобразовываться в шум автомобильного мотора.
С усилением звука двигателя машины из темноты начнет проявляться широкий утренний...

... ЗАПАДНОГЕРМАНСКИЙ АВТОБАН, ВЕДУЩИЙ В БОНН

Небольшая красненькая «мазда» бежала по широкому автобану.
За рулем сидел Гриша Гаврилиди. Лешка – рядом.
На заднем пассажирском сиденье валялся маленький Ангел. Просматривал списки сотрудников советского посольства в Западной Германии, напечатанные в газете «Зюддойче цайтунг».
Список был обширный – с именами и фамилиями, с указанием мнимых и истинных должностей.
Ангел внимательно изучал список, некоторые фамилии сотрудников посольства помечал карандашом.
В ногах у Ангела лежала Гришина сумка, из которой торчала пластмассовая бутылка с минеральной водой.
–...а мама мне и говорит... – с трудом произнес Лешка и закашлялся.
– Ладно, молчи. Я все знаю, – сказал Гриша. – Когда ты уснул, мне Лариса Васильевна все рассказала...
Могучий «семисотый» «БМВ» обошел маленькую «мазду», и Гриша тут же закричал ему вслед:
– Кто так ездит?! Кто так ездит, жлоб с деревянной мордой?! Он думает, что если он на «БээМВэ», так ему все можно!.. Как у нас в Совке, на черной «Волге» с обкомовскими номерами!..
Сзади двенадцатилетний Ангел внимательно просматривал газету и приканчивал сникерс. Доел, вытер рот внезапно появившейся у него в руке салфеткой и...
...потянулся было к Гришиной сумке за минеральной водой, как вдруг Гриша попросил Лешку:
– Леха... Не сочти за труд – достань мне сзади из сумки минералку. В глотке пересохло.
Лешка повернулся назад (Ангел еле успел отдернуть руку!), достал бутылку из сумки, отвинтил пробку и передал Грише:
– Пей и оставь мне немного.
Гриша на ходу попил из горлышка, отдал бутылку Лешке.
Тот допил остатки воды, завинтил пробку на пустой бутылке и бросил ее назад, прямо на маленького Ангела.
Ангел поймал пустую бутылку, посмотрел на нее как‑то странно, и...
...бутылка чудодейственно наполнилась свежей минеральной водой.
Ангел попил из бутылки, закупорил ее и снова засунул в Гришину сумку. А сам поудобнее улегся на заднем сиденье и опять раскрыл «Зюддойче цайтунг»...
– Слушай, Леха, – крутя баранку «мазды», спросил Гриша, – а откуда у Ларисы Васильевны все это? Дом, служанка, «мерседес» навороченный? Бабок, видать, немерено. Я лично такой дом только в кино видел. И то в заграничном. И почему эта Лариса Васильевна – еще и Лори Тейлор, а?..
Сзади Ангел стал перелистывать многостраничную газету.
– Спроси сам у нее. Захочет – расскажет... Гришка, тебе не кажется, что у нас сзади что‑то все время шуршит? – спросил Лешка.
Ангел услышал это, тихо сложил газету и притаился.
– Ни хрена там не шуршит! – сказал Гриша. – В тебя вчера такое количество медикаментов вогнали, что тут чего хочешь померещится...
По широченному западногерманскому автобану, ведущему в Бонн, в толпе самых разных автомобилей бежала «мазда» красного цвета...

ОДИН ИЗ КАБИНЕТОВ ПОСОЛЬСТВА СССР В БОННЕ

В соответствии с молитвой Лори Тейлор и при посильном участии Ангела Лешка Самошников и Гриша Гаврилиди попали в кабинет к наиболее ответственному и решительному сотруднику советского посольства в Западной Германии.
Это был хорошо одетый, большой человек со слегка бабьим лицом и острыми, внимательными глазками.
Лешка и Гриша сидели напротив него. Разделял их и хозяина кабинета большой письменный стол с несколькими разными телефонами.
НЕВИДИМЫЙ им Ангел, свесив ноги, сидел на большом стальном сейфе.
Солировал хозяин кабинета:
– То вы, задравши хвост, убегаете и самым бессовестным образом предаете свою страну, которая вас взрастила и выучила, а то, поджавши хвост, униженно просите вернуть вас обратно – домой. Как у вас, у артистов, все это легко и просто! – с ласковым упреком говорил «ответственный и решительный».
– Но я же объяснял вам, как случайно все это произошло, – упавшим голосом говорил Лешка. – Я никогда и не думал...
– Вот вы не думаете, а нам приходится расхлебывать...
«Ответственный и решительный» встал, подошел к сейфу и вставил затейливый ключ в скважину дверцы.
Чтобы не помешать ему открыть сейф, Ангел быстро подобрал ноги.
Дипломат открыл сейф и достал оттуда тоненькую папочку с несколькими листочками и газетными вырезками.
– Вот, пожалте... Чтоб вы не думали, что мы тут даром государственный хлеб едим. Мы здесь, как говорится, на переднем крае, и ничто не должно ускользнуть от наших глаз. Тут, – дипломат постучал ногтем по газетным вырезкам, – черным, понимаешь, по белому написано, что артист Алекс Самошников выбрал творческую свободу и обратился, дескать... Да! Кстати. А чего же это вы в свою‑то организацию не обратились?
– В какую это «свою»? В ВТО, что ли? – удивился Лешка.
– Куда‑а‑а? – не понял дипломат.
– ВТО – Всесоюзное театральное общество.
Ответственный дипломат даже рассмеялся:
– Ну зачем же... Я имею в виду вашу еврейскую общину по месту вашего сегодняшнего проживания на территории ФээРГэ.
– А я‑то тут при чем?! – По Лешке стало видно, как волна ненависти к дипломату захлестула его с головы до ног.
Ангел обеспокоенно наблюдал за Лешкой с высоты стального сейфа.
Но хозяин кабинета даже внимания не обратил на Лешку. Раскрыл картонную папочку, перелистал бумажки там и поднял на Лешку маленькие внимательные глазки:
– Мамаша же у вас, извините, так сказать, еврейской нации. А там таких, как вы, только и ждут, понимаешь.
– Ну вот что... – Лешка начал было приподниматься, но...
... Гриша Гаврилиди придержал его сзади за брюки и быстро заговорил, стараясь сгладить возникшее напряжение:
– Я, конечно, дико извиняюсь!.. Но вы поймите, у Алексея Сергеевича счас очень тяжелая обстановка в семье! Младший братик попал в колонию...
– Как говорят по‑русски, яблоко от яблоньки... – усмехнулся дипломат.
– Послушайте!.. – нехорошим голосом сказал Лешка.
Но Гриша снова рванул его сзади за куртку и усадил на стул, не прекращая своей тирады:
– Дедушка Алексея Сергеевича – в Великую Отечественную командир взвода разведки – умер от инфаркта, бабушка хворает, мать и отец разрываются между домом, работой и колонией... Ну случилось такое!.. Но антисоветского же ничего... Ну не вешаться же! Ну, пожалуйста...
Вот тут хозяин кабинета перестал играть в сдержанного дипломата:
– А вы хотите, чтобы из‑за вас мы все тут на уши встали, да?! Вы будете то туда бегать, то обратно, а мы это все расхлебывать должны? Вы что, уверены, что ленинградские соответствующие органы вас там по головке погладят и с оркестром встречать будут?
– Будь что будет... – хрипло проговорил Лешка. – Только верните меня домой!.. – Проглотил комок и через паузу тихо добавил: – Умоляю вас...
Дипломат повернулся спиной к нему и Грише, стал запирать сейф.
НЕВИДИМОМУ Ангелу снова пришлось приподнять ноги.
Но на этот раз раздраженный маленький Ангел даже кулаком замахнулся на дипломата, когда тот стоял у сейфа. Но этого, к сожалению, никто не видел...
Хозяин кабинета бросил тоненькую папочку со сведениями о Лешке на стол и сказал:
– А вы представляете себе, во что это влетит нашему Советскому государству? Переписки, запросы, выяснения, депортация... А это все валюта! Здесь капитализм! Здесь ничего даром не делается.
– Мы все оплатим! Мы за все рассчитаемся! – тут же сказал Гриша.
Дипломат что‑то прикинул в уме, спросил Гришу:
– А вы кто будете гражданину Самошникову? Я что‑то не понял...
– Я – его менеджер. Концерты ему устраиваю, выступления... Гаврилиди – моё фамилие.
Дипломат призадумался. Гриша воспользовался паузой:
– Да, кстати! Алексей Сергеевич в театре молодого Ленина играл! Владимира Ильича...
Лицо хозяина кабинета на мгновение стало растерянным, а потом приняло выражение открытой ненависти. Он перегнулся через стол, сказал свистящим шепотом:
– Да как вы смеете?! Вам это святое имя вслух и произносить‑то запрещено, а вы!..
– Шоб я так жил! – тут же сказал Гриша.
Хозяин кабинета отдышался и наконец пришел в себя.
– Вы, гражданин Самошников, выйдите в коридорчик, посидите там. А вы, гражданин Гаврю...
– Гаврилиди, – услужливо подсказал Гриша.
– А вы, значит, задержитесь, – сказал ответственный дипломат.
конец шестой серии

Седьмая серия

АВТОБАН, ИДУЩИЙ ИЗ БОННА. НАЧАЛО ВЕЧЕРА

Заходит солнце. На автобане у многих машин уже включены фары.
Теперь красная «мазда» мчится в другую сторону – из Бонна.
Назад – к дому...

* * *

– Десять тысяч!!! Десять тысяч западных бундесмарок, сука!!! – орал Гриша Гаврилиди, сидя за рулем.
Спидометр показывал, что «мазда» летит со скоростью сто сорок километров в час.
– Десять тысяч... – потерянно повторял за ним Лешка.
Маленький Ангел со своего заднего сиденья тревожно смотрел на спидометр, на дорогу, на соседние машины.
В особо рискованные моменты Ангел что‑то шептал себе под нос, руками делал какие‑то движения, словно разгребал перед «маздой» дорогу, и...
...все, что вытворял Гриша за рулем, даже самый безграмотный обгон, постоянная смена рядов движения, обычно приводящая к авариям...
...завершалось благополучно!
– Десять тысяч!!! Курва!.. Охереть можно! – вопил Гриша.
– Десять тысяч... – словно эхо повторял Лешка‑
– Да еще в течение пяти суток!.. Жлобяра советская!..
– И чтобы я еще публично всю Западную Германию обосрал!.. Как плацдарм американской военщины... – вспомнил Лешка.
– Да! Кстати!.. – заорал Гриша. – Он сказал, что в ближайшее время вся Германия может воссоединиться, и поэтому обгадить американцев нужно как можно быстрее!!! Но ты как раз можешь на это болт забить... Он сказал, что они сами напишут, как надо. Тебе – только подмахнуть! Дескать, засилье американских войск на территории... Ну и так далее!
– Но почему только американских? – тихо удивился Лешка. – А где мы были на гастролях?! В детском садике с танками и самоходками? Перестройка, мать их. Ни хрена не меняется...
– Как это не меняется?! – кричал Гриша, нагло обгоняя неторопливый фургон под испуганный, истерический сигнал встречной машины. – Очень даже меняется! И заодно – перестраивается... Когда это было, чтобы такой «бугор», как этот из посольства, брал на лапу?! То есть, конечно, брал, но не от таких, как мы! А счас... Ё‑моё и сбоку бантик! Рассказать в Одессе – никто ж не поверит!..
– Осторожней, Гришка, не гони... Здесь ограничение по скорости. Восемьдесят кэмэ...
– Ездить надо уметь! Ты о бабках думай! Десять тысяч!!! – кричал Гриша и гнал старую бедную «мазду» со скоростью сто сорок...

ПРИДОРОЖНАЯ АВТОЗАПРАВКА. ВЕЧЕР

Потом «мазда» стояла в ряду других отдыхающих автомобилей и...
...на ее крыше спокойно сидел маленький Ангел со своим неизменным рюкзачком и с аппетитом лопал мороженое.
Никто, кроме нас, не мог УВИДЕТЬ Ангела, поэтому никто из проходящих или проезжающих даже ни разу не взглянул в его сторону...
А у высокого столика открытого кафе при заправке Гриша и Лешка ели жареные колбаски и запивали их кофе.
– Почему же он говорил о деньгах не со мной, а с тобой? – удивленно спрашивал Лешка.
– Увидел делового человека, с которым можно сварить супчик, – достойно отвечал Гриша.
– Но речь‑то шла обо мне! Зачем нужно было выставлять меня в коридор? – не понимал Лешка.
– Ну, ты – фрайер, Леха! Ты же свидетель!.. На кой черт ему в его же кабинете лишний глаз и лишнее ухо, когда речь идет о капусте?! А от меня одного можно всегда отпереться. Послать в жопу... Сказать, что я – шантажист, психопат!.. Что хочешь! Элементарно... Кто я? Что я? Беглый грек с‑под Одессы. Кому лучше поверят?..
– Десять тысяч... С ума сойти! Нереально! – Лешка доел, вытер руки бумажной салфеткой.
Гриша утерся рукавом куртки, сказал:
– Отольем на дорожку?
Прошли в мужской туалет. Сделали свои дела в белоснежные большие писсуары.
А рядом – у крайнего, низко расположенного небольшого детского писсуара спокойно «отливал» маленький НЕ ВИДИМЫЙ никем Ангел.
Вид детского писсуара восхитил Гришу:
– Гляди, Леха! Во – культура!.. Они даже мальчиковый размер для маленьких пацанчиков сообразили! Ну, фрицы, мать их за ногу!..
... Вышли из туалета и пошли к своей машине.
На их пути была площадка, где продавались разные подержанные автомобили. Машины выглядели как новенькие.
Гриша остановился рядом, сказал Лешке:
– Пожалуй, выберу себе «фольксваген».
– Собираешься покупать машину? – спросил Лешка.
– Нет, конечно. Откуда у меня деньги?
– Тогда почему бы тебе не выбрать «ягуар»? – спросил Лешка.
И сзади них, прикрывая рот ладошкой, захихикал Ангел.
Лешка и Гриша удивленно обернулись, но НИКОГО не увидели...

* * *

... В полной темноте, опустившейся на автобан, среди десятков и сотен автомобильных фар бежала усталая «мазда»...

ВЕЧЕР. КАФЕ «ОКОЛИЦА ФРЕНКЕЛЯ»

Народу в кафе не было.
За одним столиком, у самой стойки бара, сидел Лешка. Пил чай с лимоном, ел горячий бутерброд.
Фрау Френкель мыла пивные стаканы, а сам Френкель протирал их несвежим полотенцем.
– А куда ты дел Гришу? – спросила у Лешки фрау Френкель.
– Он привез меня к вам и поехал отдавать машину. Вот‑вот появится...
– Я так и не понял, – сказал Френкель, – почему этот посольский тип дал вам всего пять дней?
– Вообще‑то он разговаривал с Гришкой... Но, как потом я выяснил уже по дороге, этот тип в воскресенье улетает в Москву, в отпуск...
Распахнулась дверь кафе, и появился Гриша Гаврилиди.
Еще не переступив порога, он тут же заорал:
– Нема! Дай десять тысяч! Через год отдам с хорошими процентами!..
– Мишугинэ... – Нема грустно просмотрел стакан на свет. – Тебе перевести на греческий?
– Не надо. Я ж грек, но с‑под Одессы.
Фрау Френкель принесла Грише тарелку с горячим бутербродом и чай.
– Ну, уже садись, садись, я тебе говорю, – сказала фрау Френкель.
– Нема! – заорал Гриша. – А в счет взаимных расчетов сто грамм можно налить?
– Босяк... – сказал Френкель и повернулся к жене: – Налей ему и запиши за ним.
– У тебя же еще до черта Лориных денег... – прошептал Лешка. – На кой тебе долги на запись?
– Лорины деньги – это Лорины деньги. И тратить их на свою поддачу я не имею права, – тихо ответил ему Гриша.
– Слушай, Гаврилиди, я уже пытался выяснить у Леши: почему вам так мало дали времени, чтобы собрать эти деньги? Эти паршивые десять тысяч? Но я так и не понял... – сказал Френкель Грише.
– Потому, что этот посольский хрен моржовый в воскресенье улетает в отпуск, в Москву. И эти десять штук для него – как бы подъемные и отпускные.
– Он так и сказал? – спросила фрау Френкель, ставя перед Гришей сто граммов водки в крохотном графинчике.
– Он сказал про воскресенье, про Москву, про отпуск и про десять тысяч. Остальное было нетрудно додумать...
Гриша вылил из графинчика всю водку в стакан, залпом выпил ее и снова попросил у Френкеля:
– Дай на один год десять тысяч, Немка! Расписку напишу...
– Псих... – печально констатировал Френкель. – Чего же ты не попросил у меня раньше, когда я заведовал закрытой столовой при мариупольском горисполкоме?
– А ты бы дал?
– Честно? Вряд ли.
– А тогда было? – спросил Гриша.
– О чем ты говоришь?! – трагически воскликнул Френкель.
– Так на кой хрен тебе нужна была эта эмиграция?
– Я знаю?.. – вздохнул Нема Френкель.
А фрау Френкель, споласкивая посуду в тазу, тихо заплакала.
– Аллес кляр, – пробормотал Гриша. – С вами все ясно...

УЛИЦА ЗАПАДНОГЕРМАНСКОГО ГОРОДА – НОЧЬ

Поздно ночью усталые и измученные Лешка и Гриша еле шли по пустынному спящему городу.
– Знаешь, – негромко говорил Лешка, – я после вчерашнего разговора с мамой так и вижу лицо умирающего дедушки... Толика под конвоем вижу. Плачущих маму, бабушку... Растерянного папу... Вижу нашу полутемную квартиру на первом этаже, мой институт на Моховой, напротив – брянцевский ТЮЗ с открытой сценой, пустой зал с полукруглым амфитеатром... А в последнем ряду один‑одинешенек сидит мертвый дядя Ваня Лепехин...
– Нормально, Леха. Я бы удивился, если бы ты сейчас думал о чем‑нибудь другом, – сказал Гриша. – А у меня в башке крутятся всякие комбинации – где эти вонючие десять штук достать?.. Вплоть до ограбления ихней сберкассы!..
– Тебе так понравилась цивилизованная тюрьма? – спросил Лешка.
– Может, у Ларисы Васильевны попросить? А я буду ей потом частями отдавать... – спросил Гриша.
– Лори вернется только через две недели. А деньги нужны через пять... нет, уже через четыре дня...
Прошли молча еще немного, и Гриша спросил:
– Это верно, что Лори предлагала тебе работу актера за большие бабки? Ты намекал, когда мы в Бонн ехали... Можно было бы тебе несколько месяцев там поработать, подкопить деньжат и снова в посольство сунуться. А, Леха? Она действительно предлагала тебе это?
– Да.
– Ну и что же ты?
– Да так... Отказался.
– Почему?! – Гриша был искренне удивлен.
– Как тебе сказать?.. Ну, как если бы балерину заставили петь арию Каварадосси.
– «О, никогда я так не жаждал жизни!..» – тут же спел Гриша.
– Правильно. Молодец. А теперь сразу же станцуй партию принца Зигфрида, – предложил Лешка.
– Но это же разные вещи! В смысле – жанры...
– Вот я так и сказал.
– А что нужно было делать‑то? – не унимался Гриша.
– Что‑что!.. – разозлился Лешка. – Трахаться за деньги! Вот что! Причем – ежедневно.
– Елки‑палки! – воскликнул Гриша. – Где же столько денег взять? За полста марок тебе только минет отстрочат, а потрахаться по‑настоящему – меньше стольника и не суйся! Я уж приценивался как‑то...
– Ты не понял, – сказал ему Лешка. – Это не ты должен платить. Это тебе платить будут. Мужику.
– А нам‑то за что?
– Ты порнуху когда‑нибудь смотрел?
– А то! Я раз даже видел, как у нас в Николаеве кино снимали... Не порнуху – нормальное. Так там вокруг такая мишпоха! Всякие кинооператоры, осветители, режиссеры, мать их за ногу!.. Да у меня при посторонних и в жизни не встанет! – сказал Гриша.
– Вот за это и деньги платят. Чтобы по команде вскакивал!
– Кошмар! – ужаснулся Гриша. – А если баба не того... Ну, не нравится, предположим.
– Тебя что, жениться на ней нанимают?! – разозлился Лешка. – Тебе платят за то, чтобы ты трахал ее! Остальное – твои проблемы. Но ты, Гриша, можешь не переживать. Тебя в этот бизнес все равно не возьмут.
– Эт‑т‑то еще почему?! – оскорбился Гриша.
– Размер, – коротко и спокойно произнес Лешка.
– Какой еще размер?! – Гриша был совсем ошарашен.
– Не впечатляющий.
Гриша чуть не заплакал:
– Откуда ты знаешь, засранец?
– Помнишь, на заправке в туалет ходили? Там и видел.
– Ты же серый, как штаны пожарного! Ты такой вид члена, как «нутрячок», знаешь? – Гриша даже задохнулся от злости.
– Нет, а что это?
– А то, что, когда он в спокойном состоянии, он действительно кажется маленьким... Еле выглядывает. А в возбужденном – изнутри вылезает на восемнадцать с половиной!..
– Чего – восемнадцать с половиной?
– Сантиметров, дубина!!!
– Не свисти.
Гриша хищно оглядел пустынную улицу, уставленную спящими автомобилями:
– Эх, жалко, завестись не на кого! Я бы тебе показал, мудила...
Но Лешка всего этого уже не слышал... Он шел, не разбирая дороги, уставившись пустыми глазами в никуда...
Гриша все еще продолжал что‑то беззвучно говорить, но Лешка был словно в состоянии прострации...
– Что с тобой, Леха?.. – тревожно спросил его Гриша и подхватил под руку.
Лешка очнулся, сказал тихо и безнадежно:
– Знаешь... я никогда не был близок своему младшему брату Толику‑Натанчику... А в тюрьме он мне как‑то приснился, и я все понял! Оказывается, я ему всегда завидовал!.. Глупо, конечно. Но в нем, даже в маленьком, было то, чего не было у меня, – он всегда мог пойти против течения и совершить Поступок!.. Как бы этот Поступок ни выглядел... Потом были милиция, мамины слезы, папины неприятности на работе, бабулины сердечные приступы... Дедушка, весь в орденах и медалях, начинал бегать по знакомым генералам... Один я оставался в стороне. От нелюбви и зависти... Ах, если бы мне, как актеру, хоть однажды ощутить ту популярность и почтение, которые Толик‑Натанчик имел в своей жестокой детской спортивно‑хулиганской компашке!.. Один раз я попытался совершить Поступок и пойти против течения. А меня как дерьмо снесло вниз по течению. Поступок обернулся безысходным фарсом. И вот я здесь... Не достать нам эти десять тысяч, Гриша. Никогда я уже не увижу ни Толика‑Натанчика, ни папу, ни маму, ни бабушку... На мне одном лежит крест вины перед ними. И перед мертвым дедом, перед покойным дядей Ваней Лепехиным. Сколько я этот крест еще смогу носить на себе? Если у меня и сейчас‑то уже сил нету...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

... В купе В.В. появился невероятно встрепанным и до предела нервно раздерганным!
– Вы должны мне помочь, Ангел! – быстро заговорил В.В. – У меня в Мюнхене, в банке есть кое‑какие деньги, полученные за последнюю книгу. Кредитная карточка у меня с собой... Вы можете каким‑нибудь образом, по своим... не знаю, как это у вас там называется! Ну, по своим «ангельским каналам», что ли, – немедленно снять с моего счета пять тысяч евро... По сегодняшнему курсу это как раз будут тогдашние десять тысяч марок! И срочно перевести их Лешке Самошникову туда... В То Время. На двенадцать лет назад... Тогда он наверняка успеет заплатить в Бонне этой посольской сволочи и... Подождите! Подождите, Ангел!.. Лучше снять с моего счета не пять, а семь тысяч евро! Ему же потом потребуются деньги на дорогу... На разные мелочи!..
В.В. достал бумажник из своей висящей на крючке кожаной курточки, трясущимися пальцами вытащил оттуда кредитную карточку «Виза», стал совать ее Ангелу:
– Я вас очень прошу!.. Только как можно быстрее!!! Ну что вам стоит?.. Если вы меня, живого современного человека, можете перемещать во Времени, то, наверное, перебросить туда деньги для Лешки вам вообще раз плюнуть!.. А хотите, могу чек выписать! У меня чековая книжка с собой... Но наличными, наверное, лучше? Как вы думаете, Ангел?..
– Успокойтесь, Владимир Владимирович, – сказал Ангел и сел на постель В.В. – Вон у вас и сердчишко распрыгалось, и давление подскочило... Дайте‑ка я сниму с вас всю эту дрянь.
Ангел погладил В.В. по руке, пристально посмотрел ему в глаза и пощупал пульс.
– Вот и ладушки, – сказал Ангел. – Отпустило?
– Да плевать мне на это! Мало у меня давление подскакивало?! Мы не имеем права терять ни минуты! Вы соображаете, что две его последние фразы открыто предрекают нам самое трагичное, что может с ним произойти?!. Вернее, то, что он сам может с собой сделать!..
– Нет, – сказал Ангел. – Уже не сможет. Я это предусмотрел еще тогда – в То Время. По‑моему, для начинающего ангела, по существу – всего лишь юного практиканта Школы ангелов‑хранителей, я сумел сотворить тогда один очень занятный трюк! Так как нам категорически запрещалось воссоздавать какие‑либо земные материальные ценности – в том числе и деньги, конечно, – то мне пришлось изобрести некую косвенную ситуацию, которая позволяла Лешке самому обрести эти деньги! Правда, на эту неординарную мысль меня навела Лариса Васильевна Кузнецова. Она же – миссис Лори Тейлор, лауреат международного эротического «Золотого Венуса», порнозвезда мирового масштаба.
– Что вы имеете в виду? – насторожился В.В.
– Ипподром, – коротко ответил Ангел.
– Какой еще ипподром?!
– Обычный – бега, скачки, рысистые испытания... Я и по сей день мог бы гордиться идеей, которая в То Время пришла в мою мальчишечью голову! И если бы не последующие события... Вам рассказать или вы сами досмотрите?
– Сам досмотрю, – буркнул В.В.
– Не обижайтесь, Владим Владимыч... – мягко улыбнулся Ангел. – Я в полной мере оценил ваш искренний порыв помочь Лешке... Скоро вы поймете, почему я не воспользовался вашей любезностью. Я даже постараюсь, чтобы вы слышали не только диалоги, но и мысли Лешки Самошникова... Мне показалось, что это может быть очень важным для вас...
– Поехали, Ангел! Поехали!.. – нетерпеливо сказал В.В.
– Только, ради всего святого, не подгоняйте меня, – сказал Ангел. – Ваши перемещения во Времени мне даются не так уж легко. Каждое ваше переселение туда, в Прошлое, и возвращение Оттуда выматывают меня так, будто я кубометра три дров переколол!
– Ну да?! – удивился В.В.
– А вы как думали? Эта штука не из легких... Это вам не джин сотворить, не чай с крекерами!
– Кстати, насчет джина...
– Вот насчет джина мы поговорим несколько позже, – решительно сказал Ангел и...

* * *

...купе скорого поезда «Красная стрела» медленно и неотвратимо стало превращаться в...

... КВАРТИРУ ЛЕШИ САМОШНИКОВА. ВЕЧЕР

В выгородке, где расположена кухня, висит календарь.
На календаре – девятое августа.
Лешка подходит к календарю. Смотрит на большие дешевые часы, висящие над календарем.
На часах ровно восемь.
В квадратике чисел, в котором стоит 10 августа, то есть завтрашний день, Лешка толстым черным фломастером ставит жирный крест..
У входной двери раздается звонок
Лешка открывает дверь, и на пороге возникает Гриша Гаврилиди с бутылкой недорогого вина.
– Чтоб я так жил, Леха, как я наконец понял, что такое родина и Советский Союз! – невесело провозгласил Гриша, садясь за узенький столик с двумя табуретками. – Дай штопор!
Лешка протягивает Грише штопор. Гриша мгновенно открывает бутылку и уверенно говорит:
– Я тебе не наливаю, да?
– Ну почему же? – возражает Лешка и выкладывает на стол сыр, помидоры и огурчики. – Полстаканчика и немного водички туда – ничего страшного. С такого коктейля – не загуляю.
Выпили, закусили. Гриша налил себе еще. Лешка отставил свой стакан в сторону, накрыл его ладонью.
– Уважаю, – сказал Гриша. – Так вот, Лешенька, я тебе таки скажу, с чего начинается родина! Таки не «с картинки в твоем букваре»! А с той секунды, когда ты звони’шь...
– Зво’нишь, – поправил его Лешка.
– Нехай зво’нишь... А тогда, когда ты звонишь соседке в дверь и говоришь: «Марь Ванна...» Или: «Софья Соломоновна! Магазин уже закрыт, а мне пара яиц нужны как воздух! Завтра верну три с процентами...» Ну так она, как полагается, пошутит, что мужик без яиц вообще не мужик, но она таки даст тебе эти яйцы!.. И тебе сразу становится радостно, что вокруг тебя живут такие веселые и хорошие люди... Вот это я понимаю – Союз! Это – Родина таки с большой буквы!..
– Очень тонкое наблюдение, – улыбнулся Лешка. Гаврилиди тут же обиделся, опрокинул стакан вина в глотку и заорал:
– А шо такое?! Не, вы посмотрите! Или я не прав?! Он еще лыбится!.. Шо я делал весь этот блядский день, прежде чем пришел сюда с бутылкой? Я, как последняя дворовая Жучка, весь город обегал в поисках денег под любые гарантии!..
– Ах, Гришенька... – вздохнул Лешка и посмотрел на календарь. На зачеркнутый жирным черным крестом завтрашний день десятое августа. – Теперь это уже не так важно. И какие мы с тобой можем дать гарантии?
– О! – воскликнул Гриша и налил себе еще полный стакан. – Это ж можно просто с дерева упасть – мне все отвечали твоими же словами! Я уже просил не десять тысяч, а хотя бы пять... Я придумал, что возьмем пять, поедем в Бонн, отдадим их этому посольскому крокодилу, а про вторую половину скажем – будут у нас все документы на руках, тогда он и еще пятеру получит! С понтом – мы таки боимся за свои бабки. А как только он нам все ксивы на твой отъезд замастырит – и мы его будем видеть в гробу и в белых тапочках! Пусть попробует кому‑нибудь на нас пожаловаться! Как я придумал? Детектив, бля…
– Гениально, – очень серьезно сказал Лешка. – Агата Кристи от зависти могла бы утопиться в своей ванне, а братья Вайнеры рыдать друг у друга на плече, завистливо приговаривая: «Ах, этот Гаврилиди! Как обошел нас, мерзавец... Как сюжет закрутил, сукин кот! Обалдеть можно!..»
– Но пяти тысяч я тоже не достал... – признался Гриша.
– Я это понял, когда ты стал мне объяснять «с чего начинается Родина», – сказал Лешка. – Рад за старуху Кристи и за ребят Вайнеров. Ты не принесешь им творческих горестей. Нельзя бороться за счастье одного человека, одновременно доставляя массу неудобств и неприятностей всем остальным.

И ВОТ ТУТ В.В. ВПЕРВЫЕ УСЛЫШАЛ, КАК ЛЕШКА ПОДУМАЛ:

«Господи... Как было бы хорошо, если бы Гриша ушел пораньше... Если сегодня, девятого августа, я ЭТОГО не сделаю, то уже завтра у меня может просто не хватить на ЭТО смелости...»

* * *

– Послушай, великий комбинатор, – вслух сказал Лешка. – Тут ты вернул мне кое‑какие денежки, которые нам ссудила Лори на дорогу. На‑ка, старик, забери их обратно, и когда она вернется из Италии – так ты поблагодари ее и отдай ей эти денежки.
– А у самого руки отвалятся?
– Нет, конечно. Но я хочу завтра с утра электричкой на некоторое время смотаться кое‑куда. Один дружок ленинградский объявился... – легко сочинил Лешка.
– Оставь телефон дружка. Мало ли что...
– Видишь ли, Гриня... Он сказал, что будет встречать меня на вокзале. А телефон и адрес его я забыл спросить. Я тебе сам позвоню.
Гриша сгреб деньги, сунул их в карман и посмотрел на часы:
– Ё‑мое и сбоку бантик! Без четверти девять!.. Помчался. Я тут с одним жутко ушлым немцем карагандинского розлива договорился встретиться. Может, он чего присоветует?
– Вполне вероятно, – согласился Лешка. – Беги, беги, Гришаня.

* * *

... Потом Лешка одетый лежал на тахте и смотрел в белый потолок, положив руку на телефон...

И СНОВА В.В. УСЛЫШАЛ ТО, О ЧЕМ В ЭТИ ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ ДУМАЛ ЛЕШКА САМОШНИКОВ:

«...может быть, позвонить домой, в Ленинград?.. Нет, не нужно... Пусть ждут как можно дольше. Это продлит им надежду...
... Я же столько раз видел ЭТО в кино, в театрах... В двух спектаклях я и сам... В «Утиной охоте» и в «Ромео и Джульетте». Потом, правда, я выходил кланяться... Сегодня я вряд ли выйду на авансцену... В прошлом году в театре за кулисами повесился рабочий сцены... Говорили – от ревности. Как было страшно!.. Лицо черно‑синее, язык наполовину прикушен... Серая пена из ноздрей, промокшие и обгаженные штаны, носки, ботинки... Лужа мочи внизу... И жуткий, омерзительный запах...
... Нет, нет!.. Господи Боже, помоги мне уйти... Не хочу больше жить!
Я знаю как... Я не умею плавать... Я так стыдился этого с детства... А как прекрасно и бесстрашно плавал наш Толик‑Натанчик! С четырех лет!..
... Наверное, нужно что‑то написать... Так все делают. А кто это потом прочтет? Полиция? Вызовут переводчика – переводить последнее письмо утопленника...
... Гришу Гаврилиди будут допрашивать... Нему Френкеля. Лори... Лариску Кузнецову – умную и решительную, добрую и деловую американку... С нерастраченной бабской нежностью, не растоптанной и не стертой ежедневными профессиональными упражнениями... Хорошо, что она сейчас в Италии!..
... Интересно, в Бонн, в наше посольство сообщат? Чтобы этот говнюк, этот взяточник хоть поперхнулся бы!.. Да нет... Вряд ли. При чем тут наше посольство?..
... Не буду ничего писать! Любое слово, любая строчка из моего последнего письма могут кому‑нибудь невольно напакостить. Пусть это выглядит как «несчастный случай»... Тогда никого не тронут...
... Который час?»

* * *

Не вставая, Лешка посмотрел на наручные часы.
На циферблате в маленьком выпуклом окошечке стояло «9 авг», а стрелки показывали одиннадцать часов.
«... Неужели мне осталось жить всего один час?..» – ПОДУМАЛ ЛЕШКА.
Он встал, выложил из карманов документы на кухонный столик, чьи‑то визитные карточки, клочки бумажек с телефонами, и единственную двадцатимарочную купюру.
Документы и деньги оставил на столе, а визитки и бумажки с телефонами разорвал в клочки, прошел в туалет и там ссыпал их в унитаз. И спустил воду...
Тут Лешку зазнобило и он накинул на себя легкую белую курточку.
Погасил повсюду свет, вышел на лестничную площадку и аккуратно запер квартиру.
Спустился на лифте под козырек подъезда и бросил ключи от своей квартиры в свой же почтовый ящик.

ГОРОД, РЕЧКА В ЦЕНТРЕ, МОСТ... 11 ЧАСОВ 20 МИНУТ ВЕЧЕРА

К десяти вечера западногерманские города уже спят.
Где‑то еще теплятся ночные клубы, казино, бордели... Но магазины уже закрыты, в кафе и ресторанчиках убирают грязные скатерти, тушат свечи.
В окнах домов почти не видно света. Немцы спят...
В одиннадцать исчезают запоздалые прохожие. Еще может промчаться по городу старый «порше» с опущенными боковыми стеклами. Там будут сидеть гордые и глуповатые молодые турецкие люди, а автомобильные динамики будут исторгать занудливые восточные мелодии...
И будет через этот город протекать небольшая речка, а через нее, соединяя обе половинки города воедино, будут переброшены старые мосты, один из которых обязательно будет называться Кайзербрюкке – Королевский мост. Как в каждом советском городе была улица Ленина.
Вот именно посередине такого Кайзербрюкке девятого августа, в половине двенадцатого ночи...
...стоял очень одинокий Алексей Сергеевич Самош‑ников.
Стоял Лешка под слабым светом фонарного столба свои последние минуты неудавшейся жизни и смотрел с моста в черную воду.
И казалось Лешке, что видит он, как...
...его мама – Фирочка Самошникова, папа – Сергей Алексеевич, бабушка – Любовь Абрамовна, младший братишка Толик‑Натанчик (почему‑то в наручниках и ножных кандалах!..), а также мертвый дедушка Натан Моисеевич, при всех своих орденах и медалях, и покойный дядя Ваня Лепехин...
...стоят перед ним, протягивают к нему руки, и все вместе – и живые, и мертвые – плачут и беззвучно умоляют своего Лешку не делать ЭТОГО, упрашивают его подождать хоть немного... Ну хоть совсем чуть‑чуть!..
И Лешка горько плакал вместе с ними, понимая, что это всего лишь наваждение, предсмертный бред...
Он прижался грудью к теплому каменному ограждению моста, слегка перегнулся вперед и посмотрел вниз, стараясь разглядеть тихую черную воду вялой городской реки, но воды в темноте так и не увидел...

В.В. УСЛЫШАЛ ПОСЛЕДНИЕ ЛЕШКИНЫ МЫСЛИ:

«... Боже мой... Ну почему они так экономят на свете?.. Неужели нельзя было сделать фонарь поярче...»
Лешка поднял голову, посмотрел вверх на тусклый фонарь.
«... Даже воды не видно. Я вот сейчас туда брошусь – и не утону. А только разобьюсь... Господи!.. Да какая разница?! О чем это я?!»

* * *

Лешка решительно выпрямился и только хотел закинуть ногу через ограждение...
...как неожиданно увидел некое движение с левой и правой набережных к нему, стоящему на самой середине моста.
От левой набережной на мост медленно въезжала полицейская патрульная машина, сверкая синей проблесковой мигалкой...
...а с правой стороны к Лешке мчался какой‑то мальчишка лет двенадцати с рюкзачком за плечами и пачкой газет в руках.
– Вечерние новости!!! Вечерние новости!!! Самая популярная вечерняя газета «Абендвельт»! Последние вечерние новости!!! Только в «Абендвельт!..
Причем мальчишка явно старался опередить полицейский автомобиль и первым доскакать до Лешки!
На мгновение Лешке причудилось, что маленький продавец вечерних газет не бежит к нему, а как‑то странно летит в нескольких сантиметрах над тротуаром...
Но больше всего Лешку волновала полицейская машина.

И ПОДУМАЛ ЛЕШКА В ЭТОТ МОМЕНТ:

«... Не хватает еще, чтобы меня спасала полиция... Пройдет совсем немного времени, и моя решимость сменится унизительной трусостью... И я уже никогда ЭТОГО не сделаю... Ну почему мне так не везет?.. За что, Господи?!»

* * *

Маленький продавец вечерних газет неожиданно оказался совсем рядом. Лешка слишком засмотрелся на приближающуюся полицейскую машину...
Этот голубоглазый и светловолосый мальчишка с рюкзачком за спиной (а это и был наш Ангел...) даже не запыхался!
– Послушай... – растерянно сказал Лешка. – Я же тебя откуда‑то знаю... Где же я тебя видел? Где же это было?..
Но Ангел только улыбнулся Лешке и сунул ему в руку газету.
Одновременно с улыбкой Ангела тусклый фонарь на столбе стал светить все ярче и ярче...
Лешка машинально полез в карман куртки за мелочью.
– Спасибо, не нужно! – счастливо улыбнулся ему голубоглазый пацан...
...и помчался куда‑то своим странным, парящим бегом, не касаясь поверхности моста Кайзер‑брюкке.
– Это он мне сказал по‑русски... – неуверенно, вслух проговорил Лешка, но пацана уже не было и в помине.
А полицейская машина медленно приближалась...
Чтобы не вызывать лишних вопросов и подозрений, Лешка развернул газету и сделал вид, что просматривает последние вечерние новости ушедшего дня. Ну, не спится человеку, вот он и вышел пройтись по мосту с газетой...
И вдруг!..
Первая же страница «Абендвельт» потрясла Лешку до состояния помешательства!!!
Там стояла дата выпуска газеты – «10 августа. Суббота»!!!
Лешка мгновенно посмотрел на свои наручные часы: на циферблате было без семи минут двенадцать, а в выпуклом окошке календарика – «9 авг. Фрайтаг». То есть пятница!!!

ВОТ КОГДА ЛЕШКА ЗАПАНИКОВАЛ, И МЫСЛИ ВСКАЧЬ ПОНЕСЛИСЬ В ЕГО ГОЛОВЕ:

«Это что же... ЗАВТРАШНЯЯ ГАЗЕТА?! Черт побери!.. Этого не может быть! Нет... Я что‑то путаю...»
Лешка снова вгляделся в заголовок, в цифры под ним...
Сомнения не было! «10 августа. Суббота»!..
«Но эта газета должна выйти только завтра вечером, после шести часов...» – ПРОМЕЛЬКНУЛО В ГОЛОВЕ У ЛЕШКИ, но...
...тут около него остановилась полицейская патрульная машина.
Оттуда вылез молодой рослый парень в форме и небрежно положил руку на кобуру пистолета.
Второй полицейский остался сидеть за рулем. Из автомобильной рации сквозь эфирные разряды неслось какое‑то бормотание.
– Могу вам чем‑нибудь помочь? – настороженно спросил полицейский.
– Да... – хрипло сказал Лешка. – Какое сегодня число?
Полицейский придвинулся к Лешке, принюхался к нему, внимательно заглянул в глаза и, не учуяв ни алкоголя, ни наркотиков, ответил:
– Сегодня ДЕВЯТОЕ августа.
– А день?
Тут полицейский для верности посмотрел на свои часы:
– Пока еще ПЯТНИЦА. Без двух минут двенадцать. А почему это вас интересует?
Лешка снова очумело глянул в газетную «шапку», увидел дату – «10 августа. Суббота», и, заглянув на последнюю страницу газеты...
...увидел там то, что уж совсем поразило его воображение!!!
Полицейский напряженно следил за Лешкой.
– Что‑нибудь случилось? – спросил он строго. Но Лешка быстро сунул газету в карман куртки и не задумываясь ответил полицейскому:
– Какой ужас! Я совсем забыл поздравить свою подружку с днем рождения!..
Абсолютно лживое, но блистательно сыгранное Лешкино заявление разрядило напряженную обстановку.
Полицейский облегченно ухмыльнулся и стал забираться в свой желто‑зеленый автомобиль, говоря Лешке:
– Если вы немедленно примчитесь к ней, она вас простит, уверяю. Но где вы в это время достанете цветы – даже представить себе не могу. Не вздумайте рвать их на чьей‑то клумбе. Хотя я на вашем месте – сделал бы именно так...
Лешка смотрел вослед уезжавшим полицейским, и как только их проблесковые фонари свернули с моста на набережную...
... Лешка выхватил газету из кармана и развернул ее трясущимися пальцами.
На последней полосе ЗАВТРАШНЕЙ газеты он снова увидел то, что так поразило его три минуты назад.
Это была информация городского ипподрома о результатах еще не состоявшихся завтрашних рысистых испытаний!!!
Десять заездов!..
Десять имен жокеев!..
Десять кличек лошадей, выигравших каждый заезд!!!
Сегодня, в начале ночи, Лешка держал в руках список всех победителей завтрашнего ипподромного дня...
Лешка медленно пошел к набережной, держа в руках эту газету.
... А потом одиноко шел по чужому ночному пустынному городу и очень...

... СОСРЕДОТОЧЕННО РАЗМЫШЛЯЛ:

«Так... Лори хотела отвезти меня на ипподром в среду... Она сказала, что там играют в среду и субботу. Так?.. Тогда же я позвонил в Ленинград... Ни о каком ипподроме уже не могло быть и речи... В четверг Лори улетела в Италию, а мы поехали в Бонн... Это было восьмого. Вернулись в тот же день – вчера. Это все еще был четверг – восьмое... Сегодня с утра – пятница... девятое... Следовательно, суббота – завтра. А в руках у меня... Значит, я уже сегодня, в пятницу, знаю, кто выиграет в субботу во всех десяти завтрашних заездах?! Ах, жаль, что нет Лори... Может быть, самому попробовать?.. Главное – выучить весь список победителей, чтобы завтра не засвечивать эту потрясающую газетку!.. Лори говорила, что там крутятся очень большие деньги! Десятки тысяч... Тогда и тому посольскому хватит, и Гришку можно будет обеспечить на будущее... Самому не с пустыми руками домой вернуться... Взять Гришку с собой на ипподром... Только о газетке ему – ни слова! А то этот „грек с‑под Одессы“ наверняка по запарке что‑нибудь ляпнет не вовремя...»

* * *

Лешка стоял в слабо освещенной телефонной будке. После шестого или седьмого гудка услышал кашляющий, хриплый со сна голос Гаврилиди:
– Алло... Слушаю...
– Гришаня, – сказал Лешка, – у меня две новости. Одна хорошая, одна плохая.
– Леха, ты, что ли? – сонно спросил Гриша.
– Я. С какой начать?
– Валяй с плохой. Что сегодня может быть хорошего? Ну, уже!.. Не тяни кота за хвост.
– Вышел прогуляться перед сном – потерял ключи от квартиры, не могу попасть домой.
– Приезжай. В одной камере на одной параше сидели, что же, Гриша тебе места не найдет?
– Спасибо. А хорошую новость я тебе расскажу при встрече.
– Могу себе представить... – кисло проговорил Гриша. – Давай двигай.

КВАРТИРА ГРИШИ ГАВРИЛИДИ. ГЛУБОКАЯ НОЧЬ...

Сидели в одних трусах друг против друга – Гриша на своей кровати, Лешка на узеньком диванчике.
Пили горячий чай из толстых фаянсовых кружек.
–...а перед самой моей вечерней прогулкой, мать ее за ногу, вдруг позвонила из Италии Лори, – вдохновенно сочинял Лешка. – И говорит: завтра суббота, на ипподроме скачки... Или бега – понятия не имею.
И у меня, говорит, там есть один знакомый паренек‑жокей. Зовут его Клаус Вальтершпиль. Он будет ехать...
– «Скакать», наверное... – неуверенно предположил Гриша.
– Один хрен... Он будет скакать на кобыле по кличке Дженифер.
– Как лошадь зовут? – вдруг переспросил Гриша.
– Дженифер.
– Надо же! – удивился Гриша.
– Не перебивай. И Лори сказала, что это будет самый первый заезд. А этот ее Клаус обещал ей этот заезд выиграть! У них там своя кухня... Как в любом бизнесе. И Лори мне и говорит...
– Слушай, Леха! Какая она для нас Лори? Лариска она...
– Ты можешь заткнуться?! – рявкнул Лешка. – Тебе какая разница? Слушай дальше! Если, говорит она, у вас остались деньги от тех пятисот марок – поезжайте в субботу на ипподром и поставьте их на этого Клауса и его Дженифер. Проиграете – хрен с ним, выиграете – все ваше! Вот такие пирожки, герр Гаврилиди. Ты когда нибудь играл на бегах?
– Не‑а... В буру играл, в очко шпилил, в дурака, естественно... В рамс... Я ж с‑под Одессы, а у нас – море, пляжи, пароходы... С лошадями у нас было не очень. Как‑то не уважали мы это. То ли дело – берешь лодочку, сажаешь в нее такую классную отдыхающую чувиху, пудришь ей мозги, загребаешь в камыши и... Объяснять дальше?
– Не надо. Давай спать.

* * *

... Гриша уже давно храпел, а Лешка заучивал наизусть очередность победных заездов и клички выигравших лошадей, постоянно сверяясь с завтрашним газетным отчетом.

ВОТ И ОПЯТЬ МЫ УСЛЫШИМ ЛЕШКИН ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС:

«...первая – Дженифер... Второй – Шагал. Ничего себе кликуха для жеребца! Третий – Клиф, четвертый... Кто же четвертый?! Мать‑перемать...»
Зажигать свет не рискнул. Осторожно глянул на храпящего Гришу, приподнял газету так, чтобы на нее падала полоска лунного света из окна, и, с трудом различая буквы, прочитал в информационном отчете: «Четвертый – Бобо!.. Ну, правильно же! Черт бы его побрал... Четвертый – Бобо...»
Сложил газету и, глядя в потолок, стал повторять то, что уже выучил:
–...пятый – Вилли, шестой – Адонис, седьмой – Чарли‑Браун, восьмая – Пикулина. Девятый – Тимбер, десятый – Томми... Уф... Итак, сначала: первая – Дженифер, второй – Шагал... Простите, дорогой Марк Захарович, я тут совершенно ни при чем... Третий – Клиф... Господи! Где же я видел этого белобрысенького пацана?.. Эти голубые глаза... Этот рюкзачок... И как он странно бежал по мосту!.. Будто летел над ним!.. Словно какой‑то маленький Ангел... Уж не он ли удержал меня за шкирку на этом свете?..
Наверное, именно с этой мыслью Лешка и заснул.
Луна по своим ночным законам куда‑то сдвинулась, и в комнате стало совсем темно...
А могучий храп Гаврилиди сам собой переходит в...
...грохот несущегося железнодорожного состава.

НОЧЬ... ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА МОСКВА – ПЕТЕРБУРГ

Мчится «Красная стрела» в Петербург...
Проносится мимо сонных полустанков, с грохотом пролетает разъезды, проскакивает сквозь станции маленьких городков...
Уносятся назад устаревшие водокачки, древние семафоры, жалкие будки стрелочников...
Летит скорый поезд с темными спящими окнами.
И лишь одно вагонное окно слабо светится желтым светом – это окно...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Владим Владимыч... Владимир Владимирович! Откройте, откройте глаза. Вот так... Возвращайтесь, возвращайтесь, – услышал В.В. голос взрослого Ангела.
– Ну, нельзя же так, Ангел... – сонно произнес В.В. – В самый, можно сказать, волнующий момент...
– Отдохните, отдохните. Подолгу находиться в Ушедшем и Прошлом Времени для пожилого человека вредно и небезопасно. Утрачивается четкое ощущение сиюминутной реальности, появляется ностальгическая растерянность, сбивается шкала оценок. Да мало ли что еще!..
В.В. сел, поджав под себя ноги, и закурил. Ангел тут же выставил невидимую защиту своей половины купе.
– Слушайте, Ангел! С этой завтрашней газетой – трюк совершенно феноменальный! Да еще в двенадцать лет – уму непостижимо!
– В тринадцать, – поправил Ангел. – Нам с Толиком‑Натанчиком исполнилось по тринадцать одновременно. Ему в колонии строгого режима, а мне в Германии, в тот день, когда мы были с Лешкой и Гришей в Бонне, в советском посольстве.
– Знаете, Ангел, что мне безумно интересно? Во‑первых, как вам пришла в голову идея завтрашней газеты – это раз. И каковы ваши детские впечатления от посещения нашего посольства Того Времени – это два. Сохранились они в вашей памяти?
– Еще как! – воскликнул Ангел. – Да так явственно, будто это происходило на прошлой неделе...
– Секунду! – прервал его В.В. – Мне не очень ловко напоминать вам, но совсем недавно вы что‑то говорили про джин... Дескать, «не сейчас, а немного попозже...». Я только хотел спросить: «попозже» – это когда?
– Пардонэ муа, как говорят французы. – Ангел слегка смутился и спросил нарочитым тоном официанта: – К джинчику что прикажете? Солененькие крекеры или севрюжку горячего копчения?
– Обойдемся крекерами, – рассмеялся В.В.
– Прошу к столу! – сказал Ангел.
Перед В.В. стоял уже знакомый широкий стакан с толстым дном, в котором от вагонной вибрации плескался джин со льдом. Рядом – вазочка с крекерами...
– Ну, спасибо, Ангел, уважил старика! Ваше здоровье! – В.В. отхлебнул джин, закусил крекером. – Слушаю самым внимательным образом...
– Начну с посольства, – сказал Ангел. – Наверное, там встречались и хорошие ребята, но в кабинете, где мы были с Лешкой и Гришей, мне впервые захотелось иметь в ангельском арсенале не только Хранительные функции, но и Карающие! Я до сих пор убежден, что наряду с ангелами‑хранителями должны существовать и ангелы‑наказатели. Что‑то вроде Ангельского Спецназа...
– Довольно смелая мысль, – покачал головой В.В. и выпил.
– Мысль же о завтрашней газете мне практически подсказала Лори, когда предложила Лешке поехать с ней на ипподром. Я уже тогда связался с нашим Небесным Отделом Ангелоинформатики и получил все материалы о скачках и бегах в закодированном виде. А когда этот вонючий дипломат за возвращение Лешки домой запросил десять тысяч, мне и пришла в голову завтрашняя газета. Остальное вы видели. Эта же газета сработала, когда Лешка Самошников попытался свести счеты с жизнью.
– Но как вы узнали победителей еще не состоявшихся заездов?!
– Владим Владимыч, дорогой вы мой... А как я сейчас помогаю вам гулять из одного Времени в другое? В каждой профессии существует свой набор технических средств и приемов. Вы ведь уже не спрашиваете – откуда взялся вот этот джин, как появились эти соленые крекеры... Вы сами‑то когда‑нибудь играли на бегах?
– Ни в жисть.
– И на ипподроме не бывали?
– Один раз, лет тридцать назад, в Москве. С барышней, которую я безуспешно пытался склонить к греху, я обедал в ресторане ипподрома на Беговой. Помню, был сильно «взямши», а посему грех не состоялся.
– Но что‑нибудь о бегах, о скачках, о системе ставок, о легендарных выигрышах и трагических проигрышах вы слышали? – спросил Ангел.
– О чем‑то читал, что‑то видел на экране... Знаю только, что если какая‑нибудь кобыла Дунька, которую никто в расчет не принимал, вдруг придет первой, то тип, который сдуру поставил на эту Дуньку, получит кучу денег...
– Совершенно верно! – обрадовался Ангел. – И наоборот: все поставили на элитарного жеребца Молодца. Тот пришел первым – все получили копеечный выигрыш. Уяснили?
– Да. И как прошел первый заезд? – нетерпеливо спросил В.В.
– О... Первому заезду предшествовало много событий, – сказал Ангел. – Я был абсолютно уверен в успехе, но нервничал чудовищно! У меня кончики крыльев тряслись от волнения... Я отвечал за Лешку перед Ученым Советом нашей Школы, перед всем Небом, перед самим Господом... Но в первую очередь – перед самим собой! Потому что привязался к Лешке, как тогда казалось, на веки вечные...

НЕБОЛЬШОЙ, УЮТНЫЙ ИППОДРОМ. ДЕНЬ, СОЛНЦЕ

Когда Лешка и Гриша пришли на ипподром, народу было еще совсем мало.
Гриша сверил места с билетами, усадил Лешку и сказал:
– Леха, я взял места подешевле, шоб мы могли подольше продлить свою финансовую агонию. Ты тут посиди, а я кое‑куда смотаюсь...
Он убежал, а Лешка огляделся и проверил, на месте ли газета с именами победителей еще не состоявшихся заездов.
Газета была на месте, под курткой. Свернута она была так, чтобы, не вынимая ее, можно было прочитать список лошадиных кличек...
Лешка осмотрелся.
Люди все прибывали, скамейки заполнялись.
На дорожках разноцветные наездники «разминали» лошадей короткими пробежками.
Завсегдатаи собирались кучками, что‑то отмечали в программках сегодняшних заездов, шушукались...
Прибежал Гриша, принес Лешке картонную тарелочку с жареной колбаской и кетчупом и бумажный стаканчик с кофе.
С собой Гриша привел человека лет шестидесяти.
Сильно поношенный клубный пиджак с тускло‑медными пуговицами, серые старенькие, но отглаженные брюки, не очень свежая рубашка с галстуком‑бабочкой и почти новенькие кроссовки. Носков у господина не было.
– Знакомься, Леха! – радостно сказал Гриша. – Это Виталий Арутюнович Бойко. Можно просто Арутюныч. Уже девять лет здесь кантуется. С Москвы...
– Из Москвы, – поправил его Лешка.
– Нехай «из». А это, Арутюныч, заслуженный артист РэСэФэСээРа Алексей Самошников!
– Как же, как же! Очень наслышан!.. – тут же соврал Арутюныч. – Когда‑то это был мой мир – ипподром на Беговой, Михал Михалыч Яншин, Николай Афанасьевич Крючков, Ванечка Переверзев...
– Никакой я не заслуженный, – смутился Лешка. – Здравствуйте.
Гришка наклонился над Лешкой, зашептал, оглядываясь по сторонам:
– Леха... У этого Арутюныча здесь все схвачено! Всякие там жокеи, конюхи... Он здесь свой человек и с этого живет! Мы счас врезали по пивку – я угощал, у него мелких не было, – так с им все здоровкались я не знаю как!.. А один хмырь сказал: «Арутюныч – легенда ипподрома». Чуешь?.. Он согласился нам помогать... То есть «наводить на верняк»! Он нам будет говорить – на кого ставить. И всего за десять процентов...
Арутюныч откашлялся, красиво наклонил голову:
– Я, если позволите, Алексей... Виноват, как по батюшке?
– Просто – Леша.
– Я, если позволите, Лешенька, легенда не только этого ипподрома, но и Московского. При виде меня лошади приветственно всхрапывали!..
Гриша выгреб из карманов массу красивых бумажек и буклетов:
– Вот... Арутюныч велел это держать в руках. Тут программка сегодняшних бегов...
Лешка невольно сквозь куртку пощупал – на месте ли его газетка.
–...информация о наездниках, про лошадей все сказано – чего, где, когда... Короче, мы – в порядке!
– Со мной, Алешенька, как за каменной стеной, – ласково заверил Арутюныч.
– Спасибо, Виталий Арутюнович, – твердо сказал Лешка хорошо поставленным голосом. – Сегодня – никаких советов. Мы будем играть так, как этого захочу я.
Арутюныч мгновенно произвел переоценку:
– Хорошо!.. Пусть не десять, пусть пять процентов! Для такого человека... Какие могут быть проблемы между интеллигентными людьми?!
– Да, – сказал Гриша.
– Стоп! – жестко прервал его Лешка. – Виталий Арутюнович! Сколько вы рассчитывали сегодня заработать на нас? Быстро и честно!
– Марок двадцать... – упавшим голосом тихо сказал Арутюныч.
– Гриша, дай Виталию Арутюновичу двадцать марок и поблагодари его за желание нам помочь, – непререкаемо произнес Лешка и принялся за жареную колбаску.
Гриша безропотно отдал двадцать марок старому ипподромному «жучку» в «бабочке» и кроссовках.
– А теперь, – продолжил Лешка ледяным тоном, запивая жареную колбаску остывшим кофе, – пойди, Гриша, в кассы и поставь в первом заезде на Дженифер сто марок.
Арутюныч в ужасе схватился за голову:
– Сто марок за эту клячу?! Что вы делаете?! Это же кошмарная профанация!..
– Леха... Сто марок – это сто марок... – Гриша был раздавлен. – Ты не забыл? Это же стольник!..
– Я тебе что сказал? Пойди и поставь на Дженифер сто марок, – жестко повторил Лешка.
А за всей этой сценой из верхних рядов тревожно наблюдал наш тринадцатилетний Ангел...
Потом маленький Ангел перевел гордый взгляд в сине‑солнечное небо, словно хотел разглядеть там всех, кто сейчас наблюдал за ним и его экспериментом по добыванию денег для Лешкиного возвращения в Ленинград...

* * *

Постепенно яркое небо стало медленно темнеть...
...и на нем слабо обозначился мчащийся в ночи поезд...
Мелькающие силуэты черных деревьев...
А в ипподромный людской гул и мягкий топот копыт разминающихся лошадей откуда ни возьмись стали...
...вплетаться звуки, которые можно услышать только лишь на железной дороге, – свистки локомотивов и электровозов...
... звонкие стуки вагонных буферов...
... пулеметный грохот рельсовых стыков под проносящимися по ним колесами...
И вот уже исчез солнечный ипподром тринадцатилетней давности!
А вместо него на экране, по сегодняшнему ночному расписанию, мчится «Красная стрела» из Москвы в Петербург...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Тогда я впервые увидел Лешку таким уверенным в себе и непреклонным... Ах, как я им гордился! Да, я нарушил Кодекс ангелов‑хранителей. Что‑то среднее между Уголовным кодексом и Уставом внутренней службы... Я не имел права создавать завтрашнюю газету со списком будущих победителей... Я не должен был провоцировать дачу взятки должностному лицу – тому дипломату из Бонна... Но моя «завтрашняя газета» спасла Лешку за две минуты до его гибели! Но взятка обещала вернуть его домой – в Ленинград... Что‑то мне тогда подсказывало, что цепь несчастий семьи Самошниковых до конца еще не размоталась... Что‑то еще должно было произойти. И хорошо, если бы Лешка к этому времени уже оказался дома... А ради этого можно было и наплевать на Кодекс! – гордо сказал взрослый Ангел.
конец седьмой серии

Восьмая серия

ЗАПАДНОГЕРМАНСКИЙ ИППОДРОМ. СОЛНЦЕ. ДЕНЬ

... Все места на трибуне ипподрома – и дорогие, и дешевые – были уже заполнены.
В первом заезде участвовали двенадцать лошадей.
Несколько мощных динамиков объявили на весь ипподром, что первый заезд состоится на дистанцию в полторы мили – на две тысячи четыреста метров, и в нем участвуют...
...дальше шел перечень фамилий наездников и кличек лошадей.
Дженифер шла под номером одиннадцать.
– В кассе сказали, что мы могли бы поставить и меньше, – прошептал Гриша на ухо Лешке. – Там, оказывается, принимают ставки не ниже двадцати марок, но и не больше пяти тысяч... Хотел бы я посмотреть на чудака, который поставит пять штук!.. – И Гриша захихикал.
– Погоди, Гришаня, – сказал ему Лешка. – Может, еще и увидишь.
Как только наездники выстроили лошадей перед стартовой линейкой, шум на трибунах сразу затих, а разносчики программок, пива, лимонада, булочек, сосисок и сладостей перестали суетиться и бегать по рядам.
Ипподром замер...
Но вот раздался удар корабельного колокола и...
...все двенадцать наездников сорвали своих лошадей со старта!
А уже через двадцать – тридцать секунд ипподром неистовствовал. Каждый подбадривал и подгонял лошадь, на которую он поставил!..
На верхней ступеньке «дешевого» сектора стоял Арутюныч с двумя ипподромными «жучками» и с мягкой иронией указывал им на сидящих ниже Лешку и Гришу...
Увидев, как стартовала Дженифер, Гриша опустил голову на руки и больше даже не поднимал глаза на дорожку ипподрома...
Лешка сидел прямо, напряженно следя за забегом. Одной рукой он вцепился в деревянную скамейку, другой – сквозь куртку прижимал к груди газету, которая должна была быть напечатана лишь после шести часов вечера...
Маленький Ангел сидел со своим рюкзачком на самом краю навеса над трибунами, на высоте метров двадцати над землей, и тревожно поглядывал вниз на Лешку.
Сначала на середине круга пара лошадей перешли на галоп и была сняты с заезда...
И тут же на повороте сцепились осями сразу три качалки, одна лошадь упала, потащила за собой вторую, а третья вылетела за бровку беговой дорожки и помчалась поперек зеленого поля...
Дженифер, тащившаяся то последней, то предпоследней, нечаянно обошла пару качалок и в образовавшейся толкотне и сумятице финишировала... первой!!!
От восторга маленький Ангел чуть не свалился с края навеса! И для того чтобы действительно не упасть вниз, ему даже пришлось мгновенно выпростать свои ангельские крылья из рюкзака и пару раз взмахнуть ими, возвращаясь на свое уже насиженное место...
Но этого, кроме нас, никто не видел.
Ипподром взревел удивленными голосами, а диктор объявил победителя заезда, назвал имя наездника и кличку лошади – Дженифер!!!
– Ты, «грек с‑под Одессы»! Пойди в кассу и получи бабки. – Сдерживая волнение, Лешка толкнул локтем Гришу в бок.
– Что‑о‑о?!
– Что слышал. Посмотри на табло, вали в кассу и немедленно дуй обратно!..
Огромное световое табло возвещало о победе Дженифер.
Гриша взглянул на табло, ахнул, чмокнул Лешку в макушку и помчался в кассы...
Лешка остался сидеть и шевелить губами, повторяя про себя кличку победителя во втором заезде, который еще не состоялся.
Он даже сумел украдкой проверить себя, незаметно заглянув в газетный отчет, почти не расстегивая куртку...
Примчался ошалевший Гриша, стал совать под нос Лешке непрозрачный полиэтиленовый пакет с деньгами.
– Чудо, Леха!!! Чудо!.. Одиннадцать тысяч триста восемьдесят две марки!.. С ума сойти!..
Тут же за их спинами возник Арутюныч и истошно прокричал:
– А я вам что говорил?!
– Пошел на хер! – тихо рявкнул Гриша на Арутюныча и потянул Лешку за рукав. – Все, Лешка, отваливаем отсюда немедленно! Вставай, вставай, Леха!!!
Но Лешка даже не пошевелился. Видно было, как он про себя повторил кличку победителя второго заезда, а потом вслух спросил:
– Гришаня, сколько, ты сказал, можно поставить на лошадку максимум?
– Пять тысяч... – ничего не понимая, пожал плечами Гриша.
– Ну вот, пойди и поставь эти пять тысяч на... Шагала.
И Лешка отметил карандашом в программке второй заезд.
– Ты чё, Леха?.. Совсем, что ли?.. – негромко спросил Гриша, и в его голосе послышались истерические нотки. – Это же не совковые деревяшки, Леха!.. Это пять тысяч бундесмарок... Мы уже в полном порядке!
И Гриша потряс перед Лешкиным носом мешочком с одиннадцатью тысячами...
А к стартовой позиции подтягивались рысаки второго заезда.
– Успокойся, Гришаня, и поторопись! – как можно мягче сказал ему Лешка. – Сегодня, кажется, наш день, Гриня. Иди и поставь на этого Шагала пять штук, понял? На Шагала! Быстрей, Гришенька.
За спиной Лешки, выше на один ряд, Арутюнычу стало дурно.
Ипподромные «жучки» взялись приводить Арутюныча в чувство...
На самом краю козырька навеса над трибунами, на высоте семиэтажного дома, свесив ноги, сидел маленький Ангел с рюкзачком и пребывал в абсолютном восторге!..
Сверху он видел, как из касс на свое место вернулся Гриша...
...слышал, как диктор объявил участников забега, назвал номер Шагала – четвертый, и...
...сосредоточил все свое внимание именно на этом номере!
Ударил стартовый колокол, лошади рванулись, и...

* * *

...кто бы мог подумать, что за всем этим удивительным и очень земным действом из заоблачных высот Божественного Неба взволнованно наблюдает чуть ли не весь...

… УЧЕНЫЙ СОВЕТ ШКОЛЫ АНГЕЛОВ‑ХРАНИТЕЛЕЙ!..

Прямо в облаках, четко впечатываясь в синее солнечное небо, будто в Центре управления космическими полетами, полукругом стоят полтора десятка контрольно‑подсмотровых мониторов, за которыми сидят дежурные ангелы, свесив крылья за спинки своих конторских стульев на колесиках.
Сзади них толпится вся ангельская профессура в форменных белых хитонах, взволнованно трясет крыльями и напряженно следит за результатом второго забега...
Среди возбужденных Небесных болельщиков мы увидим и педагога нашего маленького Ангела. Старик нервничает больше всех!..
Каждый монитор показывает свой участок ипподрома – выхватывая детали забега...
...поведение зрителей...
...реакцию администрации ипподрома...
...происходящее на беговой дорожке...
Начальствующие ангелы ведут себя не совсем соответственно своему высокому положению– они суетливо перебегают от одного дисплея к другому, отталкивают друг друга, о чем‑то спорят, нервничают...
Мы не слышим их голосов – все покрывает шум ипподрома, несущийся из динамиков этого Пульта Наблюдения за Земными страстями...

ИППОДРОМ. ДЕНЬ, СОЛНЦЕ...

...и под восторженный вой многотысячной трибуны ипподрома, под громовой комментарий мощных ип‑подромных динамиков...
...опередив всю лошадиную компанию второго заезда на целый корпус...
... Шагал первым приходит к финишу!!!
Очухавшийся от предыдущего потрясения Арутюныч снова падает в глубокий обморок.
– Гришаня, смотайся в кассу – получи бабки, – небрежно говорит Лешка.
Гриша убегает за деньгами, а Лешка вытаскивает из кармана программку сегодняшних заездов.
В программке он сосредоточенно отмечает третий заезд, подчеркивает в нем строку и...
...силясь восстановить в памяти кличку победителя еще не состоявшегося заезда, поднимает глаза к небу...
Воспользоваться газетой как подсказкой он уже не может – вокруг него толпятся постоянные ипподромные игроки, просто любопытствующие, беговые «жучки». И какие‑то уж совсем подозрительные личности!..
Все хотят подсмотреть – на кого будет ставить в третьем заезде этот сумасшедший, везучий русский...
Лешка бессмысленно смотрит в небо, в отчаянии зажмуривается...

* * *

Маленький Ангел понимает, что Лешка забыл кличку победителя третьего заезда, и тихо говорит ему с расстояния метров в сорок:
– Клиф, Леша... Клиф!.. Клиф, тебе говорят!!!
А по беговой дорожке бежит рысью и разминается перед третьим заездом жеребец по кличке Клиф.
– Клиф! Клиф, Лешенька!.. – беззвучно повторяет Ангел.
Неожиданно для наездника Клиф вдруг останавливается, задирает голову вверх и смотрит точно на край навеса, где, болтая ногами на двадцатиметровой высоте, сидит маленький Ангел...
И тут же Лешка внезапно вспоминает кличку будущего победителя заезда... Ну конечно же – Клиф!
Прикрывая от посторонних глаз страничку программки, он украдкой ставит точку над Клифом и прячет программку во внутренний карман куртки.
Гриша появился на трибуне с полиэтиленовым пакетом продуктовой фирмы «Альди», туго набитым деньгами. Нести эту сумку Грише помогают двое огромных полицейских – при форме, рациях и оружии!
– Сорок семь тысяч, Леха!!! Сорок семь!.. Ты слышишь, шлемазл?! Нет, ты посмотри, каких мальчиков я отобрал!.. – Гриша показал на полицейских, каждый из которых весил по меньшей мере килограммов сто тридцать. – Потрясающая страна!.. Плати бабки и получай наряд полиции в свое распоряжение! Причем совершенно официально!.. Теперь, когда у нас денег, как у дурака махорки, они будут нас сопровождать. А то здесь столько разных халамендриков... Упаси нас Господь! Вот квитанция об уплате за полицейский наряд. Держи. Пусть у тебя будет. Чтобы потом нам в посольстве не сказали, что мы эти бабки где‑то скоммуниздили... На кого ставим, а, Леха?!

НЕБО. ПУЛЬТ НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ЗЕМЛЕЙ. СОЛНЦЕ

Под восторженный крик ипподромпого комментатора и неистовство трибуны полтора десятка Небесных мониторов фиксируют победу Клифа в третьем заезде!!!
Ученый Совет Школы ангелов‑хранителей раскололся на два лагеря.
Кто‑то поздравлял старого профессора – научного руководителя Наземной практики маленького Ангела – с несомненным успехом его ученика...
...а кто‑то был возмущен происходящим!..
– Он не имел на это права!
– Он нарушил Кодекс!..
– Ничего мальчик не нарушал! Он это сделал во спасение Человека!!! А ваш Кодекс давно нужно пересмотреть! Его еще Мафусаил подписывал...
– Побойтесь Всевышнего! Кодекс пересматривали и дополняли совсем недавно – в семнадцатом году до нашей эры!!!
– Третий заезд принес им еще сто шесть тысяч марок!
– Ура!!!
– Это сколько же всего? Одиннадцать тысяч... Потом сорок семь! И плюс еще сто шесть... У кого‑нибудь есть калькулятор?
Очень была взволнована ангельская профессура!
– Ребенок поступил мужественно и изобретательно...
– Мы должны гордиться такими учениками!..
– Вы хотите превратить Школу ангелов‑хранителей в вертеп!
– Смотрите, смотрите!!! Они опять выиграли!..
– Сколько?
– Что?
– Я спрашиваю – сколько?
– Что‑то невероятно много!.. Такой шум, разобрать ничего невозможно... Там орут, здесь кричат!..
– Операторы на Пульте Наблюдения! Я к вам обращаюсь, операторы! Приглушите звук и дайте повтор записи последнего заезда на экран...
– Довожу до общего сведения, что я буду вынужден доложить обо всем этом Всевышнему!

ИППОДРОМ. ДЕНЬ, СОЛНЦЕ

Лешка и Гриша уже сидят не на дешевых местах, а на местах подороже – под козырьком.
Теперь их оберегают не двое полицейских, а четверо.
Сотрудник ипподрома, склонившись перед Лешкой и Гришей в любезнейшем полупоклоне, говорит:
– Здесь вам будет намного удобнее!.. Не хотите ли что‑нибудь заказать из ресторана? У нас превосходные венские шницеля...
– Что он говорит? – не понял Лешка.
– Пожрать предлагает. Шницеля, говорит, у них хорошие. Может, врежем по стопарю?
– Сколько заездов осталось? – спросил Лешка.
– Четыре. Шесть мы уже выиграли!..
– Вот выиграем еще четыре и пожрем, – твердо сказал Лешка. – Поставь по пять штук за меня и за себя на...
Свесив голову вниз, чтобы удобнее разглядывать Гришу и Лешку, Ангел вольготно лежал ва крыше три‑бунного козырька.
Теперь Ангел был намного ближе к ним. Заметил, что Лешка сделал паузу во фразе, и тут же подсказал:
– На Пикулину.
Лешка чуточку обалдело оглянулся, но немедленно повторил вслух:
– На Пикулину поставь по пять тысяч за меня и за себя. Ясно?
– Какие проблемы?! – Гриша подмигнул служителю ипподрома и полез в полиэтиленовую сумку за деньгами.
– Нет, нет! – обеспокоился служитель. – Вы можете не ходить в кассу... Момент! Кассира мы просто вызовем сюда...

ДИРЕКЦИЯ ИППОДРОМА

Кабинет управляющего ипподрома был похож на командный пункт аэропорта в ожидании грядущей катастрофы!..
Огромное окно во всю стену открывало широкую панораму бегового поля ипподрома...
...а пульт с подсмотровыми мониторами, очень похожий на тот пульт с экранами, который находился на Небе в распоряжении Ученого Совета ангелов...
...позволял управляющему и его помощникам следить за полем, кассами, конюшнями, помещением для конюхов, раздевалками жокеев и наездников и ветеринарным пунктом...
Сейчас начальники всех ипподромных служб находились в кабинете управляющего.
Все стояли вокруг длинного стола в напряженном и несколько паническом состоянии...
Управляющий кричал в телефонную трубку:
– Можете принять у них ставки, но заезд задержите под любым предлогом! Минимум на двадцать минут! Придумайте что угодно! На кого они поставили? На Пикулину?! Смените наездника немедленно!!! Дайте Пикулине кого угодно – и пусть придерживает ее любым способом!.. Не мне вас учить!..
Управляющий бросил трубку телефона и обратил свой гнев на присутствующих:
– Кто дает информацию этим русским?! Служба безопасности!
– Слушаю вас, – откликнулся пожилой господин.
– Немедленно проверить всех – наездников, конюхов, фуражиров, ресторанных кельнеров, буфетных разносчиков!.. Вплоть до тренерского состава – без исключения!.. Включая ветеринарную службу и продавцов сувениров!..
– Слушаюсь! – по‑военному ответил пожилой и выскочил из кабинета.
– Главный тренер! Что вы можете сделать, чтобы обезопасить оставшиеся четыре заезда? Любым способом мы должны сбить с толку этих невероятных русских... Я уверен, что их информирует кто‑то из наших!.. Перетасуйте заезды, меняйте наездников... Делайте что хотите, или я вас вышвырну из бегового бизнеса раз и навсегда!..
В этот момент из дикторской на весь ипподром раздался голос комментатора, усиленный могучими динамиками: |
– Уважаемые дамы и господа! Начало четвертого заезда задерживается по техническим причинам. Кассы продолжают принимать ставки. Приносим свои извинения.
В ответ на это объявление ипподром взорвался негодующими криками и таким оглушительным свистом, что управляющий в ужасе зажал уши руками!
А потом схватил телефонную трубку, нажал пару кнопок и закричал:
– Комментаторская кабина? Музыку!!! На полную громкость!.. Любую музыку, идиот!!!
Музыка грянула из всех динамиков, но заглушить возмущенный свист пяти тысяч посетителей ипподрома так и не смогла...
– Доктор! Что вы можете сделать? Чем вообще располагает ваша ветеринарная служба, кроме обычных лечебных средств?! – спросил управляющий, морщась от дикого шума за окном.
– Кое‑что можно сделать... – с сомнением проговорил доктор. – Но это противозаконно.
– О каких законах вы сейчас говорите?! Ипподром уже потерял...
Управляющий резко повернулся к другому человеку:
– Что вы молчите?! Вы же ведете все наши финансовые дела! Какого черта?.. Говорите! Говорите вслух! Я разрешаю!.. Сколько у нас забрали эти два жалких эмигрантишка?..
Ответственный за финансы ипподрома раскрыл кожаный бювар, заглянул туда и прочитал:
– После шести выигранных заездов мы были вынуждены выплатить им один миллион триста одиннадцать тысяч марок...
Управляющий крикнул врачу‑ветеринару:
– И после этого вы мне будете что‑то говорить о законодательстве?!
– Они явные профессионалы и, по всей вероятности, знают нашу конюшню как свои пять пальцев. Поэтому... Поэтому я мог бы заведомо слабым лошадям сделать сильнодействующие допинговые инъекции, а фаворитам и элитарным животным ввести расслабляющие транквилизаторы – чтобы они спали на бегу... – сказал ветеринарный доктор.
– Делайте это, и как можно быстрее!!! Иначе нам просто разнесут ипподром... Вы слышите, что там творится?!
А в это же самое время, в двух с лишним тысячах километров от западногерманского ипподрома...

... В ДЕТСКОЙ КОЛОНИИ СТРОГОГО РЕЖИМА, В СОРОКА КИЛОМЕТРАХ ОТ ЛЕНИНГРАДА…

...шел проливной дождь.
Это было видно из окна, сквозь решетку из внушительных металлических прутьев.
Как и в Западной Германии, в Советском Союзе была суббота.
И в колонии был объявлен «родительский день».
В специальном помещении для свиданий с заключенными сидели Фирочка, Серега Самошников, бабушка Любовь Абрамовна и любимая девочка Толика – Натанчика – Лидочка Петрова.
Ждали Толика.
Поглядывая на входную дверь, быстро и тихо переговаривались между собой.
– Про Лешеньку – ни слова... – сквозь зубы проговорил Серега.
– Но что он звонил – сказать можно? – спросила Фирочка.
– Да, но звонил, чтобы сообщить, что им продлили гастроли! – твердо сказала Любовь Абрамовна. – Лидка! И чтобы ты – ни звука про Лешу, ясно?
Лидочка смотрела, как дождь барабанит в зарешеченное окно. Проговорила укоризненно:
– Обижаете.
Любовь Абрамовна и Фирочка уже распаковывали свертки, доставали кулечки из сумок... За окном кто‑то истошно прокричал:
– Самоха!.. Толик!.. Самоха!!! Вали в «свиданку» – твоя пришлепала!..
Фирочка и Любовь Абрамовна ревниво уставились на Лидочку. Серега усмехнулся:
– А родители с бабушкой уже не в счет...
– Господи! – очень по‑взрослому и по‑бабьи вздохнула тринадцатилетняя Лидочка. – Ну что вы на этих дураков внимание обращаете? Они как только юбку здесь увидят – ни о чем другом и вспомнить не могут...
Отворилась дверь комнаты для свиданий, и влетел вымокший, наголо обритый Толик‑Натанчик, на ходу вытирая мокрое лицо черной шапочкой‑бейсболкой.
– Бабуля!.. Мамусь... Па!.. Привет, ребята!!!
Расцеловал бабушку и родителей, посмотрел на Лидочку восхищенным глазом, сказал, не скрывая любви и восторга:
– Ну, Лидка, ты даешь!..

ИППОДРОМ В ЗАПАДНОЙ ГЕРМАНИИ. ДЕНЬ. СОЛНЦЕ

... Теперь Лешка и Гриша сидели уже не на дорогих местах на трибуне под козырьком...
...а в ложе для особо почетных и уважаемых господ мира сего! С кондиционером, мягкими креслами, баром, дисплеем с постоянно бегущей информационной строкой и телефоном, позволяющим делать ставки на всех ипподромах Европы...
Охраняли их уже шестеро полицейских с короткими автоматами и два детектива в штатском, с пистолетами из‑под пиджаков.
Вызван был и переводчик‑синхронист...
Тут же в ложе стоял специальный переносной сейф, куда один из полицейских складывал прибывающие из ипподромной кассы выигрыши Лешки и Гриши.
Перед Гришей стояла бутылка виски восемнадцатилетней выдержки.
Минуя стакан со льдом, Гриша отхлебнул из горлышка бутылки и тихо попросил Лешку:
– Слушай сюда, Леша... Ты не мог бы посильнее и побольнее ущипнуть меня за жопу?
– Зачем?
– Надо.
– Без проблем, – сказал Лешка и, не отрывая глаз от беговой дорожки, сильно ущипнул Гришу за задницу.
– Ой!!! – подскочил в своем кресле Гриша Гаврилиди.
Детективы выхватили пистолеты, полицейские вскинули автоматы...
Гриша жестами успокоил их и удивленно сказал Лешке:
– Не – не сплю! – Огляделся и добавил: – Все в натуре... Ну, бля!..

* * *

... А в это время на беговой дорожке ипподрома последний – десятый – заезд выигрывал жеребец по кличке Томми...
Томми – последний победитель в информационном списке вечерней газеты «Абендвельт», еще не вышедшей из издательской типографии, но полученной Лешкой уже вчера ночью на мосту Кайзербрюкке...
За спинами Лешки и Гриши появились управляющий ипподрома и его помощник – ответственный за финансы.
Через переводчика управляющий спросил:
– Не могли бы многоуважаемые герры Самошников и Гаврилиди выигрыш по своей последней ставке получить чеком, а не наличными деньгами? Ибо в кассе ипподрома осталось такое небольшое количество наличных денег, которых может хватить только на то, чтобы рассчитаться с нештатным наемным персоналом... А по этому чеку уважаемые герры смогут получить причитающуюся им сумму в любом банке мира!..
Лешка пожал плечами, пробормотал:
– Я, правда, в этом ничего не понимаю, но... Бога ради – делайте как хотите.
Гриша снова отхлебнул коллекционное виски из горлышка бутылки и решительно возразил, глядя на переводчика:
– А хрен им в грызло! Только наличманом. Как говорят у нас в Николаеве и Одессе: «Деньги в руки – меньше муки!»
И деньги за последний, десятый, заезд были моментально выплачены!
Помощник управляющего по финансам протянул несколько официальных счетов и бланков Грише Гаврилиди и стал что‑то объяснять.
Переводчик переводил его слова по каждому документу:
– Это договор на охрану частным детективным агентством... Это – счет Ратхауза (по‑вашему – горсовета или исполкома) за официальное полицейское сопровождение... Это на оплату бронированной инкассаторской машины с вооруженным экипажем...
Лешка потрясенно смотрел на Гришу. Гриша еще раз отхлебнул из горлышка, объяснил Лешке:
– Инкассаторский броневик я нанял только на сегодня... Доехать до банка. Мало ли шо?.. Ни за кого же поручиться нельзя!..
– Ну, нахал... – только и смог выговорить Лешка. А переводчик продолжал представлять документы:
– И счет на оплату представительского лимузина фирмы «Мерседес» сроком на семь дней. Цвет – белый, как вы и заказывали.
Лешка снова уставился на Гришу. Тот немедленно пояснил:
– А лимузин этот... – Гриша сунул под нос Лешке счет от прокатной фирмы с фотографией оплаченного автомобиля, – не, ты только посмотри! Тут же по три двери с каждой стороны! Поддача любых сортов!.. Холодильник, телевизор, телефон спутниковой связи!.. Он же длиной с пульмановский вагон, Леха! Ты представляешь, как мы послезавтра, в понедельник, повезем эти поганые десять тысяч той посольской курве на этом «мерсике»?! И как мы в Бонне подкатим на таком автомобильчике к советскому посольству?! А, Леха? Скажи?!
– А проще нельзя было? – тоскливо и очень устало спросил Лешка.
Но ответить Гриша не успел.
В сопровождении прессы и телевидения на ипподром прибыл сам обер‑бургомайстер.
Он поднялся в ложу к геррам Гаврилиди и Самошникову и, позируя перед телекамерами и журналистами, стал произносить речь.
Переводчик только успевал переводить:
– Господин обер‑бургомайстер лично поздравляет вас с неслыханной удачей, ибо все десять заездов одному человеку еще никогда не удавалось выиграть!.. Эта сенсация обойдет весь мир! Кроме всякой шелухи и глупостей, которые он сейчас несет, он говорит о неразрывных связях русского и немецкого народов... Начал он с Петра Первого и Лефортово, потом перешел к московской Кукуевской слободе... А теперь открывает общеизвестные истины о том, что когда‑то великие русские – Кандинский и Тютчев жили и творили в Мюнхене, Тургенев – в Баден‑Бадене, а русская эмиграция времен революции семнадцатого года целиком осела в Берлине... Но самое трогательное, что хочет сообщить вам господин обер‑бургомайстер, что его папа в сорок втором году был похоронен под Смоленском на краю деревни Липки...
Западногерманский градоначальник смахнул набежавшую слезу, обнял Лешку и Гришу и деловито спросил через переводчика:
– В каком банке вы собираетесь держать такие огромные деньги?
Лешка и Гриша пожали плечами. Обер‑бургомайстер что‑то горячо проговорил...
– Он предлагает вам положить деньги в самый солидный западногерманский «Дойче банк». Господин обер‑бургомайстер советует сделать это немедленно!
– Сегодня – суббота... Все закрыто, – сказал Гриша.
Переводчик перевел Гришины слов на немецкий.
Обер‑бургомайстер улыбнулся и взял телефонную трубку. Набирая номер, что‑то стал объяснять Грише и Лешке.
– Так как он является сопредседателем совета директоров нашего «Дойче банка», он тут же устранит это препятствие, – сказал переводчик. – Вот он уже договаривается с правлением... Сейчас вам, в порядке исключения, откроют филиал «Дойче банка» в центре города... И вы сможете положить свои пару миллионов на максимальный процент! Кстати, говорит господин обер‑бургомайстер, вы знаете, что выигрыш на ипподроме не облагается никаким налогом?!
– Потряс!.. – Гриша сделал большой глоток из бутылки, протянул ее переводчику: – Из горла будешь? Или тебе в стакан налить?
– Позже, – сквозь зубы процедил переводчик. – Я при исполнении...
– У меня уже сил нету, – тихо сказал Лешка. – Ноги подкашиваются. Сдать бабки в ихний «Дойче...» как его?.. «Банк»... и в койку. До понедельника. Ну их всех на хер... Поехали, Гришаня!..

ПРОЕЗД ОТ ИППОДРОМА К ГОРОДУ

... Ипподром располагался за далекой окраиной этого города.
Кортеж, организованный Гришей Гаврилиди, медленно двигался по предместьям и выглядел очень внушительно и помпезно.
Впереди ехал патрульный полицейский желто‑зеленый автомобиль, мигая всем, чем только может мигать полицейская машина Того Времени...
... За ним неторопливо двигалась бронированная инкассаторская машина с круглыми бойницами по всему корпусу – для стрельбы изнутри по злодеям, затеявшим напасть снаружи...
... А за инкассаторским броневиком плыл представительский белый «мерседес» неправдоподобной длины...
По бокам этого сказочного транспортного средства и сзади него очень слаженно следовал эскорт из полицейских мотоциклистов в роскошных кожаных светло‑зеленых комбинезонах, белых шлемах и белых перчатках с высокими жесткими крагами...

ВНУТРИ ЛИМУЗИНА...

...сидели усталый, потухший Леша Самошников и чрезвычайно оживленный Гриша Гаврилиди.
Пассажирский салон лимузина был отделен от шофера толстым стеклом с занавесками. Связь с водителем лимузина осуществлялась через микрофон и динамики.
Лешка тоскливо посмотрел на окружавших их машину мотоциклистов и устало спросил Гришу:
– Эти‑то на хрена?
– А для понта! – радостно прокричал Гриша, шуруя в автомобильном баре. – Причем, заметь, за те же бабки! Они спросили: «Вам сопровождение нужно?» А я говорю: «А как вы думаете?» А они говорят: «Нет проблем!» Красиво жить не запретишь, Леха!.. Не, но какой фарт?! Это шо бы так повезло?! Кому‑нибудь рассказать – это же можно с дерева свалиться! Шоб десять заездов подряд?! Шоб такая везуха?!
– Не ори, – тихо сказал Лешка. – У меня голова раскалывается. Не было никакой везухи, Гриня. Я еще со вчерашнего вечера знал победителей всех заездов.
– Я тебя умоляю, Леха! –в голос заржал Гриша.
– Ну тише ты, Господи, – досадливо повторил Лешка. – Я говорю правду: я все знал еще вчера.
– Шо с тобой, Леха? Ты, часом, не перегрелся там на трибунах? Конечно... Такие бабки! Это ж не каждый выдержит – запросто крыша поедет... Но ты не волнуйся, Лешенька, выпьем, пожрем, отоспимся – и все это у тебя пройдет!.. Расслабься.
– Погоди. Не трещи. Какое сегодня число?
– Не, точняк – ты не в порядке!.. С утра было десятое...
– А день? Какой сегодня день недели? – настойчиво спросил Лешка.
– Ну, суббота же! Не пугай меня, Леха!.. Прими соточку. Здесь такой коньячок... Умереть! – И Гриша полез в автомобильный бар.
– Я в завязке. А вчера какое было число?
– О, шоб тебя!.. Ну, девятое – пятница!
– А времени сейчас сколько?
Гриша посмотрел на часы, тревожно уставился на Лешку:
– Без десяти пять...
– А в котором часу обычно выходит в продажу вечерняя газета «Абендвельт»? – спросил Лешка.
– Я знаю?! В шесть, в семь...
– Так, по‑твоему, она еще не вышла?
– Конечно, нет, – сказал Гриша. – А при чем здесь газета?
– А при том, что вот эту газету «Абендвельт», еще не вышедшую даже сегодня из типографии, я получил вчера, девятого августа, без пяти минут двенадцать ночи! И там уже был полный отчет о сегодняшних бегах на ипподроме. Со списком имен победителей всех заездов!
Лешка расстегнул рубашку и вытащил из‑за пазухи смятую, пропотевшую газету, полученную им вчера от голубоглазого мальчишки в полночь на Кайзербрюкке.
Он сунул Грише в руки газету, а сам тоскливо посмотрел в боковое стекло лимузина и...
...на мгновение ему показалось, что по тротуару окраинной улички, в ту же сторону, куда катился их белоснежный лимузин, вприпрыжку бежит светловолосый мальчишка‑газетчик с рюкзачком за спиной.
Бежал мальчишка как‑то странно, так же, как вчера бежал по мосту – будто не касаясь земли ногами!..
Лешка хотел было закричать, позвать этого удивительного пацана к себе в машину... Он даже помахал ему рукой и увидел, как...
...мальчишка рассмеялся и помахал Лешке в ответ!..
Но тут встречный поток машин плотно остановился перед светофором, перекрыл противоположную сторону улицы, и Лешка потерял этого замечательного пацана из виду.
Потом пробка под светофором рассосалась – но никакого мальчишки на той стороне улицы уже не было...
Рядом с Лешкой сидел Гриша Гаврилиди, тупо вглядывался в страницу газеты, где уже был напечатан список победителей всех десяти только что завершившихся заездов, и в состоянии невменяемости повторял, раскачиваясь, как старый еврей на молитве:
– Ой, мамочка... Ой, мамочка, роди меня обратно!..

ПРОЕЗД ОТ ИППОДРОМА

Кортеж из инкассаторского броневика, длинного «мерседеса» и полицейской группы сопровождения на мотоциклах уже выбирался из окологородского предместья...

ВНУТРИ ЛИМУЗИНА

– Представляешь, Леха... Через парочку недель ты – жутко богатый артист Алексей Самошников, нагруженный самыми замечательными подарками для мамы, папы, бабушки и младшего братика, наконец‑то навсегда покинешь этот город и уедешь домой – в Ленинград, оставив мне совсем немножечко «капустки»... Мильён оставишь?
– Запросто! – усмехнулся Лешка.
– А я на этот мильенчик начну здесь новую жизнь «простого грека с‑под Одессы», оказавшегося в чуждом ему капиталистическом окружении... И чтоб мне пропасть, Леха, – я не облажаюсь... Мне еще Немка Френкель говорил: «Деньги должны работать. Деньги должны делать деньги»... И я им всем покажу – что такое Гриша Гаврилиди!..

ПРОЕЗД ОТ ИППОДРОМА

За инкассаторско‑лимузинно‑полицейской процессией тянулся длинный шлейф автомобилей и автобусов...
...в которых сидели те, кто сегодня присутствовал на этом небывалом ипподромном субботнем шоу...
И в каждой машине только и было разговоров об этих невероятных русских! Говорили по‑немецки, по‑английски, по‑турецки и даже по‑русски – с неистребимым южноеврейским акцентом...

* * *

– А я вам говорю, что они увезли с собой не меньше трех миллионов наших марок!!! И я этого так не оставлю!..
– Клаус! Ты же никогда больше двадцати марок не ставишь ни на одну лошадь. Почему ты говоришь о «наших» миллионах? При чем тут ты?..
– Гарантирую, что это какой‑то негласный договор между Колем и Горбачевым! Причем явно в пику американцам! А эти двое русских – подставные лица из КаГэБэ! Уверен, что ко всему этому со стороны Хоннекера участвовало и штази...
– Папа, что такое штази?
– Такой же КаГэБэ, только говорят по‑немецки...

* * *

– А что ты мне обещал, когда ходил в женихах? И где это все?! Нет, я хочу знать – где все, что ты мне обещал?! Что я с тебя такого имею? Еле‑еле один раз в две недели, и так некачественно, что хочется бежать на улицу и ловить любого мужика, чтобы он продолжил то, что ты не сумел закончить!!! Вот эти русские – это таки да, мужчины! А ты?..

* * *

– Сумасшедшие деньги!!! И десять заездов подряд?! Невероятно!..
– Успокойтесь и запомните: сегодня, в субботу десятого августа, все мы стали свидетелями небывалого, феерического и грандиозного жульничества! И эти русские – никакие не русские, а сотрудники ипподрома... Вполне вероятно, что они напрямую связаны со знаменитой русской мафией, о которой сейчас говорят по всей Европе и, страшно сказать, даже в Америке!..

ВНУТРИ ЛИМУЗИНА

... Гриша уже пришел в себя, вовсю хлебал лимузинный коньяк и лихорадочно перелистывал потную, мятую газету.
– Это же фантастика! – восклицал он. – Я держу в руках вечернюю газету, которая еще не вышла!.. Невероятно...
– Вероятно, – тихо сказал Лешка. – Я ее держал на груди еще со вчерашнего вечера.
– Не, Леха, тебе явно кто‑то ворожит, шоб я так жил!..

* * *

Вся колонна машин и мотоциклов остановилась и замерла перед красным сигналом светофора и пересечением окружного шоссе – ландштрассе...

* * *

– Это же потрясающе! – кричал Гриша. – Мы с тобой уже сейчас можем узнать все, что произойдет сегодня вечером! Ручаюсь, что они не забудут про наш выигрыш! Нет, это что‑то особенное... Гляди! Я тебе сразу по‑русски прочту...
Гриша ткнул пальцем в газетную страницу, запинаясь, прочитал вслух:
– «Сегодня, десятого августа, в семь часов тридцать минут начинаются гастроли знаменитого мюнхенского цирка „Крона“ с международной программой цирковых звезд всего мира...» Айда вечером в цирк, Леха?
– Нет. Неизвестно, сколько времени мы еще в банке промудохаемся... А послезавтра нужно с утра в Бонн, в посольство ехать. Хочу просто отоспаться перед решающим броском...
– Как скажешь, – легко согласился Гриша. – Читаем дальше...

* * *

Красный сигнал светофора сменился на желтый, затем на зеленый, и вся процессия медленно двинулась через перекресток окружного шоссе.
Первой стала пересекать дорогу полицейская машина с мигалками...
...за ней инкассаторский броневик...
Потом – парочка мотоциклистов...

* * *

Гриша продолжал восторженно просматривать газету.
– Отдел происшествий, Леха!.. Сдохнуть можно...
Кого‑то ограбили... сгорел дом депутата бундестага – подозревается поджог... Представляешь, Лешка? Тот чувак еще не ограблен, у депутата еще никакого пожара, а мы уже знаем, чего с ними будет!.. Во где цирк! Слушай дальше: «Сегодня вечером, возвращаясь с ипподрома с небывалым в истории рысистых бегов выигрышем, двое русских эмигрантов – А. С., 26 лет, и Г. Г., 41 года...» Это про нас, про нас, Леха!!!

* * *

НЕПРЕРЫВНО СИГНАЛЯ И МИГАЯ ВСЕМИ СВОИМИ ФАРАМИ, ПО ОБОЧИНЕ МЧАЛСЯ ОГРОМНЫЙ БЕНЗОВОЗ ФИРМЫ «АРАЛ» С ШЕСТЬЮДЕСЯТЬЮ ТОННАМИ БЕНЗИНА В ГИГАНТСКОЙ СВЕРКАЮЩЕЙ СЕРЕБРИСТОЙ БОЧКЕ...
ВОДИТЕЛЬ В УЖАСЕ ЖАЛ НА ТОРМОЗНЫЕ ПЕДАЛИ И ПАНИЧЕСКИ КРИЧАЛ В МИКРОФОН СВЯЗИ С ФИРМОЙ:
– ТОРМОЗА!.. ОТКАЗАЛИ ТОРМОЗА!!! ЗАКЛИНИЛО ПЕДАЛЬ ГАЗА!!! ПЕДАЛЬ ЗАКЛИНИЛО...

* * *

– «...на перекрестке окружного ландштрассе и дороги, ведущей от ипподрома к центру города...» – читал Гриша внутри лимузина...

* * *

– НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬСЯ!.. – КРИЧАЛ ВОДИТЕЛЬ ГИГАНТСКОГО БЕНЗОВОЗА... – ГОСПОДИ!.. ГОСПОДИ!.. ГОСПОДИ!!!
ЧТОБЫ НЕ ВРЕЗАТЬСЯ В СТОЯЩИЕ ПОД СВЕТОФОРОМ АВТОМОБИЛИ, ОН ПРОДОЛЖАЛ СВОЙ ГИБЕЛЬНЫЙ БЕГ ПО РЕЗЕРВНОЙ ЗОНЕ, ПО ОБОЧИНЕ...

* * *

А в лимузине Гриша продолжал весело читать:
– «...шестидесятитонный бензовоз фирмы „Арал“, с отказавшими тормозами и разрушенной системой сброса оборотов двигателя, не смог остановиться и на скорости сто десять километров в час врезался в наемный лимузин, в котором сидели русские пассажиры – Алекс Самошников и Грегор Гаврилиди»...
Гриша ошеломленно посмотрел на Лешку и, еще не веря своим глазам, успел дочитать до конца:
– «Оба погибли».
Лешка закрыл глаза, откинулся на белоснежную кожаную спинку сиденья и внятно сказал:
– Простите меня, родные мои...

* * *

– Нет!!! Нет!!! Нет!.. – пронесся над перекрестком дикий мальчишеский крик. – Не‑е‑е‑ет!!! Не смей!

* * *

НО В ЭТО МГНОВЕНИЕ РАЗДАЛСЯ СТРАШНЫЙ, СКРЕЖЕЩУЩИЙ, ВЗРЫВНОЙ УДАР!..
НА ПОЛНОМ ХОДУ, ПОД ЗВУК СОБСТВЕННОГО ПАНИЧЕСКОГО СИГНАЛА, БЕНЗОВОЗ БЕЗЖАЛОСТНО РАЗРУБИЛ ДЛИННЫЙ БЕЛЫЙ ЛИМУЗИН, КОТОРЫЙ ТУТ ЖЕ ПРЕВРАТИЛСЯ В БЕШЕНЫЙ, РВУЩИЙСЯ ВВЕРХ ФАКЕЛ...

* * *

Последнее, что видели чудом оставшиеся в живых на этом ужасном перекрестке, – это взлетающий вверх гигантский столб смертельного огня...
...а в самом верху этого жуткого костра...
...метрах в сорока над землей, где ослабевающие языки пламени уже теряли свои страшные переменчивые очертания...
...метался, рыдал и что‑то выкрикивал светловолосый и голубоглазый мальчишка лет тринадцати – тот, который еще совсем недавно весело бежал рядом с белым лимузином...
Теперь вместо рюкзачка у него за спиной были большие белые крылья с темными, обгоревшими по краям перьями.
Это был наш Ангел...
Он кругами летал над местом катастрофы, задыхался от дыма, кашлял, судорожно взмахивал опаленными крыльями, громко и безутешно плакал, грозил кулаком в бескрайнее Небо......и с ненавистью кричал куда‑то вверх:
– За что?! За что, Господи?! Как ты мог?! Как ты мог, Господи?! Да будьте вы Там все прокляты!!!

* * *

А потом все заволокло густым черным дымом, сквозь который прорывались лишь надсадный вой сирен «скорой помощи» и пожарных машин и слабеющие отголоски криков рыдающего маленького Ангела:
– Как ты мог, Господи?!

* * *

... Звуки катастрофы стали затихать и преобразовываться в шум движущегося поезда...
... Уже стучали колеса по рельсам, уже лязгали вагонные сцепки, уже слышались далекие сигналы электровозов, и страшная картина западногерманского перекрестка Того Времени уступила место Сегодняшнему железно‑дорожно‑вагонному...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

Ангел сидел за купейным столиком, обхватив руками голову...
В.В. лежал, уставившись широко открытыми глазами в пластмассовый потолок...
Стараясь не поворачиваться к В.В., чтобы тот не заметил его слез, Ангел слегка отодвинул оконную занавеску, посмотрел в окно.
– Светает? – спросил В.В., не глядя на Ангела. Ангел проглотил комок, застрявший в горле, сказал хрипло:
– Вот‑вот начнет...
Помолчали под стук колес. Потом В.В. спросил:
– Сколько вам лет, Ангел?
– Двадцать шесть. Столько же, сколько было Леше Самошникову в день его гибели.
И снова последовала пауза...
– Где его похоронили? – наконец решился спросить В.В.
– Нигде... – пожал плечами Ангел. – Нечего там было хоронить, Владим Владимыч. Вы же сами видели...
В.В. зажмурился и от нелепости своего вопроса даже затряс головой..
– Простите меня – старого, выжившего из ума дурака... Кто угодно мог бы задать такой идиотский вопрос, но только не я!.. Когда в сорок третьем, в горноальпийской диверсионной школе меня научили убивать и взрывать, я мог бы припомнить, как все это выглядит после такого столкновения и взрыва...
– Не расстраивайтесь, Владимир Владимирович. Нелепые вопросы, которые мы часто задаем при столь очевидных событиях, – простейшая форма подсознательной защитной реакции.
В.В. сел, закурил сигарету.
Ангел снова создал невидимую защиту своей половины купе от дыма и сказал, будто продолжил прерванный рассказ:
–...почти сутки я отлеживался в квартире покойного Леши Самошникова... А на второй день, под утро, возник мой Профессор – милый и добрый Ангел‑Хранитель, научный руководитель моей Наземной практики. Волей Всевышнего он был специально командирован Сверху Вниз, чтобы немедленно прекратить мою учебную практику и вернуть меня Наверх – на Небо, для дальнейшего разбирательства моего персонального дела...

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА МОСКВА – ПЕТЕРБУРГ

Мчится «Красная стрела» по рельсам к Петербургу...
А над крышами несущихся вагонов уже не глухая чернота глубокой ночи, а проступающая синева неумолимо грядущего рассвета...

КВАРТИРА ЛЕШИ САМОШНИКОВА

Маленький тринадцатилетний Ангел лежал на нешироком диванчике в Лешиной квартире и не мог отвести глаз от...
...рекламного плаката, на котором была большая фотография Леши с гитарой в руках...
...и большими буквами было напечатано:
КАФЕ «ОКОЛИЦА ФРЕНКЕЛЯ»
УГОЛ ФРИДРИХШТРАССЕ И БЛЮМЕНВЕГ,
НАПРОТИВ СТАНЦИИ МЕТРО
ТВОРЧЕСКИЕ ВЕЧЕРА ЗАСЛУЖЕННОГО
АРТИСТА РЕСПУБЛИКИ
АЛЕКСЕЯ САМОШНИКОВА.
В РЕПЕРТУАРЕ:
СТАРИННЫЕ РУССКИЕ РОМАНСЫ И СТИХИ
ВЕЛИКИХ РУССКИХ ПОЭТОВ.
НАЧАЛО В 20 ЧАСОВ 30 МИНУТ
ВХОД – 3 ДОЙЧМАРКИ
Два слова – «заслуженного» и «республики» – были зачеркнуты жирным красным фломастером...
Рядом с диванчиком на полу стоял телефон на длинном шнуре,
Ангел смотрел на афишу «Околицы Френкеля», глаза у него наполнялись слезами, и он, как обыкновенный мальчишка, утирал их рукавом и горестно шмыгал носом...
И тут зазвонил телефон.
Ангел свесил голову с дивана, посмотрел на звонящий телефон, но трубку не поднял.
Пристально глядя на телефонный аппарат, он просто увидел...

* * *

... КАК ЭТО ЛОРИ ТЕЙЛОР ЗВОНИТ ЛЕШКЕ ИЗ ИТАЛИИ...
СУДЯ ПО ОБСТАНОВКЕ, У ЛОРИ СЕЙЧАС ПЕРЕРЫВ МЕЖДУ СЪЕМКАМИ, И ОНА В ШЛЕПАНЦАХ И ХАЛАТИКЕ СИДИТ НА ВЕРАНДЕ ПРЕКРАСНОГО ДОМА И НАЗВАНИВАЕТ ЛЕШКЕ В ГЕРМАНИЮ...
И УВИДЕЛ МАЛЕНЬКИЙ АНГЕЛ, КАК...
... НЕ ДОЖДАВШИСЬ ОТВЕТА, ЛОРИ ТЕЙЛОР – ОНА ЖЕ ЛАРИСКА КУЗНЕЦОВА, ОЧЕНЬ РАССТРОЕННАЯ, ПОЛОЖИЛА ТРУБКУ ТЕЛЕФОНА...

* * *

Ангел в очередной раз шмыгнул носом и по‑детски свернулся клубочком на диване...
Но в это время снова зазвонил телефон.
Ангел опять перегнулся с дивана вниз, опять, не поднимая трубки, внимательно уставился на телефон.
Но на этот раз он увидел в западногерманском телефонном аппарате...

* * *

... ЛЕНИНГРАДСКУЮ КВАРТИРУ САМОШНИКОВЫХ...
И ОТЦА ЛЕШКИ – СЕРГЕЯ АЛЕКСЕЕВИЧА, КОТОРЫЙ БЕЗУСПЕШНО ПЫТАЛСЯ ДОЗВОНИТЬСЯ В ЗАПАДНУЮ ГЕРМАНИЮ – СТАРШЕМУ СЫНУ.
А ОКОЛО СЕРГЕЯ АЛЕКСЕЕВИЧА СИДЕЛИ ЕГО ЖЕНА ФИРОЧКА – МАТЬ ЛЕШИ, И БАБУШКА – ЛЮБОВЬ АБРАМОВНА.
ВСЕ ТРОЕ С НАДЕЖДОЙ СМОТРЕЛИ НА СВОЙ ТЕЛЕФОННЫЙ АППАРАТ...

* * *

Этого Ангел уже не мог вынести! Этот телефонный звонок разрывал ему сердце...
Ангел зажал уши руками, зажмурил глаза и отвернулся к стене...
Наверное, он так бы и лежал, но...
...чья‑то большая, сильная ладонь мягко коснулась его плеча.
Маленький Ангел вздрогнул, повернулся и увидел перед собой...
...своего школьного Профессора – Старого Ангела‑Хранителя, научного руководителя своей первой Наземной практики!
Профессор стоял перед маленьким Ангелом‑практикантом во всем своем Ангело‑Хранительском величии – в белоснежно‑серебристом хитоне до пят, с широкими рукавами, и могучими белыми крыльями за спиной...
Странно было видеть такую фигуру в обыкновенной однокомнатной социальной квартирке!..
Маленький Ангел вскочил с дивана, бросился в объятия к своему Профессору и разрыдался...
Ангел‑Профессор ласково гладил по голове своего лучшего ученика и тихо приговаривал:
– Ну, успокойся, малыш, успокойся. Не плачь. Ангелы ведь не плачут... Мы же с тобой это еще в четвертом классе, в позапрошлом году проходили, правда?
По мере того как Ангел‑Профессор успокаивал своего юного Ангела‑ученика, внешний вид Старого Ангела менялся у нас на глазах...
...вместо исчезающей серебристой туники стал появляться...
...легкий элегантный костюм, достаточно модные светлые туфли, несколько легкомысленно расстегнутая рубашка под пиджаком...
Даже старинное пенсне на шелковом шнурочке стало превращаться в модные очки фирмы «Гуччи»...
А большие и сильные белые крылья стали неожиданно уменьшаться, уменьшаться и... наконец исчезли совсем!
– Успокойся, мой мальчик... – говорил Ангел‑Профессор. – Ну нельзя же так!.. В любых ситуациях, самых что ни на есть Человеческих, ты всегда должен помнить, что ты – ангел! Ангел‑Хранитель! И разумом своим, возможностями, данными тебе Всевышним и нашей Школой, ты обязан только парить над Человеческими страстями, чтобы верно оценить степень их опасности и вовремя прийти на помощь страждущему...
– Ах, Учитель!.. Здесь произошло такое!.. – всхлипнул маленький Ангел.
– Мы все знаем, детка. Мы наблюдали за тобой и твоим подопечным постоянно и очень внимательно...
– Давно?! – Слезы у маленького Ангела мгновенно высохли, и он отодвинулся от своего Учителя.
– С самого первого дня твоей командировки.
– И вы заранее знали, что может произойти на том перекрестке?!
Маленький Ангел был потрясен. Глаза округлились, рот открылся...
Он даже отступил на пару шагов от Ангела‑Профессора, чтобы внимательнее разглядеть своего любимого Учителя.
– Вы там, Наверху, все видели?!
– Ну разумеется, малыш!.. Ты же знаешь, как мы внимательно следим за всем, что происходит на Земле...
– И ничего не захотели предотвратить?! Спасти?! – Маленький Ангел даже задохнулся от возмущения.
– Видишь ли, детка... – сказал Ангел‑Профессор. – Сегодня, когда почти весь мир объят большими и маленькими войнами и страшной, кровавой борьбой за власть, судьбы несчастных одиночек просто тонут в текучке нашей большой повседневной работы...
– Так на кой хрен вы меня сюда посылали?! – заорал маленький Ангел.
– О Боже!.. Что за выражения?! Как ты можешь?..
– Да пошли вы все... знаете куда?! – сорвался маленький Ангел.
Тут старик утратил всякое ангельское терпение.
– Не знаю и знать не хочу. А теперь слушай меня внимательно! – жестко проговорил Профессор и продолжил, будто зачитывал военный приказ: – Волей Всевышнего и решением Ученого Совета ангелов‑хранителей твоя Земная практика прекращена и тебя срочно отзывают Наверх для отчета и дачи некоторых объяснений и показаний.
И словно в подтверждение слов Старого Ангела‑Профессора в окне, где было видно совершенно чистое, безоблачное небо, неожиданно...
...сверкнула ослепительная молния, и раздался оглушительный громовой раскат!!!
Старый Ангел указал пальцем в окно и дрожащим испуганным голосом спросил:
– Надеюсь, теперь ты понимаешь, как ты разгневал Небеса?! Боюсь, что Там тебя ждут большие неприятности...
Но маленький Ангел не испугался. Он даже презрительно улыбнулся:
– Даже если бы я сейчас услышал Его Трубный глас – и то мне это было бы до лампочки... Знаете, Учитель, после вчерашнего взрыва на шоссе, после чудовищной смерти Леши, которого я, Ангел‑недоучка, пытался уберечь то от одного, то от другого, а вы – Всемогущие и Всесильные, Верой в которых живут миллионы наивных Землян, – вы даже пальцем не шевельнули, чтобы его спасти... Чем же вы теперь можете меня напугать?..
Ангелу‑Профессору стало плохо. Он покачнулся...
– Что с вами, Учитель?
– Сердце... – Старый Ангел тяжело сел на тахту.
Наш Ангел метнулся к кухонному шкафчику, достал оттуда маленький впрыскиватель и подскочил к старику.
– Откройте рот пошире! – скомандовал он.
Старик послушно открыл рот.
Маленький Ангел направил ингалятор старику прямо в рот и пару раз прыснул ему в глотку распыленную жидкость.
– Что это?.. – слабым голосом спросил старик.
– Нитроглицериновый спрей, – ответил маленький Ангел. – Лучше?
– Да... Спасибо, мой дорогой... Откуда это у тебя?
– Когда‑то для Лешки покупал.
Зазвонил телефон.
Ангел‑Профессор насторожился.
Маленький Ангел внимательно вгляделся в телефонный аппарат и увидел в нем...
... ОЧЕНЬ НЕДОБРЫЙ ЛИК ПРЕДСЕДАТЕЛЯ УЧЕНОГО СОВЕТА ШКОЛЫ АНГЕЛОВ‑ХРАНИТЕЛЕЙ...
– Это вас, – сказал маленький Ангел и протянул трубку Старому Ангелу.
Старик выслушал распоряжения Сверху и огорченно положил трубку.
– Малыш, Сверху поступил строжайший приказ Всевышнего немедленно отправить тебя на Небо в распоряжение Ангельского Особого Отдела Конфликтной Комиссии! Ну да авось Господь сжалится...
– Как же! Держи карман шире!.. – презрительно сказал Ангел.
– Тише, тише, деточка!.. – перетрусил старик Ангел. – Не упорствуй – возносись и возвращайся Наверх, мальчик мой. Ради всего Святого!..
– Вот ради того, что я теперь считаю для себя Святым, я и останусь на Земле! И не собираюсь я никуда возноситься! У меня все эти ваши нектары и амброзии уже поперек горла!.. В смысле – и на фиг мне не нужны!
– Деточка! Что ты говоришь? Нектар и амброзия дают нам бессмертие и вечную юность! Не веришь – загляни в энциклопедию!
– Какая вечная юность?! – завопил маленький Ангел в отчаянии. – Посмотрите на себя в зеркало!.. И потом, как я могу продолжать служить Всевышнему, если я начисто потерял в Него Веру?!
– Прекрати немедленно!!! – в ужасе завизжал старик. – Я не хочу этого слышать!..
От испуга «цивильная земная» одежда Ангела‑Профессора неожиданно снова превратилась в форменную ангельскую – серебристый хитон до пят, золотые сандалии и огромные белые крылья за спиной...
– Как у тебя язык поворачивается?! – закричал старик и грозно взмахнул пальмовой ветвью над головой маленького Ангела.
Но наш Ангел не испугался, не отшатнулся даже. Посмотрел в глаза Ангелу‑Профессору и негромко, печально проговорил:
– Я столько лет вам верил... Скажите мне: что это было? Там, на шоссе – при въезде в город... Кара Небесная?.. Если да – то за что?! Или это было обычное дерьмовое ротозейство? Неужели Земная зараза равнодушия проникла и в наши Высшие сферы?.. А может быть, вся эта Вселенская трепотня о Его Высшей справедливости, Всемогуществе и Всесилии – сказочка?! Миф? Где же была «Могучая длань Господа», когда гигантский бензовоз мчался на счастливых и окрыленных Лешку и Гришу?! Где же был в это время Господь?! Да и есть ли Он вообще?..
И в эту секунду за окном снова сверкнула гигантская молния и страшно прогремел раскат грома – будто Небо раскололось прямо над головой маленького Ангела...
– Ты видишь, как твое Неверие разгневало Всевышнего? – спросил Ангел‑Профессор.
– Я же сказал вам, Учитель, после вчерашнего взрыва на перекрестке все эти шумовые и пиротехнические эффекты мне, честно говоря, по барабану... – сказал маленький Ангел и смущенно добавил: – Простите меня, мне в туалет нужно. По‑маленькому.
– Ты ходишь в туалет?! – Старик Ангел был потрясен. – И что ты там делаешь?..
– То же, что и все Люди, – ответил маленький Ангел.
– Но ты не Человек! Ты – Ангел!!! У тебя не должно быть отправлений!
– А писать все равно хочется, – пожал плечами Ангел.
– Боже!.. Какой кошмар... – растерялся Старый Ангел. – Ну хорошо, иди. Может быть, с твоими новыми низменными потребностями тебе действительно лучше остаться на Земле?..
– А я вам про что? – сказал маленький Ангел и пошел в ванную, где помещался и туалет.
Он пописал в горшок, спустил за собой воду и взялся мыть руки, разглядывая свое отражение в зеркале...
...и вдруг отражение маленького Ангела в зеркале плавно перетекло в отражение Толика‑Натанчика!..
Из зеркала на тринадцатилетнего Ангела смотрел тринадцатилетний заключенный детской колонии строгого режима Анатолий Сергеевич Самошников...
Они встретились глазами, и никто из них не проявил ни малейшего удивления.
Толик даже слегка улыбнулся и очень по‑свойски подмигнул Ангелу...
Ангел тоже подмигнул Толику и слегка приподнял руку – будто заключал с Толиком какой‑то еще неведомый им союз на веки вечные...
И тогда отражение Толика‑Натанчика в зеркале стало таять и расплываться, уступая место нормальному отражению маленького Ангела.
Ангел вытер руки Лешкиным полотенцем, глубоко вздохнул и открыл дверь ванной...
Когда маленький Ангел из прихожей вошел в комнату, он увидел следующую картину:
Письменный (он же – обеденный) стол был выдвинут на середину комнаты, и за ним, лицом к маленькому Ангелу, сидели три строгих, взрослых Ангела с мощными крыльями и фигурами культуристов.
Двое по бокам были в белых ангельских одеждах, а между ними восседал очень большой Архангел во всем красном.
Сидели они точно под афишей покойного Леши Самошникова.
конец восьмой серии

Девятая серия

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА МОСКВА ‑ПЕТЕРБУРГ

Летит «Красная стрела» по рельсам к Петербургу...
А над крышами несущихся вагонов уже не глухая чернота ночи, а тоненькая, проступающая на горизонте серая полоска будущего рассвета...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Судя по тому, что вы остались живы, тот день вы могли бы назвать новой точкой отсчета своего существования. Так?
– В принципе – да. А как вы догадались? – спросил Ангел.
– Это было нетрудно, – усмехнулся В.В. – Дивная схожесть ситуаций! Когда‑то юная Советская власть использовала подобные «тройки» как наиболее эффективный способ убеждения в правоте молодого судопроизводства... Так сказать, «карающий меч революции»... Теперь я понимаю, из чьих ножен этот меч был вынут!.. Ну правильно! Первой ступенью был «булыжник, как единственное оружие пролетариата», а «тройки» – это уже добротный продукт усовершенствованной судебной реформы. Но наши «тройки» в живых, насколько я знаю, никого не оставляли. Хотелось бы мне посмотреть, как действовали ваши...
– Нет ничего проще, – сказал Ангел. – Не думаю, что вам это доставит удовольствие, но...

КВАРТИРА ЛЕШИ САМОШНИКОВА

– Вот он. – Ангел‑Профессор указал на вошедшего маленького Ангела.
От перестановки стола и присутствия трех Ангелов, сидящих за ним в один ряд, комната теперь напоминала зал судебных заседаний.
Ощущение суда дополнял и сам Ангел‑Профессор, расположившийся на отдельном стуле – сбоку от стола. Не то в качестве обвинителя, не то в роли защитника...
Белые Ангелы промолчали, а красный Архангел кивнул старому Профессору и углубился в толстую папку, лежащую перед ним.
Проглядывает Архангел разные бумажки в папке, то левому Ангелу что‑то покажет, то правому...
Те головами кивают, как судебные заседатели, на маленького Ангела даже не смотрят.
– Доигрался в Вероотступничество? – тихо прошипел Ангел‑Профессор. – Не захотел возноситься – вот к тебе «тройка» Оттуда и прилетела!..
– Что за «тройка»? – тихо спросил маленький Ангел.
– «Тройка» – выездная сессия Ангельского Особого Отдела!.. Я тебе говорил, а ты все – мимо ушей...
Но тут красный Архангел захлопывает папку, впервые все трое поднимают глаза на маленького Ангела, и председательствующий Архангел громко говорит:
– Тэк‑с... Как выражаются жители этого кусочка Земли – немцы: «Аллес кляр». Все, дескать, ясно. Начнем, пожалуй?
Ангелы‑заседатели молча покивали головами. Кивнул и Ангел‑Педагог.
За окном грянул гром и сгустились тучи...
– Для экономии Земного времени я предлагаю провести заседание в ультравысокочастотном режиме, – сказал красный Архангел и поднял руку, поставив локоть на стол. – Кто «за» – прошу поднять руки.
Два ангела‑заседателя и Ангел‑Профессор тоже подняли руки – «за».
– Кто – «против»? Нет. Кто воздержался? Тоже нет, – удовлетворенно сказал красный Архангел. – Итак: слушается дело...
После этих слов Архангела в красном все звуки исчезли...
...а само заседание Ангельского Особого Отдела Конфликтной Комиссии понеслось в невероятном темпе!
Виден был только молниеносно скачущий рот Архангела...
...быстро‑быстро кивающие головами ангелы‑заседатели и...
...мелко ерзающий на своем стуле Старый Ангел‑Профессор.
И только на маленького Ангела не подействовал «ультравысокочастотный режим» этого судебного заседания.
Он стоял посередине комнаты и тоскливо смотрел в окно, где в этом же невероятном режиме, с дикой скоростью неслись грозовые облака под нескончаемый громовой рокот...
Это продолжалось совсем недолго.
Замедляя свой сумасшедший бег, черные тучи стали превращаться в светлые облака, громовые раскаты становились все тише...
А когда Архангел в красном встал из‑за стола, держа в руке большой лист бумаги...
...грохот за окном прекратился совсем, облака исчезли, и голубое небо озарилось солнцем.
И послышался голос Архангела в красном, читающего бумагу:
–...безукоризненная предыдущая учеба в Школе ангелов‑хранителей, хорошая спортивная подготовка, положительная характеристика научного руководителя...
Тут Архангел так неодобрительно посмотрел на Профессора, что тот от страха даже съежился на своем стуле!
–...а поэтому заблуждения подследственного, хотя и признаны значительными, возможно, подлежат исправлению. Для этого подследственному необходимо немедленно покинуть Землю, вознестись и предстать перед Педсоветом Школы для специального тестирования, чтобы вынести окончательное решение о его дальнейшем пребывании в Школе ангелов‑хранителей. Наземная же Практика решением Ангельского Особого Отдела – не засчитывается.
– Слава тебе, Господи!!! – искренне вскричал Ангел‑Профессор. – ОН простил тебя, мой мальчик!.. ОН тебя простил!!!
Красный Архангел расправил свои могучие крылья, поднял указательный палец в низкий потолок и веско повторил слова Профессора:
– ВСЕВЫШНИЙ ПРОСТИЛ ТЕБЯ, МАЛЕНЬКИЙ АНГЕЛ.
А маленький Ангел посмотрел на афишу Лешкиных выступлений в кафе «Околица Френкеля»...
...увидел на ней большую и хорошую фотографию Лешки с гитарой...
Сказал жестко и внятно всем находящимся в комнате:
– НО Я НЕ ПРОСТИЛ ЕГО. И НИКОГДА НЕ ПРОЩУ!
В ответ на мужественное заявление маленького Ангела раздался жуткий удар грома...
...стены Лешиной квартиры содрогнулись...
...а в окно влетел страшный сверкающий зигзаг бело‑голубой молнии!..
На мгновение полыхнул нестерпимый ослепительный свет, а...
...потом все потонуло во мраке и грохоте!..

* * *

... Квартира выглядела будто после землетрясения...
С полок слетели книги, афиша криво висела на стене...
...в кухонной выгородке на полу валялась посуда...
Над тахтой жалко повисла обгоревшая гитара...
На столе, покрытом простыней, лежал полуголый маленький Ангел.
Лежал он на животе, спиной вверх, и был укрыт по самую шею другой простыней, на которой – в области лопаток маленького Ангела – проступали пятна крови...
Не было в комнате никакой «тройки» Ангельского Особого Отдела. Ни Архангела в красном одеянии, ни его двух бессловесных помощников – ангелов‑заседателей.
У стола, на котором лежал под простыней маленький Ангел, стоял Старый Ангел‑Профессор, поправлял небольшую Лешкину подушечку под щекой у Ангела, гладил его по голове и причитал:
– Ах ты, мой маленький героический мальчик... Ну зачем же ты с НИМИ вот так – в открытую?..
Маленький Ангел уже очнулся. Пошевелился слегка и тут же сморщился – больно...
– Сейчас, деточка... Сейчас все пройдет, не волнуйся. Полежи еще немножко... Сейчас я все сделаю – не бойся.
Старый Ангел‑Профессор, не прикасаясь к спине маленького Ангела, пару раз провел своими большими стариковскими ладонями над простыней с пятнами крови, покрывавшей спину маленького Ангела, и...
...кровь стала медленно исчезать с поверхности простыни!..
А когда кровь исчезла, Старый Ангел убрал руки и спросил:
– Боль прошла, малыш?
– Да... – слабым голосом ответил Ангел. – Только чешется очень.
– Потерпи, – сказал старик. – А то еще инфекцию внесешь...
– А что со мной?
Старик помолчал, потом решился сказать:
– Крыльев тебя лишили, сынок... За Вольнодумство и Неверие. Зря ты, малыш, так выступил...
Маленький Ангел промолчал.
– Думаешь, я со всем согласен? – опасливо оглянувшись, прошептал старик. – Думаешь, мне все так уж нравится в нашем Мире? Но ведь молчу... А когда‑то, по молодости, тоже хотелось высказаться! Последний раз в тысяча девятьсот семнадцатом на Высшем Ангельском Совете попытался выступить – как, дескать, можно допустить, чтобы такой страной, как Россия, кухарки управляли?! Знаешь, Всевышний на меня при всех так раскричался, что мы даже выстрела «Авроры» не расслышали!.. А мне уже тогда за сотенку лет перевалило... Думаешь, не обидно было?
– Чешется – просто сил нету! – заныл маленький Ангел.
– Потерпи, детка. Чешется – значит, заживает. Сейчас я тебе для восстановления сил немножко амброзии сотворю...
– Ну уж нет! Хватит с меня этих даров Неба. Я сосиску хочу! – мятежно заявил Ангел и спрыгнул со стола.
– Что ты, что ты!.. – испугался старик, а потом махнул рукой. – Хотя теперь, после того, что они с тобой сделали...
– А что они со мной сделали? – спросил Ангел...
...и направился к кухонной выгородке, к холодильнику.
– Простынку‑то пока не снимай, – сказал старый Ангел. – Дай‑ка я тебе ее подвяжу, чтобы не соскользнула. Береженого Бог бережет...
– Как же, жди! Убережет Он... – пробормотал Ангел.
Он открыл Лешин холодильник, достал оттуда сосиски, поднял с пола кастрюльку, налил в нее воды и поставил на плиту.
Включил горелку, положил сосиски в воду и спросил:
– Так что они еще со мной сделали?..

* * *

... Потом Старый Ангел‑Профессор и маленький Ангел сидели за столом и с аппетитом уплетали сосиски, запивая их чаем.
Прежде чем откусить сосиску, старик удивленно рассматривал ее, а потом с удовольствием откусывал...
И трусливым полушепотом, опасливо оглядываясь, рассказывал маленькому бескрылому Ангелу:
–...а когда Он услышал, что ты обвинил Его в убийстве Леши и Гриши, да еще и перестал в Него Верить, – Он по тебе и шарахнул!.. Да так, что даже наш Особый Отдел от страха чуть не обгадился!.. Естественно, в переносном смысле этого слова. А чтобы умилостивить Небо, тебе и выдали по полной программе – из Школы исключили... Ангельский чин отобрали... Крылья ампутировали!
– Жаль... – сказал маленький Ангел. – А мне так нужно сейчас в Ленинград улететь!..
– Об «сейчас» и речи быть не может, малыш... Ты будь счастлив, что все ангельские возможности у тебя отобрать не успели!.. Как ты думаешь, я могу съесть еще одну сосиску?
– Конечно, конечно, Учитель! Вам что больше нравится – горчичка или кетчуп?
– Не беспокойся, я положу себе и того, и другого... Как только они захотели взяться за уничтожение твоей ангельской программы, Сверху поступило срочное распоряжение – всей «тройке» немедленно вылететь в Лас Вегас, где местный калифорнийский Представитель Неба на Земле, очень уважаемый ангел‑хранитель, проиграл какие‑то священные ценности в казино, да еще и спутался с роскошной темнокожей танцовщицей из концертной группы отеля «Мираж»... В панике и спешке «тройка» забыла о тебе и умчалась в Лас‑Вегас – вершить Божий суд над «наперсником разврата».
– Значит, кое‑что, чему вы меня обучали еще с амуро‑купидонских времен, во мне сохранилось? – осторожно спросил маленький Ангел.
Старик дожевал сосиску, выдержал театральную паузу и торжественно провозгласил:
– Деточка! Ты продолжаешь владеть всеми ангельскими возможностями! Исключая крылья, которые я не вправе тебе вернуть. Ну так будешь летать, как все, – самолетами.
– А почему же вы тогда сказали, что в Ленинград я попаду не скоро?
– Обычная чиновничья волокита в кадрах... Пока они тебя легализуют на Земле, пока внедрят во все советские учреждения твою липовую историю, пока убедятся, что все твои сотворенные на Небе документы утвердились на Земле, пройдет минимум полтора‑два месяца...
В квартире послышался звук поворачивающегося ключа в замке входной двери.
Маленький Ангел вскочил, внимательно посмотрел на эту дверь и...
...увидел сквозь стену и дверь нескольких человек – управляющего домом, человека в штатском и двух полицейских с собакой.
– Полиция! – тихо сказал маленький Ангел своему Профессору. – Сматываемся!..
– Зачем? Я еще не доел сосиски... – возразил старик. – Ты сохранил возможность перехода в Невидимость, я обладаю ею уже лет двести – что нам грозит?
– Собака! – И Ангел указал пальцем на входную дверь.
– Это другое дело. – Старик встал, доедая сосиску. – Тогда – сматываемся...
– В этом?!. – Маленький Ангел указал на хитон старика и поспешно сбросил простыню, прикрывавшую его спину.
Два больших шрама краснели под его мальчишескими лопатками.
Ангел надел рубашку, набросил курточку и поднял пустой рюкзакч
– Я готов! – сказал Ангел‑Профессор.
На нем был опять тот же элегантный костюм, рубашка, модные очки.
Только босые ноги еще были обуты в ангельские золотые сандалии.
– А туфли?! – прошипел маленький Ангел.
Слышно было, как отпирается второй замок.
– Ах да!..
И на ногах Старого Ангела появились носки и туфли.
Из прихожей послышался голос, говорящий по‑немецки:
– Осмотрим квартиру, опечатаем ее, и пока длится следствие по вчерашней катастрофе, попрошу никого в эту квартиру не вселять!
– Вперед! – решительно сказал Старый Ангел. Он захватил с тарелки последнюю сосиску, взял за руку маленького Ангела и прямо сквозь стену у окна вышел с ним на улицу...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В. В «КРАСНОЙ СТРЕЛЕ»

– Старик‑Профессор улетел Наверх, а я остался на Земле – ждать документы на имя Ангела Алешина. Другой фамилий для себя я даже представить не мог... Справедливости ради надо сказать, что наше Ангельское Управление Кадров вместе с документами снабжало отлученных и уволенных ангелов так называемой способностью натурализации. То есть легальным и беспрепятственным внедрением в Человеческое общество без каких‑либо проверок – кто ты, что ты и откуда. Такое своеобразное выходное пособие, что ли... – сказал Ангел.
– Но об этом же можно только мечтать! – воскликнул В.В. – Если бы вы знали, сколько сотен анкет я заполнил в своей жизни!.. На сколько тысяч дурацких вопросов я отвечал разборчивым почерком!..
– Но мне пришлось ждать документы два месяца. А именно в это время мне нужно было находиться в Ленинграде рядом с Самошниковыми!..
– Кто им сообщил о гибели Леши? – спросил В.В.
– Никто... Они сами узнали об этом. Сначала из «Комсомолки», а потом из молодежной ленинградской газетки «Смена»...
– Как?!
– А очень просто. Советского консульства в этом городе не было, и криминальная полиция сообщила о смерти гражданина Советского Союза Алексея Самошникова, находившегося на территории ФээРГэ в статусе беженца, прямо в Бонн, в посольство СССР. Там это сообщение провалялось месяц, а когда тот самый дипломат, который запросил за возвращение Леши домой десять тысяч марок, наконец вернулся из отпуска, в куче завалявшихся бумажек на своем рабочем столе он нашел и это письмо...

ПОСОЛЬСТВО СССР В БОННЕ

Отдохнувший и посвежевший дипломат разбирал почту, накопившуюся за время его отсутствия.
Раздался телефонный звонок.
Дипломат нажал всего лишь одну кнопку на пульте многосложного телефона и, не снимая трубки, сказал:
– Слушаю вас, Николай Александрович!
– Как отдохнул, Василий Михайлович? – спросил телефон.
– Вашими молитвами, Николай Александрович!
– Ну‑ну... – покровительственно проворковал динамик громкой связи. – У тебя там – никого?
– Один, Николай Александрович. С бумажками разбираюсь...
– Ты вот что, Василий Михайлович... Тут по заданию ЦеКа из Москвы корреспондент «Комсомольской правды» прилетел. Собирается писать о тяжелой и мужественной работе советской дипслужбы во враждебно‑реваншистском окружении, понимаешь... Так я пошлю его к тебе. Ты‑то знаешь – что можно говорить, а что можно и не говорить...
– Слушаюсь, Николай Александрович! Все будет в ажуре.
– А потом, Вася, проводи его в нашу посольскую лавку – пусть хоть немного отоварится по дешевке. Нам сейчас, в период усилившейся эмиграции, его статейка ой как не помешает!..
– Нет вопроса, Николай Александрович! Сделаем в лучшем виде!..
– Ну‑ну... Потом зайдешь ко мне, доложишь, – сказал динамик и отключился.

* * *

Спустя некоторое время Василий Михайлович принимал журналиста.
На рабочем столе стояли чашечки с кофе и рюмки.
Как только рюмки пустели, Василий Михайлович доставал из шкафа «представительский» коньяк, наливал его в рюмки и прятал бутылку обратно в шкаф.
Журналист пил коньяк, запивал его кофе и держал диктофон чуть ли не под носом у дипломата.
А Василий Михайлович привычно вещал:
– Сначала, понимаешь, бегут за длинной бундесмаркой в эту эмиграцию – думают, что для них тут все медом намазано... А потом приползают к нам в посольство, в ногах у нас валяются: «Отправьте на Родину! Верните нас в Советский Союз!..» Десятки тысяч марок суют, только бы мы им помогли! Вот недавно... Перед самым моим отпуском... Заявляются два таких субчика: «Василий Михайлович, помогите домой в Ленинград уехать...» Артисты, между прочим! Ну, я говорю: «Подождите, ребятки, проверим – нет ли за вами каких‑нибудь антисоветских действий... Если нет, так поможем! Не звери же!» Только я их и видел... Из отпуска возвращаюсь...
Василий Михайлович снова наполнил рюмки, а журналист быстро посмотрел в окошечко диктофона – не кончилась ли кассета...
– Ну, будем здоровы! Тоже очень, очень важное дело делаете! – сказал дипломат журналисту и выпил. – Да... Значит, возвращаюсь из отпуска, а на столе у меня сообщение из полиции! Так, мол, и так – играли эти два деятеля на бегах или скачках там... Не знаю, врать не буду. На что играли, спрашивается?! На какие шиши?.. Выиграли больше двух миллионов марок!!!
Дипломат не сумел притушить в голосе открытую зависть...
–...а потом на радостях – то ли нанюхались какой‑то гадости, то ли напились как свиньи, понимаешь, и попали в автомобильную катастрофу!.. И где они сейчас, спрашивается?.. Да вот вы сами почитайте...
И дипломат протянул журналисту письмо криминальной полиции.
– Я по‑немецки не очень‑то... – смутился журналист.
– А там русский перевод подколот. – Дипломат наполнил рюмки. – Там все вам будет ясненько! Только вот куда эти два миллиона марочек девались – там не написано...
– А что вы по этому поводу думаете?
– А чего мне думать? Я и так по опыту знаю. Наверняка нелегально переслали эти миллиончики своим родственникам в Союз через какие‑нибудь там еврейские или еще какие организации...

ЛЕНИНГРАД. ОСЕНЬ. УТРО

«... Печальный конец погони за длинной бундесмаркой...» – читает Лидочка через плечо молодого человека, сидящего в троллейбусе.
Невыспавшаяся Лидочка едет в школу. Сидячего места ей не досталось, и Лидочка нависла над молодым человеком с «Комсомольской правдой» в руках...
От нечего делать Лидочка вглядывается в строчки статьи и вдруг окончательно просыпается!..
Она наклоняется к молодому человеку и почти интимно шепчет ему:
– Простите меня, пожалуйста, вы не могли бы дать мне вашу газетку?..
Молодой человек оборачивается, видит склонившуюся к нему прехорошенькую Лидочку, с ласковыми зовущими глазами, и тут же сдается.
– Пожалуйста... – улыбается он и протягивает Лидочке «Комсомолку».
– Я вам так благодарна!..
Лидочка цепко хватает газету, на всякий случай «делает глазки» молодому человеку...
...и начинает решительно и беспардонно протискиваться к выходу.
На остановке Лидочка выскакивает из троллейбуса.
Бежит к телефону‑автомату, на ходу проглядывая статью...
Влетает в прозрачную, загаженную изнутри будку с выбитыми стеклами, плотно закрывает за собой дверь, опускает монетку и начинает набирать номер...
Ждет соединения, вчитываясь в строки статьи...
– Любовь Абрамовна? – взволнованно говорит Лидочка.

КВАРТИРА САМОШНИКОВЫХ

– Это ты, Лидуня? – спрашивает Любовь Абрамовна.
– Я... Я, Любовь Абрамовна!..
– А что ты хотела?

УЛИЧНАЯ ТЕЛЕФОННАЯ БУДКА

– Что я хотела?.. – Лидочка мгновенно меняет свое решение: – Ничего. Я просто хотела узнать – как вы себя чувствуете?
– Спасибо, деточка. С этими погодными скачками – неважненько...
– Ой, Любовь Абрамовна!.. С мамой абсолютно то же самое!.. Я сегодня вечерком забегу к вам... Можно?
– Конечно, детка. Конечно, приходи. Мы будем тебе очень рады!
– До вечера, Любовь Абрамовна! – говорит Лидочка и вешает трубку.
И опускает еще одну монетку. Набирает номер, ждет... И наконец:
– Папа! Я сейчас приеду к тебе.
– Почему не в школе? – с интересом спросил подполковник Петров.
– Мотаю, па. Но по жутко уважительной причине. Можно мне взять такси?
– У тебя так много денег?
– Ни копеечки. Но ты меня встретишь, пап.
– У меня у самого ни гроша. Мама все выгребла. Черт с тобой – бери таксярник. Сейчас у кого‑нибудь перехвачу...

УПРАВЛЕНИЕ СПЕЦСЛУЖБЫ МИЛИЦИИ ЛЕНИНГРАДА

У обшарпанного подъезда, на углу Лиговки и Обводного канала, Петров встретил Лидочку и расплатился за нее с такси.
– Что стряслось? – спросил он ее уже в лифте.
– Сейчас сам все узнаешь...

* * *

На дверях кабинета была прикреплена табличка:
ЗАМ. НАЧАЛЬНИКА УПРАВЛЕНИЯ ПОДПОЛКОВНИК Н. И. ПЕТРОВ
На лестничной площадке курили молодые оперативники. Кто‑то вышел из лифта, спросил:
– Николай Иванович у себя?
– Подожди, не суйся, – сказали ему. – У него Лидка. Что‑то там у них произошло...

* * *

В кабинете Петров дочитал статью в «Комсомолке», брезгливо скривился, сплюнул и чуть не выматерился:
– Дешевка!.. Мать их... На человеческом горе!.. Сволочи...
– Что делать, па? – спросила Лидочка.
– Молчать в тряпочку. В колонию – нос не совать. А то он там чего‑нибудь еще натворит и схлопочет дополнительный срок. И амнистия ему накроется...
– А что, будет амнистия? – с надеждой спросила Лидочка.
– Ждем после Нового года. Как раз для таких засранцев, как твой Толик. Ты лучше узнай – не попалась ли эта говенная статейка родителям на глаза? Если уже... сходи к ним вечерком, побудь с ними. А хочешь, я могу им позвонить. Не чужие ведь люди...
– Не надо. Я сама, – твердо сказала Лидочка и ткнула пальцем в газету. – Смотри, па... Они же пишут, что... Где это?.. А, вот!., «...скорее всего большую часть из этих двух миллионов западных марок А. Самошников наверняка сумел переправить родственникам в Советский Союз через криминальные структуры...»
– Ага!.. Как же! Разевайте рот пошире! – презрительно сказал подполковник Петров. – Так тебе немцы и выпустят из рук такие деньги! Нет человека – нет проблемы. Нет проблемы – нет и денег! И общий привет! А то я не знаю?! Понапишут хрен знает что... – И Петров сплюнул еще раз.
– Ну а вдруг? – спросила Лидочка.
– Ну, ты‑то не повторяй глупостей за дураками! – разозлился Петров. – Они же, раздолбай, сами себе противоречат: пишут, что Лешка погиб, когда ехал с ипподрома, где выиграл эти два миллиона. Откуда он отправлял эти марки сюда – с того света, что ли?! Подумай сама, Лидка. Подключи головку‑то – иногда не вредно.
Петров поднялся из‑за стола, приоткрыл дверь и крикнул:
– Маслова ко мне!
Появился оперативник, похожий на небогатого пижона.
– Звали, Николай Иванович? Привет, Лидуня!
– Здрасте, Игорь Аркадьевич, – ответила Лида.
– Игорек, отвези Лидку на Гражданку, на Бутлерова. К школе. Она покажет, – попросил Петров.
– Нет вопросов. Айда, королева красоты! – сказал Маслов, с удовольствием поглядывая на выпуклую грудку тринадцатилетней Лидочки.
Уже у лифта спросил:
– Как там твой Толик? Все еще чалится?..

КВАРТИРА САМОШНИКОВЫХ. ВЕЧЕР

Сергей Алексеевич Самошников один сидел на маленькой кухне и цедил водку из граненого стакана.
Плакать старался тихо‑тихо. Только изредка постанывал и сморкался в большой носовой платок...

* * *

Одетая Фирочка лежала в большой проходной комнате на диване, сухими глазами смотрела в низкий потолок.
Время от времени надевала очки, вчитывалась в ленинградскую молодежную газетку «Смена»...
...где под большим заголовком была перепечатана из «Комсомольской правды» очень важная для молодежи статья – «Печальный конец погони за длинной бундесмаркой».
Потом, так ничего и не поняв, кроме того, что Леши нет в живых...
... Фирочка снимала очки, откладывала газетку в сторону, в ужасе обхватывала свою седеющую голову руками...
...или зажимала рот ладонями – чтобы не закричать, не завыть...
А в бывшей «детской», в складном кресле‑кровати сидела Любовь Абрамовна Лифшиц – бабушка покойного Лешки и еще живого Толика‑Натанчика...
Около нее, на старом, вытертом гобеленовом пуфике, примостилась Лида Петрова. Она была в черном свитерочке и черных брючках.
Любовь Абрамовна трясущимися руками перебирала детские фотографии Толика и Леши, показывала их Лидочке...
И пока Лидочка разглядывала старые выцветшие фотографии...
.. Любовь Абрамовна доставала из тумбочки разные забытые мальчишеские «драгоценности» – рогатки, свинцовые «расшибалки», пробитые старые медные монеты, их собственными руками нарисованные карты выдуманных островов и стран, сломанные зажигалки...
Неожиданно из всего этого детского хлама Любовь Абрамовна достала толстый, некрасивый золотой перстень и протянула его Лидочке.
– Что это, Любовь Абрамовна? – спросила Лидочка, удивившись тяжести этого нелепого кольца.
Любовь Абрамовна собралась с силами, откашлялась, ответила прерывисто, с одышкой:
– Перстень... Дедушке Леши и Толика – Натану Моисеевичу... Помнишь его?
– Конечно, – тихо сказала Лидочка.
– Ему на шестидесятилетие наш дружок, покойный Ванечка Лепехин подарил... А Натан даже обручальное то кольцо никогда не носил... И перстень этот надевал только тогда, когда Ваня к нам в гости приходил. Чтобы не обидеть его... А мне все говорил потихоньку: «Пусть этот уродливый кусок золота потом Лешке останется на черный день». Вот, Лидуня, и пришел этот черный день... А Леши и нету... Кому теперь этот перстень? – И Любовь Абрамовна заплакала.
– А теперь – Толику, – сказала Лидочка и вложила в руки Любови Абрамовны тяжелый некрасивый золотой перстень.
– Да, детка... Правильно. Подружка ты моя маленькая... – сквозь слезы улыбнулась Любовь Абрамовна.
Она ласково погладила Лидочку по голове, поцеловала в макушку и положила перстень в тумбочку рядом с креслом‑кроватью.

КОЛОНИЯ СТРОГОГО РЕЖИМА ДЛЯ МАЛОЛЕТОК

В самом углу двора колонии для несовершеннолетних преступников силами малолетних заключенных...
...шло строительство небольшого молельного дома – типа часовни.
Будущая часовня (или маленькая церквушка) стояла вся в строительных лесах и даже была уже подведена под крышу...
Ни дверей, ни оконных рам не было в полукруглых проемах часовни.
Только неоштукатуренная кирпичная кладка да строительные материалы вокруг навалом – цемент, песок, доски для опалубки...
И техника строительная – электрический цементный смеситель, маленький механический подъемник, станок с циркулярной пилой, распределительный электрощит и кабели, тянущиеся по высоким козлам к далекой трансформаторной будке...
По всему периметру двора колонии, вытоптанного ежедневными построениями, шел высокий забор, затейливо украшенный серпантином колючей проволоки и гирляндами ярких фонарей...
У наспех прикрытого входа в недостроенную часовню стояли два дюжих пацана. У одного в руке была большая совковая лопата, второй поигрывал куском толстого электрического кабеля...
А из будущей часовни доносился рыдающий крик Толика Самошникова и грохот рушащихся внутренних отделочных лесов.
Метрах в десяти от входа, охраняемого двумя пацанами с лопатой и куском кабеля...
...стояла серая бритоголовая толпа осужденных мальчишек – убийц, воров, налетчиков, бродяжек, алкоголиков и наркоманов...
– Ну, чего собрались, сявки? – тихо говорил в толпу пацан с лопатой. – Горя человеческого не видели, что ли?..

* * *

А внутри недостроенной часовни обезумевший Толик тяжелым ломом крушил все вокруг!!!
Он в голос рыдал и с криком, воем и стоном бросался с ломом на все, что ему попадалось под руку!..
В щепки разлетались опоры внутренних отделочных лесов...
...рушились временные перекрытия!..
Будто взрывались бумажные мешки с цементом!..
А потом Толик набросился с ломом на валявшуюся на досках газету «Комсомольская правда» – с той самой статьей про Лешу...

* * *

И рыдающий, полный тоски и горя крик Толика разносился по всем двору колонии и...
...даже достигал открытых начальственных окон штабного корпуса колонии строгого режима...

* * *

Где в кабинете заместителя начальника колонии суетился воспитательский состав. Растерянный и беспомощный.
Кто‑то из сейфа уже доставал пистолет...
Кто‑то пытался куда‑то звонить... А кто‑то уже и спрашивал:
– Ну что? Будем вызывать ОМОН?
– Ну подождите вы!.. Подождите!.. Давайте подумаем...
– Тут думай – не думай, а этот Самошников у них в таком авторитете, что они нам за него всю колонию еще до приезда ОМОНа разнесут!!!
Из окна было видно, как из спальных и учебных корпусов к строящейся часовне сбегались заключенные пацаны...
И в это время раздался телефонный звонок.
Замполит схватил трубку:
– Да, да!.. Я! Я, Коля!.. Тут у нас такое!..

КАБИНЕТ ПОДПОЛКОВНИКА ПЕТРОВА НА ЛИГОВКЕ

– Кто ему эту газетку дал сраную?! – орал в телефонную трубку Лидочкин отец Николай Иванович Петров. – Я же вчера звонил тебе, мудаку, предупреждал же! Просил же тебя!.. Это же твое прямое дело!.. Ты же в этой колонии, в вашей гребаной кузнице преступных кадров, – зам по воспитательной работе! Политрук, извини за выражение, мать твою в душу!.. Просил же как старого друга – проследи, Витя! Не дай пацану вразнос пойти... Амнистия же на носу для малолеток. Сбереги его, блядь! Просил же, Витя, – будь человеком!!! Там ведь вся его семья со вчерашнего дня в осадок выпала от этой статейки ёбаной! Они же думают, что пацан еще ничего не знает про брата... Ну, все... Все, сказал! Кончай там блеять. Не вздумай еще ОМОН вызвать!.. Сейчас я к тебе сам приеду... Чего «как кто»? Как частное лицо, едрена вошь! Как родственник, блядь... Жди!
Бросил трубку, передохнул, сплюнул и сказал сбежавшимся на его крик оперативникам:
– И опером был говенным, и воспитатель из него, как из моего хера пулемет...

ЛЕНИНГРАД. ВЕЩЕВОЙ РЫНОК. ДЕНЬ

По вещевому рынку шатается приодетый Заяц.
Тот самый Зайцев, которому Толик когда‑то всадил отвертку в живот...
За ним плетется один из его вассалов, лет четырнадцати. Мы видели его в тот трагический день в гараже...
Заяц то в один ларек нырнет с черного хода, то в другой.
Выходит оттуда, прячет полученные там пакетики (явно с деньгами) в карманы кожаной курточки...
Шестерка Зайца следует за ним неотступно, зорко поглядывает по сторонам – подстраховывает Зайца.
Замечает молодого мужика в спортивном костюме, кроссовках, теплой нейлоновой куртке и шапочке‑бейсболке.
Мужик не сводит глаз с Зайца и его подстраховщика.
– Заяц!.. – шепчет сзади шестерка. – Не оборачивайся... Опер из третьего отделения за нами кнокает!
– Кто? – тихо, не поворачиваясь, спрашивает Заяц.
– Старший лейтенант Осадчий...
– А‑а... Не бзди. Этот – прикормленный, – отвечает Заяц.
Он направляется к маленькой рыночной забегаловке, говорит:
– Подожди меня здесь. Сдам сармак, пойдем дальше...
Шестерка остается у окна забегаловки. Через мутное оконное стекло подстраховщик видит, как Заяц подходит к одному высокому столику, за которым три взрослых парня, лет двадцати пяти, стоя пьют пиво...
Видит, как Заяц выгребает из карманов пакетики, отдает их одному из парней...
...а тот быстро и ловко обшаривает Зайца с головы до ног – не утаил ли Заяц чего‑нибудь.
Потом рассовывает пакеты по карманам, один пакет разрывает, достает оттуда несколько денежных купюр и отдает их Зайцу. И отворачивается от него – будто Зайца и не было...
Заяц пересчитывает деньги, прячет их и выходит из забегаловки.
– Айда пивка попьем? – предлагает Заяц своему напарнику.
– Дай червончик, Заяц... – без особой надежды просит тот.
– Перетопчешься, – отвечает Заяц и закуривает «Винстон».
– Жалко, да? – ноет подельник.
– Жалко у пчелки в жопке.
– Ну пятерочку дай... Чего скажу!
– Сначала скажи, а я посмотрю – давать ли еще.
– Нам сегодня после уроков на политинформации училка «Комсомольскую правду» читала. Про Тольки Самошникова брата – артиста...
– Это который за бугор свалил?
– Ну!
– И за что тебе пятерку давать? Подумаешь!.. Сейчас все туда бегут, – презрительно сказал Заяц.
– Накрылся артист тама. Взорвали его с каким‑то фрайером, – сказал шестерка. – А перед этим артист два мильена ихних бундесовых денег сюда матке и пахану переправил!
– Ври больше, – насторожился Заяц.
– Век свободы не видать! Сам почитай. Позавчерашняя газета...
Заяц сощурился, загуляли желваки под нечистой кожей скул. Переспросил на всякий случай:
– В какой, ты сказал, газете?
Шестерка с готовностью ответил:
– «Комсомолка» за позавчера. И во вчерашней «Смене» – слово в слово! Только я не помню, как называется...
Заяц достал пять рублей, протянул своему младшему партнеру:
– Будешь опять клей «Момент» нюхать – яйца оторву! Мне придурковатый подельник не нужен. Понял? Привет...
И Заяц быстро пошел к выходу из рынка.
– А ты куда?! – вослед ему спросил подстраховщик, любовно расправляя смятую пятерку.
– На кудыкину гору, – ответил Заяц. – Отвали!

КВАРТИРА САМОШНИКОВЫХ. ДЕНЬ

В «детской», на разложенном кресле‑кровати лежала Любовь Абрамовна. Сама себе измеряла давление...
Вошел Серега. В одной руке держал мензурочку, в другой – маленькую бутылочку.
Горло у него было замотано женским шерстяным платком.
– Я вам корвалол накапал, мама, – сказал Серега.
– Сколько? – спросила Любовь Абрамовна.
– Сорок капель.
– Можешь еще десять добавить, Сереженька.
– Не много?
– Ты не забыл, что я все‑таки худо‑бедно, но тридцать лет отработала участковым врачом? Лей, не бойся...
Серега добавил в мензурку десять капель, подал мензурку Любови Абрамовне и ушел в кухню.
Любовь Абрамовна выпила корвалол и крикнула в кухню:
– Ты аспирин принял, сынок?
На кухне Серега выпил полстакана водки и бодро ответил:
– Аспирин?.. А как же?! Естественно, принял!..
Налил себе еще немного водки, выпил и крикнул в «детскую»:
– Что это мы с вами вместе расхворались, мама? Ну прямо кот Базилио и лиса Алиса...
В это время открылась входная дверь, вошла Фирочка с сумками и продуктовыми пакетами.
– Как мама?
– Ничего. Не хуже, слава те Господи... – ответил Серега, помогая Фирочке разгрузиться.
– Что у тебя с температурой?
– Нормальная.
– Нормальная – это сколько?
– Тридцать семь и семь. Но было же больше...
– Ты‑то хоть не свались, Серенький!..
– Иди к матери. Я тебе поесть приготовлю.
– Не нужно. Я сейчас возьму нашу машину и поеду в колонию к Толику‑Натанчику. Мне звонил Николай Иванович – Лидочкин отец и сказал, что договорился с заместителем начальника колонии по воспитательной работе: нам в порядке исключения дают внеочередное свидание с Толиком... А ты оставайся дома и паси маму. И завязывай с водкой...
– Лечусь, Фирка... Лечусь, родненькая, – дрогнувшим голосом ответил ей Серега и отвел в сторону глаза, полные слез...

ЛЕСТНИЧНАЯ ПЛОЩАДКА. ВТОРОЙ ЭТАЖ

Этот дом – как и дом Самошниковых, из разряда хрущевских пятиэтажек – стоял напротив, метрах в сорока.
Заяц сидел на подоконнике второго этажа и не спускал глаз с подъезда Самошниковых и с их «Запорожца», стоявшего рядом.
Одет он был, как и положено слесарю‑сантехнику, – грязная телогрейка, черный рабочий комбинезон, сапоги с вывернутыми голенищами, вязаный «петушок» на голове, через плечо – сумка с инструментами...

У ДОМА САМОШНИКОВЫХ...

Когда Фирочка открывала «Запорожец», к ней подошел высокий сосед по дому, спросил:
– Эсфирь Анатольевна, до метро не подбросите?
– Конечно, конечно! Садитесь...

ЛЕСТНИЧНАЯ ПЛОЩАДКА ДОМА НАПРОТИВ

Несколько деревьев перекрывали «Запорожец» для глаз Зайца.
Увидел лишь, что в машину сели мужчина и женщина...
– Два мильена – ну полный улет!.. – тихо сказал себе Заяц. – Сейчас ты у меня до жопы расколешься, жидовка старая...
Усмехнулся нехорошо и спрыгнул с подоконника.
Вынул из сумки тяжелый слесарный молоток‑ручник, переложил его рукояткой вверх за пазуху и тихо стал спускаться вниз по лестнице...

КВАРТИРА САМОШНИКОВЫХ

В кухне Серега заварил чай для Любови Абрамовны, налил в кружку, положил на блюдце чайную ложечку и только было собрался в «детскую»...
...как у входной двери раздался звонок.
– Сейчас, мама, подождите! – крикнул Серега. – Фирка, наверное, что‑то забыла!..
Осторожно взял блюдечко с кружкой в одну руку, а второй открыл входную дверь.
Увидел на пороге паренька‑водопроводчика, улыбнулся ему, сказал:
– Здорово! – и вопросительно посмотрел на него.
Заяц перетрусил чуть ли не до обморока! Спросил растерянно:
– А вы... дома?..
– Как видишь, – ответил Серега. – А тебе чего?
– Дак... Это... Ошибся, наверное... – пролепетал Заяц...
...но в эту секунду с блюдца, которое Сергей Алексеевич Самошников держал одной рукой, соскользнула чайная ложечка и упала прямо на резиновый коврик в узкой прихожей.
– Извини, парень, заходи... Секунду, – сказал Серега и наклонился за чайной ложкой...
Заяц сделал шаг вперед, прикрыл за собой дверь и...
...увидел нестриженую Серегину голову у своих колен!..
Заяц выхватил из‑за пазухи тяжелый слесарный молоток и изо всей силы ударил Сергея Алексеевича молотком по затылку!!!
Серега выронил блюдце и кружку с чаем и ткнулся лицом в резиновый коврик. Но его кровь брызнула так высоко, что буквально окатила лицо и телогрейку Зайца...
А тот уже не мог совладать с собой и в истерическом исступлении продолжал бить мертвого Серегу молотком по голове...
– Это Фирочка? – послышался слабый голос Любови Абрамовны из «детской». – Фирочка, Сережа, зайдите ко мне на секунду...
Заяц засунул молоток с прилипшими волосами Сергея Алексеевича в сумку и пошел на голос Любови Абрамовны.
Когда он появился в дверях «детской» с брызгами Сережиной крови на лице, с окровавленными руками, с бурыми кровавыми пятнами на телогрейке, Любовь Абрамовна онемела от ужаса...
– Деньги!.. – просипел Заяц.
Трясущимися руками Любовь Абрамовна приоткрыла верхний ящик тумбочки, но Заяц подскочил к ней, толкнул в грудь и липкой от крови рукой зажал ей рот.
– Только открой пасть, сучара еврейская!
Увидел в тумбочке советские рубли, сгреб их и хлестко ударил Любовь Абрамовну по лицу.
– Ты мне, падла, лапшу на уши не вешай! Где германские деньги?!
Любовь Абрамовна хотела что‑то сказать, но Заяц снова ударил ее по лицу.
– Быстрей, сука!.. Быстрей!!! – Заяц лихорадочно стал рыться в тумбочке. – Где? Где?! Говори!..
Любовь Абрамовна собралась с силами и громко закричала:
– Сережа!.. Сереженька...
Этот крик перепугал Зайца. Он выхватил из‑под головы Любови Абрамовны подушку, одной рукой схватил ее за горло, а второй притиснул подушку к ее лицу и навалился всем своим весом.
– Будешь говорить?! Где бундесовые деньги?!
Но тут по телу Любови Абрамовны пробежала короткая судорога, из‑под одеяла затряслись старые худенькие ноги, а из‑под подушки раздался короткий приглушенный всхрип...
– Говори, морда жидовская!.. – крикнул Заяц и сдернул подушку с лица Любови Абрамовны.
Навсегда застывшие глаза Любови Абрамовны смотрели в забрызганную кровью физиономию Зайца.
Заяц бросился к платяному шкафу. Все перерыл, выкинул постельное белье, какие‑то скатерти, тряпки...
Наконец нащупал какой‑то плотный пакет. Разорвал его вдрызг, а там... фронтовые письма покойного Натана Моисеевича...
Заяц рванулся в другую комнату, к буфету.
Нашел там только «хозяйственные» семьдесят пять рублей... Запихнул их в карман и услышал, как под окнами остановился автомобиль.
Выглянул из‑за занавески – не «Запорожец» ли? Но это была мусороуборочная машина. Заяц успокоился...
Прошел в ванную, открыл все шкафчики, ничего не нашел, но помылся. Вытерся махровым полотенцем, рукавом попытался затереть пятна крови на телогрейке...
В кухне увидел на столе Серегину водку. Выпил ее из горлышка, пошарил в полупустом холодильнике, съел кусок «Докторской» колбасы...
Вернулся в «детскую», накрыл мертвую старуху одеялом – и вдруг!..
... Увидел на тумбочке толстый, некрасивый золотой перстень!
Ах, как понравился Зайцу этот перстень!.. Он бережно засунул перстень в нагрудный карман рубашки, прошел в прихожую, переступил через мертвого Серегу Самощникова, поднял сумку с инструментами и...
...стараясь не вступить в черную лужу крови, выскользнул из квартиры на улицу...
...где грохотала мусороуборочная машина, опрокидывающая в себя гниющее и вонючее содержимое мусорных баков...

* * *

Грохот этой машины, металлическое лязганье поднимаемых и переворачиваемых мусорных баков, шум тяжелого автомобильного двигателя – вся эта какофония...
...стала переходить в грохот несущегося по рельсам поезда...
...а изображение ленинградского проезда между хрущевскими пятиэтажками начало преобразовываться в...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Все... Все!.. Все!!! – задыхаясь, прокричал В.В. – Не хочу... Не хочу больше ничего видеть!.. Не могу, Ангел! Я этого просто не выдержу...
– Успокойтесь, Владим Владимыч! Успокойтесь, дорогой вы мой... – испугался Ангел. – Ну, пожалуйста, успокойтесь. То, что вы видели, произошло больше десяти лет тому назад. Сейчас уже все хорошо...
– Выпить... – пробормотал В.В. – Ангел... Послушайте!.. Сотворите мне какую‑нибудь выпивку. К черту джин! Никакого льда... Просто стакан водки! Умоляю...
– Владим Владимыч... Ну возьмите вы себя в руки. Я все для вас сделаю... Но вы подумайте – вас будет встречать ваша внучка Катя. А от вас – перегаром... Или, еще чего хуже, вы и протрезветь не успеете. Представляете себе?
– Ничего, ничего, Ангел!.. – быстро сказал В.В. – Катька поймет. Я ей потом все объясню, и она поймет... Она понятливая девочка!
– Я и не сомневаюсь. Но если вы настаиваете...
– Настаиваю, настаиваю!.. Не хотите же вы, чтобы я сейчас отбросил копыта?! А то из‑за вашей историйки я очень близок к этому!..
– Ну, умереть‑то я вам не позволю, – жестко проговорил Ангел.
– Ах вот как?! – злобно закричал В.В. – Что же вы тогда, тринадцать лет назад, ушами хлопали, когда Заяц убивал Серегу и Любовь Абрамовну?!

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА МОСКВА ‑ПЕТЕРБУРГ. РАССВЕТ

В слабеньком сером рассвете, сквозь клочковатый предутренний туман стелющийся перед электровозом, «Красная стрела» продолжала свой ночной бег из Москвы в Петербург...
Мимо пролетали еще темные, но уже различимые силуэты редких придорожных строений...
Уже не так ярко высвечивались пристанционные фонари...
...а в вагонах состава «Стрелы» стали появляться слабо освещенные окна купе...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

В.В. пребывал в состоянии нервном и раздерганном – он метался по купе, садился, вставал...
Зачем‑то выскакивал в коридор, возвращался, захлопывал за собой дверь купе – не мог найти себе места...
Маленькое жизненное пространство вагона и купе его раздражало, и от этого он нервничал еще больше...
– Успокойтесь, Владим Владимыч! Успокойтесь, дорогой вы мой... – испуганно увещевал его Ангел. – То, что вы видели, произошло тринадцать лет назад. Сейчас уже все хорошо...
– Послушайте, Ангел!.. Сотворите мне какую‑нибудь выпивку. К черту джин! Никакого льда. Просто стакан водки! Умоляю...
– Владим Владимыч... Ну возьмите вы себя в руки. Я все для вас сделаю. Но вы подумайте – вас будет встречать ваша внучка Катя. А от вас – перегаром... Или, еще чего хуже, вы и протрезветь не успеете. Представляете себе?
– Ничего, ничего, Ангел!.. – быстро сказал В.В. – Катька поймет. Я ей потом все объясню, и она поймет... Она понятливая девочка!
– Я и не сомневаюсь. Но если вы настаиваете...
– Настаиваю, настаиваю!.. Не хотите же вы, чтобы я сейчас отбросил копыта?! А то из‑за вашей историйки я очень близок к этому!..
– Ну, умереть‑то я вам не позволю, – жестко проговорил Ангел.
– Ах вот как?! – злобно закричал В.В. – Что же вы тогда, тринадцать лет назад, ушами хлопали, когда Заяц убивал Сережу Самошникова и Любовь Абрамовну?!
И вот тут Ангел так посмотрел на В.В.!..
...что тот сразу обмяк, перестал метаться по купе и плюхнулся на свой диван...
Три секунды длилось напряженное молчание, а потом Ангел спросил холодно и неприязненно, отчетливо выговаривая каждое слово:
– Вы не забыли, что я тогда – обескрыленный и лишенный ангельского чина подросток – находился в Западной Германии и ждал документы для человеческой легализации? А, Владимир Владимирович?
В.В. помолчал, тихо и виновато сказал:
– Простите... Я не хотел обидеть вас, Ангел. Но Господь‑то куда смотрел? Ему что – Лешки Самошникова было мало?!
– Это уже все риторика, Владим Владимыч. Интеллигентские всхлипывания, сотрясающие воздух, – не более. Вы еще вспомните одиннадцать тысяч убитых в Афгане, нескончаемую Чечню... Девочек‑самоубийц, взрывающихся в толпе невинных людей...
– Простите меня, Ангел. Я не имел права разговаривать с вами в таком тоне... Знаете, чем всегда был хорош советский человек? Он умел признавать свои ошибки и каяться. Сейчас такого днем с огнем не найдешь. А я вот сохранил в себе эту счастливую особенность времен стагнации...
– Ладно... Будет вам, – улыбнулся Ангел.
– Скажите, Ангел, а куда же в действительности делись эти проклятые деньги, из‑за которых погибли Любовь Абрамовна и Сергей Алексеевич?
– Знаете, Владим Владимыч, а ведь подполковник Петров – отец Лидочки был абсолютно прав!.. На эти два миллиона тут же наложило лапу западногерманское финансовое управление, а потом они тихо исчезли в бездонном кошельке городского бюджета. А треть суммы обросла какими‑то параграфами и разбрелась по карманам нескольких отцов города.
– Симпатичная подробность, – пробормотал В.В. и спросил нарочито грубовато: – Где водка?
– Обещайте, что будете закусывать.
– Обещаю, обещаю. Где водка?
– Перед вами.
На глазах у В.В. возникли тарелочка с севрюжьими бутербродами и полный стакан.
В.В. принюхался, сказал удивленно:
– Это же «Гордон‑джин»!
– Правильно, – подтвердил Ангел.
– А что, водки не было? – тупо спросил В.В.
– Почему же? Была. Но я подумал – а стоит ли смешивать?
– Тоже верно... – В.В. поднял стакан. – Еще раз простите меня, Ангел, и... в память о хороших людях. Как жалко‑то... Так и хочется привычно сказать: «Господи...», а теперь и язык не поворачивается...
– Напрасно, – сказал Ангел. – Важно то, что вы лично вкладываете в это слово – «Господи»...
В.В. залпом выпил половину стакана и потянулся за сигаретой.
– Вы обещали поесть немножко, – мягко остановил его Ангел.
– Да‑да... Конечно.
В.В. откусил от бутерброда, прожевал и все‑таки закурил сигарету.
Ангел посмотрел в окно, тихо сказал:
– Светать начинает...
В.В. поднял стакан с остатками джина, отхлебнул и попросил Ангела:
– Пожалуйста, расскажите мне, что было дальше. Самому вторгаться сейчас в То Время у меня просто нету сил...
– Хорошо, Владим Владимыч, – согласился Ангел. – Но если из моего рассказа вам что‑то покажется неясным или вы захотите увидеть какой‑то эпизод собственными глазами – останавливайте меня, не стесняйтесь...
– Спасибо, Ангел.
– Ну, слушайте... На этот раз – криками, матом, взятками и лестью Лидочкиного отца, подполковника милиции Петрова, – заключенный... виноват... «воспитанник» колонии для несовершеннолетних преступников Самошников Анатолий Сергеевич, в сопровождении двух вооруженных «воспитателей», был отпущен из колонии на похороны своего отца и бабушки, убитых при невыясненных обстоятельствах...
– О Боже... Конвой‑то вооруженный зачем? – вздохнул В.В.
– Руководство колонии предположило, что в месте похорон могут появиться кое‑кто из бывших друзей заключенного или его соратники по юношеской спортивной школе... Мало ли что таким пацанам может прийти в голову? Правда, если бы они заранее знали, сколько их там будет, – они просто не выпустили бы Толика за колючую проволоку...
– Стоп! – В.В. одним махом допил джин. – Это я хотел бы увидеть...
– Вы уверены? – осторожно спросил Ангел.
– Стопроцентно! – ответил В.В.
– Ну что ж... – сказал Ангел.
конец девятой серии

Десятая серия

У ЛЕНИНГРАДСКОГО КРЕМАТОРИЯ. ДЕНЬ

Неподалеку от широкой мраморной лестницы, ведущей в скорбные крематорские залы прощания...
...стоял темно‑зеленый милицейский «уазик» с надписями по бортам – МИЛИЦИЯ.
За рулем сидел откровенно напуганный сержант милиции...
...а около «уазика» стояла мрачная толпа мальчишек от десяти до пятнадцати лет. Их было не менее сотни!..
Было и несколько человек взрослых – тренер по борьбе, врач из пункта травматологии, кто‑то из соседей, два оперативника из отделения, куда постоянно попадал Толик...
Все тихо переговаривались между собой, смотрели вверх – в конец широкой лестницы, откуда после обряда прощания с покойным оставшиеся в живых должны были спуститься на грешную землю...
– Идут!.. Идут!!! – прозвучал в толпе чей‑то мальчишеский голос, и все повернули головы к выходу из залов.
Водитель «уазика» испуганно и растерянно огляделся и переложил пистолет из кобуры за пазуху...
По широкой каменной лестнице родители Лидочки – Николай Иванович Петров и его жена Наталья Кирилловна вели под руки Фирочку...
За ними шел наголо обритый Толик – в темной домашней одежде.
Одна его рука была в руке Лидочки, а другая рука...
...была пристегнута наручником к руке сопровождающего «воспитателя» из колонии.
Второй «воспитатель» шел сзади них, отделяя собой эту группу от сотрудников Сергея Самошникова, приехавших проститься с ним.
Толпа, окружавшая милицейский «уазик», очень испугала и встревожила «воспитателей» колонии.
Два знакомых нам оперативника из третьего отделения милиции увидели, что Толика ведут в наручнике, схватились за голову!..
– Ох, мудаки! Ну, идиоты!.. – зашептал один другому. – Беги им навстречу, скажи этому болвану, чтобы сию секунду отстегнул Толика!!! А то пацанва их сейчас в куски порвет!!!
Оперативник помчался вверх по лестнице, обогнул Петровых и Фирочку, подскочил к «воспитателю» с наручниками, сунул ему под нос свое удостоверение, сказал на ухо:
– Отстегни пацана, раздолбай!
– Не положено...
– Отстегивай, засранец! Или тебе нужно Ледовое побоище?! Где вас таких набрали?!. Макаренки сраные...
«Воспитатель» трясущимися руками отстегнул Толика от наручника, не в силах оторвать глаз от толпы вокруг «уазика»...
– Жди амнистии, Толик, – тихо сказал оперативник и погладил Толика по стриженой голове. – Мы найдем их. Мы их обязательно найдем!..
Когда все спустились с лестницы к милицейскому «УАЗу», толпа молча расступилась, освобождая проход к уже открытой двери машины.
Ни одного слова не было произнесено, не было ни одного взмаха руки, никто даже рот не открыл...
Сотня районных пацанов‑хулиганов, мальчишек‑спортсменов, одноклассников, дворовых друзей и приятелей‑подельников...
...и всего лишь несколько очень разных взрослых – молча стояли вокруг милицейской машины...
...образуя узкий коридор для прохода внутрь салона «УАЗа».
Наталья Кирилловна и Николай Иванович усадили Фирочку в машину, сели сами...
...а после них в «УАЗ» поднялись Лидочка, Толик и «воспитатели».
Один из них хотел было закрыть машину, но Толик отодвинул его в сторону, встал в проеме дверей милицейского «УАЗа» и тихо сказал в немую толпу:
– Спасибо, пацаны...
И толпа не произнесла ни единого звука.

ПРОЕЗД ПО ГОРОДУ МИЛИЦЕЙСКОГО «УАЗА»

«Воспитатели» колонии сидели спиной к движению, лицом к салону.
Толик обнимал обессилевшую мать, целовал опухшее от слез лицо...
С другого бока Фирочки сидела Лидочка. Смотрела в никуда...
Сзади них – Наталья Кирилловна с Николаем Ивановичем.
– Ma, послушай, что я скажу, – хрипло сказал Толик. – Очнись, ма...
Фирочка судорожно передохнула, мелко закивала головой:
– Да, да, сыночек... Я слышу тебя...
– Ты послушай меня внимательно, – сказал Толик. – Ты папину и бабулину урны забери домой. И дедушкину урну пусть из общей стены вынут... И дяди Ванину тоже. Не место им там. Выйду на волю – похороним их всех у того дома, который дядя Ваня Лепехин нам подарил. И сами туда переедем. Чтобы они всегда были рядом с нами... Ладно, мам?
– Как скажешь, сыночек... – И Фирочка уронила голову на плечо Толика.
Лидочка закрыла глаза и прижалась щекой к руке Толика, обнимавшего мать...

* * *

... И снова все уличные звуки – рычание автомобильных двигателей, тревожные трамвайные звонки, человеческий говор, радиореклама...
...постепенно стали сливаться в единую, характерную мелодию...

ДОРОГА ИЗ МОСКВЫ В ПЕТЕРБУРГ...

...мчащегося по рельсам состава старейшего пассажирского поезда «Красная стрела»...
И если «Красная стрела» вдруг неожиданно вылетала из еще очень темного сумрака рассвета на участок пути, не огороженный высоким кустарником...
...то светлая полоска будущего солнечного блика на далеком горизонте уже высвечивалась на спящих пыльных стеклах вагонных окон проносящегося поезда...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– После похорон Толик был отконвоирован обратно в колонию, а Фирочка Самошникова с тяжелым психическим расстройством госпитализирована в клинику неврозов имени Павлова... – сказал Ангел.
– Это на Пятнадцатой линии Васильевского острова? – спросил В.В.
– Совершенно верно... Помимо штатных сотрудников клиники, а если быть до конца справедливым, то и в основном, уход за больной осуществлялся членами семьи подполковника милиции Николая Ивановича Петрова. Его женой – Натальей Кирилловной, и их дочерью – ученицей седьмого класса Петровой Лидией Николаевной...
– Простите, что перебиваю вас, Ангел, – сказал В.В., прихлебывая «ангельский» джин. – Но у меня сразу возникают два вопроса.
– Пожалуйста, Владим Владимыч.
– Объясните, почему вы рассказываете мне сейчас эту поистине трагическую историю каким‑то гнусным, протокольным языком? Да еще в немеркнущем стиле детального доноса? Затем – второй вопрос...
– Секунду, Владим Владимыч! Сразу же отвечаю на первый: уж если на то пошло, то это стиль не доноса, а «донесения». Я вам почти дословно процитировал кусочек из донесения сотрудника Комитета государственной безопасности Калининского района города Ленинграда своему вышестоящему начальнику...
– Значит, к этому двойному убийству подключился и КаГэБэ?
– Нет, – ответил Ангел. – Комитет, как и эта сволочь Заяц, был введен в заблуждение лихой газетной строкой о возможном перемещении огромных (по тем временам) денег из Западной Германии на территорию Советского Союза!.. И естественно, Комитет вел в этом направлении свою разработку. Пока не убедился в подлости автора статьи и идиотизме собственных предположений... А от всего остального Комитет умыл руки.
– Откуда вы все это знаете? – впрямую спросил В.В.
– Работа у меня такая, – коротко ответил Ангел.
– А Заяц так и остался безнаказанным!.. – В.В. зло опрокинул остатки джина и...
...запил неведомо как возникшим перед ним горячим чаем.
Тут Ангел как‑то нехорошо ухмыльнулся и с неожиданными жестокими и мстительными нотками в своем ангельском голосе возразил:
– Э нет!.. Заяц был очень точно вычислен.
– Слава Богу! – машинально воскликнул В.В.
– Вот уж Боженька был тут абсолютно ни при чем! – тут же проговорил Ангел. – Уж если кому и нужно поклониться в пояс, так это Лидочке... Лидочке Петровой. – Помолчал и добавил: – И Толику‑Натанчику...
– Это еще каким образом?! – удивился В.В.

ЛЕНИНГРАД. У СТАНЦИИ МЕТРО. ВЕЧЕР

В спальных районах у всех станций метро – стихийные базарчики.
Здесь же обычно и своеобразный негласный «клуб» местной шпаны.
За одним из ларьков, куда не проникал яркий свет фонарей, но были хорошо видны вход и выход из метро...
...собралась компаха пацанов – от тринадцати до пятнадцати лет.
Недорогой портвейн шел по кругу – из горлышка. Закусывали сникерсами, дымили сигаретками. Сидели на пустых ящиках из‑под овощей...
Были здесь и те, кто приходил тогда вместе с Зайцевым в гараж к Толику Самошникову...
...и тот самый паренек, который еще недавно ходил с Зайцем по вещевому рынку и за пять рублей рассказал ему про статью в «Комсомольской правде»...
Никем не замеченный, из‑за ларька тихо появился Заяц и гаркнул:
– Ваши документики!
Мгновенно исчезла бутылка, в панике все дернулись в разные стороны, но кто‑то в полутьме увидел Зайца и облегченно выругался:
– Заяц!.. Сука, мать твою!..
Заяц захохотал.
Засмеялись и остальные, заговорили, перебивая друг друга:
– Ну дает, Заяц, сучара!.
– Тебя ж, считай, месяц не было!..
Заяц вытащил большую бутылку портвейна из‑под куртки, ловко вышиб пробку – пустил по кругу.
– Всего‑то три недели не было, а шуму‑то, шуму!.. Не можете вы без Зайца, сявки необученные... – с удовольствием сказал Заяц.
– Где пропадал, Заяц?
– В Вырице у тетки кантовался. Сарай перекрыть надо было, дровишек на зиму старухе заготовить... А у вас чего?
– У нас тут делов на рыбью ногу! – сказал один.
– Тольки Самохи пахана и бабку замочили!..
– За валюту...
– Нашли? – спросил Заяц.
– Не, валюту не нашли.
– Я спрашиваю – нашли, кто замочил? – повторил Заяц и...
...поймал на себе внимательный взгляд того пацана, который шатался с ним по вещевому рынку.
– Поначалу менты замели каких‑то мусорщиков, которые там баки очищали, а потом, говорят, отпустили...
– Самохина шобла говорит, что Толян амнистии ждет – вроде бы сам разбираться будет с теми, кто замочил.
– Ну‑ну...
Заяц допил остатки портвейна и снова поймал на себе взгляд того пацана с вещевого рынка.
– Чего зыришь?! – злобно спросил его Заяц. Достал из кармана деньги, сунул ему в руки, приказал: – Вали, возьми пузырь и закусь сообрази! Одна нога здесь, другая там!
Поклонники Зайца возликовали:
– Ну, Заяц!..
– Вот это крутизна...
– Живем, братва!!!
– Да здравствует Заяц! Заяц – жил, Заяц – жив, Заяц – будет жить!!!
– А когда амнистия? – словно невзначай спросил Заяц.
– По малолеткам – вроде бы к Новому году обещали...
– А шалава его – Лидка Петрова – чего? – небрежно спросил Заяц.
– Ничего, – сказал кто‑то. – Часам к девяти увидишь.
– С каких это радостей? – удивился Заяц.
– Она в это время с тренировки приезжает. Мы, когда здесь кантуемся, каждый раз ее видим...
– Вот кого отдрючить бы! – мечтательно произнес один.
– Пацаны, бля буду, я когда ее вижу, у меня как ванька‑встанька каждый раз вскакивает!.. – весело признался второй.
– Подрочи – пройдет... – рассмеялся третий.
– Никому она, кроме Самохи, не даст, – уныло сказал третий.
В это время гонец принес бутылку и кулек конфет.
– Ура‑а‑а!
– Даст! – открывая бутылку, уверенно сказал Заяц. – По‑хорошему не даст, можно и перо к боку приставить!..
Заяц попил вина из горлышка, утерся, передал бутылку дальше...
– Я не посмотрю, что ее пахан в ментовке амбалит!.. Куда она, сучка, денется?! – Слышно было, что Заяц уже сильно захмелел. – Это еще надо доказать, что не по обоюдному согласию... Я в этом подкованный – будьте‑нате!.. Отшворю во все дырки, а потом на «хор» ее поставим!.. Всем достанется... Я своих корешей не обижу!..
Пацаны недоверчиво промолчали. Никто восторга не выразил. Тоскливо допивали портвейн. Но Заяц уже ничего не замечал:
– Вот тогда Самоха и поймет, как это – за отвертку хвататься!.. Уделаю, как бог черепаху... То‑то он обрадуется, когда узнает, что его сучку в очередь драли!
– Идет! – негромко выдохнул один из зайцевских пацанов.
Все повернулись к выходу из метро и увидели Лидочку Петрову...

* * *

Лидочка выходила в жидком потоке пассажиров, возвращавшихся из центра города.
Одета она была в теплую куртку‑пуховичок и недлинную юбочку, открывавшую прекрасные Лидочкины ножки в коротких осенних сапожках.
Через плечо у Лидочки была перекинута спортивная сумка, из которой торчали две рукоятки теннисных ракеток.
Лидочка скользнула взглядом по компании парней за ларьком...
...вытащила из бокового кармана сумки милицейский газовый баллон с «черемухой» и переложила его в карман куртки.
Она и руку оставила в этом кармане – на всякий случай...

* * *

– Все! – произнес Заяц, не сводя с Лидочки глаза. – Я пошел!..
– Не ходи, Заяц, – сказал паренек, который шатался с Зайцем по вещевому рынку. – Побазарили... и хватит.
– А пошел ты!.. – ответил ему Заяц.

* * *

... Лидочка шла по пустынному Гражданскому проспекту...
...а метрах в двадцати от нее, за ней шел распаленный Заяц.
Изредка Лидочка останавливалась у темных витрин уже закрытых магазинов, делала вид, будто что‑то рассматривает там, а сама косила глазом и в отражении темного витринного стекла наблюдала за Зайцем...
А потом снова двигалась дальше...
Заяц постепенно сокращал расстояние.
Когда до Лидочки оставалось метров десять, Заяц порылся в кармане рубашки, под курткой и свитером, и достал оттуда...
...толстый золотой некрасивый перстень.
Тот самый перстень, который когда‑то Ваня Лепехин подарил фронтовому другу Натану, тот самый перстень, который Заяц забрал из квартиры Самошниковых, убив бабушку Толика‑Натанчика и его отца...
Заяц потер перстень о рукав куртки, чтобы тот посильнее блестел, и надел его себе на средний палец правой руки.
Полюбовался им на своей руке, глянул на стройные Лидочкины ножки и окликнул ее:
– Эй, Петрова!
Лидочка ждала этого окрика. Остановилась, повернулась к Зайцу, сказала насмешливо:
– Вот и ладушки!.. А то я все думаю – чего это Заяц от самого метро за мной плетется? Может, чего сказать хочет?
Заяц подошел к Лидочке и, не скрывая своего восхищения, сказал:
– Ну, ты даешь, Петрова!..
На что Лидочка приветливо улыбнулась ему и тут же ответила:
– Но не всем, Зайчик.
Заяц заржал и с искусственной блатнячковой хрипотцой спросил с ухмылочкой:
– Ну а мне?
Лидочка подавила приступ отвращения, включилась в игру:
– Нужно будет посмотреть на твое поведение...
Заяц шикарным жестом достал из кармана «Винстон» и зажигалку:
– Айда за киоск, покурим.
– Бросила.
– Давно? – весело спросил Заяц.
– Да вот уж четырнадцатый год пошел, – улыбнулась Лидочка.
Заяц осмыслил шуточку, рассмеялся:
– Ну, давай я покурю в затишке. Побазарим...
– Некогда, Заяц, некогда. Домой пора.
– Чего ты все время – Заяц и Заяц?.. Я же Митя.
– Ну, Митя... – согласилась Лидочка. – Какая разница, Заяц?
– Я провожу?
– Проводи, черт с тобой.
Дошли до Лидочкиного дома, остановились у подъезда. На лестницу Лидочка Зайца не пустила.
– Отвали, Заяц. Отец выйдет – никому мало не будет.
– А ты откуда так поздно? – спросил Заяц.
– С тренировки. Не видишь, что ли?.. Слушай, Заяц... А ты про Самошниковых ничего не слыхал? Пацаны не говорили?
Вот когда Заяц испугался!..
– Чего‑то базарили... Но меня в это время в городе не было. Я ничего не знаю... Я у тетки был, в Вырице...
Заяц опять достал сигареты, нервно прикурил от зажигалки...
И вот тут, при свете грязной, слабенькой лампочки, висящей под козырьком подъезда...
... Лидочка увидела на правой руке Зайца, на среднем пальце, хорошо знакомый ей толстый некрасивый золотой перстень!!!
Истошный крик буквально рвался у нее из груди, но она сдержала себя, потрясенно покачала головой и мягко взяла правую руку Зайца в свои теплые ладони...
Подняла руку Зайца с кольцом к несильному свету лампочки и, разглядывая кольцо со всех сторон, сказала медленно, распевно:
– Ну, ты и крутой, Заяц... Ах ты ж, Заяц, Заяц... Ну, крутизна! Так ты говоришь – Митя?.. Да?
– Ага, – успокаиваясь, подтвердил Заяц.
А Лидочка все разглядывала и разглядывала это кольцо на руке Зайца.
– Нравится? – тщеславно спросил Заяц..
Лидочка чуть не захлебнулась ненавистью. Перевела дух, с трудом выговорила:
– О... о... очень!..
Близость Лидочки, ее руки сводили Зайца с ума. Он воровато оглянулся вокруг и притиснул Лидочку к стенке. Задышал ей в лицо табаком и портвейном:
– Будешь со мной – все твое будет!..
– Буду, – словно эхо, шепотом откликнулась Лидочка. – А где?
– Не боись, завтра придумаем...
Заяц уже чувствовал тугие Лидочкины бедра, уже лез под куртку, мял ее грудь левой рукой, а правой хотел было залезть ей под юбку, но Лидочка так и не выпустила из своих рук его пальцев...
...средний из которых был так великолепно украшен этим толстым золотым перстнем!
– Ах, какой ты крутой, Заяц... – шептала Лидочка. – Ты не думай – где... Приходи завтра на Гжатскую в десять вечера... в гаражи. Я тебя там буду ждать... Отец все равно нашу тачку продал, и гараж пустой. Хорошо?
– Нет вопросов!.. – прохрипел Заяц.
– Только приходи вот так, как сейчас... – прошептала Лидочка и осторожно освободилась от объятий Зайца.
– Это как? – не понял Заяц.
Лидочка все никак не могла выпустить правую руку Зайца.
– Ну, вот как сейчас – с этим колечком... Оно тебе так идет! Ты с ним такой крутой!.. Мужчина... только никому... Слышишь? Никому! А то все испортишь...
– Об чем базар, Петрова?! Сукой буду... Век свободы не видать, в натуре!..
– Слушай... Как тебя... Митя! По тебе, наверное, все девчонки нашего района сохнут? – Лидочка даже улыбнулась кокетливо.
– Есть маленько! – полыценно соврал Заяц.
Тут Лидочка наконец выпустила руку Зайца.
– Так вот, Митя‑Заяц, попрощайся с ними. Теперь я к тебе больше никого не подпущу!..
– А мне, кроме тебя, никто и не нужен, – искренне сказал Заяц.
– Ну вот и ладушки, – почти спокойно ответила Лидочка. – Завтра в десять на Гжатской. Гараж номер шестьдесят четыре. Не опаздывай. И чтобы – никому!.. Понял?
– Поддачу взять? – деловито спросил Заяц.
– А как же?! – удивилась Лидочка. – Не на сухую же... Привет!
Лидочка набрала код замка, так чтобы Заяц его не видел, и вошла в свой подъезд...
...оставив на улице ликующего и распаленного Зайца!

КВАРТИРА ПЕТРОВЫХ. РАННЕЕ УТРО

На следующий день перед уходом в школу Лидочка попросила у Натальи Кирилловны:
– Дай червончик, мамуль. Мне нужно за школьные завтраки в столовку заплатить за две недели вперед...
– Тихо ты, чучело! Отец только недавно заснул после дежурства, – цыкнула Наталья Кирилловна на Лидочку и дала ей десять рублей.
– И еще, мамуся... – прошептала Лидочка. – Где дубликат ключей от квартиры Самошниковых? Я после уроков заскочу к ним, приберусь хорошенечко, пыль вытру... Послезавтра тетю Фирочку выпишут из больницы, а в доме – полный порядок!
– Умница ты моя!.. Мы как раз с папой собрались сегодня к ней в клинику.
Наталья Кирилловна поцеловала Лидочку, достала из кухонного шкафчика ключи и подала их дочери.
Лидочка чмокнула мать в щеку и выскочила из дому.
Ни о какой школе не могло быть и речи!
Уже через десять минут Лидочка открывала пустую, осиротевшую квартиру Самошниковых.
В большой комнате, в старом серванте за толстыми зеркальными стеклами, стояли четыре урны.
Две еще совсем новые и две – уже побывавшие вмурованными в кладбищенскую стену.
Здесь же Лидочка вывалила на обеденный стол из своей спортивной сумки все тетради и учебники, карандаши, ручки и мешочек со сменной обувью.
Прошла в бывшую «детскую» и распахнула платяной шкаф с «вольной» одеждой Толика‑Натанчика...

УТРЕННЯЯ ПРИГОРОДНАЯ ЭЛЕКТРИЧКА...

... Потом Лидочка Петрова, нервно поглядывая на часы, ехала в полупустом вагоне электрички...
Лицо было жестким, сосредоточенным, неулыбчивым.
Думала о чем‑то Лидочка, просчитывала варианты, прикидывала...

АВТОБУС ЗАГОРОДНЫХ ЛИНИЙ. УТРО

Раздолбанный старый автобус вез Лидочку по раздолбанной загородной дороге...
И снова Лидочка, прижимая к себе спортивную сумку, поглядывала на часы, нервничала...

ВОСПИТАТЕЛЬНАЯ КОЛОНИЯ УСИЛЕННОГО РЕЖИМА

Бригада заключенных пацанов достраивала часовню на территории, обнесенной высоким забором с колючей проволокой...
Руководил бригадой Толик‑Натанчик.
Сам вкалывал до полного изнеможения – мокрый, измученный, отрешенный, жестокий...
Никто слова не мог ему возразить, а уж тем более – ослушаться!..
Тут же (не Толик, а любой из бригады...) тихо скажут «возникшему»:
– Тебе что, сука, жить надоело?!.
Вольнонаемный прораб с Толиком советуется, как с равным, «воспитатели» и близко не подходят – со стороны наблюдают...

* * *

... А потом был перерыв на обед... Все мыли руки у длинного железного умывальника с десятком кранов над одним желобом...
– Быстрей! Баланда стынет!.. – орал дежурный «воспитанник» в грязно‑белом фартуке поверх казенной робы заключенного.
Тщательно мылся Толик...
Кто‑то наклонился к нему, шепнул на ухо:
– Вали к «амбразуре». Там твоя приехала...
Толик отряхнул руки от воды, утер рукавом лицо и направился в угол территории – к часовне.
– Самошников!!! Куда?! – тут же раздался окрик «воспитателя».
– Бетономешалку забыл обесточить, – ответил Толик, даже не останавливаясь.
«Амбразура» – тщательно замаскированный лаз под бетонным забором – на счастье, находилась как раз за строящейся часовней...

СТОЛОВАЯ КОЛОНИИ...

... Длинные столы, длинные скамейки, мрачный барак с бездарными тюремными лозунгами...
За столами сотни полторы заключенных‑мальчишек в серо‑зеленых робах выскребают алюминиевыми ложками еду из алюминиевых мисок...
Дежурные по столовой – в относительно белых фартуках и колпаках поверх робы – носятся с подносами от раздаточного окна к столам и обратно...
Между столами прохаживаются «воспитатели»...

НЕДОСТРОЕННАЯ ЧАСОВНЯ

За то время, пока мы созерцали столовую колонии усиленного режима...
...в этой недостроенной часовне Лидочка рассказала Толику все!
Он стоял перед ней в своей заляпанной и замасленной казенной робе с белым тряпочным нагрудным номерком, тяжело молчал, смотрел в землю, себе под ноги...
Лидочка протянула ему сумку:
– Переоденешься, когда поедешь. А то в этом – загребут.
Толик молча взял сумку с вещами.
– Вот тебе семь рублей. На автобус и на электричку. В оба конца.
Так же молча Толик сунул деньги в карман.
– Ключ от гаража будет под резиновым ковриком у входа. Там навесного замка нет – ригель. Откроешь, положишь ключ обратно под коврик. Войдешь и запрешься изнутри. Заяц придет, я сама снаружи дверь открою. Но ты там должен быть за час, понял? Мало ли что... Одной мне, наверное, с ним не справиться... – виновато сказала Лидочка.
– Совсем спятила? Это МОЕ дело, – впервые произнес Толик‑Натанчик.
– Это НАШЕ дело, – твердо поправила его Лидочка. Помолчала и спросила: – А может быть, лучше папе сказать? Они его возьмут и запросто расколют. Он очень психует...
– Сама же сказала – это НАШЕ дело, – ответил ей Толик. – Иди. Я жду вас в гараже. Деньги есть на билет?
– Не волнуйся. Есть способ доехать на халяву. Гараж шестьдесят четвертый. Запомнил?
Они осторожно вылезли из недостроенной часовни прямо к «амбразуре», и тут Толик неожиданно вспомнил:
– Стой! Шестьдесят четвертый бокс – ничейный! Там ремонтная зона...
– Вот именно поэтому! У папы ключи от этого бокса в столе валяются...
Она очень привычно, как мужняя жена, поцеловала Толика и через «амбразуру» выскользнула с территории колонии...

ДОРОГА НА ЛЕНИНГРАД...

На шоссе Лидочка обшарила все свои карманы, нашла там копеек тридцать и...
...весело и кокетливо улыбаясь, стала махать рукой проходившим мимо легковым машинам...
Тут же притормозила черная «Волга».
Молоденький паренек‑шофер открыл пассажирскую дверцу, крикнул:
– В Ленинград?
Лидочка весело кивнула ему головой.
Ах, как понравилась шоферу эта девочка!..
– Залезай!
Лидочка моментально запрыгнула на переднее сиденье, скромно одернула юбочку и спросила:
– Это ваша собственная?
Парень рассмеялся, не стал врать:
– Была бы моя собственная, стал бы я калымить?!
Лидочка сделала удивленные глаза:
– Так вы за деньги возите?
– А ты как думаешь?
Тут Лидочка «искренне» сыграла огорчение и попросила:
– Тогда остановите, пожалуйста. У меня денег нет расплатиться с вами.
– Платы бывают разные... – проворковал шофер и положил руку на Лидочкино колено.
Лидочка ласково и осторожно убрала руку шофера и сказала так, будто это только что пришло ей в голову:
– Ой, я знаю, что мы с вами сделаем! Вы довезете меня до Лиговского проспекта, угол Обводного – там Управление спецслужбы милиции ГУВэДэ, а мой папа – заместитель начальника этого Управления. Я возьму у него деньги и заплачу вам. Хорошо?
– О, чтоб тебя... – вздохнул шофер, и легкомысленное настроение его сразу же покинуло. – Какие деньги?.. О чем вы? Шутка...
– Да? – радостно переспросила Лидочка. – Ой, спасибо! Вы такой милый... Можно я музычку включу?
– Ну, прохиндейка! – поразился парень. – Включай, куда денешься...

КВАРТИРА ПЕТРОВЫХ. ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ

Лидочка вернулась домой, когда родители были еще на Васильевском, в клинике у Фирочки Самошниковой.
Лидочка бросилась к отцовскому столу, стала рыться в ящиках...
...и среди всяческих мужских мелочей – пустые пистолетные обоймы, наплечная оружейная кобура, старые наручники с ключиком, записные книжки, запонки, древние капитанские погоны, ромбовидный значок об окончании Академии МВД, какие‑то служебные удостоверения – Лидочка обнаружила то, что так тщательно искала!
Это были ключи от ремонтной зоны их гаража.
Ключи от бокса номер шестьдесят четыре...
О чем и говорила привязанная к ним большая картонная бирка с номером бокса и принадлежностью его к ремонтной зоне.
Лидочка положила ключи от ремонтного бокса в один карман, подумала – и в другой карман положила наручники.
А маленький ключик от наручников засунула себе в лифчик...
На кухне Лидочка отломила кусок батона и, жуя на ходу, выскочила из квартиры...

КООПЕРАТИВНЫЕ ГАРАЖИ

Это были уже знакомые нам гаражи. Именно здесь когда‑то Заяц обозвал дедушку и бабушку Толика Натанчика «старыми жидами»...
И Толик ему это не простил! И сам же отвез Зайца в травматологический пункт...
Гаражи эти никем не охранялись, и в это время дня в гаражах не было ни одной живой души.
Никем не замеченная, Лидочка дошла до самого конца левого гаражного ряда, убедилась в том, что ее никто не видит...
...и положила ключи от ремонтного бокса под лежащий у входа в бокс резиновый коврик.
На черных воротах трафаретом было крупно написано желтой краской: № 64.
Чтобы ни на кого не наткнуться на обратном пути, Лидочка тут же у «ничейного» ремонтного гаража перелезла через забор...
...и оказалась в совершенно другом месте от Гжатской улицы.
Отряхнулась, поправила волосы и как ни в чем не бывало пошла по направлению к Гражданскому проспекту, к своему дому.
Подходя к своей парадной, Лидочка посмотрела на часы: было шесть часов вечера.
До условленного свидания с Зайцем оставалось четыре часа...

ПРОДУКТОВЫЙ МАГАЗИН. ВЕЧЕР

У винного отдела стоял напомаженный и приодетый Заяц, разглядывал бутылочные этикетки...
За прилавком хихикали две молоденькие продавщицы.
– Сладенькое чего есть? – спросил Заяц.
Продавщицы даже не повернулись в его сторону.
– Эй! – гавкнул на них Заяц. – Оглохли?
– Чё нада? – лениво повернулась к нему одна.
– Сладенькое, спрашиваю, чего есть?
– Сникерсы, соевые батончики. – Продавщица опять отвернулась.
– Поддача какая сладенькая, спрашиваю?! – обозлился Заяц.
– Так бы и говорил, – презрительно сказала продавщица. – Ликер «Крем‑бруле».
– Сколько градусов?
– А я почем знаю? Я ликеры не пью.
– Ну посмотри! Трудно, что ли?! – Заяц совсем вышел из себя.
Девчонка лениво глянула на этикетку, сказала:
– Одиннадцать.
– А крепче, но чтоб сладкое?
Девка перебрала несколько бутылок, вгляделась в одну:
– Ликер «Южный». Двадцать семь градусов. Будешь брать?
– Годится! – сказал Заяц и протянул деньги. – И шоколад «Аленка» – маленькую плитку.
Только Заяц взялся рассовывать по карманам покупки...
...как в магазин вошел тот самый пацан, который шлялся с ним по вещевому рынку, а вчера вечером торчал вместе со всеми у метро...
Заяц подумал, что пацан пришел к нему, и сразу окрысился:
– Чего приперся?
– Тебя не спросил, – обиделся пацан. – Матка за картошкой послала...
– А‑а... Ну‑ну, – смилостивился Заяц. – А я вот отоварился на вечеруху.
Заяц посмотрел на часы – было около восьми...
– Ладно, – сказал он пацану. – Бери свою картошку, потом прошвырнемся маненько. Времени еще навалом...

ГРАЖДАНСКИЙ ПРОСПЕКТ. ВЕЧЕР

Шли Заяц с пацаном по плохо освещенному окраинному проспекту.
Заяц с бутылкой за пазухой, пацан с картошкой в сетчатой сумке...
– Смотри, Заяц... Как бы чего не вышло. У нас в школе после одного случая, когда малолетку в котельной пацаны втроем отодрали, менты целую лекцию читали! Статья сто девятнадцатая, до трех лет, а в особо извращенных формах – до шести... А за групповуху и того больше!
Заяц хохотнул:
– А если обоюдное желание?
– А ты докажи!..
– А чё доказывать? Берешь телку, полстакана ей в глотку и... понеслась по проселочной!.. Пусть она потом доказывает! Пила? Пила. Дала? Дала... Какие проблемы?
– Смотри, Заяц... Тебе жить, – сказал пацан с картошкой и, не прощаясь, ушел под арку своего дома...
Заяц немного обескураженно посмотрел ему вслед и сплюнул с досадой.
Глянул на часы – было все еще только девять...

КООПЕРАТИВНЫЙ ГАРАЖ

... Зато когда Заяц подошел к гаражу с черными воротами и большими желтыми цифрами «64» и снова нетерпеливо взглянул на часы – было уже без пяти десять!
И в эту же секунду он неожиданно услышал за своей спиной:
– Вот и Зайчик явился...
Заяц резко повернулся.
Перед ним стояла Лидочка, приветливо улыбалась, а сама очень внимательно оглядывала Зайца.
– Ты чего? – насторожился Заяц.
Словно сумел уловить Лидочкино напряжение и нервозность!
Но Лидочка уже взяла себя в руки. Она увидела на пальце Зайца толстый золотой перстень, еще раз осмотрела Зайца с головы до ног и, как вчера вечером, сказала протяжно:
– Ах, какой ты крутой, Заяц... Ну просто – отпад.
Заяц польщенно усмехнулся, сказал севшим от желания голосом:
– Красиво жить не запретишь!
– И сказал‑то как здорово?! – удивилась Лидочка. Она нагнулась, отбросила старенький резиновый коврик у входа в гараж, увидела, что ключ лежит не там, где она его оставляла четыре часа тому назад. И успокоилась...
– Чего же вы так лохово ключи оставляете? – спросил Заяц. – А если кто чужой надыбает?
– А у нас брать нечего, – беспечно сказала Лидочка. – Машину мы продали...
Руки у нее предательски тряслись, она никак не могла вставить большой плоский и длинный ключ в отверстие металлической двери гаража.
– Дай‑ка сюда! – по‑хозяйски сказал Заяц. Забрал ключ у Лидочки, ловко воткнул в отверстие, утопил до самого конца и распахнул двери в темный гараж.
Вытащил ключ, отдал Лидочке, спросил:
– Где у вас свет зажигается?
– Подожди, – прошептала Лидочка, – двери только закрою...
Она прикрыла тяжелую железную дверь, обшитую изнутри толстыми досками, закрыла ее на ригельный засов и для верности завинтила внутренний стопор замка.
Потом осторожно, чтобы не звякнуть, вынула из кармана милицейские наручники, прижалась сзади к спине Зайца и провела свободной рукой по вздыбившейся ширинке брюк Зайца...
– И все‑то ты можешь, Зайчик...
Обалдевший от желания Заяц боялся пошевелиться... В невиданном блаженстве он протянул руки, цепко ухватил Лидочку за бедра и еще крепче притиснул ее к себе.
Но Лидочка слегка высвободилась из рук Зайца, заведенных назад, и аккуратно защелкнула наручники на его запястьях.
– Эй!.. – в диком испуге рванулся Заяц. – Ты чего?! Ты что, блядюга?!! Зарежу суку!!! Шуточки, в рот тебя, падлу!..
Но тут щелкнул выключатель и в гараже зажегся свет...
И Заяц увидел Толика‑Натанчика с газовой горелкой в руках.
Толик стоял спиной к двери, перекрывая собой возможный выход. Он спокойно чиркнул спичкой и зажег сварочную горелку.
Отрегулировал подачу газа и кислорода и установил на конце горелки мощное короткое синее пламя...
– А‑а‑а!.. Суки поганые!.. – в ужасе закричал Заяц и бросился к выходу.
Но Толик ногой отбросил Зайца в глубину гаража. Подошел к нему, поднес ему к носу горелку, подвывавшую жутким голубым пламенем, и негромко сказал:
– Не блажи, сявка. Закрой пасть. Дернешься – весь фейс сожгу. Лидуня, подставь под него табуретку.
Лидочка помогла Зайцу встать на ноги, усадила его на табурет, а потом примотала ноги Зайца к нижним перекладинам табурета.
И посмотрела на Толика. Увидела его в домашней «вольной» одежде и уж совсем не вовремя сказала:
– Ты так из всего вырос...
Толик передал грозно шипящую горелку Лидочке, сказал:
– Подержи‑ка. Осторожнее – не обожги себя. Будет дергаться – сразу горелкой по глазам ему!
А Заяц рыдал от ужаса:
– Ребята... В натуре!.. За что?!
Толик полез к нему за пазуху, вытащил бутылку с ликером.
Откупорил ее и сунул горлышко бутылки в рот Зайцу:
– Пей.
Заяц стал судорожно глотать густую зеленоватую жидкость.
Задохнулся, попытался было Заяц отдернуть голову, полился ликер по подбородку за воротник...
– Пей! – негромко приказал Толик‑Натанчик.
Заяц захлебнулся, закашлялся:
– Дай передохнуть, Самоха... Не могу... Помоги‑те‑е‑е‑е!.. Я больше никогда не буду...
– А больше и некого, – тихо сказал ему Толик. – Все уже мертвые.
– Я не убива‑а‑а‑ал!!! Я не... Вы чё?!. Я не убивал никого!.. Это не я... – хрипло и тоненько завизжал Заяц.
– Пей! – Толик снова воткнул в рот Зайца горлышко бутылки.
Заяц забулькал, его вырвало...
Но Толик был неумолим. Он заставил Зайца допить всю бутылку до конца и аккуратно поставил ее на верстак.
– Колечко не жмет? – спросил он у Зайца.
Тот сидел прикрученный к тяжелому табурету, со скованными сзади руками...
Глаза вылезали из орбит, подбородок и куртка были залиты рвотными массами и липким ликером...
– Я спрашиваю: колечко моего деда, Натана Моисеевича Лифшица, тебе не жмет? – повторил Толик. – В самый раз?
– Снять? – деловито спросила Лидочка.
– Сними. Он же тебе вчера обещал все сам отдать. Да, Заяц?
Лидочка зашла за спину Зайца, легко стянула большое нелепое золотое кольцо с его тощего пальца, отдала кольцо Толику...
И сказала Зайцу:
– А теперь расскажи нам, как ты убивал Сергея Алексеевича и Любовь Абрамовну.
– Я не убивал... Так получилось... Я не хотел!.. Отпустите меня!..
– Сейчас отпустим, – пообещал ему Толик. – Дай горелку, Лидочка. Чего зря кислород тратить? Он у нас теперь послушный будет. Да, Заяц?
Заяц молчал. Он был в полуобморочном состоянии от ужаса...
– Да, Заяц? – уже громче повторил Толик и перекрыл подачу газа и кислорода в горелку.
В гараже воцарилась тишина.
– Ты слышишь нас, Заяц? – спросила Лидочка.
Заяц согласно закивал головой.
– Поверни голову, Заяц. Посмотри на тельфер. Знаешь, что такое тельфер? – В голосе Толика проскальзывали нервные, звенящие нотки. – Вы в своем пэтэу эту штуку не проходили?
– Нет... – тихо сказал Заяц.
– Тогда посмотри на него внимательно, – сказал Толик.
Заяц послушно обернулся и увидел, что на крюке подъемного тельфера, укрепленного на стальных балках под потолком гаража, закреплен...
...белый капроновый буксировочный автомобильный трос с большой скользящей петлей на конце.
– Это чё?.. Чё это?! Вы чё?.. – быстро забормотал Заяц и неожиданно тоненько прокричал: – Я же привязанный!..
– Ничего, – сказал ему Толик‑Натанчик. – Мы тебя потом развяжем.
Он взял электрическую колодку включения тельфера на длинном кабеле. На колодке было две кнопки – черная и красная.
Толик нажал черную кнопку, тельфер загудел, включился и стал медленно опускать крюк с закрепленным на нем капроновым тросом с петлей...
Когда петля опустилась совсем низко, Толик отпустил черную кнопку.
Гудение электрического мотора под потолком гаража прекратилось, и стало слышно тихое, почти бессознательное оханье Зайца...
Толик поднял капроновую петлю, накинул ее на шею Зайцу и снова взял в руки колодку включения тельфера.
И в полный голос Толик‑Натанчик Самошников приказал Зайцу:
– Посмотри на меня, тварь! Подними голову! Смотри на меня!!!
Заяц очнулся, поднял бессмысленные глаза на Толика.
– Ты моего деда‑фронтовика и мою бабку, которая всю жизнь людей лечила, старыми жидами обозвал, помнишь? А потом из‑за тебя умер мой дед. Ты задушил мою бабушку и убил моего отца...
– И мы тебя приговорили, Заяц! – сказала Лидочка.
И Толик нажал на красную кнопку.
Снова загудел электрический тельфер и подтянул провисающий капроновый трос с петлей на шее у Зайца.
Когда трос натянулся и Зайца стало опрокидывать вместе с табуретом, Толик отпустил красную кнопку.
Лидочку трясло как в лихорадке! Она тяжело дышала, руки были сжаты в кулаки...
– Ты все понял, Заяц? – Голос Толика вибрировал и срывался на крик. – Все?!
Но Заяц уже не мог ответить. Только просипел жалкую фразу:
– Я больше не буду...
– Это точно, – почти спокойно произнес Толик‑Натанчик и нажал красную кнопку.
Последний предсмертный хрип Зайца слился воедино с гудением электрического тельфера...
Когда тело Зайца перестало содрогаться и повисло неподвижно, искореженное судорогой смерти...
... Лидочка достала из лифчика ключ от наручников...
...и Толик снял их с рук мертвого Зайца.
Ноги Зайца все еще оставались привязанными к перекладинам табурета.
Освобожденный от веса зайцевского тела табурет опрокинуто болтался вверх тормашками, не доставая до пола гаража.
Толик размотал электрический провод, которым Лидочка привязывала ноги Зайца, свернул его и бросил на верстак. А табурет аккуратно поставил на место.
И тут увидел, что Лидочка едва стоит на ногах и не может отвести глаз от тихо покачивающегося тела Зайца.
Толик взял ее за руку, усадил на тот же табурет, сказал:
– Не смотри. Скоро пойдем. Отвернись.
Он пошарил под верстаком, где стояло несколько канистр.
Брал одну за другой, взбалтывал, слушал – есть ли там горючее. В третьей канистре услышал всплеск...
Открыл ее, намочил тряпку бензином и протер колодку тельфера.
А потом все, к чему прикасались и он, и Лидочка...
Остатками бензина полил почти весь пол.
Помыл и бутылку от ликера. Вытер насухо, всунул внутрь бутылки отвертку и, не прикасаясь к бутылке, несколько раз плотно прижал ее к мертвым ладоням и пальцам Зайца.
Да так, с отверткой, всунутой в горлышко, и поставил бутылку на пол. Вытер ручку отвертки, тряпкой взял тельферную колодку с кнопками...
...отпечатал на ней следы рук Зайца и повесил кабель с колодкой на его мертвое плечо...
Лидочка сидела на табурете, опершись на верстак, и следила за действиями Толика почти ничего не понимающими глазами.

* * *

... Свет в гараже потушили, дверь оставили незапертой...
...и ушли напрямик, через забор – прямо на соседнюю улицу.

КВАРТИРА САМОШНИКОВЫХ

В квартиру явились в начале двенадцатого...
– Пойду руки помою, – смущенно сказал Толик и заперся в ванной комнате.
Через тонкую дверь Лидочка слышала, как его рвало. Выворачивало наизнанку.
Потом слышала, как Толик глухо и надрывно рыдал.
А Лидочка Петрова стояла и смотрела на четыре урны за зеркальными стеклами серванта. Две были совсем новыми, а две уже побывали в кладбищенской стене...
Из ванной раздался голос Толика:
– Лидуня! Принеси мне чистое полотенце и трусики. Они лежат...
– Знаю я, где они лежат!.. – крикнула Лидочка.

* * *

Из ванной Толик вышел в одних трусах и бабушкиных шлепанцах. Прилизанный, розовый, с запухшими веками. Одежду нес в руках.
– Так душно в ванной, не продохнуть, – сказал Толик, отводя глаза в сторону. – Пойду к бабуле – переоденусь...
– Подожди! – нервно и решительно сказала Лидочка. – Подожди ты одеваться!..
Она обняла его, прижала к себе его сильное, тренированное мальчишеское тело и, целуя его в шею, глаза, плечи, зашептала срывающимся голосом:
– Толик... Любимый!.. Давай поженимся!.. По‑настоящему... Пожалуйста, давай поженимся!.. Я умру без тебя...
– Ты что, Лидка?! – опешил Толик. – Кто же нам разрешит?.. Нам же еще ждать столько...
– Наплевать, Толька!.. Наплевать нам!.. Я не могу ждать! Мы через неделю уже в тюрьме сидеть будем за этого Зайца... Я не хочу ждать! Не хочу, чтобы кто‑то другой... Я только с тобой хочу... – бормотала Лидочка, тащила Толика к дивану и...
...на ходу лихорадочно стаскивала с себя свитер, маечку, срывала лифчик...
– Помоги, Толинька!.. Расстегни сзади... Пусть все будет по‑взрослому! Ты меня любишь? Скажи, Толинька... Натанчик ты мой родненький... Ну давай!.. Не бойся... Я все вытерплю... Я даже не крикну, Толька! Не думай ни о чем, Толинька‑а‑а!..

* * *

Спустя некоторое время одетая и причесанная Лидочка звонила домой...

КВАРТИРА ПЕТРОВЫХ

– Ты где шляешься?! – кричал Николай Иванович в трубку. – Ты хочешь, чтобы я тебя выдрал как Сидорову козу?!
– Не кричи, – строго сказала ему Лидочка. – Так надо было. Мама дома?
Что‑то в голосе дочери заставило Петрова сбавить тон:
– Нету мамы! К счастью... На дне рождения у сотрудницы. А то она бы с ума сошла!..
– Очень хорошо, – сказала Лидочка. – Оставь ей записку, что я с тобой. Придумай что хочешь. А сам одевайся и иди к Самошниковым.
– Что случилось?
– Папуль, все потом. А сейчас мы ждем тебя здесь.
– «Мы»?!
– Да. И документы не забудь.
– Какие еще документы?.. – не понял Николай Иванович.
– Права водительские, «ксиву» свою милицейскую. И поторопись, пап!

КВАРТИРА САМОШНИКОВЫХ

Лидочка положила трубку, сказала Толику:
– Так будет вернее. А то час поздний, любая проверка документов в электричке и... И мы – накрылись.
Толик вынул из кармана тяжелый золотой дедушкин перстень, вложил его в Лидочкину ладонь, сказал:
– Спрячь. Поженимся – сделаем из него два тоненьких колечка.
У Лидочки сил не хватило ответить – лишь головой закивала...

НОЧЬ. ПУСТОЕ ЗАГОРОДНОЕ ШОССЕ

Мчится самошниковский «Запорожец» по ночной дороге...
За рулем – подполковник милиции Николай Иванович Петров. Рядом – дочь Лидочка...
Сзади, накрытый с головой клетчатым пледом, лежал Толик Самошников.
– Ты понимаешь, что пролетаешь мимо амнистии, как фанера над Парижем?! – нервничал Николай Иванович. – А за побег тебе еще и срок добавят! И будешь ты сидеть как цуцик, с последующим переводом во взрослую колонию. А там...
– Мы должны были увидеться, дядя Коля! А иначе... – донеслось из‑под пледа.
– Что «иначе», что «иначе»?! Вам вот‑вот по четырнадцать, а мозги у вас, как...
– Как у взрослых, – резко оборвала его Лидочка. – Только вы с мамой к этому никак привыкнуть не можете! И не гони так. Впереди – пост ГАИ.
– Ты‑то откуда знаешь?! – разозлился Николай Иванович..
– Я столько раз проехала по этой дороге, на этой же машине, что все ваши милицейские заморочки знаю на этой трассе! То, кретины, в кустах прячутся, а то за трюндель готовы паровоз остановить!..
Подполковник сплюнул, но скорость уменьшил.
– Толька... Ответь мне на один вопрос.
– Без проблем, дядя Коля, – ответил Толик из‑под пледа.
– На что ты надеялся, когда рванул в Ленинград? Что не хватятся? Да? Тебя уже наверняка в розыск объявили!..
– На пацанов надеялся. Обещали прикрыть. И потом... Дядя Коля, я был обязан сегодня быть в Ленинграде!
– Да, – подтвердила Лидочка.
– Перед кем обязан? Перед ней? – в отчаянии закричал Петров и даже дал легкий подзатыльник Лидочке. – Так она бы все равно никуда от тебя не делась! Что же мы с матерью, слепые, что ли?! Обязан он был...
Лидочка не обиделась. Наоборот, наклонилась к рулю, поцеловала правую отцовскую руку, ласково потерлась щекой о его плечо.
Толик не видел этого – сказал жестко, вызывающе:
– Да, был обязан! Перед Лидкой, перед мамой, перед самим собой. Перед бабулей, дедом, отцом...
– Ладно, ладно... – смутился Петров. – Ты на меня‑то не напрыгивай! Ничего я такого не сказал. Я ж за тебя боюсь.
– Спасибо, па, – сказала ему Лидочка. – Мы теперь на всю жизнь одна семья. А своих закладывать – последнее дело... – Помолчала и добавила: – Чем бы это ни кончилось.
Вот тут Петров инстинктивно испугался чего‑то...
Толик сбросил с себя плед, сел и сказал:
– А еще, дядя Коля... Только вы не смейтесь. И ты, Лидуня... Мне прошлой ночью один пацан причудился... Приснился, наверное. Ни статьи его не знаю, ни когда его к нам кинули... Но уже в робе зэковской, в прохорях казенных... И вроде бы этот пацан называет меня полным именем, которого здесь никто не знает, и говорит: «Толик‑Натанчик... Ты совсем не похож на своего старшего брата... Общее что‑то есть, но все – другое...» А я его будто спрашиваю: «А ты откуда его знаешь?» А он говорит: «Я его очень любил...» И дает мне две кассеты для магнитофона, и говорит: «Вот возьми. На одной он поет, а на другой стихи читает. И не бойся, нужно будет – поезжай домой и сделай все, что тебе покажется необходимым. А я здесь за тебя побуду». И я взял Лешины кассеты, и... И вроде бы думаю – приснится же такое! А утром застилаю свою койку, а под матрасом – две кассеты заграничные... Я до развода отпросился на секунду в Ленкомнату, сунул одну кассетку в магнитофон (нам шефы‑погранцы подарили), включил – а там Лешкин голос...
Из‑за поворота показался высокий бетонный забор с яркими лампами.
– Все, дядя Коля, приехали, – сказал Толик. – Разворачивайтесь. Я здесь сам доберусь... Спасибо вам, Николай Иванович. Лидуня, вот... возьми эти кассеты. Я в Ленинграде забыл их оставить. Мама выпишется – отдай ей...
Лидочка повернулась к Толику, встала на колени в пассажирском кресле, взяла кассеты...
...перегнулась через спинку сиденья и, ничуть не стесняясь отца, обняла и нежно расцеловала Толика.
– Хотела бы я посмотреть на того пацана, который за тебя там остался... – сказала Лидочка. – Иди, То‑лян. И ни черта не бойся – мы с тобой. До самого, самого конца.
Толик заглянул Лидочке в глаза, сказал с кривой усмешечкой:
– Все. Теперь будем ждать.
Выскользнул из машины и...
...тут же растворился в черных высоких кустах, преграждавших путь к бетонному забору с яркими лампами и затейливыми гирляндами колючей проволоки...
конец десятой серии

Одиннадцатая серия

НОЧЬ. «ЗАПОРОЖЕЦ» У ВОСПИТАТЕЛЬНОЙ КОЛОНИИ

Стоит «Запорожец» на загородной грунтовой дороге неподалеку от ярко освещенных бетонных стен высокого забора воспитательной колонии усиленного режима...
Подполковник милиции Николай Иванович Петров сидит за рулем.
Положил руки на баранку, опустил голову на руки...
Его дочь, тринадцатилетняя Лидочка, прощается с Толиком‑Натанчиком Самошниковым, целует его и говорит:
– Хотела бы я посмотреть на того пацана, который за тебя там остался, – и показывает на высокий бетонный забор. – Иди, Толян. И ни черта не бойся – мы с тобой. До самого, самого конца.
Толик заглянул Лидочке в глаза, сказал с кривой усмешечкой:
– Все. Теперь будем ждать.
Выскользнул из машины и...
...тут же растворился в черных высоких кустах, преграждавших путь к бетонному забору с яркими лампами и затейливыми гирляндами колючей проволоки...
Николай Иванович завел двигатель, стал разворачивать машину в обратном направлении...
...и вот уже мчится в ночи «Запорожец» по дороге в Ленинград...
Напряженно вглядывается в дальний свет фар Николай Иванович...
Сидит рядом с ним его дочь – Лидочка.
Уставилась в боковое стекло неподвижным взглядом, и мимо нее пролетают черные деревья, черные кусты, черные строения – то ли спящие, то ли покинутые. Неживые...

* * *

Но постепенно вся эта чернота за боковым стеклом «Запорожца», куда не достает свет фар, устремленный только вперед...
...и трескучий шум «запорожского» двигателя...
...начинают преобразовываться...
...в грохот железнодорожного электровоза, с длинным хвостом из вагонов, несущихся по рельсам в белесой предрассветной мгле...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

В.В. курил, забравшись с ногами на свой диванчик...
...а Ангел, отгородившись от дыма сигареты В.В. невидимой ангельской прозрачной завесой, сидел на своем месте, поджав под себя ноги.
– Хотел бы и я посмотреть на того пацана, который в ту ночь оставался за Толика в колонии! – сказал В.В.
– Он перед вами, – улыбнулся Ангел.
– Об этом я уже догадался. А как вам это все удалось? Я имею в виду трюк с подменой, когда вы в отсутствие Толика остались изображать его в колонии. Убежден, что там была своя отлаженная система стукачества, и Толик наверняка очень сильно рисковал!..
– Нет. – Ангел отрицательно покачал головой. – Тут все было чисто.
– А представьте себе противоречивые показания людей, которые могли видеть Толика в Ленинграде или по дороге туда, и других свидетелей, которые именно в это время видели его (в смысле – вас.) в колонии? Этого вы не боялись?
– Нет‑нет... Я заранее просчитал, что в Ленинграде Толика‑Натанчика увидят всего лишь три человека.
– Какие еще «три»?! – удивился В.В. – Ну, Лидочка, ее отец... А кто третий?
– Третий – Заяц.
– Ах да... Но вы же в это время торчали в Германии!..
– Действительно, я ждал легализации... Но надо отдать должное моему Профессору Ангелу‑Хранителю. Он, видимо, чувствуя себя в чем‑то виноватым передо мной – обескрыленным и лишенным чина, – не прерывал со мной связи... Когда до убийства Зайца оставалось времени с гулькин нос, старик развил на Небе сумасшедшую деятельность! Он ускорил оформление моих документов, с последующим официальным внедрением в Человечество, он потребовал у наших Священных Кадров моего немедленного перемещения в Ленинград за счет средств Школы ангелов‑хранителей. Он заявил, что если мне как практиканту полагалось перемещение в оба конца Небо – Земля и Земля – Небо, то теперь, в условиях моего невозвращения на Небо, они обязаны бесплатно переместить меня из одного Земного государства в другое... А в последнюю минуту, перед моим отъездом, он даже явился мне!.

ДЕНЬ. КРЫША ДОМА, В КОТОРОМ ЖИЛ ЛЕША...

И Учитель, и его бывший Ученик были грустны и серьезны.
Маленький Ангел сидел на гребне крыши семиэтажного дома, свесив ноги по одну сторону крыши...
...а Старый Профессор Ангел‑Хранитель стоял за печной трубой, словно за кафедрой, облокотившись о большую домовую телевизионную антенну.
Он был при полном ангельском параде – в белом хитоне до пят, золотых сандалиях, и за его широкой прямой спиной подрагивали большие и мощные крылья с пожелтевшими от старости перьями...
– Мальчик мой, – говорил Старый Ангел. – Лишен ли ты ангельского чина, отобраны ли у тебя крылья, поверь, это все не имеет никакого значения! Это все лишь внешняя атрибутика – не больше... Ты все равно остался Ангелом. Ангелом‑Хранителем! С достаточно серьезным запасом чистых и праведных профессиональных навыков и приемов, арсенал которых будет пополняться всю твою дальнейшую жизнь. Но это будет зависеть уже лишь от твоего собственного самосовершенствования... И запомни: главное – сохранить постоянное состояние внутренней Справедливости! К сожалению, мы с тобой лишены Карательных и Наказующих функций, а они очень пригодились бы тебе сейчас на Земле. Особенно в России. Попробуй, малыш, отыскать для себя некий действенный эквивалент тому, что в нашем ангельском просторечии называется Кара Небесная...
– Простите, Учитель, но я не очень понимаю, что вы имеете в виду... – робко сказал маленький Ангел.
– О’кей! – ответил Старый Ангел. – Пример: известно, что Толик и Лидочка собираются мстить Зайцу. Мы с тобой свято убеждены в Справедливости этого намерения... Так?
– Да.
– Сами принять участие в этом акте отмщения мы не имеем права. Как бы нам этого ни хотелось. Так?
– Так...
– В таком случае мы обязаны создать для Охраняемых нами условия максимальной безопасности при исполнении ими Справедливой акции возмездия. Понял?
– Да. Но как? – растерялся маленький Ангел.
– Проще пареной репы, – сказал Старый Ангел‑Профессор. – Скорее всего Толику‑Натанчику придется уехать из своего узилища в Ленинград. Никто не должен знать, что в то время, когда этот подонок Заяц будет Справедливо уходить из жизни, Толика не было в колонии! Ибо подозрение в убийстве Зайца может сразу же пасть на него... Наоборот, десятки мальчишек‑заключенных, воспитатели и охранники должны будут потом на следствии подтвердить, что именно в это время Толик‑Натанчик Самошников – младший брат нашего покойного Леши – находился в колонии у всех на глазах! И для этого на несколько часов Толиком станешь ты... Это не очень сложно. Сейчас я покажу тебе, как это делается!..

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Так я появился в колонии... – сказал Ангел. – Оставаясь невидимым, день я присматривался, а потом ночью явился к Толику во время его сна... А чтобы он мне поверил, я отдал ему две Лешины кассеты и остальное время ждал приезда Лидочки... Когда же они смотались в Ленинград, я принял облик Толика и постарался сделать так, чтобы меня все видели – и пацаны, и взрослые... Единственное, с чем я не справился, Владим Владимыч, это с голосом Толика. Наверное, там, на крыше Лешиного дома, куда ко мне прилетал мой Старый Учитель‑Ангел, я прошляпил инструкции старика по идентификации голосов... От этого мне приходилось хрипеть и сипеть. Будто я простудился... Изображал я это так талантливо, что чуть не загремел в медпункт! Еле отговорился. И с матерными словами у меня не очень получалось... А ночью в колонии снова появился Толик. И я, к счастью, был избавлен от необходимости врать, что вообще‑то ангелам категорически противопоказано! А труп Зайца обнаружили только на вторые сутки...

ЛЕНИНГРАД. УТРО. КООПЕРАТИВНЫЕ ГАРАЖИ

Около ремонтного бокса под номером шестьдесят четыре стояли черная «Волга», милицейский «уазик», зачем‑то «скорая помощь» и «труповозка» – автофургон без окон с единственной задней дверью.
Обе половинки этой двери были распахнуты, и туда как раз в эту минуту вносили на носилках прикрытый черной клеенкой труп Зайца...
Ворота гаражной ремонтной зоны были распахнуты, и там копошилась оперативная группа уголовного розыска...
...в которой участвовали двое уже знакомых нам оперативников – те, которые когда‑то арестовывали Толика за угон «хлебовозки», потом принимали Николая Ивановича Петрова у себя в Третьем отделении милиции и много позже присутствовали в крематории на похоронах Любови Абрамовны Лифшиц и Сергея Алексеевича Самошникова.
Это они тогда пообещали Толику найти убийцу его отца и бабушки...
Уныло ходил по гаражу милиционер‑кинолог с собакой‑ищейкой.
Собака с отвращением отворачивала морду от чего бы то ни было и рвалась с поводка на свежий воздух. А ее оперативный руководитель тоскливо пытался сказать каждому:
– Ну чего вы хотите от собаки‑то, когда вокруг все бензином вымыто?! Да еще труп неизвестно сколько провисел тут облеванный и обоссанный... Здесь человеку‑то находиться невмоготу, а вы еще от собаки чего‑то требуете... Кажный раз только одни попреки и слышишь!..
– Никто от твоей шавки ничего не требует, – сказал ему один наш знакомый оперативник. – Вали с ней отсюда по холодку, не путайтесь под ногами!..
У распахнутых ворот ремзоны толпился всякий милицейский служебный люд.
Здесь же снимали показания с председателя кооператива и нескольких гаражевладельцев...
– А еще у кого могли быть ключи от этого ремонтного бокса? – спрашивал председателя второй знакомый нам оперативник.
– Ключи от этого гаража могли быть только у меня – у председателя. Я получаю заявку на самостоятельный ремонт машины от членов нашего кооператива, выдаю ключики под расписку, а потом так же их принимаю. Все! И вторые ключи были у подполковника милиции Петрова Николая Ивановича... Он тоже член нашего кооператива. И член правления.
– А он когда последний раз здесь ремонтировался? – словно невзначай спросил следователь районной прокуратуры.
Оперативник все записывал и записывал в свой потрепанный блокнот...
В гараже следственная бригада снимала отпечатки пальцев с тельферной колодки, с бутылки из‑под ликера «Южный», с табуретки...
Еще кто‑то внимательно осматривал внешний край воротных створок, замок, ручку двери...
– Николай Иванович, считай, здесь уже с полгода не был, – сказал председатель кооператива. – Как «Москвича» своего продал, так и перестал сюда ходить... Он сейчас на «Жигуля» копит. Ждет, когда дадут ему машину у вас в эМВэДэ, и снова начнет появляться в гараже.
– У нас дадут – как же... – сказал оперативник. – Догонят и еще дадут!
А следователь прокуратуры тут же переспросил:
– Так вторые ключи, вы говорите, у этого Петрова были?
И стал записывать в свой блокнот.
Подошел водитель «труповозки»:
– Увозить можно? А то у нас еще три вызова...
– Чего ты у меня спрашиваешь?! У тебя хозяин – судмедэксперт! Вот его и спрашивай...
– А он велел к вам идти...
– А я тебе велю идти к бениной маме с этим дохлым говнюком!
– Все ясно, – мирно сказал водитель «труповозки». – Уже пошел.
Он сел за руль своей мрачной машины и уехал вместе со своими помощниками и трупом Зайца.
Начальник уголовного розыска райотдела, садясь в свою потрепанную черную «Волгу», говорил старшему опергруппы Третьего отделения:
– Короче... Знаете, что делать. Ученого учить – только портить. Если что – докладывайте. То, что это не самоубийство, и ежу понятно. Привет!
И тоже уехал...

КАБИНЕТ В ТРЕТЬЕМ ОТДЕЛЕНИИ МИЛИЦИИ

Это был тот же самый кабинет, куда когда‑то приезжал подполковник Петров выручать Толика Самошникова...
За двумя письменными столами сидели те же самые оперативники.
Один из них заканчивал допрашивать пацана из окружения Зайца:
– Так ты говоришь, что до поездки Зайцева к тетке этого золотого кольца у него не было?
– Не было...
– А появилось только после того, как он вернулся в Ленинград?
– Да.
– Ну хорошо... Распишись вот здесь... Молодец! И вот здесь тоже... Хорош. Нужно будет – вызовем. Вали отсюда...
Второй оперативник оторвался от бумаг, сказал выходящему пацану:
– И позови из коридора следующего!
Первый опер – второму:
– Костя, махани в колонию – к Тольке Самохе. Может, чего нароешь...
– А как я туда доберусь?
– Сходи к Петруччио. Может, даст машину...

КАБИНЕТ НАЧАЛЬНИКА УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА

Этого начальника мы уже видели в кооперативном гараже, когда увозили труп Зайца.
– Петр Петрович, – сказал оперативник, – мне бы в колонию смотаться, к Самошникову... Вы мне машинку какую‑нибудь не дадите?
– Ага! – сказал Петруччио. – Сейчас – с разбегу. Перетопчешься. Мы все – в говне, а ты – в белой манишке с «бабочкой»! Да?
– Просто, Петр Петрович, я подумал...
– Не о том подумал, Костенька... Ты думай про то, что у нас одна «Волга», которая под моей задницей разваливается, патрульный «УАЗ» и один оперативный «Москвич», который колеса на ходу теряет от старости. А горючее мы, как последние курвы, у знакомых шоферюг сшибаем. Что вполне можно квалифицировать и как вымогательство, и как «получение взятки»! А насчет колонии, Костя, мысль хорошая. Двигай!

У ДОМА САМОШНИКОВЫХ

У подъезда скамеечки, старушки с внуками и без...
– Фирочку‑то скоро выпишут?
– Лидка Петрова говорила, что вот‑вот...
– Ох, бедненькая‑а‑а!.. Господи, как же это Боженька‑то допустил такое?!
– Зайцев старший‑то в запой ушел в страшенный... – сказала третья старуха и стала тревожно оглядываться. – Алик! Алик, ты куда запропастился?! Ну‑ка вылазь из кустов счас же!
И на зов бабушки из кустов, обрамлявших унылую хрущевскую пятиэтажку, вылез пятилетний Алик...
В одной руке он держал малюсенького котенка, а в другой – очень большой грязный слесарный молоток...
Это был молоток Зайца, которым он убил Сергея Алексеевича Самошникова.
– Брось эту гадость немедля! – крикнула бабушка внуку.
Тот испуганно выронил молоток.
– Стой... – сказала одна из старух и с трудом поднялась со скамейки.
Она подошла к упавшему молотку, нагнулась над ним и, не прикасаясь к нему, внимательно разглядела молоток...
– Так он же весь в кровище засохлой!!! – сказала старуха.
– Ой, страсти‑то какие!.. – воскликнула вторая. – А может, ржавый просто?.
– Да на нем волосы прилипшие!.. Какая там ржа?! Что ж я, зря двадцать лет заседателем в нарсуде отмантулила?! Никитишна! У тебя у одной телефон есть – звони‑ка в Третье отделение... Уж не этим ли молотком Сереженьку нашего Самошникова убивали?..

КОЛОНИЯ УСИЛЕННОГО РЕЖИМА

В колонии шла обычная послеобеденная жизнь – строем маршировали через плац из учебных классов...
...грузили старые железные койки на грузовик...
...выносили чаны с объедками из столовой...
...кто‑то из подростков учил уму‑разуму младших – щелкал их по бритым головам, а те покорно подставляли свои головы и тихо плакали...
И все в одинаковой серо‑мышиной мешковатой форме заключенных с дурацкими шапочками на стриженых головах...

* * *

В Ленинской комнате с жалким детским бюстиком Володи Ульянова с длинными волосиками, с обязательной наглядной «агитацией»...
...сидели оперативник Костя и Толик‑Натанчик Самошников...
– Зайца убили в ваших гаражах... – глядя в сторону, сказал Костя.
Толик помолчал, сплюнул, сказал:
– Туда ему и дорога.
– Курить будешь? – Костя вынул сигареты и спички.
– Так я же не курю, Константин Александрович.
– Я и забыл... Ну, чего‑нибудь мне вроде пепельнички спроворь.
Толик встал, подошел к длинному столу с красной скатертью, взял подшивку «Комсомольской правды», вырвал полстраницы, свернул из нее кулек, подал оперативнику Косте:
– Сюда трясите, Константин Александрович. Я потом вынесу.
Костя закурил. Спросил будто невзначай:
– Не знаешь, Толик, кто бы мог его замочить?
Толик задумался.
Потом посмотрел прямо в глаза оперативнику, сказал:
– Я бы мог.
Оперативник усмехнулся, не глядя на Толика, стряхнул пепел в кулек из газетного листа.
– Да нет... По времени не совпадает. Когда его убивали – ты здесь безвылазно находился.
– Откуда это вы знаете? – хрипло спросил Толик.
– С начальством с твоим покалякал, с корешками.
Помолчали.
– А он не сам себя порешил? – через паузу спросил Толик.
– Нет. Хотя тот, кто его приговорил, очень хотел, чтобы мы так и подумали.
– В чем же он просчитался? – спросил Толик.
– Кто? Заяц?..
– Нет. Тот, кто его замочил.
– А слишком тщательную картинку нарисовал. Все замыл, все отпечатки сотворил, какие нужно. Толково все сделал. По науке. Ладно, Толик. Бог тебе судья...
Оперативник улыбнулся, чтобы снять с Толика напряжение, спросил:
– Девочка твоя, Николая Ивановича дочка, к тебе ездит?
– Редко.
– Чего так?
– Тренировки у нее по художественной гимнастике... Школа. Далеко... Вы, чтоб меня допросить, небось на машине сюда прикатили, а ей как добираться?
– Я тебя не допрашивал. Я с тобой разговаривал. А добираться к тебе, как лично я выяснил, очень просто: восемь остановок на метро до вокзала, потом шестьдесят верст на электричке с выбитыми окнами, а потом еще минут сорок на автобусе. И все! На хрена нам какие‑то машины, Толик?
Опер встал, загасил окурок в кульке из газеты, свернул кулек в комок, положил его на стол и протянул Толику руку:
– Давай «пять»! Будь здоров...
Толик тоже встал, пожал руку оперативнику:
– До свидания, Константин Александрович. Вы мне сигаретки не оставите?
– Так ты ж не куришь! – Опер выложил сигареты и спички из кармана.
– Пацанам... Мучаются без курева – раздолбаи.
– Тренируешься?
– Четыре раза в неделю. И тренирую. А то здесь можно так закиснуть!..
– Молоток! Ну, еще раз – бывай... Жди амнистию. Вроде бы наверху уже все подписано...

КОМНАТА ОПЕРГРУППЫ. ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

Когда опер Костя, усталый и измученный, ввалился в кабинет, он застал там своего приятеля – второго опера и начальника отдела – Петруччио.
Они пили водку, чем‑то закусывали...
...а на краю стола – в прозрачном пластиковом пакете – лежал тяжелый слесарный молоток Зайца, весь в бурых пятнах, с намертво прилипшими к нему волосами покойного Сергея Алексеевича Самошникова...
– Чего нарыл, Костя? – спросил начальник Петруччио и налил водки в третий стакан. – Закусь немудрящая, но вполне...
Костя взял стакан, выпил залпом, что‑то понюхал, чем‑то закусил и, не сводя глаз с прозрачного пластикового пакета, в котором лежал бурый от крови молоток, сказал:
– Я гляжу, вы тут и без меня нарыли достаточно!..
– Общественность не дремлет! – сказал начальник. – Что в колонии‑то?
– Там – порядок... – опер Костя набил полный рот, прожевал и только потом добавил: – У «нашего» – полное алиби, я там всех перетряс. Готовится к амнистии. Вообще‑то, честно говоря, отличный пацан!.. Жалко его до смерти...
Показал намолоток в пластиковом пакете, спросил:
– «Пальчики» сняли?
– За кого держишь? И «пальчики» сняли, и идентифицировали...
– И что?
– Сядь, – сказал Петруччио и налил своему подчиненному еще полстакана. – А то упадешь – не встанешь.
– Помнишь, в прошлом году мы этого Зайцева, который в гараже повесился... – начал опер.
– «Которого в гараже повесили»! – поправил его начальник и разлил остатки водки по двум стаканам.
– Теперь – один хрен, Петр Петрович... Короче. Помнишь, мы его по одной квартирной кражонке раскручивали, да так и не раскрутили?..
– А как же!..
– И тогда мы ему и «пальчики» откатали, помнишь?
– Я же и «откатывал»! Как не помнить...
– Так вот – его это «пальчики»... На молотке. И отца Тольки Самошникова, и бабулю его Заяц убил! Его это молоток оказался! Из его сумки с инструментами... Он у сантехников того квартала от своего пэтэу практику проходил, они ему и сумку с инструментами выдавали... Эва как! Выпили?
– Будьте здоровы, Петр Петрович!
– И вы, ребятки, не кашляйте!
– Вперед!
Все трое выпили. Закусили.
– И все его кореша показали, что золотой перстень у Зайцева появился только после того, как он от тетки вернулся...
– А смылился он туда сразу же, как у Самошниковых это произошло!
– А может, это ему тетка подарила?
– Открывай рот пошире... Тетка сама девятый хрен без соли доедает! Ты пока в колонию к Тольке ездил, я к Зайцевым заходил. Мамаша – в истерике, отец запил по‑черному. На меня с топором бросался. Пришлось нейтрализовать его. Сейчас в камере отмокает, грозится всех жидов перерезать...
– Ладно! Все! На сегодня кончили, – распорядился Петруччио и встал. – Уберите со стола и проваливайте по домам. Отоспитесь, а завтра займитесь ключами от гаража. Откуда и у кого они могли появиться. И чего это за такой золотой перстень, о котором все говорят, и куда он мог подеваться... Да! Забыл сказать... Мне судмедэксперт звонил – на запястьях трупа следы от наручников! Ни хера себе?!

ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР. СПАЛЬНЫЙ РАЙОН ГОРОДА

По плохо освещенным улицам шли усталые опера из Третьего отделения милиции.
– Криминалисты дали заключение, что все отпечатки пальцев Зайцева сделаны после его смерти. Дескать, углы наложения отпечатков не совпадали с естественными направлениями при пользовании бутылкой с ликером и колодкой включения тельфера. Короче, такие отпечатки живому человеку принадлежать вроде бы не могут... – сказал один.
– А теперь еще и наручники... Откуда они могли достать их?..
– Вообще‑то, Костя, есть у меня одна мыслишка... Но она сильно идет вразрез со всем тем, чему мы пока еще служим.
– Телепат хренов! Я, Славик, и сам все время только об этом и думаю...
– Я это по твоей роже видел, когда ты из колонии от Тольки Самошникова вернулся. Думаю, что и Петруччио это просек. Только он хитрый, как муха... Он и виду тебе не покажет.
– Лишь бы рот не открыл.
– Как же он мог смылиться оттуда? Ты не понтуешь, что у него действительно полное алиби?
– Славка! Матерью клянусь, все – от «воспитателей» до корефанов, в один голос: «...был на глазах! Простудился где‑то, сипел‑хрипел, чуть в санчасть не отправили!..» И на ужине был, и на вечерней поверке, и спать ложился вовремя. Но... Славик! Поклянись, что не заложишь...
– О чем ты, Костик?! Могила!
– Толик убил Зайца. Ничем доказать не могу... Да и если бы смог – не стал бы! Но вот наручники у него откуда?.. И кто‑то же ему помогал?..
Славик посмотрел на Костю, усмехнулся:
– Что ж ты думаешь, что в доме у заместителя начальника Управления спецслужбы милиции города не может оказаться обычных наручников?
Костя так и ахнул!
– Иди ты?! Неужели...
– Сто процентов! Я когда сегодня одного пацана крутил‑вертел, он сказал, что в последний вечер Заяц пообещал эту девчонку сам трахнуть, а потом ее всей своей кодле на «хор» поставить...
– Слушай, Славка... Мы должны сейчас немедленно где‑то достать выпить! – отчаянно прокричал Костя и полез по карманам, вытаскивая мелкие деньги. – У тебя есть хоть сколько‑нибудь?..

* * *

... Но тут стали меркнуть даже самые слабые уличные фонари...
И тихие вечерние улицы спального района Ленинграда с редкими автомобилями...
...неожиданно стали заполняться возрастающим шумом бегущего по рельсам поезда...
Куда‑то стали уплывать одинаковые дома, уступая место...
...перелескам, полям, кустарникам и домикам, проносящимся мимо мчащегося состава «Красной стрелы»...
Было уже очень раннее утро, и мчащийся электровоз грудью расшвыривал клочки рассветного тумана...

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Кстати, о птичках!.. – сказал В.В. – Вы не могли бы мне спроворить соточку джина для поддержания моих старческих и явно угасающих сил?
– Нет, – решительно ответил Ангел. – Только чай!
– Чай пейте сами.
– Владимир Владимирович! Вы просто разрушаете во мне мои ангело‑хранительские инстинкты и обязанности! Я не имею никакого права предоставлять вам продукт социального, нравственного и физического разложения, каковым является алкоголь... А вы, пользуясь моей слабостью и симпатиями к вам, постоянно заставляете меня вступать в противоречие с моей моральной и профессиональной ответственностью перед миром!
– О, чтоб вас!.. Какой вы ответственный, умный – прямо спасу нет!
– Не злобствуйте.
– Я не злобствую. Просто, разговаривая с вами, я постоянно слышу внутри себя попискивание моего собственного комплекса неполноценности.
– Вы сейчас сказали чушь, но это простительно – в вашем возрасте столько выпить и не спать всю ночь!.. – подивился Ангел.
– Пожалуйста! – склочным голосом произнес В.В. – Вот вы меня опять макнули ни за что ни про что... Сто граммов! Как сатисфакция за мою униженность!
– Хорошо, – согласился Ангел. – Сто грамм, и вы уходите в глухую завязку! Через полтора часа Петербург.
– Уговорил, – сказал В.В.
– Пейте, вымогатель!
В.В. посмотрел на столик. На его глазах появился широкий стакан с толстым дном и сам по себе стал наполняться прозрачной жидкостью...
В.В. поднял стакан, зачем‑то посмотрел сквозь него на свет, потом недоверчиво понюхал и подозрительно спросил:
– А почему «Бифитер», а не «Гордон‑джин»?
– «Гордон» кончился. А чем вас «Бифитер» не устраивает?
– Я разве сказал, что не устраивает?
В.В. с удовольствием отхлебнул из стакана, но сварливо пробурчал:
– А что, лед у вас там тоже кончился?
– Простите, пожалуйста, – смущенно извинился Ангел...
...и в стакане с джином «Бифитер» тут же появился лед.
– То‑то же! – победительно проговорил В.В. – Струсили?
– Естественно. Вашими постоянными требованиями выпивки вы меня загоняли буквально как дворовую Жучку! – устало сказал Ангел. – Тут поневоле начнешь трусить...
– А вы меня своей историей про Лифшицев и Самошниковых чуть до инфаркта не довели! – огрызнулся В.В.
– Вас никто насильно не заставлял слушать эту древнюю историю!.. – разозлился Ангел. – Вы думаете, мне ее легко вам рассказывать?! Да еще и перебрасывать вас из одного Времени в другое, а потом спешно вытаскивать вас оттуда?.. Потому что вам, видите ли, стало неважненько от того, что вы там увидели! А то, что своим неуемным любопытством вы заставляете меня эту историю проживать вторично, вы об этом подумали?! Слышите? «Проживать!..» А это не самое легкое испытание даже для очень опытного ангела‑хранителя!..
– Фантастика! – поразился В.В., внимательно разглядывая распалившегося Ангела. – Отныне, если кто нибудь когда‑нибудь при мне заикнется о таких расхожих понятиях, как пресловутые «ангельское терпение», или «ангельская мягкость», или, чего еще пуще, «ангельское всепрощение», я сразу же представлю себе мощного, длинноволосого, голубоглазого парнягу, лет двадцати пяти – двадцати семи, готового свернуть шею старому интеллигентному человеку только за то, что тот проявил нормальный, здоровый, профессионально‑писательский интерес к его истории! Кстати, истории, навязанной ему самим рассказчиком.
– Ну, знаете!.. – воскликнул Ангел.
– Что‑нибудь не так, Ангел? – прихлебывая, невозмутимо спросил В.В. – Не вы ли с вечера предложили мне один забавный сюжетец, когда узнали, что я имею некоторое отношение к литературному ремеслу?
– Нет‑нет! Что вы, Владимир Владимирович... Все так, все прекрасно!.. А для того, чтобы так уж не разочаровывать вас в таких «расхожих понятиях», как «ангельское терпение», «ангельская мягкость» и... Что там еще? «Ангельское всепрощение»?.. Я попросту сейчас захлопну рот и оставшиеся до Петербурга... – Ангел взял со столика свои часы, посмотрел на них и продолжил: –...и оставшиеся до Петербурга один час и двадцать пять минут попытаюсь хоть немного поспать.
Ангел спокойно улегся под одеяло, выключил над собой ночник и, мягко улыбаясь, сказал В.В.:
– Спокойной ночи... В смысле – утра, дорогой Владим Владимыч...
Закрыл глаза и демонстративно отвернулся к стенке купе.
– Эй! Эй!.. – встревожился В.В. – А где ваша «ангельская» совесть?! Как же это можно бросать пожилого человека в самой что ни есть кульминации истории, которую он, как умалишенный, впитывал в себя всю ночь напролет?! В конце концов, могу вам заявить, что теперь это в некоторой степени и моя история! И лишать меня ее продолжения и финала – феерическое свинство!!!
Ангел резко повернулся к В.В. и приподнялся на локте. Сна у него не было ни в одном глазу!
– Ах вот как вы запели, сударь!.. Уж не взываете ли вы таким странным способом к обруганному вами «ангельскому всепрощению»?!
– Взываю, – покорно признался В.В.
– Ну что ж... – ухмыльнулся Ангел. – В таком случае и я демонстрирую вам подлинность «ангельского терпения». Фиг с вами! Слушайте! Так как времени до Питера остается маловато – я буду лапидарно краток...
– И еще – «полтинничек»... – В.В. просительно указал пальцем на свой опустевший стакан.
– Это уже переходит всякие границы!!! – возмущенно вздохнул Ангел...
...но стакан В.В. на четверть наполнился джином!..

У ТРЕТЬЕГО ОТДЕЛЕНИЯ МИЛИЦИИ

... Подкатила черная расхлябанная «Волга». На дверцах желтые буквы – МИЛИЦИЯ.
Тяжело вылез из машины начальник уголовного розыска Петр Петрович – Петруччио.
Сразу же увидел двух своих оперов – Костю и Славика. Они в эту секунду выскакивали из дверей отделения и куда‑то явно спешили...
Увидели своего Петруччио, остановились.
– Вы куда? – спросил тот.
Славик и Костя переглянулись.
– В гаражи хотим смотаться – с народишком побазарить, – сказал Костя.
– Может, чего и нароем... – подхватил Славик.
– Вы пошурупьте, куда этот перстенек ушел... Он наверняка из самошниковской квартиры. Теперь очень важно знать – кто эту золотую штуковину с мертвого Зайцева снял. Тогда, может, и на фигуранта выйдем... – сказал Петруччио и, не прощаясь, пошел к дверям отделения.
... Потом, на соседней улице, Костя и Славик вдвоем, тесно прижавшись друг к другу, стояли в телефонной будке.
В одной руке у Славика была записная книжка, другой рукой он прижимал к уху телефонную трубку и говорил:
– Соедините, пожалуйста, с подполковником Петровым Николаем Ивановичем... Скажите, капитан Терехов из Третьего отделения Калининского района. Он знает. Ах вот как? Ну, ясненько. Ага... Спасибо, мужики! – Повесил трубку, сказал Косте: – Дома. Отсыпается. Ночью дежурил по городу... Монетка есть?
Чтобы достать из кармана монетку, Косте пришлось приоткрыть дверь будки – иначе было не развернуться. Роясь по карманам, Костя ворчал:
– Чего было из отдела не позвонить?!
– В отделе каждый третий стучит на всех остальных! И нам с тобой совсем ни к чему, чтобы кто‑то знал, кого мы пасем, с кем говорим... Береженого Бог бережет. Ты долго будешь мудохаться?!
– На‑на! Конспиратор... – Костя протянул Славику монету.
Славик – он же капитан Терехов – опустил монетку в щель автомата, заглянул в записную книжку, набрал номер.
Несколько секунд подождал и сказал в трубку:
– Николай Иванович? Здравия желаем, Николай Иванович! Слава Терехов из Третьего... Нам бы перекинуться с вами парой словечек. Да с Костей мы – старшим лейтенантом Веселкиным. Знаете вы его... Совет нужен, а с вашим опытом... Все, все! Спасибо, Николай Иванович! – Славик хихикнул в трубку, спросил: – Может, пузырек захватить? Ну, ясненько... Слушаюсь! Нет проблем... – Славик повесил трубку, распахнул дверь кабины, сказал Косте:
– Говорит, что уже отоспался, жена на работе, дочка в школе, а потом сразу поедет на тренировку. Просил только в булочную заскочить. Хлеба, говорит, – крошки нет в доме...

КВАРТИРА ПЕТРОВЫХ. ДЕНЬ

На стандартной кухне стандартной трехкомнатной квартиры в стандартной хрущевской блочной пятиэтажке – точно такой же, как и у Самошниковых, живущих напротив...
...шел нормальный мужской разговор.
На столе стояли очень большая сковорода с жареной колбасой и яйцами, миска с квашеной капустой, хлеб, масло и две бутылки «Столичной».
Одна бутылка была уже пустой, вторую по‑хозяйски откупоривал Николай Иванович.
Был Николай Иванович в тренировочном костюме и тапочках...
...а оперативники Славик и Костя, еще в прихожей сняв обувь («как полагается...»), сидели за столом в одних носках.
– Ребята! – говорил Николай Иванович. – Вы только мне яйца не крутите! Ну кто в моем доме может воспользоваться ключами от гаража? Тем более от ремонтного бокса?.. Жена? Дочка? Не смешите меня.
Откупорил бутылку, отдал ее Косте, сказал:
– Сдай. Только понемногу. А то эта – последняя... Пойду гляну, где эти ключи гребаные...
Он прошел в спальню, открыл свой ящик в шифоньере, порылся там и нашел среди разных удостоверений, пистолетных обойм, каких‑то мужских мелочей уже знакомые нам ключи и... старые наручники.
Взял ключи и наручники, принюхался к ним и окаменел.
Постоял несколько секунд, потом решительно взял флакон духов «Красная Москва» с туалетного столика Натальи Кирилловны и...
...отвинтил пробку, вылил себе в согнутую ладонь чуть ли не треть флакона...
И тщательно протер духами гаражные ключи и наручники.
Наручники спрятал под матрас двуспальной широкой кровати, а ключи от ремонтного бокса и гаража понес в кухню.
Вошел в кухню легко, внимательно проследил за тем, как Костя понемножку наливает в рюмки, и, небрежно кинув ключи на стол, весело сказал:
– Костя... Костя! Я сказал – понемногу, но не настолько же?! Прибавь, прибавь еще на пару бульков!.. Еле‑еле отыскал эти гребаные ключи. У жены среди ее всякой косметики валялись...
Славик поднял ключи за веревочную связку, подивился запаху духов, идущих от них, сказал насмешливо:
– Запах женщины!.. Такие ключи в руках подержишь – и черт‑те что в голову полезет...
И бросил ключи на стол.
Николай Иванович сел за стол, поднял рюмку:
– Как там наш Петруччио поживает? Я же с ним Академию кончал... Очень грамотный опер был!
– Петр Петрович тоже всегда вспоминает, что вместе с вами в Академии учился... – сказал Костя. – Николай Иванович, вы, конечно, знаете, что этот Зайцев, которого в ваших гаражах нашли, именно он убил Са‑мошниковых...
– Знаю, знаю... Читал. По внутренним сводкам это уже проходит. Ах, люди какие были замечательные! Что Сергей Алексеевич, что Любовь Абрамовна... А все эта газетка сраная наделала! Наплетут с три короба, а потом мы все это должны расхлебывать!.. Миллионы, миллионы!!! Бляди бездарные... А Самошниковы после смерти Натана Моисеевича на две вшивые зарплатки еле‑еле месяц проживали! От получки до получки тянули... Как мы, грешные, в нашей конторе говенной... Давайте‑ка помянем их!
Николай Иванович встал из‑за стола, поднял рюмку.
Поднялись и Славик Терехов с Костей Веселкиным.
Молча выпили, молча закусили...
А потом Славик как бы невзначай сказал:
– Видать, ничего этот Зайцев, кроме того золотого кольца, не нашел и...
– Какого кольца? – спросил Николай Иванович.
– Пацаны из кодлы этого отморозка – Зайцева этого – показали в один голос, что у него перстень золотой вдруг появился. И он с ним ни на секунду не расставался... А когда труп обнаружили – кольца на нем не было! Кто‑то этот перстенек с него снял. Тем более судмедэксперт дал заключение, что в момент убийства Зайцева на нем были надеты наручники...
– М‑да... – протянул Славик. – Пролопушили мы этого Зайца.
– Но если перстенек этот все‑таки где‑то всплывет, тогда элементарно можно выйти на того, кто с этим засранцем разобрался в вашем гараже! – уверенно сказал Костя. Помолчал и добавил: – Но мне лично совсем не хотелось бы, чтобы этот перстень где‑нибудь объявился...
– И мне, – твердо сказал капитан Славик Терехов, глядя прямо в глаза Николаю Ивановичу Петрову. – Пусть – «висяк», пусть – «падение кривой раскрываемости»... Насрать! Справедливость иногда имеет право принимать любые – самые удивительные и жестокие – формы...
– Ну, ты даешь, Славик! – восхищенно сказал старший лейтенант Костя Веселкин.
Славик улыбнулся, поднял рюмку:
– А ты как думал? Что ж меня, зря с третьего курса университета с философского факультета выперли?!

У ТРЕТЬЕГО ОТДЕЛЕНИЯ МИЛИЦИИ

... А спустя еще полчаса Славик и Костя шли к своему родному Третьему отделению...
–... Увидишь, – говорил Славик на ходу. – Очень скоро наступят времена, когда из ментовки нужно будет бежать куда глаза глядят!..
– А куда?! Куда? В охранные структуры?.. В частные телохранители? – в отчаянии спрашивал Костя.
– А хоть в бандиты! – отвечал ему Славик. – Если в стране бардак, а дети хотят кушать каждый день...
– Стой! – неожиданно сказал Костя и остановился, удерживая Славика за рукав куртки.
До Третьего отделения милиции оставалось метров пятьдесят..
Костя подозрительно оглянулся вокруг, никого не заметил и негромко спросил Славика:
– Как по‑твоему, Николай Иванович просек или нет?
– Думаю, что он все просек еще раньше нас, – ответил Славик.
И они бодро направились к месту своей службы...

КВАРТИРА ПЕТРОВЫХ. ВЕЧЕР

После милицейско‑кухонных посиделок Николай Иванович Петров убирал в кухне.
Прятал от глаз подальше пустые бутылки из‑под «Столичной»...
...сваливал в раковину грязную посуду, потом мыл ее, протирал, убирал в настенный шкафчик...
Но когда раздался звук поворачиваемого во входной двери ключа, Николай Иванович насторожился...
Дверь открылась. Вошла усталая Лидочка со спортивной сумкой через плечо.
– Привет, па! Устала – с ног валюсь...
Бросила сумку в прихожей, сказала:
– Жрать хочу, как семеро волков!..
– Иди переодевайся, – сказал Николай Иванович. – Сейчас я тебе все приготовлю.
– А мама когда придет? – крикнула Лидочка уже из своей комнаты.
– Не скоро! Она с работы на Васильевский поедет – в больничку к Эсфири Анатольевне...
Поставил кастрюлю с супом на плиту, зажег газ.
Стал собирать на стол обед для Лидочки...
А когда она вошла в кухню, уже одетая в тренировочные брючки, майку и тапочки, тихо спросил открытым текстом:
– Где золотое кольцо?
– Какое кольцо? – От усталости Лидочка даже не в силах была сообразить, о чем спрашивает ее отец.
– Кольцо, которое вы с Толькой Самошниковым сняли с убитого вами Зайцева.
У Лидочки открылся рот, ноги подкосились самым настоящим образом, и она плюхнулась на кухонный угловой диванчик.
Наконец Лидочка покорно спросила:
– Откуда ты знаешь?..
– Откуда, откуда... От верблюда! Кольцо у тебя?
– Нет.
– У Тольки?
– Нет‑нет, что ты!..
– Где кольцо, я тебя спрашиваю?
– У тебя.
– Не понял! – угрожающе произнес Николай Иванович, наливая Лидочке суп в тарелку.
– В твоей старой наплечной кобуре. На антресолях.

* * *

Потом со стола в кухне уже убирала плачущая Лидочка...
На угловом диванчике валялась старая наплечная кобура для пистолета.
– Скатерть тоже сними, – сказал Николай Иванович.
Он прикрутил небольшие тиски к кухонному столу...
...зажег самую сильную горелку на кухонной плите...
...мощными кусачками перекусил некрасивый толстый золотой перстень покойного Натана Моисеевича.
Зажал перстень в тиски и пассатижами развернул его концы в разные стороны.
– Там написано... – сквозь слезы сказала Лидочка.
– Вижу.
Николай Иванович развернул кольцо еще больше и прочитал на внутренней стороне: «Фронтовому другу Натану в день его 60‑летия от друга Ивана».
Николай Иванович освободил разрезанный перстень из тисков, ухватил один его конец пассатижами и стал нагревать этот нелепый кусок золота на синем пламени газовой горелки.
– Толик сказал, что мы потом из этого кольца сделаем для себя два тоненьких обручальных колечка... – шмыгая носом, тихо произнесла Лидочка.
– Это если они вам вообще понадобятся, – заметил Николай Иванович. – Сядь, не мельтеши.
Николай Иванович раскалил на горелке бывший перстень докрасна и молотком, на наковаленке тисков, стал плющить его и выковывать из него обычную золотую пластинку.
Звонкий стук молотка несся по всей квартире...
А Николай Иванович будто про себя приговаривал:
– Это в тридцатых за золото к стенке ставили... А сегодня оно даже по восемьдесят восьмой статье не проходит... Такой кусочек запросто может быть в любой советской семье!.. Мало ли от кого он им достался?.. У меня, например, дед был купцом первой гильдии! За что его и шлепнули...
И все с большим ожесточением расплющивал Николай Иванович этот кусочек трагического золота, превращая его в аккуратную пластинку...
– Важно, чтобы этот кусочек металла никогда не был похож ни на кольцо, ни на перстень, ни на что, кроме того, что я из него сделаю!.. – бормотал Николай Иванович. – А то нас всех пересажают, и передачи нам носить будет некому.
Бьет молоток по небольшой наковальне в кухне...
– Матери – ни слова! С ее давлением шутки плохи, поняла?

* * *

... По всему дому разносился звонкий стук молотка из квартиры Петровых.

* * *

А потом этот ритмичный стук по наковальне участился и перешел в непрерывный грохот вагонных колес на рельсовых стыках...
В квартирном кухонном окне неожиданно появились несущиеся назад перелески, луга, покрытые утренним туманом, деревеньки, какие‑то придорожные строения...
...и кухонное окно квартиры Петровых, за которым проносился железнодорожный пейзаж, постепенно превратилось в окно...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

Ангел неторопливо доставал из портфеля несессер, готовясь к утреннему туалету...
В.В. сидел с пустым стаканом в руке, слушал Ангела.
–...ночами я незримо ухаживал за Фирочкой Самошниковой в этой клинике нервных болезней на Васильевском и изо всех сил старался помочь ей прийти в себя. Делал я это точно так же, как когда‑то пытался помочь ее старшему сыну Леше в немецком «кранкенхаузе»... К счастью, та выездная сессия ангельской «тройки», которая лишила меня крыльев и ангельского чина за Неверие во Всемогущество Всевышнего и нежелание возвращаться на Небо, в последний момент судилища по запарке оставила мне и возможность невидимости, и еще несколько потусторонних приемчиков... – Тут Ангел увидел пустой стакан в руке В.В. и продолжил: –...одним из которых, вы, Владим Владимыч, бессовестно пользуетесь! На вас джина не напасешься!
– Нашли чем упрекнуть, – презрительно процедил В.В. – Как у вас язык повернулся? Из‑за трех капель выпивки развести такую склоку...
– Из‑за трех капель?! – возмутился Ангел. – Вы всю ночь...
– Ангел! Не отвлекайтесь на пустяки и не разрушайте стройность рассказа всплесками мелкой сквалыжности. Лучше добавьте немного джина...
– Ну, знаете!..
Тут у Ангела просто не хватило слов от возмущения!
Но стакан В.В. слегка наполнился...
– Я хотел бы понять, как вы легализовались?.. При нашей системе прописок, учетов, запретов? – спросил В.В., прихлебывая джин.
– Я не уверен, что сумею вам толково объяснить техническую сторону моего ленинградского внедрения... Могу сказать одно – была создана абсолютно непроверяемая легенда, с которой я и предстал перед всеми, кого вы уже знаете... А предстал я в качестве отпрыска очень дальних, уже покойных родственников ближайшего друга семьи Лифшицев ‑Самошниковых: Ивана Лепехина.
– Что значит – непроверяемая легенда? – усомнился В.В. – Вы, предположим, утверждаете, что прибыли из Егупеца, и туда сразу же идет милицейский запрос – существовал ли в вашем замечательном городе такой‑то мальчик вот таких‑то родителей? А оттуда...
– А оттуда моментально приходит ответ – да, существовал!
– Каким образом?!
– Понятия не имею! Такие фокусы у нас даже в старших классах Школы ангелов‑хранителей не проходили. Это уже... Как бы это назвать?.. Это уже, если хотите, высший ангельский пилотаж! Такие трюки под силу только очень опытным ангелам‑хранителям... Подозреваю, что все это устроил Ангел‑Профессор – бывший руководитель моей Наземной практики...
– Минутку! – прервал его В.В. – Но насобачившись делать ТАКОЕ, можно же докатиться черт знает до чего! Тут вам и промышленный шпионаж, и политические интриги, и коммерческий разбой – с гарантией совершенной безопасности...
– Владим Владимыч! Я же вам рассказываю о делах, творимых ангелами‑хранителями, а не разбойниками с большой дороги!.. – нервно возразил Ангел.
– Простите меня, Ангел, но я – грубый реалист. Я свято убежден, что часть ваших ангелов, оставшихся не у дел по тем или иным причинам, прекрасно вписались в сегодняшнюю Земную жизнь, изменили окрас крыльев и стали заниматься хрен знает чем!.. – сказал В.В.
– Вполне вероятно... – согласился Ангел. – Будете слушать дальше или продолжим спорить ни о чем?
В.В. не ответил. Встал, посмотрел в окно, сказал вслух:
– Господи... Бедный ребенок! Как ей, бедняге, сейчас не хочется вставать... Как она сейчас проклинает себя за свой вчерашний искренний порыв встретить дедушку на вокзале...
– Будет вам клепать на ребенка, – улыбнулся Ангел. – Она уже давно стоит перед зеркалом и вовсю сандалит свою хорошенькую мордочку каким‑то невероятным количеством косметики...
– А вы откуда знаете? – насторожился В.В. – Вы что, еще умудряетесь подглядывать за моей полуодетой внучкой?!!
– Да одета она уже, одета! Успокойтесь. Будете слушать? У нас всего лишь час в запасе...
За окном купе пролетали клочки утреннего тумана. В.В. сказал:
– Рассветные истории лучше всего видеть собственными глазами...
– Какие проблемы? – пожал плечами Ангел. – Устраивайтесь поудобнее. И пожалуйста, оставьте стакан в покое. Не будете же вы вторгаться в То Время со своей посудой?..
В.В. поставил стакан на столик, прилег и прикрыл глаза...

* * *

...и почти сразу же все погрузилось во тьму.
Стал затихать шум несущегося по рельсам состава, и на смену всем железнодорожным звукам понесся гул мальчишеских голосов, сквозь который внезапно прорезался чей‑то истошный крик:
– Самоха!!! Самоха!.. Тебя отец Михаил зовет!..
Тьма стала постепенно рассеиваться, и В.В. увидел, что перед ним...

... КОЛОНИЯ УСИЛЕННОГО РЕЖИМА

... Обычное повседневное течение жизни в колонии усиленного режима для несовершеннолетних преступников было нарушено открытием и освящением часовни, построенной руками заключенных‑мальчишек, и частичной и выборочной амнистией...
– Самоха!!! Отец Михаил зовет!.. Толян! Ты где?..
Толпы воспитанников в единой тюремно‑сиротской форме шатались по территории, кучковались около незнакомых взрослых дяденек и тетенек, приехавших на столь важное мероприятие...

ЧАСОВНЯ

Толик один стоял посредине часовни...
Неподвижными глазами смотрел куда‑то вверх, в слуховое окно, откуда внутрь часовни проникал луч серого света...
Часовня уже была убрана всей атрибутикой, необходимой для дальнейшего ее предназначения.
Наконец Толик услышал звавший его голос, судорожно вздохнул и вышел из часовни...

ТЕРРИТОРИЯ КОЛОНИИ

Воспитатели, милицейское начальство из Ленинграда и области, гражданские из разных отделов народного образования, представители исполнительных комитетов перемешались с толпами «воспитанников»...
Гражданские гости, фальшиво‑ласково наклоняясь к пацанам, говорили какие‑то слащавости, банальные назидания, положенные слова...
Пацаны все пропускали мимо ушей, срывались от этих разговоров при первой возможности...
Милицейские чины были суровы и уже не очень трезвы.
Начальство колонии раболепно заглядывало им в глаза...
Симпатичная часовня четко и благостно впечатывалась в фон высокого серого бетонного забора с витыми спиралями колючей проволоки по самому верху...
Генерал милиции, краснорожий от постоянного пьянства, пытался вести «светскую» беседу со священником местного прихода – отцом Михаилом.
– Это, понимаешь, тоже политически верно и символично, – говорил генерал отцу Михаилу. – Открытие, понимаешь, и освящение часовни, и частичная и выборочная амнистия для этих... – Генерал показал на серую массу заключенных «воспитанников».
– Ну и слава Господу, – перекрестился отец Михаил. – Многие весьма достойны свободы, искупив свои прошлые грехи... Руководя постройкой этой часовни, я имел радость наблюдать за...
– Тоже, понимаешь, нужную работу вы ведете! – бесцеремонно перебил священника генерал. – Нам, понимаешь, усилия надо, так сказать, вместе сконсал... сконсолид...
– Объединить, – помог ему отец Михаил, деликатно отворачиваясь от смрадно‑алкогольного генеральского «выхлопа».
– В самую точку, отец Михаил!.. – радостно сказал генерал. – Помню, мне еще дед мой говорил...
Что говорил генералу его дед, узнать отцу Михаилу так и не удалось.
Неслышно подошел Толик, остановился позади отца Михаила, тихо спросил:
– Звали, Михаил Александрович?
Тот вздрогнул от неожиданности, повернулся.
– О Господи... Как ты меня напугал, Анатолий. Я и не слышал, как ты подошел сзади, – улыбнулся священник.
– Это они могут! – недобро сказал генерал. – А вот чтобы священнослужителя, понимаешь, отцом Михаилом или, на худой конец, батюшкой назвать, так это у них, вишь ли, язык не поворачивается! – Вгляделся в слегка семитские глаза на русопятой физиономии Толика‑Натанчика и добавил с нехорошей улыбочкой: – А может, тебе какая другая вера это не позволяет? У меня на вас глаз наметан!
Толик посмотрел в сторону, тоскливо ответил:
– Нет у меня вообще никакой веры.
Отец Михаил положил руку на плечо Толика, сжал покрепче, ласково сказал генералу:
– Он мальчик уважительный, хороший. Часовню вот эту строил. Бригадиром был. Вы уж извините нас. Нам с ним до торжественного открытия и построения потолковать еще нужно. Пойдем, Анатолий, пойдем.
Завел Толика за часовню, прижал к себе, по голове погладил.
– Успокойся, сынок. Успокойся. Мало ли неумных, ограниченных и недобрых людей на свете... Их жалеть надо.
– Не надо их жалеть, Михаил Александрович, – жестко сказал Толик. – Жалеть надо умных и добрых.
– Знаю, знаю... Все, мальчик мой, знаю. Вот что хотел сказать тебе: ты мамочку свою поддержи. Ты у нее один остался. Уж она, бедная Эсфирь Анатольевна, горькую чашу всю до дна осушила. Теперь лишь на тебя надежда. Ты уж постарайся...
– Спасибо вам за все, Михаил Александрович. Пацаны слышали, как вы с начальником колонии про мою амнистию говорили...
– Ладно, ладно. Дай тебе Господь, Анатолий, разума, спокойствия и Веры.
– Михаил Александрович, а можно я на прощание спрошу вас?.. Только вы не обижайтесь на меня.
– Спрашивай, конечно.
Видно было, что Толику трудно задать этот вопрос...
– Вот вы, Михаил Александрович, университет окончили, исторический факультет...
– И Духовную академию тоже, – улыбнулся отец Михаил.
– Хорошо, пускай... – сказал Толик. – А вот вы сами в Бога верите?
Отец Михаил задумался, а потом сказал:
– Сразу после войны одного нашего священнослужителя спросили на каком‑то международном конгрессе: «Ваше преосвященство, вот вы такой известный ученый, философ, современный человек, вы сами‑то в Бога веруете?» А он и ответил: «Я сопровождаю уходящую из мира идею, и в этом моя общественная функция». Сейчас, Толя, времена сильно изменились... Поэтому я скажу тебе так: в наступающие дни Беззакония и Неверия я должен защищать возрождающуюся идею Веры, полагая это не только священным, но и своим чисто человеческим долгом... Не очень сложно?
– Ну чего ж тут сложного, Михаил Александрович? – улыбнулся Толик‑Натанчик. – Нужно просто кому то очень‑очень верить... Так?
На мгновение отец Михаил устыдился своей нечаянной высокопарности и честно ответил:
– Да. И пожалуй, прав ты!..
конец одиннадцатой серии

Двенадцатая серия

КОЛОНИЯ УСИЛЕННОГО РЕЖИМА. У ЧАСОВНИ. ДЕНЬ

... На фоне взволнованной колонии в связи с приездом большого количества важных милицейских и наробразовских гостей из Ленинграда и области для торжественного объявления частичной и выборочной амнистии и освящения новой часовни...
...схоронившись за стенкой часовни, стояли священник местного прихода отец Михаил и Толик‑Натанчик Самошников.
– Спасибо вам за все, Михаил Александрович, – говорил Толик. – Пацаны слышали, как вы с начальником колонии про мою амнистию говорили...
– Ладно, ладно, – отвечал ему священник. – Дай тебе Господь, Анатолий, разума, спокойствия и Веры.
– Михаил Александрович, а можно я на прощание спрошу вас?.. Только вы не обижайтесь на меня.
– Спрашивай, конечно.
Видно было, что Толику трудно задать этот вопрос...
– Вот вы, Михаил Александрович, университет окончили, исторический факультет...
– И Духовную академию тоже, – улыбнулся отец Михаил.
– Хорошо, пускай... А вот вы сами в Бога верите?
Отец Михаил помолчал, подумал и ответил:
– Сразу после войны одного нашего священнослужителя спросили на каком‑то международном конгрессе: «Ваше преосвященство, вот вы такой известный ученый, философ, современный человек, вы сами в Бога то веруете?» А он и ответил: «Я сопровождаю уходящую из мира идею, и в этом моя общественная функция». Сейчас, Толя, времена сильно изменились... Поэтому я скажу тебе так: в наступающие дни Беззакония и Неверия я должен защищать возрождающуюся идею Веры, полагая это не только священным, но и своим чисто человеческим долгом... Не очень сложно?
– Ну чего ж тут сложного, Михаил Александрович? – улыбнулся Толик‑Натанчик. – Нужно просто кому то очень‑очень верить... Так?
Отец Михаил устыдился своей нечаянной высокопарности и честно ответил:
– Да. И пожалуй, прав ты!..
Но в эту секунду по огромному внутреннему двору колонии пронеслась команда:
– Приготовиться к построению!!!
И словно эхо пошли повторения:
– Первый отряд – приготовиться к построению!..
– Третий отряд – к построению!!!
– Второй отряд – строиться!.. А ну шевелись!!!
И затопали казенные уродливые ботинки пятисот заключенных подростков по выбитому построениями двору...

* * *

Тут же этот топот стал переходить в шум несущегося поезда...
...и мы увидим, как уже в полном рассвете бежит «Красная стрела» к Санкт‑Петербургу...
А потом окажемся в...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

В.В. открыл глаза, потянулся за сигаретой.
В вагоне уже шла бурная утренняя жизнь: открывались и захлопывались двери купе...
...тяжело топали чьи‑то шаги в узком коридоре...
...кто‑то перед кем‑то извинялся...
...кто‑то жаловался на то, что в вагоне всего два туалета...
За окном купе уже мелькали областные картинки, а на столике, без малейшего участия проводника, уже стояли два стакана с крепким чаем.
И тарелочка – с севрюжьими бутербродиками!
Ангел был уже почти одет. Он обстоятельно сел за столик и принялся осторожно прихлебывать чай из стакана.
– А мыться, зубы чистить вы не пойдете? – проворчал В.В.
– Уже! – мягко ответил Ангел. – Даже побриться успел.
– Это когда же? – недоверчиво спросил В.В.
– А вот пока вы были в колонии у Толика‑Натанчика и слушали его разговор с отцом Михаилом за часовней. Так вам интересно, что было дальше?
– Еще бы!
Ангел посмотрел на часы, сказал:
– Прекрасно! Время еще есть. Но так как его совсем немного, то я воспользуюсь старым, вышедшим из моды приемом: представьте себе, что перед вами во весь экран возникает титр – ПРОШЛО ДЕСЯТЬ ЛЕТ...
– Ни в коем случае! – немедленно возразил В.В. – Я чувствую себя облапошенным! Своим древним, бездарным приемчиком, вытащенным из немого кинематографа, вы попросту надули меня, утаив целое десятилетие!
– Если бы мы с вами ехали во Владивосток... – начал было Ангел...
...но В.В. тут же прервал его:
– Ангел, не торгуйтесь! Помните, как у Галича: «...а из зала кричат – „Давай подробности!..“
– Ну хорошо, хорошо... – Ангел снова посмотрел на часы. – Но в спрессованном виде! Прием тот же, обруганный вами, но необходимый мне для плавного перехода... Итак – титр: ПРОШЛО ДВА ГОДА... Такой перерыв вас устраивает?
– Хрен с вами! Валяйте дальше...
– В пятнадцать лет Лидочка основательно забеременела...

КВАРТИРА ПЕТРОВЫХ. ДЕНЬ. ЖАРА...

В спальне Эсфирь Анатольевна Самошникова и Наталья Кирилловна Петрова рыдали на плечах друг у друга...
Время от времени Наталья Кирилловна прикладывала указательный палец к губам, а большим пальцем указывала Эсфири Анатольевне на кухню...
...где изнемогающий от жары полковник милиции Петров сидел в одних трусах за кухонным столом и пил ледяное пиво...
И тогда всхлипывания и рыдания в спальне становились тише, а на то время, которое требовалось, чтобы перекинуться парой слов, и вовсе прекращались.
– Что?.. Что будем делать, Наташенька?.. Аборт?..
– Что ты, Фирочка?! Неужто мы с тобой не справимся?..
– Пойдем с Колей поговорим, Натуля...
– Ты с ума сошла, Фирка! Он их застрелит...
– Но надо же как‑то ему сказать? Все‑таки он единственный мужчина у нас...
– А если он потребует аборт?! Он как полковника получил, так стал такой нервный...
– А фиг ему в морду! Пусть только попробует!..
– Пошли.
Стояла невыносимая жара!
Когда Эсфирь Анатольевна и Наталья Кирилловна, для уверенности держась за руки, вошли в кухню...
...худенький, жилистый Петров стоял у холодильника и доставал оттуда очередные пару бутылок.
Обернулся, увидел двух женщин, спросил весело:
– Девки! Пивка?..
От напряжения и взволнованности «девки» промолчали.
Петров вгляделся в них, сел за стол, откупорил бутылку холодного пива, сделал пару глотков прямо из горлышка, спросил небрежно:
– Чего это вы обе такие зареванные? Лидка подзалетела, что ли?
– Да... – хором сказали две будущие бабушки. – Но мы решили...
– Я не знаю, чего вы там решили, – жестко сказал полковник милиции в одних трусах, – но ребенок останется!!! Никаких абортов! И только попробуйте мне что‑нибудь вякнуть!.. Фирка! Прекрати плакать... Наталья, возьми себя в руки немедленно! Будет так, как сказал я!!!
Тогда Фирка и Наташка бросились в объятия друг к другу и еще немножко поплакали...
... а потом тоже уселись пить холодное пиво вместе с Петровым.
– Конечно, – рассуждал Николай Иванович, – Лидку за это надо было бы выдрать как сидорову козу, но тут мы все малость припозднились... Они, по‑моему, уже лет с тринадцати трахаются.
– Коля!!! – в ужасе воскликнула Наталья Кирилловна.
Но Петров даже внимания на жену не обратил. Подлил всем троим холодного пивка и мечтательно сказал:
– А Тольке хорошо бы морду набить!..
Фирочка с сомнением посмотрела на худенького полковника в трусах и робко произнесла:
– Коля... Ты же сам был на Зимнем стадионе, когда он выиграл юношеское первенство республики по борьбе в среднем весе... В нем же семьдесят два килограмма страшных мускулов! Это в пятнадцать‑то лет... Умоляю тебя, будь осторожен, Коля!
– Тоже верно... – пробормотал полковник Петров. Вытащил из холодильника свежее пиво и раздраженно произнес:
– Интересно, где они сейчас‑то болтаются? Лидке теперь, в ее положении, по жаре шастать категорически противопоказано!
– Они еще в шесть утра в деревню уехали, – сказала Фирочка.
– Поместье свое осваивают, – пояснила Наталья Кирилловна.

ДЕРЕВНЯ. ДОМ ТОЛИКА САМОШНИКОВА. ДЕНЬ, ЖАРА...

Бывший дом покойного Вани Лепехина, полноправным владельцем которого теперь являлся гражданин Самошников Анатолий Сергеевич...
...стоял на пригорке, откуда вся деревня, вместе с неказистой церквушкой, бывшим сельсоветом и почти развалившимся клубом, просматривалась как на ладони.
Когда‑то, много лет назад, этот дом строился, наверное, как «господский» и поэтому был совсем не похож на остальные деревенские дома.
Он стоял на внушительном приусадебном участке, огороженном древним покосившимся плетнем.
Дом был большим, просторным, но уж очень заброшенным и обветшалым. Непонятно было, как в нем можно сейчас жить...
Однако над домом уже вился дымок...
... Лидочка в одних трусиках и лифчике, но в хозяйственном переднике...
...носит еду из глубины дома на полусгнившую веранду...
...и кричит оттуда:
– Толька, иди завтракать!..
– Иду! – кричит ей в ответ Толик.
Под тремя большими старыми и очень густыми деревьями взмыленный жарой и работой Толик‑Натанчик роет могилку для четырех урн...
Он уже по пояс в узкой и длинной могилке, а все копает и копает...
...и земля вылетает из могилки веером с лопаты Толика...
Лидочка не выдерживает, спускается с веранды, идет через участок под палящим солнцем к Толику и говорит обиженно:
– Толинька... Ну, все же остывает!
– Иду, иду, котик... – отвечает ей взмокший Толик.
Лидочка заглядывает в могилку, спрашивает:
– Мы же урны будем хоронить... Зачем такая глубокая?
Толик выпрямился в яме, устало оперся о черенок лопаты, посмотрел на Лидочку и сказал:
– А чтобы им всем четверым там спокойнее было. А сверху сирень посадим. Бабуля сирень обожала...
Сквозь кроны деревьев на Лидочку падало солнце.
– Уйди в тень, – сказал ей Толик.
И вдруг, почти слово в слово, повторил фразу, сказанную в Петербурге Николаем Ивановичем:
– Тебе теперь, в твоем положении, шастать по жаре категорически противопоказано!..
Лидочка собралась что‑то ответить, но из‑за плетня раздался голос:
– Эй! Господин‑товарищ‑барин! Самошников... иди, как тебя тама? Иди‑ка сюды!..
– Кто там? – настороженно спросил Толик у Лидочки.
Толик из ямы не видел кричащего человека.
– Да опять этот алкаш участковый, – сплюнула Лидочка. – Теперь точно все остынет!
Толик бросил лопату, выпрыгнул из ямы. Пошел к плетню...
– Здравствуйте, Семен Васильевич, – сказал Толик.
– Здорово, коль не шутишь, – сказал участковый. – Хоша здоровье поправить бы не мешало...
Было участковому лет сорок пять.
Выглядел он достаточно живописно: босиком, в форменных брюках, закатанных до колен; рубашка с погонами младшего лейтенанта была завязана на тощем теле вокруг пояса рукавами, но на голове торжественно восседала новенькая милицейская фуражка!
Через плечо у него была перекинута рыболовная сеть, набитая свежескошенной травой, а на плече участковый нес косу‑литовку...
– Я говорю – здоровье поправить бы не мешало! – повторил участковый. – А то вот коровке покосил, так дух вон и лапти кверху! Поправиться есть чего?
Участковый положил скошенную траву на землю, а косу прислонил к плетню. Приготовился к разговору.
– Не пью, – скучно ответил Толик. – Может, покушаете с нами?
– Больно нужно!.. – презрительно сказал участковый. – Чего мне, жрать нечего?! Я – должностное лицо, а ты мне чё предлагаешь?! Так и во второй раз загреметь недолго... Ты у мене смотри!
У Толика желваки заходили под скулами. Сзади подошла Лидочка – в купальных трусиках, лифчике и кухонном переднике.
– Семен Васильевич, а у вас в клубе по вечерам хоть танцы бывают?
Стараясь не смотреть на полуголую Лидочку, участковый строго сказал:
– Кому танцевать‑то? Бабке Груше да деду Павлуше? А ты в таком виде по деревне ходить не имеешь никакого права! Вот оформлю за моральное разложение...
Но Лидочка только улыбнулась, спросила:
– А что, молодежи в деревне разве нет?
– Откуль ей взяться? Кто спилси, кто срока отбывает, кто в Питер подался... Или еще куды. Чего копаете то?
– Урны с прахом родных захоронить хочу.
– Чего‑о?! – Участковый не поверил своим ушам. – А кто же это вам такое безобразие позволит?!
– А я ни у кого и спрашивать не буду, – жестко сказал Толик.
– Ой, еще как будешь‑то!.. А то он, вишь ли, не пьет, не курит, приехал сюды, сопляк, свои порядки устанавливать!.. Счас сельсовет соберем...
– Нету у вас уже давно ни черта! Как эСэСэСэР не стало, так все ваши сельсоветы и накрылись, – сказала Лидочка. – Ходят по деревне три пьяных старых обалдуя, сутками не просыхают и похваляются: «Я был председателем! А я в парткоме!» А третий еще где‑то... Шли бы вы от нашего дома подальше! Идем, Толик, завтрак стынет.
– Ну, поглядим сейчас!.. – вконец разозлился участковый. – Ну, посмотрим – чей верх будет!.. А то кажный уголовник, вишь ли...
– Правда, Семен Васильевич, – нехорошо ухмыльнулся Толик. – Шли бы вы отсюда по холодку. Мы вас не трогаем, и вы к нам не цепляйтесь. Пошли, Лидуня...
– От мы те счас покажем! Мы тебе предъявим... Не у себя в городе! Тута еще Совецка власть имеется!.. Никуды она не делась!!! – возмущенно прокричал участковый. – А надо будет, и с районом свяжемся!..
Он перекинул через плечо старую сеть, набитую скошенной травой, подхватил свою косу и быстро пошел в сторону деревни.
... Когда Толик вытирал куском хлеба остатки яичницы со сковороды, прихлебывая из граненого стакана молоко...
...к плетню со стороны деревни подошли пять человек.
Троим было лет по шестьдесят, и они все были уже не очень трезвы.
Четвертым был участковый – без косы и сетки с травой, зато в сапогах, при полной форме и с картонной папкой в руке.
Пятым был священник – отец Гурий.
Маленький, худенький, жалкий, вконец обнищавший сельский попик, и от этого ему можно было дать на вид и пятьдесят лет, и восемьдесят...
– Ну‑ка, герой‑уголовничек, выходи‑ка сюда! – крикнул через плетень один из нетрезвых стариков. – Счас мы тебе растолкуем, что такое сельская жизнь, дачничек, и какие в ей порядки! Выходи, не бойся!..
А второй старик неожиданно спьяну запел:
– На бой кровавый, святой и правый, марш‑марш впере‑о‑од, советский народ!..
Третий деловито стал выворачивать кол из плетня, приговаривая:
– Вот я ему счас колом промеж ушей перетяну, он у нас враз все поймет!..
Участковый испуганно оттащил старика от плетня.
– Потапов! Ты чего при мне безобразия строишь?.. Не в парткоме! А то не посмотрю и привлеку! По всей строгости... Самошников! Иди‑ка сюды...
– Минутку! – крикнул им Толик. – Лидуня, дай штаны и куртку.
Лидочка молча принесла ему синий тренировочный костюм.
Толик надел костюм. На куртке сзади и спереди были нашиты большие белые фетровые буквы – «Российская Федерация».
Сунул ноги в стоптанные старые тапочки и сказал:
– Останься здесь и не возникай. Тебе сейчас это абсолютно ни к чему.
И пошел к плетню.
Подошел, вежливо поздоровался, спросил:
– Чего через калитку в дом не зайдете?
– Нам это не обязательно, – сказал один. – А вот мы сигнал получили, что вы, гражданин Самохин...
– Самошников, – поправил его Толик.
– Это нам один хрен! – сказал второй – бывший секретарь парткома.
– А чего‑то там захоранивать – мы вам не велим! – сказал третий.
– Мой дом, мой участок, – сказал Толик, еле сдерживаясь. – И никого спрашивать ни о чем не буду.
– А мы на вас – в санэпидстанцию района!.. Завтра же соберем общее собрание и решим! Прошу присутствовать! В качестве ответчика... Священнослужителя тоже попрошу... Отец Гурий, это вас касается! – веско проговорил бывший председатель сельсовета.
– Ты слушай, слушай, чего тебе обчественность говорит! – злорадно закричал участковый. – И не простая, а ответственная! Это, к примеру, бывший председатель сельсовета, ныне глава нашей администрации, это бывший секретарь парткома... А это сам главный бухгалтер нашего хозяйства... Бывшего. Понял?
– Понял, – сказал Толик и улыбнулся. – Понял, Семен Васильевич, что все они бывшие, а только мы с вами – настоящие, да?
– Па‑а‑прасил бы не умничать! – тоненько прокричал бывший председатель. – Понаехали тут, понимаешь!..
И тут впервые отец Гурий открыл рот. Сказал тихо, сочувственно:
– Может, на нашем сельском кладбище захороните? У нас при храме очень хорошее кладбище. На пригорочке, песок один, сосенки, сухо...
– Моментик! – вдруг заговорил бывший главный бухгалтер. – Я тут про наших новых жильцов многое со стороны узнал... так что – моментик! Отец Гурий, кладбище у вас православное?
– Спаси Христос и помилуй, – испуганно перекрестился священник. – А то какое же? Свят, свят... Чего это вы, Иван Никанорович?..
– А вот я лично выяснил, что они, к примеру, не все... так сказать... как бы это выразиться... имеют отношение к православию!.. И в ихних урнах не больно‑то христианский пепел... – трусливо заявил бывший бухгалтер. – А это две большие разницы!..
– О Господи!.. – вздохнул священник в кирзовых сапогах из‑под замызганного одеяния. – Об чем это вы? Это же пепел покойных и убиенных – какую ж вы еще разницу там хотите увидеть?..
– Спасибо, батюшка, – смиренно сказал ему Толик и спросил у бывшего председателя сельсовета: – А в котором часу завтра собрание?
– Штоб к двенадцати был в правлении!
– Обязательно буду, – сказал Толик и, не прощаясь, пошел к дому...

ДЕРЕВНЯ. ЖАРА

... На следующий день, ровно в двенадцать, по единственной и главной деревенской улице, вздымая тучи пыли, промчался белоснежный микроавтобус «РАФ» с бортовыми надписями:
ОЛИМПИЙСКАЯ НАДЕЖДА САНКТ‑ПЕТЕРБУРГА...
...и пятью разноцветными сплетенными кольцами под надписями...
Остановился он точно напротив бывшего сельсовета, где сейчас помещалась администрация.
Открылись дверцы, и из микроавтобуса, во главе с Толиком Самошниковым, вышли человек двенадцать очень крепеньких пареньков в разнообразных спортивных костюмах и с надписями «Российская Федерация» и с бывшими – «СССР»...
Несколько пареньков очень смахивали на небольшие трехстворчатые шкафы.
Собраны были представители всех борцовских весовых категорий...
Они все разом вошли в правление, увидели за столом «президиума» все тех же – главу администрации, бывшего секретаря бывшего парткома, бывшего главного бухгалтера бывшего совхоза...
...увидели участкового милиционера с маленьким ребенком на руках...
...отца Гурия, скромненько и стыдливо сидевшего в зальчике вместе с десятком своих унылых прихожан...
И тогда самый большой паренек, килограммов на сто тридцать, зычно спросил у «президиума»:
– Все присутствуют?
Перетрусивший глава тут же встал, вытянулся и сказал хриплым от волнения голосом:
– Никак нет. Многие отказались. Проявили несознательность, так сказать... Можно начинать?
– Ни в коем случае! – сказал самый большой «шкаф».
Он что‑то шепнул своим, и несколько пареньков сорвались с места и выбежали из правления.
... Уже спустя три минуты они втащили в зальчик правления еще с десяток стариков и старух и бодро отрапортовали «шкафу»:
– Теперь – все! Хаты – пустые...
– Замечательно! – сказал «шкаф» и взобрался на небольшое возвышение, где стоял стол «президиума».
Импровизированная сцена угрожающе затрещала. Все с испугом ждали развития событий.
Толик и вся остальная «Олимпийская надежда» расселись в зальчике. Кто‑то уже сунул шоколадку малышу участкового...
– Здравствуйте, дорогие соотечественники и соседи нашего лучшего друга – студента второго курса Санкт‑Петербургского техникума физической культуры и спорта, кандидата в мастера спорта по вольной борьбе Анатолия Сергеевича Самошникова, чемпиона Российской Федерации в среднем весе! Я не буду долго рассказывать вам, какое счастье вы должны испытывать, обретя такого соседа и товарища. Скоро вы это сами почувствуете – это я вам обещаю! А теперь у меня есть всего лишь парочка вопросов к вашему высокоуважаемому батюшке – отцу Гурию...
Все обернулись к сельскому священнику, стали разглядывать его, будто увидели впервые.
– Дорогой Гурий Самсонович!.. Так, кажется? – переспросил «шкаф».
Отец Гурий согласно закивал головой.
– Почтеннейший отец Гурий! Не откажите в любезности, скажите нам, пожалуйста, все ли равны после смерти перед Богом?
Отец Гурий попытался встать, но «шкаф» предупредительно тут же проговорил:
– Что вы, что вы?! Сидите, сидите, батюшка! Повторяю вопрос: после смерти все равны перед Господом?
– Все, – тихо, но твердо проговорил отец Гурий.
И посмотрел на Толика. Тот благодарно улыбнулся ему.
– А при жизни? – спросил «шкаф» и сделал шаг вперед.
Настил под ним снова затрещал, «президиум» перепугался еще больше.
Отец Гурий несмело промолчал. Только пожал плечами...
– Понял! Очень хорошо понял вас, многоуважаемый батюшка! – весело сказал стотридцатикилограммовый паренек. – Значит, национальный вопрос и вопрос социального равенства мы с вами решили. Теперь вопрос ко всем!
Поговорим о стихийных бедствиях. Лето жаркое и засушливое, в натуре. Возможны пожары. Дом Анатолия Сергеевича Самошникова и его матушки Эсфири Анатольевны стоит на отшибе и заслонен сосняком. Ваши же дома все страшно близко стоят друг от дружки и открыты всем ветрам. Загорится один дом – сгорят все остальные. Вам это надо?
– Нет!!! – закричали все в один голос.
– Делайте выводы, – сказал юный «шкаф».
Он широко улыбнулся участковому милиционеру Семену Васильевичу и попросил его, как свой – своего:
– Ты проследи, браток, чтоб нашего корешка тут не напрягали.
Вот когда Семен Васильевич проявил необходимую дальновидность:
– Об чем базар, братва?! Все будет в лучшем виде!
– На этом, я считаю, торжественную часть нашей встречи можно считать законченной, – сказал тяжеловес. – И давайте, друзья, перейдем к части художественной!
Тут же двое пареньков «Олимпийской надежды» выставили на стол «президиума» ящик водки, выложили несколько палок сырокопченой колбасы и много кульков с разной снедью.
Под удивленный и радостный гул осчастливленных односельчан пареньки пить с ними отказались.
...а «шкаф» – тяжеловес протянул отцу Гурию бумажку в сто долларов и громко сказал, так, чтобы все слышали:
– Соблаговолите, батюшка Гурий Самсонович, принять этот скромный единовременный дар на святые нужды вашего храма. А то, не дай Господь, лето, как мы уже говорили, жаркое, засушливое – всякое может случиться...
Он повернулся к онемевшей бывшей и настоящей администрации и уже без всяких улыбочек, очень угрожающе проговорил:
– Надеюсь, это все учтут.

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Из‑за беременности Лидочка перевелась в вечернюю школу... – говорил Ангел.
Он был уже полностью одет и почти готов к выходу.
И хотя поезд мчался еще с прежней скоростью, за окном купе уже мелькали ленинградско‑петербургские пригороды.
–...в это же самое время мне разрешили экстерном сдать за девятый и десятый класс, и в ожидании школьных экзаменов я параллельно готовился к поступлению в университет на юридический...
– Почему именно на юридический? – удивился В.В.
– А куда, по‑вашему, должен поступать какой‑никакой, но все‑таки Ангел‑Хранитель? На физико математический, что ли? – Ангел снова посмотрел на свои часы, сокрушенно покачал головой: – Через полчаса прибываем...
– Вот, – с упреком сказал В.В. Ангелу, – а я так ни хрена и не знаю, чем все это кончилось...
– М‑да... Маловато времени, – подтвердил Ангел. И тут неожиданно его лицо озарилось надеждой и вдохновением.
– Слушайте, Владимир Владимирович!.. Мне только что пришла гениальная идея в голову!!! Я сейчас малость поднапрягусь и сделаю вот что... В поступательном порядке я буду предъявлять вам события в слегка сокращенном виде, а вы будете все время слышать мой комментарий... Ну как в документальном кино! С вечера и всю ночь у нас было кино художественное, а сейчас начнется документальное! Но не простое, а ангельское!
– Это еще что такое?! Впервые слышу... – с сомнением сказал В.В.
– Вы, зритель, будете иметь возможность изредка болтать с комментатором. Вернее, с его закадровым голосом. Возражать, соглашаться, задавать вопросы... Причем при непрерывно идущем изображении! Мало того! В финале я сделаю вас самого не только свидетелем, но и участником этих событий!.. По‑моему, отличная фишка! Какова идейка, а, Владим Владимыч?!
– По‑моему, это бред сивой кобылы... – сказал В.В. – Но отчего же не попробовать?
– Превосходно! – воскликнул Ангел. – Итак, поставили стаканчик на стол... Хорошо! Откинулись на подушечку... Прикрыли глазки, расслабились... И... Начали!
Неожиданно все погрузилось во тьму – будто выключили и электрическое, и дневное освещение...
И чуточку издалека послышался слегка приглушенный голос Ангела:
–... К нашему общему шестнадцатилетию Толик‑Натанчик получил дивный подарок – Лидочка родила маленького Серегу!..

ВЫХОД ИЗ РОДИЛЬНОГО ДОМА. ДЕНЬ

В кадре было то, что можно увидеть с другой стороны широкой улицы, – все чуточку неясно и в то же время почти узнаваемо...
У выхода из родильного дома стояли уже знакомые нам автомобили – самошниковский «Запорожец», парочка белых микроавтобусов «РАФ» с надписями по бортам – «Олимпийская надежда Санкт‑Петербурга» и новенький автомобиль «Жигули», из которого вылезал полковник милиции Петров с огромным букетом в руках...
Принаряженные пацаны с шампанским и бокалами – борцы всех весовых категорий, которых мы уже могли видеть в деревне Више, окружали Эсфирь Анатольевну и Наталью Кирилловну...
Последним спешно подкатил милицейский «уазик», из которого выскочили с цветочками два оперативника Третьего отделения милиции – Костя и Славик...
Распахнулась дверь родильного дома, и на улицу всем навстречу вышли Лидочка с Толиком. На руках у Толика был белоснежный сверточек с новорожденным.
Несмотря на движущийся во всех направлениях транспорт, с другой стороны улицы хорошо было видно, как встретили Лидочку Петрову и Толика Самошникова с маленьким Серегой!..

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Правда, пока еще не было получено особое разрешение властей на брак, как говорится, «лиц, не достигших восемнадцатилетнего возраста», и поэтому ни в чем не повинный младенец назывался не в честь своего покойного дедушки – Серегой, а просто и грозно – Отягчающим обстоятельством!..
... А на той стороне улицы, у родильного дома, шло самое настоящее торжество! Кто‑то что‑то кричал, хлопали пробки от шампанского, пенились, бокалы...
Все старались заглянуть в мордочку новорожденного – Лидочка то и дело приподнимала клапан одеяльца‑конвертика, давая всем полюбоваться самым маленьким членом этой большой теперь семьи...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Справедливости ради следует сказать, что появление на свет именно этого Отягчающего обстоятельства и разрешило его шестнадцатилетним родителям вступить в законный союз и уже совершенно официально переименовать Отягчающее обстоятельство в Сергея Анатольевича Самошникова...

ДВОРЕЦ СПОРТА

Гигантский Дворец спорта был заполнен чуть ли не до отказа!
И снова за тем, что происходит внизу, на дворцовой арене, мы будем наблюдать сверху, издалека. Отсюда будет лучше видна обстановка финала соревнований.
Зрителей в зале – несколько тысяч человек. Снизу – до самых верхних рядов амфитеатра...
...откуда и мы смотрим вниз – на три борцовских ковра, на судей в белых штанах, на пьедестал почета...
...на верхней ступени которого стоит Толик Самошников с дипломом и цветами в руках, с золотой медалью чемпиона России на шее...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Когда маленькому Сереге исполнилось два года, его папа Толик‑Натанчик выиграл первенство России во взрослом среднем весе и получил долгожданное звание мастера спорта!..

* * *

... Потом было равнение на поднимающийся флаг...
Оркестр играл гимн, многотысячный зал взрывался аплодисментами...
Обе Серегины бабушки, вместе с внуком и женой чемпиона, обнимались и целовались в первых зрительских, особо почетных, рядах...
...а выше их на один ряд трое в штатском – Николай Иванович Петров и два оперативника, Славик и Костя, – по очереди передавали друг другу плоскую бутылку с коньяком и дружно выпивали!..

ГОЛОС АНГЕЛА:

– А потом в начале девяностых...

ГОЛОС В.В.:

...на фоне стремительно пустеющего Дворца спорта В.В. бесцеремонно перебивает Ангела:
–... А потом наш знаменитый и вдрызг политизированный спорт стал катастрофически разваливаться! Хоккеисты, фигуристы, пловцы и легкоатлеты с гимнастами рванули в Америку, в Австралию, в Германию... Насколько я помню, невостребованными остались только тяжелоатлеты – боксеры, борцы, штангисты... Так же, как и русские литераторы, поэты, драматические актеры...

* * *

В совершенно опустевшем зале Дворца спорта с повисшими транспарантами, захламленными рядами стульев зрительского амфитеатра...
...зазвучал...

... ГОЛОС АНГЕЛА:

– Согласен! Русский спорт умирал... Но к тому времени у Толика‑Натанчика под началом находилось уже более полутора сотен вполне обеспеченных бойцов...
ГОЛОС В.В.:
– Как, опять банда?!

* * *

– Нет! – твердо ответил голос Ангела. – Не «банда». Я бы сказал – «команда». Сильная, сплоченная команда, с детства привыкшая верить в авторитет своего Толика Самохи!

* * *

И вот тут с верхней точки, наверное, с самого последнего ряда амфитеатра Дворца спорта, мы начнем медленную панораму...
...плавно перемещая свой взгляд по рядам пустых кресел, пока не увидим противоположную трибуну...
А там, начиная с первого ряда и далее – вверх по рядам, действительно сидели около ста пятидесяти молодых здоровых ребят явно спортивного склада.
Одеты они были все хорошо, но не в спортивном, а по‑уличному. Лишь некоторые незначительные детали в виде шапочек, курток с эмблемами выдавали в них профессиональных спортсменов.
Сейчас они все смотрели на стоящего перед ними Толика, который говорил:
–... Ну чего, пацаны?.. Я переговорил со всеми – и с вещевыми рынками, с киоскерами и лоточниками у всех станций метро нашего района, с магазинщиками... Ну, короче, со всеми частничками, начиная с челноков и кончая шарашками по ремонту всякой мути – обуви там... часов, бытовых электроприборов... Ну и так далее. Я сказал им, что мы им всем «выстроим крышу» от отморозков‑рэкетиров, от любых бандитов и от ссучившихся ментов – за пятьдесят процентов того, что они откатывали им. Но на условиях, что потом, на следствии и в суде, они не будут пугаться и менять свои показания... За это я пообещал им здоровье и неприкосновенность в любом случае.
– А кто с судами будет разбираться? – крикнули из третьего ряда.
– Там сейчас тоже круто берут – только отстегивай! – добавили сверху.
– Это направление примет Лидочкин пахан – Николай Иванович. Вы его знаете. Он сейчас ушел в отставку, времени у него теперь – хоть жопой ешь, так что с его опытом мы будем в полном поряде! Ну и еще кое‑кто...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Это Толик меня имел в виду...

ГОЛОС В.В.:

– А почему это Николай Иванович вдруг ушел из милиции?

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Это его ушли. Кому‑то в ГУВэДэ понадобилась должность полковника Петрова для своего племянника, которого выгнали из Главка за взятки...

* * *

Толик оглядел полтораста человек, сидевших перед ним, и спросил:
– Ну как, пацаны, пойдет?
Пацаны молчали, думали...
Потом встал тот самый «шкаф» – тяжеловес, который когда‑то проводил в деревне собрание в защиту прав домовладельца Самошникова, оглядел всех своих приятелей‑спортсменов и сказал Толику:
– Об чем базар, Самоха?! Дети кушать хотят каждый день. А работа есть работа. Вперед, Толян!..

ВЕЩЕВОЙ РЫНОК...

Удар в челюсть был таким мощным, что здоровенный парняга, только что пересчитывавший деньги, полученные от хозяина лавки с кожгалантереей...
...перелетел через проход между маленькими магазинчиками и обрушил собой почти всю обувную лавку!
Да так и остался лежать под грудой свалившейся на него дешевой дамской обуви...
Его партнер по бизнес‑рэкету бросился было вперед, вытаскивая пистолет, но тут же был перехвачен за руку...
...затем последовал мгновенный бросок через бедро, в воздухе мелькнули ноги подельничка‑рэкетира...
...а уж затянуть им сзади руки пластиковым наручником было делом нехитрой техники.
Трое парней из команды Толика Самохи поставили двух рэкетиров на ноги, сказали:
– Братва... Так как вы у нас сегодня первые ласточки – вам приз: валите отсюда на хер на все четыре стороны. И передайте по цепи: кто еще раз сюда сунется, да еще с вольтами или с перышком – пощады не будет.
Один из команды в мгновение ока разобрал отобранный пистолет, выщелкнул патроны из обоймы и...
...сильно размахнувшись, зашвырнул кожух пистолета в одну сторону, пружину в другую, патроны в третью, а сам остов бывшего пистолета в четвертую – и сказал рэкетирам:
– Валите, валите... И запомните, теперь вас никто не спасет – ни братки ваши, ни менты купленные. А бугру своему поклон от Толика Самохи передайте. Физкультпривет!

У ВЫХОДА ИЗ МЕТРО. ВЕЧЕР

У винного ларька двое из команды Толика толкуют с тремя бандитами‑вымогателями...
Мы не слышим, о чем они говорят, но видим...
...как вдруг один из бандитов летит мордой об асфальт...
...второй влипает в жидкую стенку ларька и проламывает его...
...третий ударяется в бега...
Паренек из команды Толика вытаскивает из кармана бандита пачку денег, возвращает деньги пожилой накрашенной тетке – хозяйке ларька, успокаивающе похлопывает ее по плечу...
Потом наклоняется к лежащему бандиту, что‑то говорит ему, тот в страхе отползает, встает на неверные ноги и скрывается...
Ребята из команды Толика наклоняются над третьим – тот не подает признаков жизни. Один говорит другому:
– Сколько раз повторять – рассчитывай силу броска! Не на ковре в спортзале... Здесь же повсюду асфальт!
– Ну и чего теперь делать?.. – растерянно спрашивает второй.
– Как «чего»?! Вон телефон‑автомат. Монетка есть?
– Есть.
– Вызывай «скорую»...

КАБИНЕТ ХОЗЯИНА КРУПНОГО МАГАЗИНА

Двоих разоруженных офицеров милиции в форме обыскивают Славик Терехов и Костя Веселкин – оперативники Третьего отделения.
Тут же сидит Николай Иванович Петров. Просматривает какие‑то записи, бумаги, накладные...
Робко жмутся к стенке понятые.
У дверей – парочка омоновских гренадеров в масках, с оружием.
Славик вытаскивает из кармана одного из офицеров тоненькую пачку долларов, Костя столько же находит у другого.
Раскладывает аккуратно на столе.
– Это откуда?
– Собственные, товарищ майор!.. – чуть не плачет один. – Чем угодно клянусь!
– На машину собирал... – упавшим голосом безнадежно врет второй.
Славик вынимает из кармана бумагу с солидным грифом, печатями.
– Сейчас посмотрим... Внимание, понятые!
Это список номеров пятидесятидолларовых купюр (извините, ребята, других не было...), выданный и заверенный нашим отделением Госбанка для передачи вам руководителями данной торговой точки в качестве ежемесячного оброка. Или, как говорится, взятки...
Он кладет список номеров купюр перед двумя офицерами, спрашивает:
– Сверять будете? Или в «чистосердечное» броситесь? Только без толкотни! Соблюдайте очередь, бывшие «товарищи офицеры»... – И не дождавшись ответа, говорит омоновцам: – Забирайте их к чертям собачьим! Свое судьбоносное решение они будут принимать уже в камере...
– Руки за спину! – скомандовал старший ОМОНа и повел бывших офицеров к двери...
И пока их конвоировали через подсобку магазина к выходу на улицу и сажали в специализированную машину, звучал...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Николай Иванович отвечал у нас за разработку действий против сотрудников милиции – взяточничество, предательство, иногда и откровенный бандитизм... Толик осуществлял общее руководство и...
ГОЛОС В.В.:
– Стоп, Ангел! Подождите. Ваша‑то роль какова в этом, с моей точки зрения, все‑таки полубандитском триумвирате? Чем вы там могли быть полезным?..

* * *

... Вот когда на экране начнет проявляться деревня Виша, единственная уличка, дом Толика Самошникова на пригорке...
И на этом фоне зазвучит...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Обижаете, начальник, как сказали бы наши пацаны. Диапазон моих возможностей, некогда приобретенных еще в Школе ангелов‑хранителей, давал мне очень многое! Начиная с «предвидения» замышляемого противниками преступления до устранения прямой угрозы жизни нашим сотрудникам и их семьям...

* * *

...а в это время мы видим, как асфальтируют эту единственную деревенскую улицу...
...как ставят новые стропила на бывший сельский клубик...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Наша задача была не уничтожать физически тех, против кого мы работаем, а довести их до законного... Подчеркиваю – законного суда! Это я вам говорю как юрист. И чтобы все эти суды...

* * *

... А с другой стороны клуба уже пристроен большой спортивный зал, и сейчас мы видим, как из дальнорейсового фургона ребята из команды Толика Самохи разгружают новенький спортивный инвентарь...

ГОЛОС АНГЕЛА:.

...действительно следовали духу и букве закона! Иногда мне даже приходилось влиять на ход следствия или судебного решения, когда этим занимались не очень чистоплотные люди... Чтобы избежать несправедливого осуждения невинного или оправдания подонка!..

* * *

... Перестраивается дом Фирочки и Толика Самошниковых. И продолжает звучать...

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Но иногда и у меня происходят срывы... И тогда мне приходится ездить в Москву, в Верховный суд. Вот как в данном случае, например... Так что вы уж, Владим Владимыч, не катите бочку на наш триумвират!

* * *

ГОЛОС В.В.:
– И Толик стал невероятно богатым и уважаемым человеком! Да? Так ведь должны кончаться все святочные истории? Так, Ангел?

* * *

... Вот и сам Толик, с топором в руках, на верхотуре сельской церкви.
С ним еще несколько ребят из «Олимпийской надежды» – перестраивают, обновляют церковь...
... А внизу, среди строительных материалов, отец Гурий накрывает самодельный безалкогольный стол, расставляет тарелки, разливает молоко по стаканам, кричит вверх:
– Перерыв, работнички Божьи!.. Перерыв!

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Уважаемым – да, а вот богатым... Нет, богатым он не стал. Очень большие расходы. Сам закупал материалы, из своих собственных платит зарплату по сей день священнику отцу Гурию... Водопровод проложил для всей деревни... Сейчас бредит двадцатипятиметровым бассейном!..
Постепенно обновляющаяся деревенька стала превращаться в...

... КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Практически за последние несколько лет мы вообще всеми семьями переехали в этот деревенский Дом, – с удовольствием сказал Ангел. –
Лидочка бросает маленького Серегу двум бабушкам, которые, как мне кажется, просто растворились во внуке, а сама чуть ли не ежедневно мотается из деревни в Питер, в свою Академию художеств. А дома занимается иконописью.
– Чем?! – переспросил В.В.
– Иконы пишет, – сказал Ангел. – Но, как говорится, для дома, для семьи. Короче, для внутреннего употребления.
– О черт возьми! – неприязненно воскликнул В.В. – Такая была красивая, решительная, остроумная, невероятно отважная девочка!.. А тут вот выросла и неожиданно, поддавшись модным течениям, «ушла в Бога»! И от этого современного фальшака становится так худо, что и не высказать!..
– Ни в какого Бога она не ушла, – возразил Ангел. – На иконах она пишет только тех, кого ей самой хочется видеть. Вы, Владим Владимыч, к утру стали как‑то неоправданно агрессивны!
– Простите меня, Ангел. Наверное, устал за ночь...
– Да! Забыл сказать вам еще одну замечательную вещь! Толик купил маленькому Сереге персональную корову каких‑то фантастических кровей! Теперь у ребенка каждый день свежее молоко! И Фирочка сама доит эту корову в очередь с Натальей Кирилловной...
– Я что‑то малость подзапутался – сколько же Сереге сейчас уже лет?
– Да скоро девять, – сказал Ангел.
– А на него можно взглянуть хоть одним глазком? – спросил В.В.
«Красная стрела» уже заметно сбавляла скорость, и Ангел озабоченно посмотрел на часы.
– Только не задерживайтесь, Владим Владимыч. Питер на носу...

ДЕРЕВЕНСКИЙ ДОМ ТОЛИКА САМОШНИКОВА. УТРО

... В коровнике, облицованном розовым кафелем, Фирочка доила большую чистую корову с грустными и красивыми глазами...
Фирочка заметно пополнела, но не утратила следов былой красоты.
Тут же, будто специально для В.В., в коровник заглянул квадратненький мальчик лет девяти с Лидочкиной детской физиономией.
Это и был маленький Серега...
– А где все, бабуля? – спросил он Фирочку.
– Нас с коровой тебе недостаточно?
– Что ты, бабуль!.. Я проснулся, а дом пустой...
– Выпей‑ка молока натощак. – Фирочка протянула Сереге стакан с молоком.
– Бабуля! Бабулечка!.. Бабуленька!!! – заныл Серега. – Ты же знаешь, как я ненавижу парное молоко!..
– Поговори об этом с папой.
– Что ты?! Ты представляешь, что будет?! Особенно если мамы не окажется рядом...
– Тогда не кобенься и пей!
С демонстративным отвращением Серега выпил молоко, утерся рукавом и снова спросил:
– А куда они все делись?
– Мама с папой поехали в город на Московский вокзал встречать Ангела. И захватили с собой бабушку Наташу, чтобы забросить ее на работу...
– А дедушка?
– А дедушка твой любимый еще с вечера остался в городе. Его сегодня на восемь утра пригласил к себе сам губернатор.
– Зачем?
– Не знаю. Кажется, его хотят ввести в какой‑то координационный совет по всяким криминальным вопросам. Иди мойся, чисти зубы, прибери постель и пропылесось свою комнату. Скоро наши вернутся с вокзала...
Серега рассмеялся, взял в руки кончик коровьего хвоста.
– Что ты ржешь, мой конь ретивый? – спросила Фирочка. – Оставь бедную корову в покое!
Кончиком коровьего хвоста Серега сделал вид, будто, как взрослый, намыливает себе щеки перед бритьем, и, давясь от смеха, еле выговорил:
– А я знаю, что дедушка скажет губернатору!
– Ну что? – Фирочка устало вытерла пот со лба.
– Ты будешь сердиться...
– Не буду.
– Чесслово?
– Да, да...
– Дедушка скажет губернатору: «Да идите вы все в жопу!»...
– Серега!!! – в панике закричала Фирочка. – Как ты смеешь?!
– Я?! – удивился Серега. – Это дедушка так скажет. Он это уже раз сто говорил. Даже по телефону!..

* * *

Тут В.В. решил, что сейчас он сможет осмотреть дом людей, про которых уже столько знал...
Однако как только он, невидимый для всех, некий старенький фантом, вышел из коровника, следом за ним сразу же выскочил и маленький Серега.
Он посмотрел В.В. прямо в глаза и молча поднес палец к губам...
В.В. был ошеломлен!
Маленький Серега Самошников цепко ухватил В.В. за руку и потащил его в глубину дома, подальше от розового коровника...
– Не бойся, – тихо шептал Серега, когда по скрипучей деревянной лестнице они взбирались на второй этаж. – Кроме меня, тебя здесь никто не увидит. Ты чей дедушка?
– Катин... – туповато ответил В.В.
– Она в каком классе?
– Она в Университете кино и телевидения.
– А‑а‑а... Уже взрослая? – разочарованно протянул Серега.
– Да... А откуда ты узнал, что я здесь?
– Ангел сказал.
– Как?!
– Не знаю, – сказал Серега. – Я услышал его голос: «Проснись, Серый! Сейчас у вас появится один дедушка – покажи ему мамины иконы». Я пошел тебя искать, а нарвался на парное молоко. А бабулю неохота было пугать. Она же не может знать, что ты здесь... Ты же для нее – невидимый!
– А каким образом ты это знаешь и видишь меня? – спросил В.В.
– Ангел научил. Пойдешь смотреть мамины иконы?
– Да, да... Конечно!
Нет, этот дом не был пресловутым домом новых русских! Это был старый, добротный, перестроенный дом, в котором все было подчинено здравому смыслу...
Соблюдая все правила конспирации, Серега привел В.В. в Лидочкин кабинет. Тут В.В. совсем опешил!
Из широкого окна был виден сад с огромным кустом сирени над скромным надгробием...
У окна – наклонный рабочий стол с недописанной иконой... Краски, кисти, штихели, растворители, репродукции древних икон...
Много хороших гравюр на стенах.
Большая и хорошая библиотека. Масса альбомов по живописи и архитектуре...
Фотография Любови Абрамовны.
Красный угол завешан иконами. А под ними вместо лампадки – превосходный компьютер, принтер, сканер и куча разных бумаг...
В.В. водрузил на нос очки и стал внимательно рассматривать иконы, написанные Лидочкиной, несомненно, очень талантливой рукой...
Две иконы В.В. узнал сразу.
На первой был некий парафраз «Божьей матери с младенцем». Лик «матери» был написан с фотографии молоденькой Фирочки, а «младенец» оказался вылитым Лешей в трехлетнем возрасте!
Вторая икона потрясла В.В. еще больше!..
Это была икона мученика Ионофана. Из прекрасного чеканного оклада старинного серебра на В.В. смотрел иконописный Натан Моисеевич Лифшиц!
В.В. тут же схватил лежащий на столе сборник «Указание дат празднования их памяти (по старому стилю) и объяснение значения их имен»...
...раскрыл его, отыскал имя Ионофан – и увидел, что оно соответствует древнееврейскому имени Натан...
С третьей иконы – святого Иоанна Милостивого – лучилось доброе, запьянцовское и самоотверженное лицо верного Ванечки Лепехина...
Даже в незавершенности иконы, еще укрепленной на рабочем столе, В.В. узнал черты покойного Сергея Алексеевича Самошникова...
– Дедушка! Дедушка!!! – услышал В.В. тревожный голос маленького Сереги. – Тебя Ангел зовет!..

* * *

Серега дергал В.В. за рукав кожаной куртки и быстро говорил:
– Дедушка, тебя наш Ангел к себе зовет!.. Он очень просит тебя поскорее вернуться в вагон!!!
И тогда В.В. откашлялся и отчаянно закричал в никуда:
– Иду, Ангел, иду!..

КУПЕ АНГЕЛА И В.В.

– Я же предупреждал вас, Владим Владимыч! – с упреком и досадой проговорил Ангел. – Собирайте свои вещички побыстрее и посмотрите в окно!
«Красная стрела» неслышно и еле заметно кралась мимо перрона...
...по которому неторопливо шла моя элегантная внучка Катька...
...улыбалась мне и Ангелу и постукивала в оконное стекло нашего купе своими излишне длинными и тщательно наманикюренными коготками...
– Вас тоже встречают, – сообщил я Ангелу.
– Я знаю. Спасибо, Владим Владимыч. Они будут меня в машине ждать. Вас подвезти?
– Не стоит, благодарю вас. Мы с Катюхой, наверное, сначала пройдемся, подышим воздухом, а потом я возьму такси...
– Как скажете, маэстро. Но я надеюсь...
– Вне всякого сомнения. – В.В. протянул Ангелу свою визитную карточку. – Тут оба телефона – и мюнхенский, и петербургский.
– Спасибо. Двинулись?..
В.В. перекинул сумку через плечо и пошел за Ангелом по вагонному коридору. Когда же они наконец вышли на перрон...
... Катька проворковала:
– Дедуленька!..
И повисла на шее у В.В., откровенно стреляя намазанными глазками в остановившегося у вагона Ангела...
– Познакомьтесь, пожалуйста, – сказал В.В. Ангелу и Катьке. – Это моя внучка Катя. Я вам о ней рассказывал. Катюня! А это мой замечательный сосед по купе с прелестным именем – Ангел.
Катька протянула Ангелу руку, вгляделась в него и слегка испуганно сказала:
– А ведь я вас откуда‑то уже знаю!
– Возможно...
Ангел глуповато улыбался и растерянно поглядывал то на В.В., то на Катьку.
На Катьку чаще.
Тут В.В. увидел, что Ангел внезапно «запал» на его внучку.
А в том, что ЭТО произошло, теперь не было никаких сомнений!
Мимо шел народ с портфелями и сумками, с чемоданчиками на колесах...
...катились тележки носильщиков...
...с цветами бежали опоздавшие к прибытию встречающие...
Ангел судорожно перевел дыхание, смущенно улыбнулся и крайне неуверенно и негромко произнес:
– Я был очень рад с вами познакомиться...
В.В. понял, что эта фраза к нему не имеет никакого отношения. Она была целиком адресована Катьке...
–...и очень надеюсь... – продолжил Ангел.
Но тут уже его нервно опередила сама Катька.
– Конечно! Конечно!.. – поспешно сказала она. – Да, дедушка?!
В.В. закивал головой, как ученая лошадь.
– Обязательно!.. – повторила Катька. – Тем более что я только сейчас сообразила – откуда я знаю вас, Ангел!
– Откуда? – подозрительно спросил В.В.
Но Катька ответила не деду, а самой себе:
– Вы же мне сегодня снились всю ночь, Ангел!..
Ангел счастливо улыбнулся, крепко пожал руку В.В...
...и очень нежно поцеловал длинные, красивые Катькины пальцы.
И ИСЧЕЗ!..
Растворился...
Его просто не стало!..
В.В. усмехнулся и тихо сказал Катьке:
– Я думаю, что этот трюк он сделал только для тебя...
И тогда Катька посмотрела куда‑то в пустоту и потрясенно сказала:
– Фантастический парень!!!
Мюнхен, 2003