Филлис Дороти Джеймс 
Взгляд на убийство

Инспектор Адам Дэлглиш – 2

«Пожиратель женщин»: Verba; Москва; 1995
ISBN 5-85441-015-x
Филлис Дороти Джеймс
Взгляд на убийство

Глава первая

Доктор Пауль Штайнер, психиатр-консультант клиники Стина, сидел в кабинете для консультаций, расположенном в передней части нижнего этажа, и слушал до занудства рациональное изложение неудачи третьего брака своего пациента. Мистер Бэдж растянулся на кушетке, в таком положении было удобней рассказывать о сложностях, которые пришлось испытать его душе. Доктор Штайнер сидел у изголовья на стуле и старательно записывал его слова на машинке согласно распоряжению опекунского больничного совета по проведению консультаций. Все было достаточно привычным и не вызывало неприятных ощущений, кроме одного — уставал затылок, не имевший опоры. Время от времени резкое подергивание мышц шеи возвращало доктора Штайнера из кратковременного забвения в действительность вечера психиатрической клиники. Заканчивалась пятница.
Октябрьский день выдался на редкость теплым. После двухнедельных сильных холодов, во время которых персонал клиники дрожал и умолял администрацию передвинуть ближе официальную дату включения центрального отопления, выпал один из тех идеальных осенних дней, когда городская площадь до краев залита золотистый светом и поздние георгины за оградой сада превращаются в яркую палитру красок, празднично сияющих, как в разгар лета. Теперь было около семи часов вечера. За окном тепло дня медленно уступало место дымке тумана, за которой неминуемо следовала прохладная темнота. Но здесь, внутри клиники, сохранялась полуденная жара, воздух, тяжелый и безмолвный, казалось, устал от дыхания слишком многих говорящих.
Мистер Бэдж раздраженным фальцетом распространялся о незрелости, холодности и бесчувственности своей жены. Клиническое заключение доктора Штайнера, написанное под воздействием эффекта позднего обильного ленча и неблагоразумного выбора к послеполуденному чаю жареных пирожков, не подтверждало, что все три мадам Бэдж имели один дефект — полное отсутствие рассудительности при выборе мужа. Мистер Бэдж еще не был готов взглянуть в глаза истине о несоразмерности собственных требований и действительности.
У доктора Штайнера возникло негодование в связи с поведением пациента. Однако было бы в высшей степени безнравственно из-за каких-либо личных чувств исказить медицинское заключение. В жизни доктора Штайнера имелось несколько моментов, вызвавших его искреннее возмущение, поскольку большинство из них затрагивало его собственный комфорт. Некоторые из них действительно имели отношение к клинике Стина и ее администрации. Доктор не одобрял решительного поведения администратора мисс Болам, озабоченной учетом пациентов и тщательной проверкой расходов на его разъезды, что являлось, и в этом он был, убежден, частью политики систематических преследований. Возмутительно и то, что дежурство в пятницу здесь, в клинике, совпало с лечебным сеансом электроконвульсивной терапии, который проводил доктор Джеймс Багли, и пациенты психотерапевтического отделения доктора Штайнера, люди высокого интеллекта, осознающие преимущество лечения именно у него, вынуждены были сидеть в комнате ожидания вместе с пестрой толпой унылых, ограниченных домашних хозяек с ярко выраженными психическими отклонениями, что, казалось, приводило Багли чуть ли не в восторг. Доктор Штайнер отказался использовать для консультации один из кабинетов, расположенных на третьем этаже. Кабинеты были созданы из многократно разделенной большой и изящной комнаты в григорианском стиле, но он презирал эти помещения, неприятные, скверных пропорций клетки, не соответствующие специфике и важности его дела, и не находил удобным измерить время своего лечебного сеанса, поэтому изменил его Багли. И держался при этом так уверенно, что доктор Штайнер усматривал в этом поддержку мисс Болам. Его просьбу о том, чтобы кабинеты для консультаций на нижнем этаже сделали звуконепроницаемыми, в Совете управления больницами отвергли, сославшись на большие расходы. Однако без возражений был удовлетворен заказ Багли на последнее, и чрезвычайно дорогое новоизобретенное приспособление для его охваченных тихим помешательством пациентов. Дело решалось, конечно, при обсуждении в Совете управления больницами, но мисс Болам не скрывала в ответственный момент своих симпатий. В резкой критике администратора доктор Штайнер забыл, что ее влияние на Совет управления больницами совершенно несущественно.
Не удавалось подавить и раздражение, связанное с проведением сеанса электроконвульсивной терапии. Здание клиники было сооружено в самое недавнее время, но даже крепкие дубовые двери кабинета консультаций не заглушали звуки ходьбы и передвижений в этот вечер. Парадную дверь закрывали в шесть часов пополудни, и пациенты, принимавшие лечение вечером, регистрировались при входе и выходе. Такой порядок ввели с тех пор, как лет пять назад один душевнобольной вошел в здание незамеченным, тайком спустился в подвальный туалет, выбрав это малоприятное место для самоубийства. Сеансы психотерапии доктора Штайнера прерывались звонками в парадную дверь, шарканьем ног пациентов, входивших и выходивших, голосами родственников и сопровождающих, которые убеждали пациентов или сердечно желали спокойной ночи старшей сестре Амброуз. Вероятно, они расходились после сеанса Багли, использующего свою дьявольскую машину.
Больше всего раздражала ассистент клиники по хозяйственной части миссис Шортхауз. Можно себе представить, что делала Эми Шортхауз рано утром для обязательного наведения порядка. Это выливалось, как минимум, в бурное волнение персонала клиники. К тому же миссис Шортхауз доказала невозможность обеспечить должный порядок без дополнительных двух часов в вечернее время, и мисс Болам согласилась с этим. Разумеется, согласилась. У миссис Шортхауз было пристрастие к пациентам, для лечения которых использовали электроконвульеивную терапию, — между прочим, ее собственный муж однажды лечился у доктора Багли, — и ее чаще всего можно было видеть бродящей поблизости от холла, парадной двери и главной конторы нижнего этажа, пока проводились сеансы. Доктор Штайнер не раз. упоминал на заседаниях медицинского совета о недопустимости таких прогулок и всегда возмущался абсолютным равнодушием своих коллег к этой проблеме. Миссис Шортхауз надо было запретить находиться здесь, потребовать, чтобы она занималась своей собственной работой, а не слонялась без дела, болтая с пациентами. Мисс Болам, всегда излишне требовательная к другим сотрудникам клиники, не видела нарушений дисциплины со стороны миссис Шортхауз. Все знали, как трудно найти хорошего ассистента клиники по хозяйственной части, но администратор, прекрасно осознавая сферу своих обязанностей, занималась этим вопросом, мягко говоря, спустя рукава. Никакие послабления персоналу не допускались. Но Багли не мог выражать недовольства миссис Шортхауз, а мисс Болам никогда не критиковала Багли. Бедная женщина, она, вероятно, находилась с ним в любовной связи. Вместо того, чтобы заниматься делом, Багли нравилось слоняться вокруг клиники в длинном смешном белом пиджаке, в котором он становился похожим на второразрядного дантиста. Вот уж действительно человек и понятия не имел о достоинстве, с которым должен вести себя консультант клиники.
Топ, топ — стучали в коридоре ботинки. Вероятно, это был Типпетт, хронический шизофреник, пациент Багли, больше девяти лет регулярно в пятницу вечером занимающийся в отделении трудовой терапии резьбой по дереву. Мысль о Типпетте усилила раздражение доктора Штайнера. Этот больной совершенно не вписывался в рамки клиники, Если он достаточно здоров, чтобы находиться вне больницы (в чем доктор Штайнер весьма сомневался), ему следовало бы наблюдаться в дневной больнице или найти приют в одной из мастерских Совета округа. Пациентам Типпетт нравился, но клинике приносил сомнительную репутацию и делал неясной ее истинную функцию как аналитического ориентирующего центра психотерапии. Доктор Штайнер чувствовал себя в совершенном замешательстве, когда кто-нибудь из его собственных, с трудом отобранных пациентов встречал Типпетта, пробирающегося в клинику в пятницу вечером. Находясь без присмотра, Типпетт не безопасен. В любой момент может произойти инцидент, и у Багли возникнут большие неприятности.
Размышления доктора Штайнера о том, что у его коллеги могут быть крупные неприятности, прервал звонок в парадную дверь. Нет, черт возьми, это невозможно! Видимо, подошло время, когда водителя санитарной машины вызывали развозить пациентов. Миссис Шортхауз прошла к двери, спеша выпустить посетителей на улицу. Ее ужасный пронзительный голос эхом прокатился по холлу.
— Всего вам доброго, голубчики! Увидимся на следующей неделе. Если вы будете достаточно осторожными.
Доктор Штайнер вздрогнул и закрыл глаза. Но его пациент, к счастью, погрузился в свое хобби — в разговор о самом себе — и, казалось, ничего не слышал и не видел. Возвышенное хныканье мистера Бэджа продолжалось уже больше двадцати минут.
— Я не претендую на такое качество, как покладистость. Нет, нет, я запутавшийся парень. Ничего этого Тэда и Сильвия никогда не понимали. Корни, конечно, идут в глубину. Вы помните тот сеанс, который был у нас в июне? Я считал, тогда были заложены некоторые положительные сдвиги в моем поведении.
Пациент доктора Штайнера не сомневался в пользе сеансов психотерапии, но был к ним равнодушен. Положительные сдвиги в поведении мистера Бэджа внешне остались неизменны, и можно было надеяться в дальнейшем на их проявление.
Внезапно умиротворение исчезло. Доктор Штайнер быстро взял свой рабочий блокнот, просмотрел с интересом и беспокойством записи, беспорядочно полистал страницы и на мгновение оказался более поглощенным собственным подсознанием, чем подсознанием своего пациента. Вдруг он очнулся от звука, долетевшего снаружи, поначалу слабого, но становившегося все громче. Где-то кричала женщина. Это был жуткий крик, пронзительный, непрерывный, совершенно животный. Он вызвал неприятный озноб. Доктор был человеком мягким и чрезвычайно впечатлительным. Несмотря на то что работа вовлекала его время от времени в эмоциональные кризисы, он скорее был тонким и изощренным знатоком хитростей общения с пациентом, чем мастером принимать решения в критических ситуациях. Страх вызвал у него вспышку гнева, и он вскочил со стула.
— Нет! Это невыносимо! — воскликнул он. — Что делает мисс Болам? Неужели здесь нет никого, кто выполнял бы свои обязанности?!
— Что случилось? — поинтересовался мистер Бэдж, сев на тахте, как заводная игрушка, и понижая голос на пол-октавы.
— Ничего. Ничего. С одной из женщин произошел приступ истерии, вот и все. Оставайтесь здесь, Я скоро вернусь, — скомандовал доктор Штайнер, направляясь к выходу.
Мистер Бэдж снова повалился на свое место, но его взгляд остался прикован к двери.
Несколько человек, стоявших маленькой группой, сразу же повернули головы в сторону доктора Штайнера. Дженифер Придди, младшая машинистка, прильнула к груди одного из портье, Питера Нагля, который растерянно похлопывал ее по плечу и выглядел крайне озадаченным. Здесь же находилась миссис Шортхауз. Рыдания девушки уже переходили во всхлипы, но все тело еще дрожало, а лицо сохраняло смертельную бледность.
— В чем дело? — резко спросил доктор Штайнер. — Кто обидел ее?
Прежде чем кто-нибудь успел ответить, открылась дверь кабинета электроконвульсивной терапии, из него вышли доктор Багли в сопровождении старшей сестры Амброуз и анестезиолога доктора Мэри Ингрем. Холл сразу оказался заполненным людьми.
— Успокойтесь, милая девочка, — мягко сказал доктор Багли. — Так мы всполошим всю клинику. — Он повернулся к Питеру Наглю и негромко спросил: — В чем все-таки дело?
Нагль собрался ответить, но мисс Придди неожиданно овладела собой. Она повернулась к доктору Багли и сказала совершенно отчетливо:
— Дело касается мисс Болам… Она умерла. Кто-то убил се. Тело лежит в подвале… в регистратуре… И она убита. Я обнаружила ее… Энид убита!
Она снова припала к груди Нагля и разрыдалась, но уже тише. Истерика прекратилась.
— Отведите ее в процедурную, — сказал доктор Багли портье. — Вот ключ. Уложите и дайте что-нибудь выпить. Позже я зайду.
Он направился к лестнице, ведущей в подвал, все остальные, за исключением девушки и Нагля, толпясь, последовали за ним. Подвал в клинике Стина был хорошо освещен; все его помещения использовались в связи с хронической нехваткой площади. Здесь, помимо котельной, оснащенных телефонами комнат портье, находилось отделение трудовой терапии, хранилище медицинских документов в передней части здания, процедурный кабинет для пациентов, принимающих ЛСД-терапию. Когда маленькая группа достигла нижней площадки лестницы, дверь кабинета, находящегося около нее, открылась и из него выглянула медсестра Болам, кузина убитой мисс Болам. Словно по пятам за ней следовала тень от ее белой униформы, так выделяющейся на фоне темноты. Нежный недоуменный голос медсестры прозвучал в нижнем коридоре:
— Что-нибудь случилось? Несколько минут назад мне показалось, что я Слышала крик.
— Ничего не случилось, медсестра, — бесцеремонно оборвала ее старшая сестра Амброуз. — Возвращайтесь к вашему пациенту.
Белая фигура исчезла, и дверь закрылась. Повернувшись к миссис Шортхауз, старшая сестра Амброуз продолжала:
— И вам также, миссис Шортхауз, нечего здесь делать. Пожалуйста, оставайтесь наверху. Мисс Придди может потребоваться чашка чая.
Миссис Шортхауз выслушала эти слова с возмущением, но ничего не возразила. Три врача и сопровождающая их старшая сестра Амброуз поспешили вперед.
Медицинская регистратура находилась справа от них, между комнатой отдыха портье и отделением трудовой терапии. Дверь в нее была приоткрыта, внутри горел свет.
Доктор Штайнер, внимание которого неестественно четко фиксировало мельчайшие детали, заметил, что ключ торчал в скважине замка. Нигде никого не было видно. Стальные стеллажи, плотно уставленные рядами манильских папок, взбегали высоко к потолку и поворачивали за угол, к двери, создавая несколько узких проходов, каждый из которых освещался флюоресцентными лампами. Четыре высоких окна с решетками раскрыты настежь, хотя эту маленькую душную комнату нечасто посещали и пыль в ней редко вытиралась. Маленькая группа протиснулась вперед по первому проходу и повернула налево, туда, где пространство без окон было свободно от заставленных документами полок и где стояли стул и стол, на котором сортировали документы для картотеки, копировали сведения из записей, если не было необходимости брать их отсюда для обработки.
Здесь царил хаос. Стул был опрокинут. Пол усыпан беспорядочно разбросанными документами, Некоторые истории болезни не имели обложек, листы из них вырваны, другие лежали, сваленные пластами разной толщины. А посреди этой неразберихи, словно располневшая нелепая Офелия, плывущая в потоке бумаг, распростерлась Энид Болам. На ее груди покоилась тяжелая печально-гротескная статуэтка, вырезанная из дерева, руки обхватили статуэтку у основания. Это было словно ужасная пародия на материнство, ритуально изображенная кем-то, положившим статуэтку на грудь усопшей.
Не могло быть и сомнений в том, что мисс Болам мертва. Даже доктор Штайнер при всем своем страхе и антипатии к администратору вынужден был вынести этот окончательный диагноз.
— Типпетт! — воскликнул он, глядя на деревянную фигурку. — Это его статуэтка! Это он вырезал ее из дерева. Где он? Багли, это ваш пациент! Как вы все это теперь сможете объяснить?
Он нервно огляделся вокруг, как если бы ожидал, что Типпетт материализуется из пустоты и впечатляюще поднимет руку для удара, представ перед ним, словно само олицетворение насилия.
Доктор Багли опустился на колени у тела.
— Типпетта не было здесь вечером, — сказал он спокойно.
— Но он всегда по пятницам приходит сюда! Это его статуэтка! Это орудие преступления! — Доктор Штайнер негодовал против такой явной тупости.
Доктор Багли осторожно поднял большим пальцем веко левого глаза мисс Болам.
— Сегодня утром нам позвонили из больницы святого Луки, — сказал он, не поднимая головы. — Типпетта положили туда с пневмонией. Думаю, после понедельника. В любом случае он не мог быть здесь этим вечером.
Все слова он произнес выразительно подчеркнуто. Две женщины склонились над телом, прикрывая его. Доктор Штайнер, который никак не мог успокоиться, сказал:
— Она действительно заколота. На первый взгляд удар пришелся в сердце той стамеской с черной ручкой. Это не инструмент Нагля, старшая сестра?
Последовала пауза.
— С виду очень похож, доктор. Все его инструменты имеют черные ручки. Он держит их в комнате отдыха портье. — Но она тут же добавила, защищая Нагля: — Однако оттуда ее мог взять любой.
— Видимо, так и есть, — произнес доктор Багли, поднимаясь на ноги. Цепко удерживая глазами тело, добавил: — Вы, старшая сестра, позвоните Калли. Не надо, чтобы он тревожился, но скажите, пусть никого не пускают в здание и никого не выпускают. Это касается и пациентов. Затем пусть пойдет к доктору Этериджу и попросит его спуститься вниз. Полагаю, он в своем кабинете для консультаций.
— Не должны ли мы позвонить в полицию?
Доктор Ингрем спросила это очень нервно, и ее розовое лицо, до смешного похожее на мордочку ангорского кролика, внезапно стало еще более розовым. Это бывало с ней не только в моменты драматические, при которых доктор Ингрем присутствовала, и потому Багли лишь мельком взглянул на нее, мгновенно забыв о ее существовании.
— Мы ожидаем главного врача, — сказал он.
Старшая сестра Амброуз исчезла, шурша накрахмаленным халатом. Ближайший телефон находился как раз за дверью регистратуры, но звуки словно тонули в кипах бумаг, и доктор Штайнер напрасно напрягал слух, пытаясь уловить шум лифта или журчание голоса сестры. Он больше не мог смотреть на тело мисс Болам. При жизни считая ее нравственно испорченной и непривлекательной, он полагал, что смерть тем более не прибавила ей никаких достоинств. Мисс Болам лежала на спине, с поднятыми и развернутыми коленями, так что виднелись розовые шерстяные панталоны, которые выглядели еще более неприлично, чем обнаженное тело. Круглое тяжелое лицо выражало обретенную наконец умиротворенность. Две толстые косы, уложенные вокруг лба, словно венок, тоже были покойны. Ничто не нарушало архаический стиль прически мисс Болам. Доктор Штайнер подумал с присущей ему склонностью к фантазии, что толстые безжизненные косы выделяли раньше таинственную секрецию и с ее помощью навсегда закрепились в неизменном виде над этим безмятежным лицом.
Глядя на мисс Болам, беззащитную перед унижением смертью, доктор Штайнер все же попытался вызвать в себе чувство жалости, но тут лее отчетливо осознал невозможность перебороть антипатию. Безобразное слово незваным гостем кружилось на поверхности мысли. Непристойность! Он чувствовал нелепое побуждение сорвать с нее юбку, прикрыть ею одутловатое жалкое лицо, устроить спектакль с перемещением носа, повесив его криво на место левого уха. Ее глаза наполовину закрыты, крошечные губы поджаты, будто она и сама не одобряла свой недостойный и незаслуженный конец. Доктору Штайнеру так знаком этот взгляд: сколько раз он видел его при ее жизни! «Она смотрит так, — подумал доктор, — будто с полным основанием и сейчас осуждает меня за расходы на разъезды».
Неожиданно он почувствовал непреодолимое желание хихикнуть. Смех подступал неудержимо. Он понимал, что эта ужасная вспышка — результат нервного напряжения. и шока, но понимание не давало нужных сил для контроля над собой. Доктор Штайнер беспомощно повернулся спиной к своим коллегам и перебарывал себя, ухватившись за стеллажи и прижимаясь лбом к холодному металлу, при этом в его ноздри врывался затхлый запах старых историй болезней.
Он даже не заметил, когда возвратилась сестра Амброуз, но, конечно, слышал, что та говорила.
— Доктор Этеридж спускается вниз. Калли дежурит у двери, и я передала ему указание никого не выпускать. А ваш пациент, доктор Штайнер, неожиданно пришел в возбужденное состояние.
Может быть, мне лучше подняться к нему?
Повернувшись лицом к коллегам, доктор Штайнер вновь овладел собой. Он чувствовал, что важнее: было бы остаться вместе с другими здесь, в регистратуре, когда придет главный врач, — мудрая страховка, и тогда он был бы уверен, что ничего значительного не пропустит. С другой стороны, ему совсем не хотелось стоять рядом с безжизненным телом. Регистратура, ярко освещенная, как операционная для показательных операций, тесная и перегретая, делала все чувства похожими на чувства животного, попавшего в ловушку. Тяжелые, плотно заставленные папками полки, казалось, давили на него, заставляли глаза снова и снова смотреть на неуклюжую фигуру в бумажном гробу.
— Я побуду с вами здесь, — наконец решил он. — Мистер Бэдж подождет.
Все сохраняли молчание. Доктор Штайнер видел, что старшая сестра Амброуз, сильно побледневшая, но в остальном сохранившая видимость спокойствия, неподвижно стояла, сцепив руки на переднике.
Так она держала себя, должно быть, бесчисленное количество раз за последние сорок лет своей работы медицинской сестрой, почтительно ожидая у постели больного распоряжений врача. Доктор Багли достал сигареты, несколько мгновений смотрел на пачку, будто удивляясь тому, что обнаружил ее в своей руке, и положил обратно, в карман. Доктор Ингрем, казалось, кричала молча. Один раз доктор Штайнер подумал, что услышал ее причитание: «Бедняжка! Бедняжка!»
Вскоре они услышали шаги, и появился главврач в сопровождении психолога Фредерики Саксон. Доктор Этеридж опустился рядом с телом на колени. Он не прикасался к трупу, но приблизил лицо к лицу мисс Болам так, будто хотел поцеловать ее. Проницательные маленькие глазки доктора Штайнера не пропустили, как мисс Саксон и доктор Багли инстинктивно чуть не бросились друг к другу, но тут лее овладели собой;
— Что случилось? — прошептала мисс Саксон. — Она умерла?
— Да. По-видимому, убита.
Тон Багли был унылым. Мисс Саксон в ужасе всплеснула руками. В этот момент доктор Штайнер подумал, что она спустилась сюда наперекор себе.
— Кто это сделал? Не бедный ли старый Типпетт? Это, конечно, его статуэтка?
— Да, Но Типпетта здесь не было. Он лежит в больнице святого Луки с воспалением легких.
— О Боже мой! Тогда кто?
Она, не таясь, потянулась к доктору Багли, будто собираясь увести его в сторону. Доктор Этеридж поднялся.
— Вы правы, конечно. Она мертва. Сперва ее, по-видимому, оглушили, затем прокололи сердце. Я иду наверх звонить в полицию и оповестить остальных сотрудников. Нам лучше собрать людей вместе. Затем мы трое обыщем здание. Ничего, конечно, нельзя трогать.
Доктор Штайнер не решался встретиться взглядом с доктором Багли. Доктор Этеридж в роли спокойного, авторитетного администратора всегда казался ему несколько нелепым. Он подозревал, что Багли чувствует то же самое.
Неожиданно послышались шаги, и за рядами стеллажей появилась старший сотрудник социальной психиатрии мисс Рут Кеттл, близоруко всматриваясь в собравшихся.
— Ах, это вы, директор, — произнесла мисс Кеттл тихим, мелодичным голосом. («Одному Богу известно, — подумал Штайнер, — почему она, будучи членом коллектива, присвоила доктору Этериджу такой нелепый титул. Так наше учреждение становится похожим на обычную больницу».) — Калли сказал мне, что вы спустились сюда. Надеюсь, вы не заняты? У меня такое несчастье, не хочется лишний раз беспокоить, но это в самом деле совершенно невозможно! Мисс Болам назначила мне на прием нового пациента к десяти часам в понедельник. Я обнаружила запись в календаре. Назначила, не посоветовавшись со мной. А ведь она знает, что я всегда в это время осматриваю Уоррикера. Боюсь, сделано это нарочно. Вы знаете, директор, кто-то должен принять меры по отношению к мисс Бодам.
— Кто-то уже принял, — мрачно сказал доктор Багли, стоявший в стороне.
На другом конце квартала старший инспектор Адам Далглиш из отдела криминальных расследований присутствовал на традиционном осеннем приеме с шерри, устроенном его издателем, и совпавшим с выходом в свет его первой книги стихов. Он не преувеличивал свой талант или успех своей книги. Просто в поэмах, которые отразили его собственный раскованный, ироничный и неугомонный дух, удалось передать настроение общества, тонко и умело подмеченное. Хотя Далглиш не верил, что большая половина высказанного и волнующего читателей живет именно в его собственных чувствах, он между тем скоро оказался качающимся на волнах незнакомого моря, в просторы которого завлекали его посредники, авторские гонорары и рецензии. И вот теперь прием. Далглиш думал о вечеринке безо всякого энтузиазма, как о чем-то, что необходимо вытерпеть, но она оказалась неожиданно приятной. Владельцы фирмы, господа Ган и Иллингворт, оказались неспособны запастись плохим шерри, как были неспособны издать плохое произведение; Далглиш приблизительно подсчитал, что доля выручки от продажи его книг была пропита в первые десять минут. Старый сэр Губерт Иллингворт появился на короткое время, грустно пожал Далглишу руку и удалился, бормоча с придыханием, что еще один новый писатель внесен в список фирмы и рискует вместе с издателями получить сомнительное удовольствие от успеха. Для него все писатели оставались не по годам развитыми детьми, живыми существами, которых надо терпеть и поддерживать, но не слишком волноваться, если они будут плакать, не желая отправляться на ночь в постель.
Были и менее приятные развлечения, чем краткое приветствие сэра Губерта. Несколько гостей знало, что Далглиш является детективом, но мало кто из них осмеливался поговорить с ним о работе. Неизбежно нашлись и такие, кто считал несовместимым охоту за убийцами с занятием поэзией и высказавшие это с различной степенью такта. По-видимому, они хотели, чтобы убийц как-то ловили, но вместе с тем спорили о том, как поступать с ними дальше, выставляя напоказ противоречивое отношение к тем, кто убийц ловил. Далглиш привык к такому отношению, находя его менее обидным распространенного мнения об особом романтическом ореоле бандитов. Но если в обществе литераторов имелась определенная доля скрытого любопытства и пустословия, то было и другое — приятные люди говорили приятные вещи. Ни один писатель, несмотря на очевидную индивидуальность своего таланта, не способен устоять против искусно высказанной бескорыстной похвалы, и Далглиш, подозревая, что из восхищенных его книгой немногие в самом деле читали ее и только единицы купили, тем не менее обнаружил, что получил громадное удовлетворение, и вполне искренне не мог понять почему.
Лихорадочным был только первый час, вскоре после семи часов он встал с бокалом в руке и оказался в одиночестве рядом с богато инкрустированной Джеймсом Виоттом каминной полкой. Далглиш прислонился затылком к камину, наслаждаясь мгновенным уединением и непревзойденной элегантностью пропорций комнаты. И неожиданно увидел Дебору Риско. Она вошла в комнату совершенно бесшумно. Хотел бы он знать, как долго она пробыла здесь. Рассеянные чувства умиротворения и счастья немедленно уступили место наслаждению такому же сильному и мучительному, как у мальчика, полюбившего впервые. Дебора с бокалом в руке направилась к нему.
Ее появление было совершенно неожиданным, и Далглиш не заблуждался на тот счет, что оно вызвано желанием встретиться с ним. После их последнего столкновения это едва ли было возможно.
— Очень рад видеть вас здесь, — сказал он.
— Я должна была прийти так или иначе, — ответила она. — Ведь я здесь работаю. После смерти мамы Феликс Ган предоставил мне место, и я вполне довольна. Я здесь мастер на все руки. В том числе стенографистка и машинистка. Уже вошла в курс.
Он улыбнулся:
— Вам нравится наводить порядок.
— Это было попутным делом.
Он не претендовал на то, чтобы понять ее. Оба молчали. Далглиш болезненно воспринимал любой намек на случай, происшедший около трех лет назад, случай, в связи с которым состоялась их первая встреча. Эта рана не могла вынести даже самого мягкого прикосновения. Сообщение в газете о смерти матери Деборы он прочитал шесть месяцев назад, но посчитал невозможным и неуместным послать письмо или сказать несколько обычных слов соболезнования. В конце концов, до некоторой степени именно он нес ответственность за ее смерть. Осознавать это и теперь не легче. Не касаясь щекотливой темы, они говорили о его стихах и ее работе. Свободно поддерживая непринужденную беседу. Далглиш думал о том, что Она ответит на приглашение пообедать вместе. Если она не откажет ему решительно — а так, вероятно, и будет, — сразу начнутся затруднения. Он не обманывался в том, что хочет только приятно пообедать с женщиной, с женщиной, как он считал, красивой. Неизвестно, что она думает о нем, но с момента их последней встречи он чувствовал себя стоящим на крутом берегу любви. Если она примет приглашение на этот вечер или на любой другой, над его холостяцкой жизнью нависнет несомненная опасность, и это пугало его.
С тех пор как при родах умерла жена, Далглиш постоянно стремился защитить себя от боли, секс стал для него не больше чем упражнение, любовная интрига превратилась просто в чувственное слияние, принявшее форму танца с определенными правилами, фиксирующими пустоту. Но Дебора ни разу не дала понять, что хоть сколько-нибудь интересуется им. И все же Далглиш частенько ловил себя на том, что получает удовольствие от одной мысли о ней, и был готов попытать счастья. Вот и сейчас, что-то рассказывая, он мысленно перебирал слова, так мучительно волновавшие его в годы далекой и нерешительной юности.
Легкое прикосновение к плечу нарушило их беседу. Секретарь президента фирмы сообщила, что его просят к телефону.
— Это Скотланд-Ярд, мистер Далглиш, — сказала она с хорошо скрытым любопытством, будто авторы Гана и Иллингворта привыкли к звонкам из Скотланд-Ярда.
Далглиш улыбкой извинился перед Деборой Риско, она покорно пожала плечами.
— Я вернусь через минуту, — сказал он. Но уже пробираясь в тесной толпе гостей, понял, что не вернется назад.
Он взял трубку в маленькой конторке рядом с кабинетом правления, пробравшись к телефону через скопление стульев с рукописями, свернутыми листами корректур и пыльными подшивками. Ган и Иллингворт предпочитали атмосферу старомодной неторопливости и вопиющего беспорядка, за которым скрывались — порой приводя авторов в замешательство — внушительная работоспособность и внимание к мелочам.
Хорошо знакомый голос загудел в ухо:
— Это вы, Адам? Как прием? Хорошо? Весьма сожалею, но буду благодарен, если вы прервете его. Клиника Стина. Вы знаете это учреждение. Высший класс лечения неврозов. Там убита секретарь, администратор или кто-то наподобие этого. Убили в подвале. Сперва ударили по голове, потом закололи, видимо, попали. в сердце, Парни уже выехали. Я, конечно, послал к вам Мартина, Вы с ним работали.
— Благодарю, сэр. Когда сообщили об этом?
— Три минуты назад. Позвонил главврач. Он заверил меня вкратце, что практически у каждого сотрудника есть алиби на время смерти, и объяснил, почему преступление не мог совершить кто-либо из пациентов. Потом трубку взял доктор по фамилии Штайнер. Он напомнил, что мы встречались лет пять назад на обеде у его последнего зятя. Доктор Штайнер обосновал мнение главврача и старательно изложил свою интерпретацию психологического состояния убийцы. Они читали все лучшие детективные романы. Никто из них не притрагивался к телу, никого не выпускали из здания и не впускали в него, все сотрудники собрались в одной комнате, чтобы быть друг у друга на глазах. Вы лучше поторопитесь, Адам, а то они раскроют преступление еще до вашего появления.
— Кто там главврачом? — спросил Далглиш.
— Доктор Генри Этеридж. Вы могли видеть его по телевизору. Он ведущий психиатр, посвятивший жизнь тому, чтобы сделать эту профессию респектабельной. Представительно выглядит, ортодокс, серьезен.
— Я видел его в суде, — сказал Далглиш.
— Разумеется. Помните случай с Ротледжем? Он практически заставил меня прослезиться, а я знал Ротледжа лучше, чем кто бы то ни было. Этеридж — блестящий защитник в процессе, если, конечно, становится им. Найдите мне психиатра, который респектабельно, выглядит, правильно говорит по-английски, не шокирует присяжных и не вызывает раздражение судьи. Ответ только один — Этеридж. Ну, пока. Желаю удачи!
Шеф ошибался, считая, что его сообщение прервет прием. Вечеринка уже давно достигла той стадии, когда уход одного гостя остается совершенно незамеченным. Далглиш поблагодарил хозяина, небрежно помахал рукой на прощание нескольким знакомым, попавшимся на глаза, и почти незаметно вышел из здания. Он и не пытался снова найти Дебору Риско. Его мозг уже был занят предстоящей работой, кроме того, он чувствовал, что спасен в лучшем случае от упреков, в худшем — от какого-нибудь глупого поступка со своей стороны. Неожиданная встреча, короткая, манящая ложными надеждами, ничего не решающая и выбивающая из колеи, осталась позади.
Далглиш пересек площадь и оказался у высокого здания в григорианском стиле, где находилась клиника Стина. На ходу он раскладывал по порядку крохи информации об учреждении, в которое направлялся. В широко известной остроте говорилось: вам надо быть исключительно здравомыслящим человеком, чтобы вас приняли на лечение в Стин. «Несомненно, у клиники хорошая репутация, и, скорее всего, незаслуженная», — подумал Далглиш. При отборе пациентов уделялось большее внимание их интеллекту и социальному положению, чем психическому состоянию, а также проведению диагностических процедур. Занесение затем в список очередников на лечение гарантировало, что лечебный эффект времени сможет оказать на пациентов максимум воздействия еще до того, как они посетят первый психотерапевтический сеанс.
В Стине, вспомнил Далглиш, имеется Модильяни. Конечно, это не самое известное полотно, представляющее художника с лучшей стороны, но это был, неоспоримо, Модильяни. Картина висела на первом этаже, в канцелярии, ее в знак благодарности подарил бывший пациент, и это показывало, что клиника пользуется немалым вниманием общественности. Другие клиники Национальной службы здоровья украсили свои стены репродукциями из художественной библиотеки Красного Креста. Сотрудники же Стина не скрывали, что предпочитают второразрядные оригиналы первоклассным репродукциям. И проверяли подлинность второразрядных оригиналов.
Сам дом, возведенный, как уже говорилось, в григорианском стиле, располагался на южном углу площади, удобный, скромный и в целом приятный. Сзади дома узкий проход вел к Линкольн-сквер. Имелся подвальный этаж, обнесенный оградой. Перед фасадом ограда изгибалась вокруг широкой лестницы, ведущей к двери, и поддерживала две чугунные опоры для ламп. Справа от двери висела скромная бронзовая табличка с выгравированным названием: «Совет управления больницами» — и ниже: «Клиника Стина». Никакой другой информации не было. Клиника не объясняла внешнему миру свои функции, не привлекала массы возможных пациентов видимостью лечения или выздоровления. В стороне были припаркованы четыре автомашины, но не полицейские. Дом выглядел спокойным. Дверь оказалась закрыта, но лучи света падали на элегантного Адама из веерообразного окна над дверью и пробивались между неплотно задернутыми шторами из окон комнат нижнего этажа.
Дверь открылась прежде, чем он убрал палец с кнопки звонка. Далглиша ждали. Молодой человек в униформе портье открыл дверь и впустил его, не говоря ни слова. В холле горел яркий свет, после прохлады осеннего вечера здесь было очень тепло. Налево от двери располагалась стеклянная конторка с телефонным коммутатором. Второй портье, значительно старше первого, сидел там за столом со страдальческим видом. Скользнув по инспектору тусклым взглядом, он вернулся к созерцанию поверхности стола, будто прибытие Далглиша грозило ему несчастьем, которое, если его не замечать, может, и минует. От группы людей в центре холла отделился главврач и протянул руку для приветствия так поспешно, словно встречал не инспектора полиции, а желанного гостя.
— Старший инспектор Далглиш? Мы рады видеть вас. Позвольте, я представлю моих коллег — доктора Джеймса Багли и секретаря Совета управления больницами мистера Лоде.
— Вы приехали сюда очень быстро, сэр, — сказал Далглиш Лоде.
— Я не знал об убийстве, пока не прибыл сюда две минуты назад, — объяснил секретарь. — Мисс Болам позвонила мне сегодня во время ленча и сказала, что ей необходимо срочно меня видеть. В клинике что-то произошло, и она нуждалась в моем совете. Я приехал как можно быстрее и узнал, что она убита. В связи с этими обстоятельствами вижу, у меня не одна причина оказаться здесь. Мисс Болам обнаружила что-то, хотела посоветоваться.
— Что бы то ни было, боюсь, вы приехали слишком поздно, — произнес доктор Этеридж.
Далглиш заметил, что он намного ниже, чем казался на телевизионном экране. Его большая, удлиненным куполом голова в ореоле белых волос, нежных и прекрасных, как у ребенка, выглядела слишком тяжелой для хрупкого тела, что старило его и одновременно придавало несобранный вид. Далглиш затруднялся определить возраст доктора, но предположил, что ему, должно быть, скорее семьдесят, чем шестьдесят пять, нормальный пенсионный возраст для консультанта. У него было лицо несокрушимого гнома, щеки покрывал будто нарисованный румянец, брови возвышались над глазами поразительной синевы. Далглиш почувствовал, что эти глаза и проникновенный голос не единственные из ценных профессиональных качеств главного врача.
В противоположность ему доктор Джеймс Багли был ростом шести футов, почти так же высок, как Далглиш, и создавал впечатление очень утомленного человека. Ой носил длинный белый пиджак, свободно висевший на его сутулых плечах. Несмотря на более молодой возраст, в нем не было и капли энергии, которой отличался главный врач. Прямые серо-стальные волосы. Время от времени он отбрасывал их с глаз длинными, покрытыми пятнами никотина пальцами. Костистое Лицо доктора вполне можно было назвать красивым, но тусклая кожа и такие же тусклые, невыразительные глаза придавали ему выражение постоянной усталости.
— Вы, конечно, хотите увидеть тело непосредственно на месте, — сказал главврач. — Я попросил Питера Нагля, нашего второго портье, пойти с нами вниз, если вы не возражаете. Его стамеска оказалась одним из орудий преступления, он сам, разумеется, не мог сделать этого, бедный парень, но я не сомневаюсь, вы захотите задать ему несколько вопросов.
— Я хочу расспросить о происшедшем каждого, — заметил Далглиш.
Главврач, несомненно, помнил о своих обязанностях. Доктор Багли, который пока не произнес ни слова, казалось, был рад признать это положение. Лоде, очевидно, решил занять позицию наблюдателя. Когда они двинулись к лестнице, ведущей в подвал, он встретился с Далглишем глазами. Всего лишь мгновение длился этот взгляд, но Далглишу почудилась в нем скрытая насмешка и показное бесстрастие.
В подвале все стояли молча, наблюдая, как Далглиш присел на корточки у тела. Он не прикоснулся ни к чему, кроме расстегнутого шерстяного джемпера и блузки, из-под которых виднелась рукоятка стамески. Металл вошел в тело до конца. Там была очень маленькая ранка, она не кровоточила. Короткая комбинация женщины обнажала грудь и делала видимым место ужасного, точно рассчитанного удара. Такая обстоятельность рождала предположение о том, что убийца хорошо разбирался в анатомии. «Исполнить» преступление именно так было более просто, чем попытаться пронзить сердце одним ударом. Чтобы с подобными знаниями и силой действовать наверняка, имелось несколько путей.
Далглиш поднялся и повернулся к Питеру Наглю.
— Это ваша стамеска?
— По-видимому. Она похожа на мою, и моей нет в ящике с инструментами.
Несмотря на пропуск обычного «сэр», в голосе, негромком и хорошо поставленном, не было и следа дерзости или негодования.
— Чем вы объясните, что стамеска оказалась здесь? — спросил Далглиш.
— Даже не знаю… Надеюсь, вы не думаете, что я умолчал бы, если бы знал?
Главврач бросил на Нагля хмурый предостерегающий взгляд и положил руку на плечо портье.
— На этот раз все, Нагль, — мягко сказал он, не советуясь с Далглишем. — Вы еще обождете снаружи, не так ли?
Далглиш не возражал, когда портье спокойно, без лишних слов удалился.
— Бедный парень! То, что использовали его стамеску, разумеется, потрясло его. Неприятно, что он оказывается как-то причастным к делу. Но вы убедитесь, старший инспектор, что Нагль — один из нескольких сотрудников, которые имеют полное алиби на предполагаемое время смерти.
Далглиш не стал объяснять, что это уже само по себе чрезвычайно подозрительно.
— Как вы считаете, когда приблизительно наступила смерть? — спросил он.
— Думаю, совсем недавно, — ответил доктор Этеридж, — У доктора Багли мнение такое же. В клинике сегодня очень тепло, мы уже включили центральное отопление, так что тело остывало медленно. По-моему, оно еще теплое. Я, правда, в таких делах чуть выше дилетанта.
В ожидании вас мы подсчитали, что смерть наступила не более часа назад. Так, по крайней мере, выходит со слов старшей сестры Амброуз — она была последним человеком, который видел мисс Болам живой. Приблизительно в шесть двадцать Калли, старший портье, сообщил мне, что мисс Болам звонила ему по внутреннему телефону около шести пятнадцати, сказав, что спускается в подвал, и попросила направить мистера Лоде, когда он прибудет, в ее кабинет. А еще через несколько минут старшая сестра вышла из кабинета электроконвульсивной терапии нижнего, этажа и пересекла холл — в комнате ожидания она хотела передать, мужу пациентки, что та может отправиться домой. Старшая сестра увидела мисс Болам, пересекающую холл по направлению к лестнице, ведущей в подвал. После этого никто не видел ее живой.
— За исключением убийцы, — произнес Далглиш.
Доктор Этеридж удивленно посмотрел на него:
— Да, действительно; я имею в виду, что ее не видел живой никто из нас. Мы спрашивали старшую сестру Амброуз о времени, и она вполне уверенно…
— Я хотел бы видеть старшую сестру Амброуз и второго портье.
— Конечно. Разумеется, вы хотите увидеть каждого. Мы предупредили домашних, что сегодня вечером задержимся, конечно, не объясняя причины. А потом обыскали здание и установили, что двери в подвал и на нижний этаж с внутренней стороны закрыты на засов. Никто ни к чему, разумеется, не прикасался. Я собрал всех сотрудников в кабинете для консультаций в передней части нижнего этажа, за исключением старшей сестры и сестры Болам, которые находились с оставшимися пациентами в комнате ожидания. Кроме мистера Лоде и вас, в здание никто не входил.
— Вы, доктор, кажется, позаботились обо всем, — сказал Далглиш.
Он стоял и смотрел на тело.
— Кто ее обнаружил? — спросил он.
— Одна из двух медицинских секретарей — Дженни Придди. Калли, старший портье, почти весь день жаловался на боли в желудке, и мисс Придди пошла разыскивать мисс Болам, чтобы спросить, не может ли он уйти домой раньше. Мисс Придди очень расстроена, но именно она сообщила мне…
— Я думаю, будет лучше, если я услышу это непосредственно от нее. Была та дверь заперта?
Вопрос прозвучал учтиво, но Далглиш почувствовал, что все удивлены. Впрочем, тон главного врача не изменился.
— Обычно закрыта, — ответил он. — Ключ висит вместе с другими ключами в служебной комнате портье, здесь, в подвале. Стамеска находилась там же.
— А эта статуэтка?
— Ее взяли из кабинета трудовой терапии, также в подвале. Статуэтку вырезал из дерева один из наших пациентов.
До сих пор отвечал только главный врач. За все это время доктор Багли не произнес ни слова. Но тут он неожиданно заговорил:
— Мисс Болам сперва оглушили статуэткой, а затем нанесли удар в сердце, кто-то хорошо осведомленный в этом деле или дьявольски везучий. Это очевидно. Неясно другое — почему здесь такой кавардак с медицинскими документами. Она лежит на них, значит, это произошло до убийства.
— Возможно, результат борьбы, — предположил доктор Этеридж.
— Не похоже. Документы вытаскивали с полок и разбрасывали вокруг. Должна быть причина. И пока я не вижу ничего, что могло бы стать поводом для убийства.
Питер Нагль, который, по-видимому, стоял за дверью, вошел в комнату.
— Там звонят в дверь, сэр. Может, это также из полиции?
Далглиш заметил, что регистратура почти звуконепроницаема. Звонок у парадной двери был резким, но он Не услышал его.
— Хорошо, — сказал он. — Мы поднимемся наверх.
Когда они все вместе направились к лестнице, доктор Этеридж сказал:
— Я хотел бы, старший инспектор, чтобы вы встретились с пациентами, и как можно скорее. У нас осталось только двое: мужчина, с которым занимается психотерапией мой коллега доктор Штайнер, и женщина, принимающая лечение ЛСД здесь, внизу, в подвальном процедурном кабинете. Доктор Багли может объяснить вам, в чем состоит лечение, она его пациентка, но вы, увидев ее, сами убедитесь, что она пока не способна покинуть постель и, очевидно, ничего не знает об убийстве. Пациенты во время лечения становятся полностью дезориентированными. Медсестра Болам была с нею весь вечер.
— Медсестра Болам? Она родственница убитой?
— Это ее двоюродная сестра, — коротко ответил доктор Багли.
— А ваша потерявшая ориентировку пациентка, доктор? Она может знать, оставляла ли медсестра Болам во время лечения ее одну?
— Медсестра Болам не оставляла ее, — отрывисто сказал доктор Багли.
Они поднялись по лестнице навстречу приглушенному гулу голосов в холле.
Этот звонок в дверь клиники Стина принес с собой атрибуты и искусство совершенно чуждого мира. Спокойно, без суеты занимались своим делом эксперты по насильственной смерти. Далглиш с сержантом полиции и фотографом скрылись в регистратуре. Специалист по дактилоскопии, маленький и толстощекий, как хомяк, с крошечными изящными руками, внимательно осматривал дверные ручки, замки, ящик с инструментами и статуэтку Типпетта.
Детективы в штатском, ошеломляюще похожие на телевизионных актеров, играющих детективов в штатском, методично проводили обыск в каждой комнате и буфете клиники, проверяя, нет ли действительно в помещениях постороннего лица и надежно ли закрыты изнутри задние двери нижнего этажа и подвала. Сотрудники клиники, изолированные от этой кипучей деятельности в кабинете для консультаций, куда спешно перенесли дополнительные стулья из комнаты ожидания, чувствовали, что их родная земля захвачена чужеземцами, а сами они попали в руки неумолимого аппарата юстиции и впереди их ожидают Бог знает какие трудности и несчастья. Только секретарь Совета оставался невозмутимым. Он устроился в холле, похожий на сторожевого пса, и терпеливо сидел там один, пока его не позвали на допрос.
Далглиш занял кабинет мисс Болам. Это была маленькая комната на нижнем этаже, расположенная между главной канцелярией, кабинетом электроконвульсивной терапии и кабинетом реабилитации. Напротив располагался комплекс из двух кабинетов для консультаций и комнаты ожидания.
Кабинет представлял собой отгороженную дальнюю часть большой комнаты. По сравнению с высотой потолка он был явно тесен и отличался странными пропорциями. Помещение заполняла разностильная мебель, говорящая об отсутствии личного вкуса хозяйки, о его проявлении свидетельствовала только большая ваза с хризантемами, стоявшая на одном из шкафов с картотекой. У стены находился старомодный сейф, у другой вытянулись в ряд зеленые металлические шкафы с картотекой. На почти пустом письменном столе лежали конторский настольный календарь, блокнот для заметок и маленькая стопка манильских папок. Далглиш осмотрелся.
— Располагаемся, — сказал он. — Так, ясно, здесь личные дела персонала, но только женщин. Между прочим, собственного досье мисс Болам нет. Странно, почему она забрала их сюда.
— Сверка с ежегодной книгой учета служащих или что-нибудь подобное, — подсказал сержант Мартин.
— Возможно. Но почему только досье женщин? Ну ладно, это едва ли надо решать немедленно. Давайте заглянем в записную книжку.
Мисс Болам оказалась одним из тех администраторов, которые предпочитают не полагаться на память. Верхний лист раскрытой записной книжки, начинающийся с даты, был весь заполнен заметками, сделанными наклонным, почти детским почерком.
«Медицинский совет — сказать гл. вр. о предложении Упр. охраны здоровья подростков.
Сказать Наглю — про разорванный шнур у фрамуги в кабинете мисс Каллински.
Миссис Шортхауз? Предоставить».
Эти записи, по крайней мере, что-то объясняли, но памятка пониже, явно сделанная в спешке, была менее определенной:
«Женщина. Здесь восемь лет. Прибыть перв. в понедельник».
— Похоже на беглую запись телефонного разговора, — сказал Далглиш. — Конечно, это мог быть личный звонок, не имеющий никакого отношения к. клинике. Врач мог вызвать пациента на обследование или пациент сам попросил его принять. Кто-то, очевидно, рассчитывал пробыть сюда в первый понедельник или быть первым в понедельник. Под рукой дюжина возможных толкований, и ни одно не касается убийства. Может, так? Кто-то позвонил по телефону о женщине, и мисс Болам взялась проверить досье каждой сотрудницы, за исключением себя. Зачем? Установить — какая из них уже бывала здесь восемь лет назад? Нет, все притянуто за уши. Лучше оставим на время догадки и займемся людьми. Думаю, первой надо пригласить машинистку, девушку, которая нашла тело. Этеридж сказал, что она была расстроена. Надеюсь, теперь она уже успокоилась, а не то как бы нам не провести здесь половину ночи.
Дженифер Придди успела прийти в себя. Она, похоже, выпила, и от ее потрясения осталось теперь лишь слабое волнение, которое девушка тщательно пыталась скрыть. На лице, опухшем от слез, выступили пятна румянца, а глаза неестественно блестели. Но свою историю она рассказала довольно складно. У нее была работа в главной канцелярии почти на весь вечер. В последний раз она видела мисс Болам в пять сорок пять, когда приходила в кабинет администратора спросить о назначениях, сделанных пациентам. Мисс Болам была такой же, как всегда. Дженни вернулась в главную канцелярию и в шесть десять находилась у Питера Нагля. Он надел пальто и собрался относить почту. Мисс Придди зарегистрировала последние несколько писем в книге учета корреспонденции и передала ему. Минут пятнадцать — двадцать седьмого к ним присоединилась миссис Шортхауз. Миссис Шортхауз упомянула, что заходила в кабинет мисс Болам, где выясняла вопрос о своем ежегодном отпуске. Питер Нагль ушел с почтой, а Дженни и миссис Шортхауз оставались вместе до его возвращения минут десять. Затем Нагль спустился в подвальную комнату портье, — повесил пальто и покормил Тигра, конторского кота. Дженни помогла ему, и они вместе вернулись в главную канцелярию. Около семи старший портье Калли снова пожаловался на боли в желудке, мучившие его весь день. Мисс Придди, второй медицинский секретарь миссис Босток и Питер Нагль время от времени по очереди занимали место Калли за телефонным коммутатором, но уходить домой он отказывался. Наконец он собрался, и мисс Придди направилась в кабинет администратора попросить мисс Болам отпустить его пораньше, Мисс Болам не оказалось в кабинете, девушка заглянула в служебную комнату медсестер на первом этаже. Старшая сестра Амброуз сказала, что видела, как администратор направилась к лестнице в подвал около тридцати минут назад или еще раньше, так что мисс Придди найдет ее там.
Регистратура обычно запиралась, но в этот раз ключ торчал в замочной скважине, дверь была приоткрыта, и Дженни заглянула внутрь. Горел свет. Она обнаружила тело, здесь голос мисс Придди дрогнул, и сразу бросилась вверх по лестнице за помощью. Нет, она ни к чему не прикасалась. Она не знает, почему истории болезни оказались разбросаны вокруг. Она не знает, как определила, что мисс Болам мертва. Наверное, мисс Болам так безнадежно выглядела. Она не знает, почему решила, что та убита. Скорее всего, из-за кровоподтека на голове мисс Болам. И, кроме того, там, на ее теле, лежала статуэтка Типпетта. Она боялась, что Типпетт спрятался за стеллажи и может наброситься на нее. Все говорили, что он не опасен, все, за исключением доктора Штайнера, но он лечился в психиатрической больнице, разве после этого можно быть в нем уверенной, не так ли? Нет, она не знала, что Типпетта не было в клинике. Питеру Наглю звонили из госпиталя, и он сказал об этом мисс Болам, но не сказал ей. Она не видела стамеску в груди мисс Болам, но позже доктор Этеридж сказал, что ее ударили этим инструментом. Она думает, что большинство сотрудников знали, где Питер Нагль хранит свои инструменты, и знали также, каким ключом открывается дверь регистратуры. Ключ висел на крючке под номером двенадцать, блестел сильнее, чем другие ключи, но бирки на нем не было.
— Я хочу, чтобы вы вспомнили точно одну вещь, — сказал Далглиш. — Когда вы шли вниз по лестнице помогать мистеру Наглю кормить кота, была ли дверь в регистратуру приоткрыта и горел ли там свет?
Девушка откинула назад влажные светлые волосы и ответила с внезапной усталостью:
— Я… я не могу вспомнить. Я не обратила на дверь внимания. Я зашла в комнату портье у лестницы, Питер убирал миску Тигра. Кот не съел всю пищу, и Питер выскреб из миски остатки и вымыл ее над раковиной. Мы не проходили мимо регистратуры.
— Но вы могли видеть дверь, когда спускались по лестнице. Вы могли заметить, если бы дверь была приоткрыта? Комната нечасто оставалась незапертой, не так ли?
— Да. Но любой мог пройти туда, если требовались какие-то документы. Да если бы дверь и была открыта, я бы не пошла смотреть, кто находится там. Думаю, я бы заметила, если бы дверь была широко открыта. Но точно я не могу вспомнить, честно, не могу.
Далглиш закончил вопросом о мисс Болам. Оказалось, что мисс Придди знала ее вне клиники, что они посещали одну и ту же церковь и что это мисс Болам предложила устроить ее сюда на работу.
— Я не попала бы сюда, если бы не Энид. Но я никогда не говорила об этом в клинике. Ей это не нравилось.
И все же создавалось впечатление, что мисс Придди не поддерживала достаточно близких отношений с администратором вне клиники.
— Я не думаю, что именно она устроила меня, — продолжала девушка. — Я сама разговаривала с мистером Лоде и с доктором Этериджем, но знаю, что и она замолвила за меня словечко. Мое знание стенографии и умение печатать в то время оставляли желать лучшего — это было около двух лет назад, когда я сюда пришла, — и я пела от счастья, что меня взяли. Мы редко виделись с Энид в клинике, но она всегда желала мне добра и радовалась моим успехам. Она хотела, чтобы я получила диплом Института больничных администраторов, а не работала всю жизнь стенографисткой и машинисткой.
Относительно будущей карьеры мисс Придди Далглиш не сомневался — этот ребенок не создавал впечатления честолюбивого, со временем она непременно выйдет замуж, а для этого вряд ли нужен институтский диплом, и, вполне возможно, брак спасет ее от необходимости зарабатывать на жизнь стенографией и перепечаткой на машинке. Далглишу стало немного жаль мисс Болам, которая не смогла подобрать более многообещающего протеже. Мисс Придди — хорошенькая, честная и наивная, но, подумал он, не особенно умная. Выглядит на все двадцать два, а не на семнадцать. У нее хорошая фигура и вполне созревшее тело, но лицо, обрамленное длинными гладкими волосами, кажется лицом ребенка.
Да, мисс Придди мало смогла рассказать об администраторе. В последнее время она не заметила у мисс Болам никаких изменений. Не знала также, зачем администратору потребовался мистер Лоде и что могло растревожить ее в клинике. Все шло как обычно. Насколько ей известно, врагов у мисс Болам не было, по крайней мере никого, кто мог убить се.
— Она была довольна работой, как вы считаете? Я хотел бы знать, не говорила ли она чего-нибудь о переходе на другое место. В психиатрической клинике администратору работать нелегко.
— О, вы правы! Даже не представляю, как Энид порой все переносила. Но я уверена, ей здесь нравилось, она никогда не говорила о переходе. Кто-то сказал вам неправду. Она никогда не собиралась оставить работу здесь. Даже если бы кто-то хотел ее ухода, она бы приняла меры. В клинике хорошо относились к ней.
Пока это самое существенное из того, что девушка сказала о мисс Болам. Поблагодарив ее и попросив подождать с остальными сотрудниками, пока он не закончит предварительные допросы, Далглиш подумал о значении возможной неприязни к администратору, которая требовательно относится к работе и добровольно никогда не покидает поля боя. Следующим он пригласил Питера Нагля.
Если младший портье и был обеспокоен тем, что убийца выбрал орудием преступления его стамеску, то он ничем не обнаружил этого. Отвечал на вопросы Далглиша спокойно и вежливо, но так бесстрастно, что при обсуждении даже незначительных подробностей жизни клиники возникали большие сомнения в его заинтересованности. Он сообщил свой возраст — двадцать семь лет — и адрес в Пимлико, подтвердил, что работает в клинике чуть больше двух лет, а до этого окончил провинциальное художественное училище. Говорил Нагль хорошо поставленным ровным голосом, но его большие карие глаза почти ничего не выражали. Далглиш заметил, что со своими необычно длинными руками, которые свободно свисали с короткого и мощного туловища, он создавал впечатление по-обезьяньи сильного человека. Черные волосы плотно облегали голову.
Интересное лицо, но лишенное смышлености. Едва ли Нагль являл собой большой контраст с бедным старым Калли, давно ушедшим домой лечить желудок и жаловаться на судьбу.
Нагль подтвердил рассказ мисс Придди. Он снова опознал свою стамеску, не проявив при этом никаких чувств, кроме короткого отвращения, и сказал, что видел ее последний раз в восемь часов утра, когда пришел на работу и заглянул в ящик с инструментами, Все было в порядке. Далглиш спросил, знают ли в клинике вообще, где стоит ящик.
— Я был бы дураком, если бы сказал «нет», не так ли? — ответил Нагль. — Глупо говорить что-либо, кроме правды, и сейчас, и позже. Пожалуй, знало большинство сотрудников. А остальные могли узнать довольно легко. Мы не запираем комнату портье.
— По-моему, это несколько неосторожно. А вдруг инструментом решат воспользоваться пациенты?
— Они не спускаются в подвал без родственников. Пациентов, принимающих ЛСД, всегда сопровождают, кто-нибудь обычно приглядывает и за пациентами, занимающимися трудовой терапией. Отделение устроили временно. Здесь плохой свет и вообще не очень удобно.
— Куда его переведут потом?
— Собирались на третий этаж. Потом медицинский совет клиники решил передать большую комнату дискуссионной группе по проблемам брака, так что миссис Баумгартен, которая ведет трудовую терапию, упустила эту возможность. Правда, она настаивала, так как пациенты этой группы говорили, что в подвале нарушается их психическое равновесие.
— Кто ведет отделение медицинской психотерапии?
— Доктор Штайнер и одна из сотрудниц социальной психиатрии, мисс Калински. Знаете, что это такое? Клуб, где разведенный и незамужняя рассказывают пациентам, как быть счастливыми в браке. Однако я не вижу, какое отношение это может иметь к убийству.
— Я тоже. А спросил об этом, чтобы узнать, почему отделение трудовой терапии обосновалось в таком неподходящем месте. Когда вы услышали, что Типпетта не будет сегодня в клинике?
— Около девяти часов утра. Старик очень беспокоился, настаивал, чтобы из больницы святого Луки позвонили и известили нас о том, что произошло. Они и позвонили. Я сообщил об этом мисс Болам и старшей сестре.
— И никому кроме них?.
— Кажется, упомянул об этом также Калли, когда он вернулся в конторку. У него почти весь день были боли в животе.
— Мне говорили. Что с ним?
— С Калли? Мисс Болам направляла его на обследование в больницу, но там так ничего и не нашли. Говорят, это все от нервов — психосоматическое.
— Что же его расстроило в это утро?
— Он пришел сегодня раньше меня и начал сортировать почту. Это моя работа. Я сказал ему, чтобы он занимался своими делами.
Далглиш подробно расспросил портье о событиях вечера. Его рассказ точно совпадал с рассказом мисс Придди, и, так же как она, тот не мог вспомнить, была ли дверь в регистратуру приоткрытой, когда он возвращался после отправки писем. Нагль допускал, что он проходил мимо двери, когда решил спросить медсестру Болам, готово ли белье для прачечной. Обычно, когда комнату редко посещают, дверь закрыта, и он заметил бы, если она была бы открытой. Очень жаль, что такая важная подробность упущена, однако… Нагль твердо стоял на своем. Он не заметил. И наверняка сказать не может. Он не заметил также, был ли ключ от регистратуры на доске в комнате отдыха портье. Еще бы — на доске двадцать два крючка, и большая часть ключей отсутствовала.
— Вы представляете себе, что тело мисс Болам какое-то время уже лежало в регистратуре, когда вы вместе с мисс Придди кормили кота? Вы представляете, как важно вспомнить, была ли дверь открыта или закрыта?
— Когда Дженни Придди спустилась вниз позднее, дверь была приоткрыта. Со слов Дженни, а она не врунишка. Если дверь была закрыта, когда я возвращался с почты, значит, кто-нибудь открыл ее между шестью двадцатью пятью и семью. Я не считаю, что это невозможно. Конечно, для меня лучше вспомнить о двери, но, боюсь, не смогу этого сделать. Я повесил пальто в свой шкафчик и сразу пошел спросить медсестру Болам о белье для прачечной, а затем вернулся в комнату отдыха. Дженни встретилась мне на нижней площадке у лестницы.
Нагль отвечал без горячности, почти спокойно, как если бы говорил: «Там вот что произошло. Нравится это или нет, но так было». Он слишком умен, чтобы не видеть, что находится в определенной опасности. И достаточно умен, чтобы знать: эта опасность минимальна для человека, который сохраняет спокойствие и говорит правду.
Далглиш предупредил, чтобы Нагль сразу же звонил в полицию, если вспомнит что-нибудь новое, и отпустил его.
Старшая сестра Амброуз давала показания следующей. Она важно вошла в кабинет, затянутая в белое полотно, воинственная, как линкор. Нагрудник фартука, твердый от крахмала, словно картон, изогнулся на громадном бюсте, где были приколоты знаки отличия медсестры, похожие на военные медали. Седые волосы выбивались из-под шапочки, низко надвинутой на лоб, разрумянившееся лицо выражало бескомпромиссную прямоту. Далглиш подумал, что она с трудом находит силы сдерживать негодование и подозрительность. Он обращался с нею мягко, но все его вопросы встречались с неизменным неодобрением. Старшая сестра коротко сообщила, что в последний раз видела мисс Болам около шести двадцати, когда та шла через холл по направлению к лестнице в подвал. Они не говорили, и администратор выглядела так же, как обычно. Старшая сестра Амброуз вернулась в кабинет электроконвульсивной терапии прежде, чем мисс Болам скрылась на лестнице, и находилась там с доктором Ингрем до тех пор, пока не был обнаружен труп.
Отвечая на вопрос Далглиша о докторе Багли (находился ли он с ними все время), старшая сестра посоветовала спросить об этом непосредственно доктора. Инспектор уловил, что старшая сестра, если захочет, может дать ему много сведений о клинике, не говоря уже о личных связях мисс Болам, о которых ничего не известно, и не нажимал на нее. Быть может, она потрясена убийством, насильственной смертью мисс Болам более, чем кто-либо другой из персонала. Как это порой случается с лишенными воображения и молчаливыми людьми, потрясение вызвало раздражение. Старшая сестра действительно была сердита: на Далглиша, так как его работа давала право задавать дерзкие и смущающие вопросы; на саму себя, потому что не могла скрывать свои чувства; даже на жертву, которая вовлекла клинику в это чрезвычайно затруднительное положение. С такой реакцией Далглиш встречался и раньше и не спешил нажимом добиваться сотрудничества с ценным свидетелем. Может быть, позднее старшая сестра Амброуз станет говорить более свободно, но сейчас не надо добиваться ничего, кроме фактов, которые она готова сообщить.
Один факт, по крайней мере, был, чрезвычайно важным. Мисс Болам была жива и направлялась к лестнице в подвал в шесть двадцать. В семь часов обнаружили ее тело. Эти сорок минут стали роковыми; любой сотрудник, сумеющий создать прикрытие в виде алиби, ускользнет от следствия. В связи с этим возникало небольшое затруднение. Далглиш не верил, что кто-то сумел проникнуть в клинику извне и притаился в ожидании мисс Болам. Убийца почти наверняка находился в здании. Теперь дело заключалось в том, чтобы методично проверить алиби, определить мотивы каждого. Далглиш принял решение побеседовать с человеком, чье алиби казалось неопровержимым и который имел свое собственное мнение о самом учреждении и о характерах сотрудников. Он поблагодарил старшую сестру Амброуз за содействие (блеск глаз за стеклами очков в стальной оправе подсказал, что его ирония не осталась незамеченной) и попросил констебля прислать мистера Лоде.

Глава вторая

Далглиш первый раз наблюдал вблизи секретаря Совета управления больницами. Перед ним стоял коренастый человек с характерным круглым лицом, кротким взглядом за стеклами тяжелых прямоугольных очков, который в своем хорошо скроенном костюме из твида был похож скорее на сельского врача или провинциального стряпчего, чем на чиновника. Он держался непринужденно, как человек, уверенный в своей власти, не расположенный спешить, всегда придерживающий что-нибудь про запас, в том числе, подумал Далглиш, ум более проницательный, чем можно предположить исходя из внешнего вида.
Он уселся напротив Далглиша, для удобства подвинув стул вперед, не спрашивая разрешения достал из одного кармана трубку и полез в другой за кисетом с табаком. Кивнув Мартину и его раскрытой записной книжке, медленно заговорил, демонстрируя акцент жителя северной части страны.
— Регинальд Ивен Лоде. Дата рождения — 21 апреля 1905 года. Адрес — 42-я Мейкпис-авеню, Хайгвелл, Эссекс. Должность — секретарь правления Совета Центрального Восточного управления больницами. А теперь, инспектор, скажите, что вы хотели бы знать?
— Боюсь, очень многое, — ответил Далглиш. — И прежде всего ваши мысли по поводу того, кто мог убить мисс Болам.
Секретарь правления, раскурив трубку и поставив локти на стол, удовлетворенно кивнул головой, освещенной электрическим светом.
— Хотел бы вам помочь. Шел сюда с твердым намерением выложить свои соображения. Но это было несколько раньше, а теперь… Увы! В этом вопросе ничем не могу вам помочь.
— Были ли у мисс Болам враги, о которых вы знали?
— Враги? Поверьте, старший инспектор, враги — слишком громкое слово! Были люди, которые не переносили се, как и я. Вам бы она тоже не пришлась по вкусу, не сомневайтесь. Но мы же не воспользовались бы возможностью убить ее, верно? Нет, я не могу сказать, что у нес были враги. Представьте, я ничего не знаю о ее личной жизни. Это не мое дело.
— Можете вы рассказать мне что-нибудь о клинике Стина и положении, которое она занимает? Я, конечно, кое-что знаю о репутации клиники, по было бы полезно, если бы я мог создать ясную картину того, что она сейчас представляет собой.
— Ясную картину того, что она собой сейчас представляет?
Возможно, это было только игрой воображения, но Далглишу показалось, что на лице секретаря правления мелькнула гримаса.
— Главный врач может рассказать вам об этом больше, чем я, — о медицинской стороне дела. Но я могу изложить вам суть. Клиника была основана между двумя войнами семьей мистера Гименея Штайна. История сообщает, что старик страдал от импотенции, но потом начал самолечение психотерапией и впоследствии стал отцом пятерых детей. Дела у них шли неплохо, и когда папа- умер, дети в качестве памятника ему. поставили клинику на твердый финансовый фундамент. В конце концов они решили основать собственное учреждение. Все сыновья сменили фамилию на Стин, полагаю, это было обычное для них благоразумие — клиника получила англизированное имя. Меня часто занимает вопрос: что бы подумал об этом старый Гименей?
— Клиника соответственно зарегистрирована?
— Да. Положение было узаконено по акту тысяча девятьсот сорок шестого года. С тех пор стал поступать доход, но сначала немного. Люди не стремятся особо вкладывать деньги в учреждения, находящиеся под контролем правительства. Но положение стало вполне приличным еще до тысяча девятьсот сорок восьмого года. Много внимания хозяева уделили оборудованию современной техникой и улучшению обслуживания. Совет управления больницами поощрял эти усилия предусмотренным на этот случай образом.
— Трудно ли управлять клиникой? Я имею в виду проблему личных взаимоотношений.
— Не более трудно, чем в любом другом небольшом учреждении подобного типа. Вы найдете проблемы личных взаимоотношений где угодно. У меня скорее больше трудностей с психиатрами, чем с хирургами. Они у нас настоящие примадонны.
— Вы считали мисс Болам преуспевающим администратором?
— Видите ли… она была умелой. Я не получал на нее никаких жалоб. Она была, я считаю, несколько жесткой. Но, в конце концов, циркуляры министерства не имеют силы, одинаковой с силой закона, при лечении их не следует воспринимать лично продиктованными Всемогущим Богом. Кроме того, я сомневаюсь, что мисс Болам получала их много. Видите ли, она была знающим, методичным чиновником с чрезвычайно высоким чувством ответственности. Я не помню, чтобы она когда-либо присылала отчет с ошибками или неточностями.
«Бедняжка», — подумал Далглиш, уязвленный бесцветной анонимностью этой официальной эпитафии.
— Пользовалась ли мисс Болам здесь уважением? У медицинского персонала, например?
— Ну вот, старший инспектор, теперь вы спрашиваете и об этом. Извольте. Я не вижу причины, почему бы она не пользовалась авторитетом.
— Было ли какое-нибудь давление на вас со стороны медицинского совета в желании удалить ее из клиники?
Кроткие серые глаза Лоде внезапно сделались пустыми.
— Официальные предложения по этому поводу ко мне не поступали, — ответил он спокойно после кратковременной паузы.
— А неофициальные?
— Думаю, время от времени возникали разговоры о том, что для мисс Болам было бы полезным переменить место работы. И это не такая уж плохая мысль, старший инспектор! Чиновник в маленьких лечебных заведениях, особенно в психиатрической клинике, может только выиграть от смены обстановки. Но я не перемещаю свой персонал по прихоти медицинского совета. Боже сохрани! Нет! Да и, как я сказал, официальных просьб не было. Если бы мисс Болам сама просила о переводе — тогда другое дело. Однако и это было бы нелегко сделать. Она являлась главным административным чиновником, а у нас немного должностей такого ранга.
Далглиш снова спросил о телефонном звонке мисс Болам, и Лоде сообщил, что разговаривал с нею без десяти минут час. Он хорошо запомнил время, потому что как раз собирался выходить на ленч. Мисс Болам просила о возможности поговорить лично с ним, и секретарь соединила их. Она спросила, не сможет ли в связи с возникшей крайней необходимостью видеть его.
— Вы можете вспомнить точно содержание разговора?
— Более или менее. Она сказала: «Могу ли я увидеть вас как можно скорее? Может, вы заглянете к нам сюда, чтобы ознакомиться кое с чем; что вам следовало бы знать? Мне требуется ваш совет. Надо что-нибудь предпринять, пока я не закончу работу». Я ответил, что не смогу увидеть ее сегодня после обеда, так как должен быть в два тридцать в Финансовом и Главном плановом Совете, а непосредственно вслед за этим — в Объединенной консультативной комиссии. Спросил, не может ли она по телефону объяснить, о чем речь, и подождет ли дело до понедельника. Она заколебалась, но, прежде чем собралась ответить, я принял решение и сказал ей, что зайду вечером по пути домой. Я знал, что вечером в пятницу в клинике до позднего времени ведется прием. Она сказала, что будет работать в своем кабинете с половины седьмого, заранее поблагодарила меня и положила трубку. Дела в Объединенной консультативной комиссии потребовали больше времени, чем я ожидал, в этой комиссии так всегда, и я подъехал сюда уже около семи тридцати. Вы это знаете. В момент, когда обнаружили тело, я находился в комиссии, так что вы не должны сомневаться в причине моей задержки.
— Вы восприняли сигнал мисс Болам серьезно? К какому типу женщин она принадлежала? К тем, кто бежит к руководству с каждым пустяком, или к тем, кто обращается в случае действительно серьезного нарушения?
Секретарь правления на мгновение задумался.
— Ее просьбу я воспринял серьезно, — сказал он. — Поэтому и приехал сегодня вечером.
— Вы не представляете, что это могло быть?
— Боюсь, что нет. Это должно быть что-то такое, о чем она узнала после среды. В среду во второй половине дня я видел мисс Болам на заседании в доме Совета, и она сказала мне, что все в порядке. Я видел ее тогда в последний раз, и то случайно. Она выглядела, думаю, скорее всего хорошо. Во всяком случае, лучше, чем в другое время.
Далглиш спросил секретаря правления, что он знает о личной жизни мисс Болам.
— Очень мало. Насколько мне известно, у нее не было близких родственников, жила одна в квартире в Кенсингтоне. Медсестра Болам может рассказать вам о ней больше. Они двоюродные сестры, и медсестра Болам, вероятно, является ее ближайшей родственницей. Думаю, у администратора мисс Болам имеются личные средства. Все официальные сведения о прохождении ею службы должны быть в ее досье. Зная мисс Болам, я считаю, что оно велось так же тщательно, как и досье любого другого сотрудника. В этом не приходится сомневаться.
Не двигая своего стула, он наклонился в сторону, резким движением открыл крышку шкафа с картотекой и сунул пухлую руку между манильскими папками.
— Так, так… Болам, Энид Констанс. Вот, смотрите, она пришла к нам в октябре тысяча девятьсот сорок девятого и стала работать машинисткой со знанием стенографии. Восемнадцать месяцев она проработала в главном управлении, затем девятнадцатого апреля пятьдесят первого года ее перевели в одну из клиник нашего фонда на должность степени В, а четырнадцатого мая пятьдесят седьмого года мисс Болам обратилась с просьбой о назначении ее на освободившуюся должность администратора в этой клинике. Должность соответствует степени Д, и она была рада занять ее. Я помню, деятельность в этой сфере не была очень эффективной. В связи с докладом Ноэля Холла мы рассмотрели всю административную и канцелярскую работу, после консультаций в окружном отделе нам удалось эту должность заменить должностью главного администратора. Все это здесь. Дата рождения мисс Болам —12 декабря 1922 года. Адрес — 37-я Балантайн Меншнс, Юго-Босток, 8. Затем идут детали об уплате налогов, суммах социального страхования и растущем счете в банке. Освобождение по болезни, с тех пор как перешла на работу сюда, мисс Болам брала только один раз, на неделю, это было в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, когда она заболела гриппом. Здесь больше ничего интересного нет. Оригинал ее заявления и приказы о назначении на должности находятся в главном досье управления.
Он передал папку Далглишу, который просмотрел документы.
— Здесь указано, что прежде она работала в Центре исследований в Ботли, — сказал он. — Это не фирма сэра Марка Этериджа? Они занимаются исследованиями в области аэронавтики. Доктор Этеридж его брат, не так ли?
— Мне кажется, мисс Болам, когда оформлялась на эту должность, упоминала в беседе со мной, что немного знакома с братом доктора Этериджа. Очень поверхностно. В Ботли она была только стенографисткой и машинисткой. Думаю, это простое стечение обстоятельств, ведь должна же она была прийти откуда-нибудь. Впрочем, сейчас я припоминаю, что рекомендацию, когда она обратилась к нам, дал ей сэр Марк. Несомненно, рекомендация должна быть в главном досье.
— Не могли бы вы сказать мне, мистер Лоде, кого вы намереваетесь выдвинуть на место, освободившееся посте смерти мисс Болам?
Секретарь убрал папку в ящик шкафа.
— Почему бы и нет? Конечно, я должен буду проконсультироваться в Совете, так как обстоятельства необычны, но я хотел бы рекомендовать старшую стенографистку миссис Босток, которая обладает для этого всеми необходимыми деловыми качествами. Если она при замещении должности предшественницы справится, а я думаю, что справится, то станет главным кандидатом на этот пост, хотя мы объявим конкурс в обычном порядке.
Далглиш не комментировал эти слова, но был ими явно заинтересован. Столь быстрое решение вопроса о преемнике мисс Болам могло означать только одно — Лоде уже задумывался об этом раньше. Взаимоотношения между медицинскими сотрудниками могли иметь неофициальный характер, вероятно, они были более активными, чем секретарь мог допустить. Далглиш вернулся к телефонному звонку, в связи с которым мистер Лоде оказался в клинике.
— Слова мисс Болам показались мне очень важными, — сказал детектив. — Она сообщила вам, что здесь, возможно, происходит что-то очень серьезное, о чем вы должны знать, причем началось это еще до ее прихода в клинику. Итак, мы можем предположить: первое, она не была в этом уверена, а только подозревала; второе, она была взволнована не каким-то частным инцидентом, а чем-то продолжающимся достаточно долго. — Ну например, систематическим воровством, как противопоставлением одиночной краже.
— Однако, старший инспектор, странно, что вы упомянули о воровстве. У нас недавно произошла кража, но это был единичный случай, первый за все годы существования здесь клиники, и я не понимаю, как этот случай может быть связан с убийством. Кража произошла неделю назад, в прошлый вторник, если не ошибаюсь. Калли и Нагль, как обычно, ушли из клиники последними, и Калли предложил Наглю выпить в «Королевской марке». Я думаю, вы знаете этот бар в конце Бифстик-стрит. Во всей этой истории есть одна или две странности, но самое удивительное заключается в том, что Калли пригласил выпить Нагля. Они никогда не производили впечатления близких приятелей. Так или иначе, Нагль согласился, и они пришли в «Королевскую марку» около семи. Полчаса спустя в бар зашел товарищ Калли, который очень удивился, застав его здесь, так как только что проходил мимо клиники и заметил слабый свет в одном из окон. «Как будто кто-то ходил с фонариком», — сказал он. Нагль и Калли кинулись разузнать, в чем дело, и обнаружили, что одно из задних подвальных окон взломано, вернее выбито. Вполне чистая работа. Калли не испытывал склонности продолжать разведку без подкрепления, и я не уверен, что он заслуживает порицания. Ему уже шестьдесят пять, да и сил у него недостаточно. Посоветовавшись, они приняли решение: Нагль полезет внутрь, а Калли позвонит в полицию из телефонной будки на углу. Ваши люди приехали достаточно быстро, однако не смогли схватить взломщика. Он дал Наглю проникнуть в здание, а когда Калли вернулся после телефонного разговора, то увидел убегающего человека.
— Я проверю, насколько наши люди продвинулись в расследовании, — сказал Далглиш. — Но согласен, что связи между этими преступлениями на первый взгляд нет. Много украли?
— Пятнадцать фунтов из стола сотрудника социальной психиатрии. Дверь была заперта, но вор ее взломал. Деньги находились в конверте, надписанном зелеными чернилами и адресованном администратору клиники; получили его неделей раньше. В нем не было письма, только записка, что это деньги от благодарного пациента. Все содержимое ящика было перевернуто вверх дном, но больше ничего не пропало. Вор попытался открыть кабинет с историями болезней в главной конторе, а также взломал ящики письменного стола мисс Болам, однако ничего не взял.
Далглиш заметил, что пятнадцать фунтов следовало бы хранить в стенном сейфе.
— Что же, старший инспектор, конечно, вы правы. Так должно быть. Но с использованием этих денег возникло некоторое затруднение. Мисс Болам позвонила мне, сообщив о получении их, и заявила, что думает перевести деньги на свободный счет клиники, чтобы использовать их по усмотрению Совета. Это был очень достойный поступок, я так и сказал ей. Вскоре после этого позвонил главврач и спросил, может ли он использовать эти деньги на покупку новых цветочных ваз в комнату ожидания пациентов. Вазы действительно были нужны, и такое использование свободных фондов показалось мне вполне обоснованным, поэтому я созвонился с секретарем Совета и получил его одобрение. Очевидно, доктор Этеридж хотел, чтобы вазы выбрала мисс Кеттл, поэтому попросил мисс Болам передать деньги ей. Я уже известил мисс Болам о решении, она так и поступила, полагая, что вазы доставят сразу. Однако что-то заставило мисс Кеттл изменить планы, и вместо того, чтобы вернуть деньги администратору, она спрятала их в ящик своего стола.
— Как по-вашему, сколько человек знало, что деньги находятся там?
— Об этом же спрашивала полиция. Думаю, большинство сотрудников знали, что вазы не куплены, иначе мисс Кеттл должна была бы показать их. Наверное, все считали нормальным, что, получив деньги, она временно оставляет их у себя. Я не знаю. Похищение этих пятнадцати фунтов весьма таинственно. Во всяком случае, старший инспектор, из сотрудников их никто не похищал. Калли видел взломщика только в течение секунды и уверяет, что не знает этого человека. Утверждает, что парень выглядел как джентльмен. Не спрашивайте меня, как он это определил, какими руководствовался критериями. Но сказал именно так.
Далглиш подумал, что происшествие это действительно необычно и требует дальнейшего расследования, однако не видел никакой видимой связи между двумя преступлениями. Он даже не был уверен, что звонок мисс Болам секретарю с просьбой о совете как-то связан с ее смертью, но это предположение выглядело достаточно серьезным. Очень важно раскрыть, если возможно, причину ее подозрений. И он еще раз спросил мистера Лоде, не может ли тот помочь.
— Я уже сказал вам, старший инспектор, мне и в голову не приходит, о чем она могла разузнать. Если бы у меня возникли подозрения о каком-то беспорядке, я не стал бы дожидаться, когда мисс Болам позвонит. Мы не настолько удалены от работников наших учреждений, как может показаться некоторым, и обычно я знаю все, что обязан знать. Если убийство связано с этим телефонным сообщением, здесь действительно происходит что-то достаточно серьезное. В самом деле, не будете же вы убивать только для того, чтобы помешать секретарю узнать об искажении вашего отчета о командировке или безрассудно использованном ежегодном отпуске? Думаю, никто не зашел бы так далеко в подобном случае.
Безусловно, — согласился Далглиш. Он дружелюбно посмотрел в лицо секретарю и продолжил безо всякого выражения: Надо предполагать другое, то, что может погубить карьеру человека. Скажем, половые отношения с пациентом. Что может быть серьезнее этого?
Лицо мистера Лоде не изменилось.
Я думаю, каждый врач знает о недопустимости подобного поведения, а особенно психиатры. Они должны быть предельно осторожными с некоторыми неврастеничками, которых лечат. Откровенно говоря, я в это не верю. Все врачи здесь — знаменитые люди, некоторые даже всемирно известны. Вы не заработаете такую репутацию, будучи глупцом, да и столь знаменитые люди не станут совершать убийство.
— А как насчет остального персонала? Они могут не быть знаменитыми, но вы, по-видимому, уверены в их честности?
Секретарь оставался невозмутимым.
Старшая сестра Амброуз проработала здесь около двадцати лет, медсестра Болам — пять, — сказал он. — В каждой из них я совершенно уверен. Все канцелярские служащие прибыли с отличными рекомендациями. Остаются два портье — Калли и Нагль. — Мистер Лоде криво усмехнулся. — Теоретически я не могу отрицать с полной уверенностью, что они не совершили убийство, но ни один из них не производит впечатления маньяка. Калли — трогательный чудак и немного выпивает. Я сомневаюсь, сможет ли он убить даже мышь, ничего не напутав. Нагль стоит выше обычных больничных портье. Я знаю, что он художник и здесь работает только для того, чтобы иметь карманные деньги. Он у нас только пару лет, следовательно, не мог быть до прихода мисс Болам. Даже если бы его обольстили все здешние женщины, что кажется невероятным, худшее, что с ним бы произошло, — это увольнение, которое не огорчило бы его больше, чем то, что случилось сегодня. Хотя ее и убили его стамеской, но уверен, не использовали при этом его руки.
— Знаете, боюсь, это была работа не случайного человека, мягко заметил Далглиш. — Убийца знал, где хранится статуэтка Типпетта и стамеска Нагля, знал, каким ключом открывается старая регистратура, знал, где ключ висел на доске служебной комнаты портье, возможно, забрал один из резиновых фартуков из мастерской трудовой терапии, безусловно, у него есть медицинские навыки. Более того, убийца не мог покинуть клинику после совершения преступления. Подвальная дверь оставалась запертой на засов, как и дверь черного хода первого этажа. Калли же охранял парадный вход.
— У Калли были боли в животе. Он мог кого-нибудь упустить.
— Вы действительно верите, что это возможно? — спросил Далглиш. И не получил ответа.

* * *

С первого взгляда Марион Болам могла показаться красавицей. Правильные, почти классические черты лица, которые оттеняла форма медсестры, вызывали очарование. Ее белокурые волосы, разделенные над широким лбом пробором и Собранные на затылке в высокий пучок, были прикрыты простой белой шапочкой. Уже при втором взгляде иллюзия блекла и красота уступала место обычной привлекательности. Черты лица при внимательном изучении становились заурядными, нос оказывался длинноватым, губы слишком тонкими. В обычной одежде, торопливо направляясь после работы домой, она, видимо, теряла особенную выразительность. А здесь… Глаза просто ослепляло сочетание накрахмаленного полотна формы со светлой кожей и золотистыми волосами. Только широкий лоб и острый нос помогли Далглишу выявить ее сходство с покойной кузиной. Прежде чем она, потупившись, устремила взгляд своих больших серых глаз на руки, сложенные на коленях, в них на мгновение мелькнуло что-то необычное.
— Я знаю, вы близкая родственница мисс Болам. Случившееся должно быть страшным потрясением для вас.
— Да! О да, конечно! Энид была моей кузиной.
— У вас одинаковые фамилии. Ваши отцы были братьями?
— Да. Наши матери тоже были сестрами. Два брата женились на двух сестрах, и мы стали родственницами вдвойне.
— У нее остались другие родственники?
— Нет. Только моя мама и я.
— Думаю, мне необходимо встретиться с поверенным мисс Болам, — сказал Далглиш. — Но вы окажете мне огромную услугу, если расскажете все, что знаете, о ее делах. Боюсь, придется задать вам несколько, так сказать, личных вопросов. Они вроде бы не имеют непосредственного отношения к преступлению, но только для непосвященных. Видите ли, я должен знать все, что даже чуть-чуть может касаться дела. Имелись ли у вашей кузины дополнительные доходы помимо жалованья?
— О да. Энид была хорошо обеспечена. Дядя Сидней оставил ее матери около двадцати пяти тысяч фунтов стерлингов, и все это перешло Энид. Я не знаю, сколько точно осталось, но думаю, у нее было около тысячи фунтов в год дохода помимо жалованья. Она снимала тетину квартиру в Балантайн Меншнс, и она… она всегда была очень добра к нам.
— В чем выражалась ее доброта, мисс Болам? Она переводила вам деньги?
— О нет! Энид не хотела переводить деньги. Она делала подарки. Тридцать фунтов на Рождество и пятьдесят в июле, на наш летний отдых. У мамы рассеянный склероз, и мы не можем останавливаться в обычном отеле.
— А что будет с деньгами мисс Болам сейчас?
Серые глаза взглянули на него безо всякого смущения.
— Они перейдут мне и моей маме, — простодушно ответила Марион. — Деньги ведь не могут достаться кому-то еще, не так ли? Энид всегда говорила, что деньги станут нашими, если она умрет первой, конечно, было непохоже, что она умрет первой, во всяком случае, пока моя мама жива.
Маловероятно, чтобы при обычных условиях мисс Болам постоянно помогала родственницам денежными суммами из этих двадцати пяти тысяч фунтов или из того, что осталось, подумал Далглиш. Здесь возникал вполне очевидный мотив, такой понятный, такой всеобъемлющий и такой желанный для любого прокурора. Каждый присяжный будет считать, что ее соблазнили деньги. Неужели медсестра Болам действительно не придавала значения той информации, которую сообщила с такой откровенностью? Что здесь: столь безыскусная невиновность или столь самонадеянная виновность?
— Ваша кузина была общительной? — неожиданно спросил он.
— Круг ее друзей был узок. Не думаю, что ее можно было считать общительной. Да и она не стремилась к этому особенно. Основу ее жизни составляли вера в провидение и строгая церковная мораль, что давало полное право считать ее цельной и гармоничной личностью.
— Были у нее враги?
— О нет! Ни единого. Ее очень почитали.
Формальное старомодное слово она произнесла почти неслышно.
— Это может выглядеть как немотивированное, неумышленное убийство, — сказал Далглиш. — Можно, конечно, подозревать одного из пациентов, но в такое трудно поверить. А вы тоже настаиваете на том, что этому убийству трудно подыскать объяснение?
— О нет! Это не пациент. Я уверена, что ни один из наших пациентов не совершил бы убийства. Они не насильники.
— И даже мистер Типпетт?
— Это не мог быть мистер Типпетт. Он лежит в больнице.
— Это мне сказали, Сколько сотрудников знало, что мистер Типпетт не сможет приехать в клинику сегодня вечером?
— Точно не знаю. Знал Нагль, ведь это ему передали по телефону, он сказал Энид и старшей сестре. Старшая сестра сообщила мне. Я обычно стараюсь не выпускать Типпетта из поля зрения, когда занимаюсь в пятницу пациентами, принимающими лечение ЛСД. Конечно, я не могу оставить своих подопечных больше чем на минуту, но время от времени выглядываю проверить, все ли в порядке у Типпетта. Бедный Типпетт так любит трудовую терапию! Миссис Баумгартен теперь будет болеть полгода, но мы не запрещаем Типпетту приходить сюда. Он муху не обидит, не то что… Грешно считать Типпетта способным совершить подобное! Грешно!
Марион Болам произнесла это с внезапной горячностью.
— Никто не предполагает что-нибудь в этом роде, — мягко сказал Далглиш. — Если Типпетт в больнице, я нисколько не сомневаюсь, что мы найдем его там, а значит, он не мог находиться здесь.
— Но кто-то положил его статуэтку на тело, ведь так? Ведь если бы Типпетт находился здесь, то сразу попал бы под подозрение, вы бы его запутали и сбили с толку. Грешно так поступать. Очень грешно.
Голос ее прервался, она была готова разрыдаться. Далглиш посмотрел на ее сцепленные тонкие пальцы, лежащие на коленях.
— Я не думаю, что стоит волноваться за мистера Типпетта, — сказал он еще мягче. — Сейчас я хочу, чтобы вы хорошенько подумали и рассказали мне все, что знаете о происходившем в клинике с того момента, когда заступили на дежурство. Ничего о других людях, только о себе, я хочу знать, что делали лично вы.
Медсестра Болам прекрасно помнила, что делала, и после секундного раздумья начала тщательный и последовательный отчет. Вечером в пятницу она ухаживала за пациентами, которые проходили курс лечения ЛСД. Суть метода, объяснила она, заключается в освобождении глубоко сидящих внутри комплексов, то есть в том, чтобы пациент мог вспомнить, назвать и описать события, давящие на его подсознание и являющиеся основной причиной развития болезни. Начав говорить о лечении, медсестра Болам успокоилась и, казалось, забыла, что перед ней сидит неспециалист. Однако Далглиш слушал ее, не прерывая.
— Это замечательное лекарство, и доктор Багли использует его достаточно активно и много. Оно называется лизергик ацид диэтиламид и, кажется, создано немцами в тысяча девятьсот сорок втором году. Мы даем наркотик больным в виде жидкости — обычная доза четверть миллилитра. Лекарство производится в ампулах и смешано с дистиллированной водой. Рекомендуется не давать пациентам никакого завтрака. Первое действие отмечается примерно через полчаса, а более беспокойный период наступает через час-полтора после приема наркотика. Именно тогда доктор Багли спускается к пациенту. Воздействие может продолжаться до четырех часов, пациент ведет себя беспокойно, кровь приливает к его лицу, и он полностью отключается от действительности. Конечно, больных никогда не оставляем одних, пользуемся подвальным помещением, хорошо изолированным, чтобы шумом не беспокоить других пациентов. Обычно мы проводим ЛСД-терапию в пятницу после обеда и вечером. И я всегда специально готовлю каждого человека.
— Если бы сегодня вечером кто-нибудь из персонала услышал шум, крик в подвале, он мог бы предположить, что это пациент, принявший ЛСД?
Медсестра Болам неуверенно взглянула на него:
— Думаю, что да. Безусловно, больные очень шумные. Моя пациентка сегодня была более беспокойна, чем обычно, поэтому я все время старалась быть рядом. Когда все идет нормально, я ненадолго выхожу в бельевую, которая примыкает к палате, и, как только пациенту становится лучше, сортирую чистое белье. Конечно, дверь между комнатами держу открытой, поэтому могу постоянно наблюдать за. больным.
Далглиш попросил подробно рассказать обо всем, что происходило вечером.
— Ну, процедуры начались сразу после половины четвертого, доктор Багли после четырех посмотрел, все ли в порядке. Я оставалась с пациенткой до половины пятого, когда пришла миссис Шортхауз и сказала, что готов чай. Пока я поднималась наверх в дежурную комнату медсестер и пила чай, меня подменяла старшая сестра. Я снова спустилась вниз без четверти пять и в пять позвонила доктору Багли. Он пробыл с пациенткой около сорока пяти минут, затем вернулся в кабинет электроконвульсивной терапии. Я осталась с пациенткой, но та была так беспокойна, что я решила отложить сортировку белья для прачечной до позднего вечера. Без двадцати семь в дверь постучал Питер Нагль и хотел взять белье. Я сказала ему, что белье еще не собрано, он удивился, но ничего не сказал. Через некоторое время мне показалось, что я услышала крик. Сначала я не придала этому значения, так как он долетел издалека, и я решила, что это на площади играют дети. Затем подумала о необходимости убедиться в этом, и пошла к двери. В этот момент увидела доктора Багли и доктора Штайнера, которые спускались в подвал в сопровождении старшей сестры и доктора Ингрем. Старшая сестра сказала, что все в- порядке, и посоветовала вернуться к пациентке, что я и сделала.
— Вы оставляли процедурную сразу после того, как доктор Багли ушел оттуда без четверти шесть?
— О нет! В этом не было никакой необходимости. Если бы я хотела сходить в туалет или что-то в этом роде, — медсестра Болам слегка покраснела, — то позвонила бы старшей сестре, чтобы она пришла и подменила меня.
— Звонили ли вы из процедурной кому-нибудь еще?
— Только в пять часов, позвать доктора Багли в кабинет электроконвульсивной терапии.
— Вы вполне уверены, что не звонили мисс Болам?
— Я? Звонила Энид? Нет! У меня не было никаких причин ей звонить. Она… знаете, мы встречались в клинике довольно редко. Я подчиняюсь старшей сестре Амброуз, а Энид не имела никакого отношения к медицинским сестрам.
— Но вы, наверно, часто видели ее за пределами клиники?
— О нет! Тоже очень редко. Я приходила к ней домой один или два раза забрать чеки к Рождеству и на лето, и все. Ничего удивительного — мне трудно оставлять маму.
У Энид, разумеется, шла своя жизнь. Она ведь намного старше меня. Нет, нет, в самом деле, я не очень хорошо знала ее.
Голос медсестры Болам прервался, и Далглиш увидел, что она плачет. Роясь под фартуком в карманах своей формы, она всхлипывала.
— Боже мой! Как это ужасно! Бедная Энид! Статуэтка, брошенная на ее тело… ведь это насмешка, нарочно сделали, чтобы было похоже будто она нянчит ребенка!
Далглиш знал, что она не видела тело, и необдуманно поспешно сказал об этом.
— Да, да, я не видела тело. Доктор Этеридж и старшая сестра не подпустили меня к ней. Но нам, сотрудникам, рассказали о происшедшем.
Покойная мисс Болам действительно выглядела так, будто нянчила ребенка. Но Далглиш был немало удивлен тем, что кто-то, в глаза не видевший тела, так уверенно все описывал. — Главный врач, видимо, представил место трагедии своим сотрудникам весьма красочно.
Наконец, медсестра Болам нашла носовой платок и вынула его из кармана. Вместе с ним на свет появилась пара тонких хирургических перчаток. Перчатки упали к ногам Далглиша.
— Я не думал, что вы здесь пользуетесь хирургическими перчатками, — заметил он, поднимая их.
Медсестра Болам, казалось, ничуть не удивилась его заинтересованности. Вытерев слезы, она удивительно спокойно ответила:
— Мы нечасто пользуемся перчатками, но держим несколько пар. Все больницы перешли сейчас на другие перчатки, а у нас осталось несколько пар старого образца. Это одна из таких. Мы пользуемся этими перчатками при хозяйственных работах.
— Благодарю вас, — сказал Далглиш. — Если молено, я оставлю эту пару у себя. Не думаю, что мне придется вас побеспокоить еще раз.
Пробормотав что-то наподобие «благодарствую», медсестра Болам сразу же покинула комнату.

* * *

Медленно тянулись минуты для ожидавших предварительного допроса сотрудников клиники. Фредерика Саксон принесла из своего кабинета на третьем этаже несколько научных статей и углубилась в сложный тест. Этому предшествовала небольшая дискуссия — имеет ли она право идти наверх одна, но мисс Саксон решительно заявила, что не намерена сидеть, теряя время, и от скуки грызть ногти, пока полиция соизволит ее вызвать. Совесть ее чиста, она не убийца, и ей ни к чему прятаться наверху, не собирается она также уничтожать необходимые следствию вещественные доказательства и не будет в обиде, если уважаемые коллеги не удовлетворятся этим. Прискорбное откровение вызвало ропот протеста и увещеваний, но миссис Босток внезапно заявила, что должна сходить в медицинскую библиотеку за книгой, и две женщины вместе покинули комнату и вместе вернулись назад. Калли допросили раньше, так как укоренилась привычка ставить его в один ряд с пациентами, и, освободившись, он отправился домой лечить свой живот. Единственная оставшаяся пациентка, миссис Кинг, была опрошена и уходила в сопровождении мужа. Мистер Бэдж также ушел, громогласно возмущаясь тем, что его лечение прервали, нанеся тем самым непоправимый ущерб здоровью.
— Обратите внимание, он прямо-таки любуется собой, — доверительно сообщила миссис Шортхауз собравшимся сотрудникам. — Старший инспектор, скажу вам, приложил немало усилий, чтобы поскорее избавиться от многочисленных подробностей его богатой семейной жизни.
Миссис Шортхауз, казалось, могла добавить к ним множество собственных. Ей разрешили сварить кофе и приготовить сандвичи в маленькой кухоньке на нижнем этаже в задней части здания, и это служило ей оправданием для частых хождений вверх и вниз. Сандвичи она принесла почти сразу. Каждая чашка была тщательно вымыта. Все эти передвижения и сборы давали ей возможность узнавать подробности о положении дел и сообщать их остальным сотрудникам, ожидавшим своей очереди с трудно скрываемым беспокойством и нетерпением. Конечно, миссис Шортхауз была не тем человеком, которого бы все предпочли в качестве гонца или посыльного, но любые новости, как бы их ни получили и кто бы их ни сообщил, помогали прояснить обстановку. Однако миссис Шортхауз совершенно неожиданно обнаружила хорошие знания особенностей полицейской работы.
— Они обыскали все здание и поставили своего парня у двери. Конечно, ничего не нашли. Это очевидно! Считают, что преступник не мог выбраться из здания. Возможно, по этой причине у входа стоит караул. Я сказала сержанту:
«Все в клинике вымыто мной, это сделано сегодня, так что передайте вашим парням, пусть думают, где топать башмаками…»
Сержант полиции видел труп. Следы от мужских пальцев есть до сих пор на нижнем этаже, и они нашли какие-то отпечатки. Я видела фотографа. Он шел через холл с треногой и большим кофром, белым сверху, черным снизу… Суются повсюду, даже смешно. Увидели следы в подвальном лифте. Возились с ними…
Фредерика Саксон подняла голову, будто собираясь что-то сказать, но передумала и вернулась к работе. Лифт в подвал площадью около четырех футов, действовавший с помощью переброшенного через блок троса, в то время, когда здание клиники было частным домом, использовали для подъема пищи из кухни в подвале в столовую на первом этаже. Его не демонтировали. Время от времени медицинские документы из регистратуры, находящейся в подвале, поднимали в кабинеты для консультаций на нижнем и втором этажах, но для других целей лифт почти не использовали.
Миссис Шортхауз ушла мыть чашки. Обратно вернулась через пять минут.
— Мистер Лоде в главной канцелярии звонил председателю правления. Я предполагаю, он говорил об убийстве. Это даст Совету управления больницами возможность поболтать с неделю со знанием дела. Старшая сестра и один из полицейских провели инвентаризацию белья. Кажется, не обнаружили резинового фартука из кабинета трудовой терапии. Ох, и еще одна вещь. Они погасили котел. Хотят, предполагаю, порыться там граблями. Хорошенькое дельце, должна я сказать. В понедельник здесь будет убийственный холод… Приехал фургон из морга. Его вызвала полиция, поскольку они, видите ли, не пользуются машиной «скорой помощи» при насильственной смерти. Вы, вероятно, слышали, как фургон подъехал. Смею сказать, если вы отодвинете штору, сможете увидеть, как несчастную будут забирать.
Но никакого желания отодвигать штору ни у кого не возникло и тогда, когда мягкие, осторожные шаги санитаров с носилками прошаркали за дверью. Санитары шли молча. Фредерика Саксон положила свой карандаш и наклонила голову, словно молилась. Когда закрылась дверь, послышались тяжелые вздохи. На короткое время воцарилась тишина, потом фургон тронулся с места. Все по-прежнему молчали. Говорила только миссис Шортхауз:
— Бедная маленькая зануда! Я меньше года занимаюсь здесь разными делами и никогда не думала, что она преставится первой.

* * *

Дженифер Придди сидела в стороне от других сотрудников на краю медицинской кушетки. Ее беседа со старшим инспектором протекала неожиданно непринужденно. Она беспокоилась о том, что ожидает ее на допросе, и, конечно, не предполагала, что детектив окажется таким спокойным, мягким, с приятным низким голосом. Он не надоедал сочувствием по поводу ее шока в связи с внезапным обнаружением тела. Не подтрунивал над нею, не относился к ней по-отцовски или понимающе. Создавалось впечатление, что его интересует только одно: как можно быстрее установить истину. И еще: ей показалось, будто он считает, что все чувствуют одинаково. Она осознавала, что такому человеку лгать невозможно, и не пыталась этого делать. Все спокойно вспоминала, спокойно и откровенно. Старший инспектор задавал ей вопросы, касающиеся промежутка времени в десять минут, или того, что она делала в подвале с Питером. Это было не больше ожидаемого ею в данный момент. Разумеется, он хотел знать, мог ли Питер убить мисс Болам после возвращения с почтой и перед тем, как она встретилась с ним. Нет, это было невозможно. Она почти сразу спустилась вслед за Питером по лестнице, миссис Шортхауз может подтвердить это. Вероятно, для убийства Энид требовалось немного времени — она, правда, не пыталась думать об этом внезапном, жестоком, умышленном злодеянии, — но как быстро оно бы ни совершилось, такого времени у Питера не было.
Сейчас Придди думала о Питере, погружаясь в воспоминания о нескольких часах уединения с ним. Однако сегодня вечером интимное тепло воображения было тесно связано с тревогой. Не рассердила ли она его своим поведением? Со стыдом вспомнила, как протяжно закричала от ужаса, когда обнаружила безжизненное тело, свое стремительное бегство, закончившееся в его объятиях. Он был очень добрым и внимательным почти всегда, конечно, когда не был занят работой. Она знала, что он нервничает по пустякам и любая демонстрация любви раздражает его. Дженни научилась признавать, что их любовь, а она больше не сомневалась в том, что это именно любовь, должна иметь свои пределы. С тех пор как они провели некоторое время вдвоем в служебной комнате медсестер после обнаружения тела мисс Болам, она перебросилась с Питером только парой фраз. Она не могла представить, что он чувствовал. Но была уверена только в одном — она не сможет позировать сегодня. Ничего невозможно поделать со своим стыдом или виной, долго теперь придется ждать, пока она освободится от этого чувства. Питер рассчитывает на ее приход в мастерскую, как наметили. — В конце концов, ее алиби зафиксировано, и родители подумают, что она занимается в вечерней школе. Она просто не найдет разумных оснований, изменяющих их планы, да и Питер слишком умен, чтобы оказаться обманутым. Но она не могла заниматься этим! Именно сегодня вечером! Пугало не так то, что придется позировать, как то, что последует за этим. Однако сил отвергнуть его явно не хватало, да она и не хотела особенно отказывать ему. Но сегодня вечером, после смерти Энид, она чувствовала, что не сможет перенести его прикосновений.
Вернувшись в комнату после разговора со старшим инспектором, доктор Штайнер присел рядом с нею и принялся утешать. Он очень мил, этот доктор Штайнер. Как всегда, слегка осуждал собственную леность и смех незанятых пациентов. Но он заботился о людях, в отличие от доктора Багли, который, работая и сурово изнуряя самого себя тяжелым лечением, в действительности вообще не любил людей, лишь желал показать, что любит. Дженни, несомненно, не было все до конца ясно. Она просто не думала об этом прежде. Сегодня вечером, несмотря на то что она перенесла настоящее потрясение, обнаружив тело мисс Болам, ум ее сделался неестественно ясным. И не только ум, обострены оказались все чувства. Материальные предметы вокруг нее — вощеный ситец чехла на кушетке, красное шерстяное одеяло, свернутое в ногах, яркая зелень и золото хризантем, стоящих в вазе на письменном столе, — ощущались яснее, ярче, реальнее, чем обычно. Она видела очертания руки мисс Саксон, лежавшей на столе и державшей книгу, ее тонкие волосы на лбу, освещенные светом настольной лампы. Ей захотелось, чтобы Питер всегда видел мир вокруг с таким же удивлением и ясностью, как если бы родился один во Вселенной, со всеми первыми яркими оттенками и неизбывной свежестью. Вероятно, подобное чувство должен испытывать художник.
«Наверное, действует бренди», — подумала она и хихикнула. Ей вспомнилось ворчливое бормотание старшей сестры Амброуз полчаса назад:
— Чем Нагль угощает Придди? Этот ребенок полупьян.
Но она не была пьяной и на самом деле не верила в действие бренди.
Доктор Штайнер, пригладив волосы, приблизился к ней и на мгновение положил руку ей на плечо.
— Она была добра ко мне, мне же она не нравилась, — вырвалось бездумно у мисс Придди.
Она больше не чувствовала стыда или вины перед мисс Болам. Лишь излагала факты.
— Вы не должны больше переживать в связи с этим, — мягко сказал врач и похлопал ее по колену. Она не возмутилась. Питер сказал бы: «Распутный старый козел! Скажи ему, чтобы держал свои лапы при себе». Но Питер ошибался. Дженни знала, что это был жест доброты. Мгновение боролась с искушением положить свою руку на руку врача, чтобы он увидел — она все понимает верно. У доктора Штайнера руки маленькие и очень белые для мужчины, так отличающиеся от рук Питера, с длинными, костлявыми, испачканными краской пальцами. Придди скользнула взглядом по завиткам волос ниже манжет рубашки психиатра. На безымянном пальце он носил золотое кольцо с печаткой, тяжелое, словно орудие защиты.
— Естественно чувствовать то, что чувствуете вы, — сказал он. — Чем люди будут добрее друг к другу, тем лучше. Мы не должны стыдиться своих чувств. Особенно если начнем понимать и анализировать их, а со временем научимся, не таясь, жить в гармонии с ними.
Но Дженни уже не слушала. Тихо открылась дверь, и вошел Питер Нагль.
Вытерпев вынужденное сидение за письменным столом в приемной и обменявшись банальными замечаниями с молчаливым полицейским, дежурившим там, Нагль теперь искал развлечений в кабинете для консультаций. Несмотря на то, что его допрос был формально закончен, он не мог оставить клинику. Секретарь правления явно хотел, чтобы он остался до конца, закрыл опустевшее здание на ночь, тем более в его обязанности входило открыть клинику снова в понедельник утром. Ход событий также свидетельствовал о том, что он будет привязан к месту по крайней мере еще на пару часов. Утром Питер запланировал вернуться домой пораньше и работать над картиной, но теперь об этом нечего и думать. Возможно, все закончится уже после одиннадцати часов, и он освободится. Но даже если бы они могли пойти в одноэтажный дом в Пимлико вместе с Дженни, она бы не стала ему позировать. Это было ясно. Одного взгляда на ее лицо было достаточно. Она не встала навстречу, когда Питер вошел в кабинет, и он был благодарен за эту сдержанность. Но она кинула на него быстрый взгляд, полузаговорщический, полуумоляющий. В нем выражалась не только просьба понять ее, но и своеобразный способ извиниться. Ладно, пусть, хотя он сожалел также. Рассчитывал вечером поработать добрых три часа, а времени оставалось так мало. Но если она пыталась передать только то, что не настроена заниматься любовью, ладно, пусть, это его вполне устраивало. Если бы она могла знать, что это устраивало его в течение большинства ночей! Ему лишь хотелось овладеть ею, а Придди надоедливо требовала внимания к самой сути любовной игры. Он же действовал легко и быстро, как обычно принимал пищу, без ложного стыда, беспокоясь только о самом себе. Но это было не для Дженни. Дженни любила. Она любила безнадежно, страстно и опасно, требуя постоянных заверений, легкой нежности и поглощающих время технических приемов, изнуряющих его и едва приводящих к удовлетворению. Она ужасно боялась забеременеть, так что подготовительные мероприятия к любовным действиям болезненно раздражали, а результаты большей частью оказывались такими, что она бурно рыдала на его груди. Как художника, его мучительно восторгало ее тело. Он даже не мог подумать о замене модели, а тем более позволить себе ее заменить… Цена Дженни поднялась слишком высоко.
Нагля почти не огорчила смерть мисс Болам, Он подозревал, что она всегда слишком хорошо знала, сколь мал объем работы, которую он выполняет за получаемые деньги. Остальные сотрудники, введенные в заблуждение сравнением его с этим бедным шутом Калли, думали, что Питер является образцом прилежания и интеллекта. Но Болам была не глупа и кое-что понимала. Нет, он не был ленив. Он мог бы даже один обеспечить в клинике Стина спокойную жизнь, и большинство сотрудников, включая некоторых психиатров, чувствовали бы себя хорошо, не рискуя быть в чем-то повинными. Все сотрудники, зависящие от него, оставались уверенными в его способностях, а он делал им не больше, чем требовалось. Энид Болам знала, что он мог бы работать лучше, но это никого не волновало. Если бы он ушел, она могла бы только надеяться заменить его портье менее деловитым и более умелым. А он был образованным, красивым и вежливым. Все это мисс Болам считала неоспоримыми достоинствами. Он улыбнулся, вспомнив, как много это значило для нее. Нет, мисс Болам никогда не беспокоила его.
В этом ему везло. Но ее собственная удача не внушала уверенности.
Питер посмотрел в дальний конец комнаты, туда, где в одиночестве сидела миссис Босток, грациозно расслабившись на одном из удобных стульев, предназначенных для пациентов, тех самых стульев, которые он принес из комнаты ожидания. Ее голова прилежно склонилась над книгой, но Нагль не сомневался, что мозг занят другим. «Наверное, подсчитывает, какого числа станет администратором», — подумал Нагль. Убийство давало ее карьере прекрасный шанс. В этой женщине нельзя было не заметить честолюбивого стремления подавлять. В связи с происшедшим это стремление разгорелось. Уже можно было чувствовать запах шипящего, охваченного жаром мяса. Под внешним видом незыблемого спокойствия скрывалась натура беспокойная и нервная. Питер Нагль ленивой походкой пересек комнату и остановился, опершись на стену рядом с стулом миссис Босток, его рука беспристрастно стряхнула пылинки с ее плеча.
— Прекрасное время настало для вас, — сказал он. — Не так ли?
Миссис Босток продолжала держать глаза на странице, но он знал, что она ответит. Она никогда не могла противостоять, защищая саму себя, даже наоборот — когда защищалась, становилась еще более уязвимой. Как она похожа на всех остальных, подумал он, не может держать свой кровожадный рот закрытым.
— Не понимаю, что вы имеете в виду, Нагль.
— Оторвитесь от книги. Последние шесть месяцев я восхищался вашей исполнительностью. Да, доктор. Нет, доктор. Как вы считаете нужным, доктор. Конечно, я охотно помогу вам, доктор, но здесь имеются определенные сложности… Еще бы! Сложности были! Мисс Болам не отказывалась от борьбы. А теперь она мертва. Очень славно для вас. А они… Они не хотят даже издали взглянуть на своего нового администратора.
— Не будьте наглы и смешны. Кстати, почему бы вам не помочь миссис Шортхауз приготовить кофе?
— Нет никакого желания. И вы еще не администратор, запомните это.
— Не сомневаюсь, что полицию заинтересует, где вы были сегодня вечером. В конце концов, это ваша стамеска.
— Я уходил из клиники с почтой и взял свою вечернюю газету. Вы разочаровались, не так ли? А я хотел бы узнать, где были в шесть двадцать два вы.
— Откуда вы знаете, что она умерла в это время?
— Я не знаю. Но старшая сестра видела, как она спускалась вниз в подвал в шесть двадцать, а, насколько мне известно, в подвале мисс Болам ничего не хранила. Если, конечно, там не было вашего дорогого доктора Этериджа. Но он, несомненно, не унизил бы своего достоинства, обнимая мисс Болам. Это не его тип, должен сказать. Но вы, конечно, знаете его вкусы в этой области лучше, чем я.
Миссис Босток внезапно вскочила со стула и, согнув правую руку, ударила Нагля по щеке с такой силой, что он покачнулся. Резкий звук удара эхом разнесся по комнате. Все посмотрели на них. Нагль слышал затрудненное дыхание Дженифер Придди, видел, как забеспокоился доктор Штайнер, как он, сдвинув брови, переводил взгляд с одного на другую в недоуменном вопросе, видел презрительный взгляд Фредерики Саксон, брошенный на них, прежде чем она снова углубилась в книгу. Миссис Шортхауз, которая на боковом столе складывала посуду на поднос, посмотрела, обернувшись, секундой позже. Ее острые маленькие глазки ощупывали обоих, тщетно стараясь не упустить чего-нибудь стоящего. Миссис Босток с лицом, залитым румянцем, снова села на стул и уткнулась в раскрытую книгу. Нагль, прикрыв ладонью щеку, громко расхохотался.
— Что случилось? — спросил доктор Штайнер. — В чем дело?
В этот момент дверь открылась, полицейский в форме просунул в кабинет голову и сказал:
— Теперь старший инспектор хотел бы видеть миссис Шортхауз. Пройдите, пожалуйста.
Миссис Эми Шортхауз не видела причины оставаться в рабочей одежде в ожидании допроса. Когда ее вызвали к Далглишу, она была уже одета так, как будто собиралась — идти домой. Метаморфоза оказалась поразительной. Удобные рабочие башмаки сменила пара модных вечерних туфель на высоких каблуках, вместо белого халата на ней была надета меховая шубка, головной платок уступил место шляпке, самому последнему идиотизму в сфере изготовления головных уборов. Но в целом вид оставался необычайно старомодным. Миссис Шортхауз являла собой пережиток беспутных двадцатых годов, эффект еще более усиливала короткая юбка и аккуратно завитые, крашенные перекисью водорода волосы, искусно уложенные на лбу и щеках. Однако, как показалось Далглишу, не было ничего фальшивого в ее голосе и внешности. Маленькие серые глазки светились хитростью. Она не казалась испуганной или огорченной. Детектив подумал, что Эми Шортхауз страстно желает гораздо больших волнений, чем обычно предоставляет ей жизнь, и по возможности этим наслаждается. Она не хотела никакой насильственной смерти, но раз уж это произошло, событие для нее могло оказаться самым грандиозным из всех подобных.
Когда предварительные переговоры остались позади и они подошли к событиям вечера, миссис Шортхауз выложила главную часть своей информации:
— Я могла бы сообщить вам, кто сделал это, но не скажу. Не то чтобы у меня на этот счет не хватало своего собственного мнения. Просто не могу. Но есть одна вещь, о которой я вам скажу. Я была последней, кто говорил с ней! Да, да, я это выложу! Я была последним человеком, кто говорил с ней, стоял лицом к лицу. За исключением убийцы, конечно.
— Вы имеете в виду разговор мисс Болам по телефону? Не смогли бы вы рассказать мне об этом, ничего не скрывая? Для одного вечера у меня уже накопилось достаточно тайн.
— Достаточно? Вы находите? — сказала миссис Шортхауз беззлобно. — Ну так слушайте. Было это в комнате, где мы сейчас сидим. Я пришла сюда в шесть часов десять минут, хотела договориться о нужном мне выходном дне на следующей неделе. Мисс Болам достала мое личное дело, мы это решили и два счета и малость поболтали о работе. Я уже собралась идти, уже остановилась перед дверью, чтобы сказать несколько последних слов, как вдруг, вот тебе и на, зазвонил телефон.
— Я хочу, чтобы вы припомнили все как можно точнее, миссис Шортхауз, — сказал Далглиш. — Этот звонок может быть особенно важным. Вы можете вспомнить, что говорила мисс Болам?
— Думаете, кто-нибудь заманивал се вниз, чтобы прикончить, да? — спросила миссис Шортхауз пристрастно. — Ладно, можно считать и так.
Далглиш подумал, что свидетельница далеко не так глупа. И не сомневался, она хорошо помнит все, что было сказано. И только для большего эффекта делает хорошо рассчитанную паузу.
— Ладно, зазвонил, стало быть, телефон, — продолжала она. — Было это, по моей прикидке, в шесть пятнадцать. Мисс Болам подняла трубку. «Администратор слушает», — сказала она. Она всегда так отвечала. Строго следила, чтобы к ее должности относились уважительно. Питер Нагль по этому поводу однажды заметил: «Кого, черт побери, она думает, мы ожидаем услышать, набирая этот номер? Хрущева?» Нет, это он сказал не ей. Но все равно. Главное, сказал. Не побоялся! Но как бы там ни было, она сегодня в трубку сказала именно так. Затем некоторое время молча слушала и смотрела на меня, а потом сказала: «Да». Предполагалось, по моей прикидке, что она одна, меня она не принимала во внимание. Затем была более длинная пауза, пока малый на другом конце провода говорил. Наконец она сказала. «Хорошо, оставайтесь на месте. Я спускаюсь вниз». Она, стало быть, попросила меня проводить мистера Лоде к ней в кабинет, если я буду поблизости, когда он приедет, я, заверив, что в точности все сделаю, ушла.
Вы точно передали ее разговор по телефону?
— Так же верно, как то, что я сижу здесь. Она сказала именно так.
Вы упомянули о малом, который был на том конце провода. Почему вы решили, что это был мужчина?
Я не говорила, что это мужчина. Я просто предположила, что это малый. Понимаете, я не могла ничего узнать. Вы можете иногда получить представление о том, кто говорит на другом конце провода, вслушиваясь в треск и шум телефона. Но я стояла не рядом с мисс Болам, а у двери.
— Значит, вы не могли слышать другой голос?
— Нет. Мне только показалось, что он говорил тихо.
— А что было после этого, миссис Шортхауз?
— Я простилась с мисс Болам и пошла в главную канцелярию. Питер Нагль отнимал там время у молодой Придди, занимавшейся, как обычно, своей работой, Калли находился в приемном киоске, но это им не мешало. Как только появилась я, Питер пошел относить почту. Он делает это всегда в четверть седьмого.
— Вы видели, как мисс Болам выходила из своего кабинета?
— Нет. В это время я была с Наглем и мисс Придди. Ее видела старшая сестра — я так слышала. Вы расспрашивали ее. Старшая сестра видела мисс Болам идущей в нижнюю часть холла.
— Понимаю. Я говорил со старшей сестрой Амброуз. Но я о другом. Я хочу знать, провожала ли вас мисс Болам, когда вы покидали ее кабинет?
— Нет, не провожала. И сразу после меня не выходила. Может, она думала, что ничего не случится, если немного задержит малого, который ее ждет.
— Может быть, — сказал. Далглиш. — Но она бы, видимо, сразу спустилась вниз, если бы ей позвонил врач и сказал, что ждет ее. Так?
Миссис Шортхауз пренебрежительно рассмеялась:
— Может быть, так. А может, нет. Вы не знали мисс Болам.
— Какой она была, миссис Шортхауз?
— Прекрасно, я скажу. Мы вместе работали. Она образцовый работник, и я образцовый работник. Вы можете посмотреть, в каком порядке я содержу помещения.
— Я посмотрю.
— Ее «да» было «да», ее «нет» также выглядело окончательным «нет». Я говорю это, стало быть, о ней. Ничего плохого ни о ком она не говорила за спиной. Но в лицо… Берегитесь! Если вы сорвались и что-то нарушили, она выплескивала вам в лицо целую уйму неприятных слов. Ну и что же?.. Я тоже предпочитаю такой подход к делу. Мы прекрасно понимали друг друга.
— Были у нее враги? Кто-нибудь, кто испытывал к ней недоброе чувство?
— Были ли возможные враги или нет? Враг — не шутливый щелчок по голове. Думается, недовольных нашлось бы немало, и неизвестно, что лучше.
Она прочно расставила ноги и доверительно наклонилась к Далглишу.
— Смотрите, голубчик! — сказала она. — Люди злились на мисс Болам. Некоторые люди. Вы знаете, как все это бывает. То нельзя делать без разрешения, это. А у нее правильное было правильным, неправильное — неправильным. Спрашивала она строго. — Тон миссис Шортхауз и твердые очертания рта ясно выражали целомудренную непреклонность. — Возьмите историю с книгой учета прихода в клинику, пусть это и мелочь. Всем консультантам полагалось отмечаться в книге, а мисс Болам отвозила се каждый месяц на проверку в правление. Все шло должным образом. Книга лежала в раздевалке врачей, не было никаких хлопот. Потом мисс Болам, заметив, что доктор Штайнер и доктор Мак-Бэйн опаздывают, забрала книгу учета в свой кабинет, и все стали ходить отмечаться к ней. Представьте, как сильно противился этому доктор Штайнер. «Она знает, что я нахожусь здесь, — так говорил он. — Я консультант, а не какой-нибудь работяга. Если она хочет, чтобы в ее дурацкой книге делали отметки, пусть вернет ее назад в гардероб медицинского персонала». Доктора пытались отделаться от нее год или даже больше, я знаю.
— Откуда вы об этом знаете, миссис Шортхауз?
— Вы уж позвольте просто сказать, что знаю. Доктор Штайнер, стало быть, никак не мог остановить ее горячую инициативу. Он ходит сюда проводить психотерапию. Интенсивную психотерапию. Вы когда-нибудь слышали о такой?
Далглиш ответил, что слышал. Миссис Шортхауз посмотрела на него взглядом, в котором недоверие боролось с подозрением. Затем, как заговорщица, наклонилась вперед, словно хотела раскрыть один из секретов менее популярной идиосинкразии доктора Штайнера.
— Он, стало быть, аналитический ориентатор. Аналитический ориентатор. Вы знаете, что это такое?
— Есть некоторые мысли по этому поводу.
— Тогда вам небезызвестно, что он не может заниматься одновременно многими пациентами. За сеанс — два-три, и каждые восемь недель один-единственный новый пациент. Это не улучшает картины.
— Картины?
— Картины обслуживания. Отчет об обслуживании направляется в Совет управления больницами и региональный отдел каждый квартал. Мисс Болам была большой сторонницей хорошей картины обслуживания.
— Тогда она должна была получать одобрение за отчет доктора Багли? Так? Я понимаю, что его сеансы электроконвульсивной терапии обычно чрезвычайно беспокойны.
— Она все ему показывала, обо всем советовалась. Кроме факта его развода, думаю.
— Как это могло влиять на отчет? — спросил Далглиш простодушно. Миссис Шортхауз с жалостью посмотрела на него:
— Кто сказал об отчете? Мы говорили о Багли. О его разводе. Доктор Багли находился в связи с мисс Саксон. Об этом писали во всех газетах. Жена психиатра вызывает в суд психолога. Потом вдруг миссис Багли взяла заявление назад. Никогда не говорила почему. Никому. Здесь это не имело значения. Доктор Багли и мисс Саксон ходили как ни в чем не бывало вместе на работу. Как вам это нравится? Все оставалось спокойным.
— Доктор Багли и его жена помирились?
— Кто сказал о примирении? Они пребывают в браке, это все, что я знаю. У мисс Болам после этого не находилось доброго слова для мисс Саксон. Не то чтобы она когда-нибудь говорила об этом, она не была сплетницей. Но постоянно давала понять мисс Саксон, какие чувства та у нее вызывает. Мисс Болам была, стало быть, совершенно против такого рода вещей. С нею не очень-то стремились пофлиртовать, скажу я вам!
Далглиш спросил, делал ли кто-нибудь попытки флиртовать с нею. Это был вопрос, обычно задаваемый с максимумом такта, но сейчас он чувствовал, что хитростью от миссис Шортхауз ничего не добьется. Та неудержимо расхохоталась.
— Что вы думаете? Она не была особенно привлекательной для мужчин. Но, насколько я знаю, не для всех. Представляете, кое-кто делал ей предложения заняться сексом. Мисс Болам, стало быть, сразу шла к главному врачу жаловаться. Некоторые из ее докладных печатала мисс Придди. Там было сказано, что кое-кто вел себя нескромно. Конечно, она всегда заботилась о Придди. Беспокоилась об этом ребенке слишком сильно, на мой взгляд. Придди, когда была совсем молоденькой, состояла в отряде скаутов, возглавляемом мисс Болам, или что-то вроде того, и я считаю, Болам не спускала с нее глаз на случай, если та забудет, чему ее учат руководители. Вы бы только видели, как ребенок смущался при малейшем промахе. Думаю, там не было ничего дурного. Не придавайте большого значения, если кто-нибудь намекнет на то, что там было. У некоторых из мужчин были неприличные намерения, и они сами не отрицали это.
Далглиш спросил, одобряла ли мисс Болам дружбу мисс Придди с Питером Наглем.
— Ох, вы имеете в виду это… Ничуть не одобряла, как я думаю. Нагль — холоднее рыбы и сама преисподняя. Попробуйте-ка вытянуть из него его чаевые! Он и Придди немного резвятся, и я смею утверждать, что Тигр смог бы рассказать случай или два, если бы коты говорили. Я все-таки не думаю, что Болам обращала на них внимание. Хотя и хранила в сбоем кабинете много всяких документов. Так или иначе, Нагля в главной конторе не привечали, а стенографические медицинские отчеты содержались в хорошем состоянии, так что у них не было много времени для проделок. Нагль заботился о книгах мисс Болам. Он был совсем маленьким голубоглазым мальчиком. Никаких отлучек, никаких опозданий, таков наш Питер. Лишь однажды застрял в понедельник в подземке и не мог сообщить об этом! Представьте себе, испортил личное-дело. Как-то в мае пришел первым, во время болезни гриппом, потому что мы ждали гостей от герцога, и, стало быть, Питер Нагль посчитал необходимым все надлежащим образом подготовить. У него оказалась очень высокая температура. Старшая сестра измеряла ее. Мисс Болам быстренько отправила его домой, должна вам сказать. Доктор Штайнер отвез его на своей машине.
— Всем известно, что мистер Нагль хранил инструменты в служебной комнате портье?
— Конечно! Всем известно. Люди всегда идут к нему починить это или то. А где еще он должен хранить инструменты? И нужное старой женщине он также достанет — у него под рукой. Стало быть, разговор праздный. Калли к инструментам не разрешают даже прикасаться. Представляете, это не инструменты клиники. Они принадлежат Наглю. Месяцев шесть назад возник скандал: доктор Штайнер тогда что-то привинчивал отверткой в своей машине и согнул отвертку. Что тут поднялось! Нагль подумал, что отвертку брал Калли, они устроили ад кромешный, кончилось тем, что у Калли снова возникли боли в животе. Бедный старый зануда! Затем Нагль узнал, что кто-то видел, как в служебную комнату портье заходил с инструментом доктор Штайнер. Он пожаловался мисс Болам, та поговорила с доктором Штайнером, и он купил Питеру новую отвертку. Так что, стало быть, жизнь у нас не стоит на месте. Скучать не приходится. Никогда только вот не было прежде убийств. Это что-то новое. Подумать только, миленькое дельце!
— Да, конечно. Если вам, миссис Шортхауз, придет в голову еще какая-нибудь мысль в связи с этим делом, прошу найти время сообщить об этом.
Миссис Шортхауз послюнявила палец, поправила им один из локонов на лбу, более уютно укуталась в свою шубку и поднялась, давая таким образом понять, что, по ее мнению, беседа закончена.
— Не бойтесь! Все будет в порядке! Ловите убийцу — это ваша работа, старший инспектор, и вам она, должно быть, нравится. На мой взгляд, я и так наговорила много. Убийца не был доктором. У них для этого нет мужского характера. Психиатры — робкая компания. А говорят, что вы считаете, будто убийца — парень с крепкими нервами.
Далглиш принял решение перейти к допросу врачей. Его интересовали пациенты психиатров и подготовка их к восприятию такой роли. Он заставил врачей ожидать, потому что считал более важным увидеть и расспросить сначала других, даже пусть менее важных, на первый взгляд, свидетелей, таких как ассистент. Инспектор надеялся на то, что они верно поняли его и, действуя таким образом, он не вызовет раздражения врачей долгим ожиданием. Далглиш без колебаний поступил бы так даже для простого достижения цели, так как жизненный и профессиональный опыт подсказывали ему, что полезную информацию можно чаще всего получить, не давая свидетелю слишком много времени для раздумий, поскольку при потрясении или испуге того может выдать либо обычная болтливость, либо неосторожность. Врачи не являются исключением. Они ожидали в переднем кабинете для консультаций вместе с другими сотрудниками спокойно и не протестуя. С доверием отнесясь к тому, что он знает свою работу, позволяли поступать в соответствии с его личными планами. Вот если бы хирурги и терапевты проявляли такое же понимание и были бы, как пожелал секретарь правления, более покладистыми, чем психиатры.
По просьбе главного врача доктора Мэри Ингрем приняли первой. У нес оставались дома трое маленьких детей, и было нужно вернуться к ним как можно скорее. Вволю наплакавшись за время ожидания, она смущала коллег, спокойно переносивших ситуацию. Ее огорчения казались им неблагоразумными и несвоевременными. Медсестра Болам умело успокаивала ее, а ведь она, в конце концов, была родственницей убитой. Слезы доктора Ингрем добавили к напряжению раздражение от неосознанной вины перед той, чьи чувства оказались так беззащитны. Всеобщее мнение, разумеется, сводилось к тому, что ее надо немедленно отпустить домой к детям. Она мало что смогла рассказать Далглишу. Приходила в клинику только два раза в неделю, помогая на сеансах электроконвульсивной терапии, и едва знала мисс Болам. Все критическое время от шести двадцати до семи находилась в кабинете электроконвульсивной терапии со старшей сестрой Амброуз. Отвечая на вопрос Далглиша, она сообщила, что доктор Багли мог выйти из кабинета на короткое время после шести пятнадцати, но не могла вспомнить, когда точно он вышел и как долго отсутствовал. В конце допроса она посмотрела на Далглиша покрасневшими глазами и сказала:
— Вы ищете, кто ее убил, так ведь? Эту бедную, бедную девушку…
— Мы найдем убийцу, — ответил Далглиш.
Следующим допрашивали доктора Этериджа. Не ожидая вопросов, он сообщил необходимые сведения о себе.
— Если рассмотреть мои передвижения сегодня вечером, — продолжал он, — то, боюсь, не смогу быть вам очень полезен. Я приехал в клинику незадолго до пяти и зашел в кабинет мисс Болам поговорить перед тем, как подняться наверх. Мы провели небольшое совещание. Мисс Болам выглядела превосходно и ничего не сказала мне о договоренности по поводу встречи с секретарем правления. В пять пятнадцать я позвонил в главную канцелярию миссис Босток. Она была со мной, делая записи под диктовку, до тех пор, пока не спустилась по лестнице вниз с почтой. Вернулась назад через десять минут или что-то около этого, я продолжал диктовать ей до половины седьмого, после чего она ушла через другую дверь прямо с магнитофоном печатать материал. Некоторые из моих лечебных сеансов записаны на пленку, и материал можно прослушивать, но напечатанный на машинке текст также необходим для исследовательских целей или для историй болезни. Я работал один в кабинете консультаций все время после ее ухода, за исключением короткого визита в медицинскую библиотеку, — не могу с точностью вспомнить когда, но было это сразу после ухода миссис Босток и до того, как она вернулась вновь посоветоваться кое о чем со мной. Возможно, было около семи часов. Мы находились вместе до тех пор, пока не позвонила сестра и не сообщила мне о случившемся с мисс Болам. Мисс Саксон как раз спустилась из своего кабинета на третьем этаже, чтобы идти домой, и догнала нас на лестнице, она и я пошли в подвал. Дальнейшее вы знаете, а следующим моим шагом явилась необходимость обеспечить наличие всего персонала и больных в клинике.
— Вы действовали с большим присутствием духа, доктор, — сказал Далглиш. — В результате поле расследования молено значительно сузить. А вы не считаете, что убийца мог притаиться в здании?
— Калли заверил меня, что ни один человек после пяти часов пополудни не входил, не будучи записанным в его журнал. Это наша система посещений клиники. Смущает задняя дверь, но она была заперта, и мой опыт руководителя, заверяю вас, говорит, что проникнуть через нее нельзя. Нет, здание неприступно. Разве… разве что преступник проник сюда в какое-то другое время, скажем, сегодня рано утром, и где-то притаился в подвале.
— Вы можете предположить, где преступник скрывался или как он выбрался из-клиники?
Главный врач не ответил.
— У вас нет никаких мыслей по поводу того, кто это мог быть?
Доктор Этеридж медленно провел средним пальцем по своей правой брови. Далглишу показалось, что так научили его на телевидении во время съемок. И теперь, как и всегда, этот жест служит для привлечения внимания к изящной руке и прекрасному очертанию брови, подчеркивая серьезную задумчивость. Это еще больше усилило ощущение, что он весь поддельный.
— У меня нет мыслей на этот счет. В целом трагедия непостижима. Не могу утверждать, что мисс Болам была вполне покладистой особой. Порой проявляла излишнее негодование. — Он неодобрительно улыбнулся. — Мы не всегда достаточно критично относимся к самим себе, и подавляющее большинство преуспевающих администраторов в психиатрических клиниках, вероятно, более терпимы, чем мисс Болам, но они, возможно, менее требовательны. Однако убийство! Мне, как главному врачу, ужасно даже подумать, что в клинике Стина имелся некто, способный на подобное злодеяние.
— Способный или одержимый, — сказал Далглиш, не сумев устоять против искушения.
Доктор Этеридж снова улыбнулся так, будто терпеливо объяснял трудный для понимания элемент конструкции телевизионной панели.
— Одержимый? Я не подготовлен для ведения дискуссии с использованием терминов теологии.
— Я тоже, доктор, — сказал Далглиш. — Но это преступление не выглядит как дело рук сумасшедшего. Здесь угадывается разум.
— Некоторые психопаты чрезвычайно умны, старший инспектор. Я достаточно хорошо разбираюсь в психопатии. Это крайне интересное поле для исследования, хотя и не мое. В клинике Стина мы никогда не претендовали на лечение такого рода душевного расстройства, да и не были в состоянии это делать.
«В свое время клиника была хорошей компанией», — думал Далглиш. Акт по охране психического здоровья, принятый в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, определял психопатию как расстройство, требующее медицинского лечения или допускающее его, что и вызвало у части врачей небольшой энтузиазм по поводу ее излечения. Слово «психопатия» показалось Далглишу не особенно точным психиатрическим термином, и он сказал об этом. Доктор Этеридж улыбнулся снисходительно, не вызывающе.
— Я никогда не был согласен с тем, как акт парламента определяет клиническую суть психопатии. Тем не менее психопатия существует. Не уверен, что в настоящее время болезнь не поддается лечению. Но для меня несомненно, что больных никоим образом нельзя приговаривать к тюремному заключению. К сожалению, далеко не всегда есть уверенность, что мы имеем дело с психопатом.
Далглиш спросил доктора Этериджа, знал ли он, где Нагль держит инструменты и каким ключом открывается дверь в регистратуру.
— О ключе знал. Когда я в одиночестве работаю до позднего вечера, мне порой требуется какое-нибудь старое досье и я хожу за ним сам. Я занимаюсь, конечно, научными исследованиями, читаю лекции, пишу, и для меня важно иметь постоянный доступ к медицинским документам. Оставляю у себя взятое досье дней на десять. Не думаю, что мне приходилось видеть ящик с инструментами в комнате портье, но я знал, что у Нагля есть собственный набор. Предполагаю, что, если бы мне потребовалась стамеска, я нашел бы ее в комнате портье. Инструменты едва ли можно хранить как-нибудь иначе. Очевидно также, что статуэтка, сделанная Типпеттом, находилась в отделении трудовой терапии. Это был чрезвычайно смешной выбор орудия преступления! Мне кажется заслуживающим внимания то, что убийца явно стремился направить подозрение на персонал клиники.
— Так как двери были заперты, едва ли можно подозревать тех, кто находился в другом месте.
— Я вот о чем думаю, старший инспектор. Если сотрудник клиники, находящийся здесь, действительно убил сегодня вечером мисс Болам, то ему необходимо было отвести подозрение от нескольких человек, находящихся в это время в здании. Самый легкий путь к этому — отпереть одну из дверей. И я полагаю, что в данном случае были использованы перчатки.
— Отпечатков пальцев, конечно, нет ни на одном из двух орудий преступления. Они стерты, но вполне вероятно также, что преступник был в перчатках.
— Двери заперты, и это очень веское доказательство в пользу того, что убийца спокойно притаился в здании. Почему? Был риск, что задняя дверь на нижний этаж окажется запертой. Она находится, как вы знаете, между кабинетом электроконвульсивной терапии и комнатой медперсонала и ведет на хорошо освещенную улицу. Открыть ее без риска трудно, убийца понимал это и вряд ли пытался спастись этим путем. Но есть еще две двери для выхода из здания при пожаре на втором и третьем этажах, а также дверь в подвале. Почему не отпереть одну из них? Может, только потому, что у убийцы не было подходящего случая в промежуток времени между совершением преступления и обнаружением тела, или потому, что он намеренно хотел бросить подозрение на персонал клиники, если даже неминуемо возрастала опасность для него самого.
— Вы говорите «он», доктор. Как психиатр, вы думаете, что мы должны искать мужчину?
— О да! Я считаю, что это дело мужских рук.
— Несмотря на то, что для убийства не требовалась большая сила? — спросил Далглиш.
— Я подумал не о силе, которая потребовалась для этого, а о методе и выборе орудия преступления. Конечно, это только мое мнение, ведь я не криминалист. Считаю, что преступление совершил мужчина. Конечно, сделать это могла и женщина. Но психологически такое маловероятно, хотя физически вполне возможно.
«В самом деле, — подумал Далглиш. — Здесь требуются просто знания и нервы». Он представил на мгновение полное решимости приятное лицо, склонившееся над телом мисс Болам, тонкую девичью руку, скользнувшую к пуговицам свитера, расстегивающую их и задирающую кашемировую блузку. Затем клинический выбор точного места для прокола и мычание в напряжении, пока лезвие вонзалось в тело. И наконец, свитер слегка натягивают, скрывая ручку стамески, и кладут безобразный фетиш на вздрагивающее в беззвучных конвульсиях тело в последнем жесте осмеяния и полного пренебрежения.
Далглиш рассказал главному врачу о том, что миссис Шортхауз присутствовала в момент звонка администратору.
— Этот звонок имел возможность сделать не один человек, — заметил он. — Очень похоже, что ее заманивали в подвал.
— Это просто предположение, старший инспектор.
Далглиш мягко заметил, что здравый смысл является основой всей правильно проводимой полицейской работы.
— Рядом с телефоном у двери в регистратуру висит перечень номеров. Любой, даже посторонний, мог набрать номер мисс Болам.
— Но какова была ее реакция на звонок по внутреннему телефону постороннего человека? Не задавая ни одного вопроса, она спустилась вниз. Почему? Видимо, потому, что узнала голос.
— Очевидно, это был кто-то, бояться кого у нее не было причины, старший инспектор. Тогда не увязывается предположение о том, что она знала нечто опасное, за что ее и убили, желая помешать передать это Лоде. Она спустилась навстречу своей смерти без страха и подозрения. Бедняжка! Надеюсь, хотя бы смерть наступила быстро и не мучительно.
Далглиш сказал, что он знает большое количество случаев, когда при вскрытии обнаруживалось расхождение с первоначальным выводом, но эта смерть, несомненно, была мгновенной.
— Для нее самой, очевидно, был лишь один ужасный момент, — добавил он. — Момент, когда она подняла голову вверх и увидела убийцу с поднятой статуэткой, но дальше все произошло стремительно. Будучи оглушенной, мисс Болам ничего не чувствовала. Сомневаюсь, было ли у нее время закричать. Если же она кричала, крики заглушили пачками бумаг, и, кроме того, как я отмстил, миссис Кинг несколько шумела во время лечения. — Инспектор чуть помолчал, затем спросил: — А что вы сообщили персоналу о подробностях смерти мисс Болам? Вы ведь говорили с ними?
— Конечно. Я собрал сотрудников в переднем кабинете для консультаций — пациенты в это время находились в комнате ожидания — и коротко изложил происшедшее. Вы считаете, что эту новость не надо было сообщать?
— Я считаю, что им не надо было излагать подробности. Оказалось бы полезным, если бы вы не упоминали об ударе стамеской. Убийца, узнав больше невиновного, может скрыться.
Главный врач улыбнулся:
— Я психиатр, а не детектив. Вам могла показаться странной моя реакция на преступление, а именно то, что я поделился с сотрудниками клиники ужасом и страданиями, не кривя душой. Но я хотел кратко изложить происшествие, осторожно и искренне. Я всегда доверял им и не вижу причины лишать их доверия сейчас.
Все это очень хорошо, думал Далглиш. Но умный человек должен понимать важность сказанного, понимать, насколько это возможно. А главный врач был очень умным человеком. Насколько внимательно рассмотрел положение доктор Этеридж до разговора с сотрудниками? Было ли его сообщение о нападении лишь проявлением безрассудства? В конечном счете, вероятно, ввести в заблуждение большую часть сотрудников невозможно. Доктор Штайнер, доктор Багли, Нагль, доктор Ингрем и сестра Амброуз — все видели тело. Мисс Придди видела его также, правда, через секунду уже спасалась бегством. Оставались медсестра Болам, миссис Босток, миссис Шортхауз, мисс Саксон, мисс Кеттл и Калли. Возможно, доктор Этеридж убежден, что никто из них не мог стать убийцей, у Калли и миссис Шортхауз оказалось алиби. Вынужден ли был главный врач излагать все медсестре Болам, миссис Босток или мисс Саксон? Или он так уверен в собственных выводах, что убийцей должен быть мужчина, что любая попытка ввести женщин в заблуждение — лишь пустая трата времени, имевшая в результате, вероятно, только замешательство и чувство обиды. Главный врач, безусловно, почти прав в своих утверждениях, что любая работа, если бы она происходила на втором или третьем этаже, могла бы помешать возможности успешно открыть пожарную дверь. Но между тем он сам находился в своем кабинете для консультаций на втором этаже. В любом случае дверь для убийцы оказалась отпертой, он находился в подвале, и трудно поверить, что ему не хватило благоприятной возможности уйти. Секундное дело — открыть замок, и имеются все основания считать, что убийца покинул бы клинику именно этим путем. Дверь в подвал была, кроме того, крепко закрыта на засов. Почему?
Следующим вошел доктор Штайнер, низенький, щегольски одетый, внешне владеющий собой. При свете настольной лампы бледная гладкая кожа его лица, казалось, слегка светилась. Несмотря на спокойствие, он сильно потел. От одежды, от хорошо скроенного традиционно черного пиджака консультанта исходил тяжелый запах. Далглиш удивился, когда доктор сообщил, что ему сорок два года. Он выглядел старше. Гладкая кожа, острые черные глаза, упругая походка молодили его, но он уже располнел, и темные волосы, искусно зачесанные назад, не могли полностью скрыть похожее на тонзуру пятно лысины на голове.
Доктор Штайнер явно воспринимал свою встречу с полицейским как светское общение. Протянув пухлую, хорошо ухоженную руку, улыбнулся, мило произнес: «Как поживаете?» — и спросил, не будет ли он иметь честь говорить с поэтом Адамом Далглишем.
— Я читал ваши стихи, — благодушно объявил он. — Поздравляю вас. Такая обманчивая наивность. Я начал с первого стихотворения и читал все подряд. Таков мой метод оценивать стихи. На десятой странице я подумал о том, что мы получили нового поэта.
Далглиш подумал, что доктор Штайнер не только читал книгу, но и отнесся к ней с некоторой критической проницательностью. На десятой странице было как раз то место, которое позволяло ему самому порой также считать, что они получили нового поэта. Доктор Штайнер поинтересовался, не встречался ли Далглиш с Эрни Бейлсом, молодым драматургом из Нотингема. Он смотрел с такой надеждой, что Далглиш решительно возмутился собой за то, что ему не удалось познакомиться с мистером Бейлсом, однако направил разговор от вопросов литературы к проводимому допросу. Выражение лица доктора Штайнера сразу Стало потрясающе серьезным.
— Ужасное событие, крайне ужасное. Я был одним из первых, кто увидел тело, как вы, вероятно, знаете, и это причинило мне большие страдания. Насилие всегда ужасает. Это страшное дело. Доктор Этеридж, наш главный врач, должен в конце года уйти на пенсию. Крайне досадно, что это произошло как раз в последние месяцы его работы в клинике.
Он печально покачал головой, но Далглишу показалось, что в маленьких черных глазках промелькнуло нечто похожее на удовлетворение.
Статуэтка Типпетта передала тайну разгадки специалистам, снявшим с нес отпечатки пальцев, и Далглиш поставил фетиш перед собой на письменный стол. Доктор Штайнер протянул руку к статуэтке, но тут же убрал ее.
— Думаю, лучше ее не трогать, чтобы не оставить отпечатков пальцев, — сказал он. Бросил быстрый взгляд на Далглиша и, не получив ответа, продолжал: — Любопытная резьба, не так ли? Великолепно сделано. Замечали ли вы когда-нибудь, старший инспектор, какие превосходные изделия могут создавать психически больные, даже если предварительно не обучены и не подготовлены? В связи с этим возникает интересный вопрос о природе художественного творчества. Когда больные выздоравливают, их произведения становятся хуже. Исчезает сила выразительности и оригинальность. Через некоторое время их изделия снова ничего не стоят. Мы получили отдельные чрезвычайно интересные образцы сделанных пациентами вещей в нашем отделении трудовой терапии, но этот амулет выделяется среди всех. Типпетт был тяжело болен, когда вырезал его, и вскоре после этого лег в больницу. У него шизофрения. В амулете отражены типичные черты хронической болезни, посмотрите — похожие на лягушачьи глаза, вытянутые ноздри. Одно время Типпетт сам был схож со своей работой.
Думаю, кто-нибудь знал, где хранится статуэтка? — спросил Далглиш.
— О да! Статуэтка находилась в отделении трудовой терапии. Типпетт очень гордился ею, и доктор Багли часто показывал ее членам Совета, приходящим с проверкой. Миссис Баумгартен, терапевт по труду, держит некоторые лучшие произведения отдельно для показа — гостям. Они стоят на полке. В данное время терапевт болеет. Вы, надеюсь, осмотрели отделение?
Далглиш ответил утвердительно.
— Некоторые из моих коллег считают, что трудовая терапия — излишняя трата денег, — доверительно сообщил доктор Штайнер. — Конечно, я никогда не обращаюсь к миссис Баумгартен. Но надо быть терпимым. Доктор Багли постоянно направляет к ней пациентов, и, вероятно, менее вредно заниматься у нее, нежели подвергаться воздействию электроконвульсивной терапии. Однако мысль о том, что творческое напряжение пациентов может помочь при установлении диагноза, представляется мне привлекательной. Конечно, я опасаюсь, что требование к миссис Баумгартен точно. определять часть нагрузки совершенно неоправданно, так как она неквалифицированный психотерапевт, без аналитической подготовки.
— А стамеска? Вы знаете, доктор, где ее хранили?
— В общих чертах, старший инспектор. Я знал, что у Нагля имеются некоторые инструменты и что, по-видимому, он держит их в служебной комнате портье, но не знал, где именно.
— Ящик с инструментами большой, на нем есть этикетка и стоит он на маленьком столике в служебной комнате. Его трудно не заметить.
— О, это верно! Но у меня нет повода ходить в служебную комнату портье. Это касается всех врачей. Теперь мы должны получить ключ от этого ящика и посмотреть, что там находится. Правда, ящик запирался не всегда. Мисс Болам совершила большую ошибку, позволив Наглю держать ящик открытым. В конце концов, время от времени у нас появляются беспокойные пациенты, и некоторые инструменты могут стать смертоносными.
— Это и подтвердилось на деле.
— Целью клиники не является лечение психически больных. Она основана как центр аналитической ориентации психотерапии, специально для пациентов — представителей средней буржуазии и интеллигентов с высоким умственным развитием. Мы лечим людей, никогда не помышлявших о психиатрической больнице и оказавшихся без места, в обычных учреждениях для амбулаторных больных.
В дополнение к этому мы, конечно, ведем большую научно-исследовательскую работу.
— Что делали вы, доктор, сегодня вечером между шестью и семью часами? — спросил Далглиш.
На лице доктора Штайнера отразилось страдание в связи с этим внезапным вмешательством, низменного любопытства в интересную дискуссию, но он достаточно смиренно ответил, что вечером в нынешнюю пятницу проводил сеанс психотерапии.
— Я приехал в клинику в пять тридцать, на это время был записан первый пациент. К моему огорчению, он не явился. Лечение находится в такой стадии, когда необходимо его присутствие, и вот пожалуйста… Мистер Бэдж был записан на шесть пятнадцать, и он обычно очень точен. Я собирался принять его во втором кабинете для консультаций на нижнем этаже, но встретился с ним в десять минут седьмого в собственном кабинете. Оказывается, мистер Бэдж не любит сидеть в главной комнате ожидания вместе с пациентами доктора Багли, и, конечно, я не могу упрекнуть его. Надеюсь, вы слышали о Бэдже. Он написал интересный роман «Справедливые люди» — совершенно блестящее разоблачение сексуальных конфликтов, скрываемых из-за условностей респектабельного общества английских предместий. Но я отвлекся. Разумеется, вы допросили мистера Бэджа.
Далглиш в самом деле его допросил. Собеседник оказался скучным и неосведомленным. Старший инспектор слышал о книге Бэджа, опус насчитывал около двухсот тысяч слов, скабрезные эпизоды в нем описывались с такими мелкими подробностями и неторопливостью, что приходило на ум, не нужны ли они только для несложных арифметических упражнений в подсчете страниц. Далглиш не считал, что Бэдж мог принять какое бы то ни было участие в убийстве. Писатель, способный создать такую смесь из секса и садизма, был, вероятно, импотентом и, несомненно, человеком робким. Но не обязательно при этом лжецом.
— Вы вполне уверены в точности указанного времени, доктор? — спросил старший инспектор. — Мистер Бэдж сообщил, что приехал в шесть пятнадцать, и Калли записал его в журнале на это время. Бэдж утверждает, что пошел прямо в ваш собственный кабинет для консультаций и вас там не обнаружил. Бэдж, весьма раздраженный, хотел пойти узнать, где вы.
Доктор Штайнер не проявил ни испуга, ни негодования в связи с вероломством своего пациента. Тем не менее он смутился.
— Любопытно, что мистер Бэдж сказал это. Боюсь, он был прав. Мне он показался немного раздраженным в начале сеанса. Если он сказал, что мы встретились в шесть двадцать пять, то не сомневаюсь, что это правда. Бедняга был очень резок и в этот вечер прервал сеанс, что весьма неприятно на этой специфической стадии лечения.
— Но если вас, когда приехал пациент, не было в передней комнате для консультаций, то где же вы были? — мягко, но настойчиво продолжал Далглиш.
Лицо доктора Штайнера удивительно изменилось. Внезапно он превратился в маленького мальчика, залившегося краской стыда и пойманного в момент озорства. Нет, он не выглядел испуганным, но вид имел чрезвычайно виноватый. Превращение консультанта психиатрии в смущенного правонарушителя выглядело почти комично.
— Но я сказал вам, старший инспектор! Я находился в кабинете для консультаций номер два, расположенном между кабинетом номер один и комнатой ожидания пациентов.
— Что вы там делали, доктор?
В самом деле, все выглядело почти смешно! Чем мог заниматься Штайнер и что вызвало у него такое сильное замешательство? Далглиша забавляла цепочка причудливых возможностей. Читал порнографический журнал? Курил гашиш? Соблазнял миссис Шортхауз? Во всяком случае, здесь не могло быть ничего, Связанного с намерением совершить убийство. Ладно, пусть это останется его маленькой тайной… Но доктор Штайнер, очевидно, решил сказать правду.
— Это звучит глупо, я знаю, но… — начал он в порыве стыдливой искренности. — Хорошо… Было довольно тепло, а день у меня выдался беспокойный… В кабинете стоит кушетка… — Он издал короткий смешок. — В самом деле, старший инспектор… В то время, когда мисс Болам надумала умереть, я, выражаясь вульгарно, спал.
Облегчив душу смущенной исповедью, доктор Штайнер сделался крайне говорливым, и было трудно от него избавиться. Но в конце концов он убедился, что на этот раз больше ничем не может помочь следствию, и его место занял доктор Багли.
Доктор Багли, как и его коллеги, не выражал недовольства долгим ожиданием, но постарался взять за это дань. Он до сих пор был одет в свой белый пиджак, который плотно облегал фигуру, когда Багли усаживался на стул. Казалось, ему трудно устроиться удобно: то дергались узкие плечи, то он клал одну ногу на другую, то убирал ее обратно. Морщины, спускавшиеся от носа к уголкам рта, выглядели глубже, чем обычно, волосы казались влажными, глаза чернели омутом в свете настольной лампы. Он прикурил сигарету и, нащупав в кармане пиджака листок бумаги, передал его Мартину.
— Здесь я зафиксировал, пока ожидал внизу, свои личные наблюдения. Надо экономить время.
— Благодарю вас, сэр, — бесстрастно сказал Мартин.
— Могу сообщить, что у меня нет алиби на двадцать минут, начиная с шести пятнадцати. Надеюсь, вы слышали, что я оставлял кабинет, где проводил сеанс электроконвульсивной терапии, за несколько минут до того, как старшая сестра видела мисс Болам в последний раз. Я ходил в гардероб медицинского персонала в конце холла за сигаретами. Помещение оставалось пустым, и никто туда не заходил. Я не торопился назад в кабинет, и когда присоединился к доктору Ингрем и старшей сестре Амброуз, было двадцать минут седьмого. Они, конечно, пребывали все это время вместе.
— Старшая сестра сказала мне это.
— Нелепо считать, что одна из них может быть причастной к этому делу, но я рад, что они находились вместе. Полагаю, по поводу многих людей вы сможете изменить свою точку зрения. Я же, к сожалению, не имею алиби. Не имея возможности помочь самому себе, не могу помочь также никому другому. Я ничего не слышал и ничего не видел.
Далглиш спросил врача, что он делал вечером.
— До семи часов все шло по обычному распорядку. Я приехал незадолго до четырех часов и зашел в кабинет мисс Болам отметиться в журнале посещаемости медицинского персонала. Этот журнал до недавнего времени находился в гардеробе, но затем она забрала его в свой кабинет. Мы немного поговорили — она расспрашивала об обслуживании моей новой машины электроконвульсивной терапии, и я поспешил начать сеанс. Мы прекрасно занимались делом до начала седьмого, и я также периодически навещал свою пациентку, принимавшую ЛСД. Для этого вида лечения специально использовался процедурный кабинет в подвале, где находилась медсестра Болам. Но я отвлекся. Ведь вы видели миссис Кинг.
Миссис Кинг и ее супруг, когда прибыл Далглиш, сидели в комнате ожидания пациентов, и последнему потребовалось мало времени, чтобы убедиться: с убийством она не имеет ничего общего. Женщина чувствовала себя еще слабой после процедуры и слегка дезориентированной; она сидела, крепко ухватившись за руку мужа, приехавшего в клинику, чтобы сопровождать ее домой, за несколько минут до прибытия сержанта Мартина и его подчиненных. Далглиш коротко и мягко расспросил женщину и отпустил ее. Для этого даже не потребовалась консультация главного врача, он убедился: эта пациентка во время убийства никак не могла встать со своего ложа. Но он в равной степени убедился и в том, что женщина была не в состоянии подтвердить алиби кого-либо другого. Он спросил доктора Багли, когда тот в последний раз навещал пациентку.
— Я видел ее вскоре после приезда, перед тем как приступил к шокотерапии. Наркотик ей дали в три тридцать, и пациентка начала реагировать на него. Должен пояснить, что ЛСД дают в случаях, когда стремятся сделать пациента более восприимчивым к психотерапии во время реализации некоторых глубоко сидящих торможений. Стоит только прекратить наблюдение за пациентом, и это может сильно повредить ему. Медсестра Болам снова вызвала меня вниз, в подвал, в пять часов, и я оставался там около сорока минут. Поднявшись по лестнице наверх, я провел заключительный лечебный шок, думаю, часы показывали без двадцати минут шесть. Последний пациент, приходивший на сеанс электроконвульсивной терапии, покинул клинику через пять минут после того, как мисс Болам видели в последний раз. С половины седьмого я освободился и делал свои записи.
— Оставалась ли открытой дверь в регистратуру, когда вы спускались в подвал в пять часов?
Доктор Багли на мгновение задумался.
— Думаю, она была закрыта, — наконец ответил он. — Трудно утверждать это с полной уверенностью, но если бы дверь была открыта или приоткрыта, я бы, скорее всего, заметил.
— А без двадцати шесть, когда вы оставили свою пациентку?
— То же самое.
Далглиш задавал обычные, неизбежные, очевидные вопросы. Были ли у мисс Болам враги? Знает ли доктор о каких-либо причинах, по которым могли желать ее смерти? Не тревожило ли ее что-нибудь в последнее время? Есть ли у него предположения по поводу того, почему она хотела видеть секретаря правления? Мог бы он разобрать записи, сделанные бегло в ее блокноте? Но, увы, доктор Барли ничем не мог помочь.
— В некотором смысле она была странной женщиной, немного агрессивной, недовольной нами. Но вполне безобидной, вызывающей к себе насилие, я бы сказал, в последнюю очередь. Невозможно высказать, как эта трагедия меня потрясла. Не нахожу слов, чтобы выразить негодование. Думаю, так чувствует каждый из нас. Это нереальная вещь! Невероятная!
— Вы сказали, что она здесь была чем-то недовольна. Эта клиника трудная для администратора? Как я слышал, мисс Болам не была особенно искусна в обхождении с трудными личностями.
— Не верьте всему, что вы слышите, — не задумываясь ответил доктор Багли. — У каждого из нас свой характер, но в целом мы хорошо относимся друг к другу. Доктор Штайнер и я немного ссоримся, но вполне дружелюбны. Он всячески добивается специальной единицы для занятий психотерапией, с регистратором и утвержденным штатом квалифицированных сотрудников, а также небольшой исследовательской работы на стороне. Одно из главных направлений, где время и деньги обильно расходуются на действительное лечение пациентов, — психопатия. Но ему не приходится рассчитывать на решение проблемы таким образом. Окружной совет здравоохранения не спешит.
— Каким был кругозор мисс Болам, доктор?
— Строго говоря, она едва ли была достаточно компетентна для занимаемой должности, но это не мешало в работе. Мисс Болам была антифрейдистка и проэклектистка, выступала против Штайнера и поддерживала меня, если вам нравится. Но это ничего не значит. Ни доктор Штайнер, ни я не наносили ей удара по голове из-за расхождений во взглядах. Как видите, мы не точим нож друг на друга. Все это крайне неуместно.
— Я готов согласиться с вами, — сказал Далглиш. — Мисс Болам была убита с большой осмотрительностью и со знанием дела. И думаю, мотив убийства много более определенный и важный, чем расхождения во взглядах или личные конфликты. Вы знаете, кстати, каким ключом открывается регистратура?
— Конечно. Если мне требуются старые документы, я обычно хожу за ними сам. И, следовательно, знаю, если это вам поможет, что Нагль держит свой ящик с инструментами в комнате отдыха портье. Кроме того, когда я приехал сегодня после обеда, мисс Болам рассказала мне о Типпетте. Но это едва ли относится к делу, не так ли? Не можете же вы серьезно подозревать, что в убийстве замешан Типпетт?
— Возможно, нет. Скажите, доктор, зная мисс Болам, вы можете представить ее реакцию, когда она обнаружила на полу в регистратуре разбросанные медицинские документы?
Доктор Багли удивленно посмотрел на старшего инспектора и издал короткий смешок.
— Болам была терпеливой, но одержима аккуратностью. Разумеется, страшно возмутилась бы!
— Не могла она позвонить портье, чтобы тот навел порядок или оставил документы в том же состоянии в качестве улики для обнаружения виновного?
Доктор Багли задумался и, казалось, пожалел о своем первом категорическом мнении.
— Нельзя знать определенно, что бы она сделала. Можно только предполагать. Вероятно, вы правы, и она позвонила Наглю. Она не испугалась того, что сделано, но хорошо осознавала обязанности администратора. Пожалуй, уверен в одном — мисс Болам не могла оставить регистратуру в беспорядке, не могла пройти мимо, не поправив криво лежащий коврик или косо висевшую картину.
— А ее двоюродная сестра? Они похожи? Я понимаю, что медсестра Болам делает для вас больше, чем для какого-либо другого консультанта.
Далглиш отмстил тень недовольства, пробежавшую по лицу собеседника. Доктор Багли, быстро и откровенно рассказывающий о собственных побуждениях, оказался не склонен объяснять побуждения других. Или мягкая беззащитность медсестры Болам пробудила его покровительственные инстинкты? Далглиш ждал ответа.
— Я не могу сказать, что двоюродные сестры были похожи, — произнес доктор коротко через минуту. — У вас уже сложилось впечатление о медсестре Болам. Я могу только утверждать, что полностью доверяю ей и как медсестре, и как человеку.
— Она является наследницей своей кузины. Вы знали об этом?
Вопрос прозвучал слишком откровенно, чтобы не достичь цели, а доктор Багли уже устал сдерживать раздражение.
— Нет, я не знал. Но я надеюсь, что для нее это порядочная сумма и что она и ее мать получат возможность спокойно пожить в собственное удовольствие. И я надеюсь также, что вы не будете терять время, подозревая невиновных людей. Чем раньше вы распутаете это убийство, тем лучше. Сложилось невыносимое положение для всех нас.
Итак, доктор Багли знал о матери медсестры Болам. Но тогда об этом может знать большинство сотрудников клиники.
— Вы сказали, доктор, — задал Далглиш свой последний вопрос, — что находились один в гардеробе медицинского персонала с шести пятнадцати до шести сорока. Что же вы там делали?
— Ходил в туалет. Мыл руки. Выкурил Сигарету. Думал.
— И это все, чем вы занимались в течение этих двадцати пяти минут?
— Да, это все, старший инспектор.
Доктор Багли выглядел жалким лжецом. Колебание длилось мгновение, лицо не изменило цвет, пальцы, державшие сигарету, не дрогнули. Но его голос звучал излишне небрежно, беспристрастие казалось излишне показным. И одновременно он явно пытался встретиться взглядом с глазами Далглиша. Как очень умный человек, он сделал бы добавление к своему утверждению, и его глаза неотрывно смотрели на детектива, будто внушая тому необходимость повторить вопрос.
— Благодарю вас, доктор, — спокойно сказал Далглиш. — Пока это все.

Глава третья

Так оно и продолжалось: терпеливо задавались вопросы; скрупулезно записывались все мелочи, велось незаметное; наблюдение за выражением недоверчивых глаз и положением рук, не выдадут ли они промелькнувший внутри страх, не отреагируют ли как-то особенно. За доктором Багли старший инспектор принял Фредерику Саксон. Когда они столкнулись в дверях, Далглиш почувствовал обоюдное стремление не встречаться друг с другом глазами. Она была темноволосой, живой, небрежно одетой женщиной лет двадцати девяти, сжато, но откровенно отвечала на вопросы и, казалось, получала извращенное удовольствие, утверждая, что в одиночестве занималась психологическим тестом в своем кабинете от шести до семи, хотя, кроме нее самой, никто не мог подтвердить ее алиби. Он получил от Фредерики Саксон немного, но не настолько, чтобы не принимать ее во внимание вовсе.
Следующей была свидетельница, совершенно отличная от нее. Мисс Рут Кеттл, очевидно, решила, что убийство ее не касается, и, хотя с готовностью отвечала на вопросы Далглиша, всем своим рассеянным видом давала понять, насколько мысли ее заняты более возвышенными вещами. Имеется ограниченное число слов, выражающих ужас и удивление, и в течение вечера сотрудники клиники употребили большинство из них. Реакция мисс Кеттл была менее ортодоксальной. Она высказала сдое мнение, что убийство было странным, в самом деле, очень, очень необычным, и затем сидела, щурясь на Далглиша через толстые стекла очков в кротком недоумении, как будто и находила убийство необычным, но едва ли необычным настолько, чтобы начать тут же его обсуждать. Но все лее два момента из сведений, которые она оказалась способной сообщить, прозвучали интересно. Далглиш мог только надеяться на их достоверность.
Она очень неопределенно рассказала о собственных передвижениях в течение вечера, но Далглиш с помощью присущей ему настойчивости установил, что мисс Кеттл расспрашивала жену одного из пациентов, принимающих электроконвульсивную терапию до пяти сорока, когда ей позвонила старшая сестра и сообщила, что пациент освободился и его можно забирать домой. Мисс Кеттл спустилась по лестнице со своим пациентом, сказала «доброй ночи», когда они оказались в холле, и тут же направилась прямо вниз, в регистратуру, чтобы взять досье. Она нашла помещение в полном порядке и, выходя, заперла его на ключ. Несмотря на легкую неуверенность в отношении подробностей своей деятельности вечером, она оказалась точной в определении. «В любом случае, — подумал Далглиш, — это можно проверить у старшей сестры Амброуз». Второй факт был более неопределенным, и мисс Кеттл упомянула о нем с явным равнодушием. Приблизительно через полчаса после возвращения в свой кабинет на втором этаже она явственно услышала, как исчез звук мотора, обслуживающего лифт.
Далглиш устал. Несмотря на центральное отопление, его знобило, и он ощущал хорошо знакомое недомогание, которое всегда предшествовало приступу невралгии. Правая сторона лица уже теряла чувствительность и становилась тяжелой, колющая боль начала спазмами появляться позади глазного яблока. Но перед ним сидел последний свидетель.
Миссис Босток, старшая стенографистка, совершенно не разделяла терпеливого отношения врачей к долгому ожиданию. Она была сильно раздражена, и раздражение ее вошло в комнату вместе с ней, словно сильный северный ветер. Сев без приглашения, она скрестила длинные, удивительно приятной формы ноги и посмотрела на Далглиша с откровенной неприязнью в тусклых глазах. Однако он отметил ее необыкновенно красивую головку. Длинные волосы, золотистые, как гинея, обвивали затейливыми кольцами бледное надменное остроносое лицо! Своей длинной шеей, осанкой, яркой головкой и слегка выпуклыми глазами женщина напоминала экзотическую птицу. Но Далглиш с трудом скрыл потрясение при взгляде на ее руки. Они были громадными, красными и костлявыми, как руки мясника, и выглядели на тонких запястьях нелепо выращенными по воле, какого-то злого рока. Можно было считать это почти уродством. Она не пыталась прятать руки, ее ногти выглядели острыми и неухоженными. Однако красивая фигурка, хорошая и дорогая одежда как бы давали наглядный урок в искусстве сводить до минимума недостатки и подчеркивать достоинства. «Она, вероятно, живет своей жизнью, — подумал Далглиш, — по своим однообразным правилам».
Миссис Босток сообщила подробности о своих передвижениях с шести часов вечера кратко, без явного нежелания отвечать; Она видела мисс Болам в последний раз в шесть часов, когда, как обычно, забирала у администратора почту. Пришло только пять писем. Большинство корреспонденции для отправки составляли медицинские отчеты и письма практикующим терапевтам и хирургам от психиатров, к которым мисс Болам не имела, конечно, никакого отношения. Всю отправляемую почту должны были регистрировать в специальном журнале миссис Босток или мисс Придди, а затем они занимались поступившей корреспонденцией, которую в шесть тридцать Нагль забирал из почтового ящика на другой стороне улицы. Мисс Болам ей показалась такой, как обычно, это было в шесть часов. Миссис Босток взяла свои письма, вернулась в главную контору, вручила их вместе с почтой врачей мисс Придди, а затем поднялась по лестнице наверх стенографировать под диктовку доктора Этериджа весь последний час рабочего дня. Вполне понятно то, что она помогала доктору Этериджу по вечерам в пятницу трудиться над его научной проблемой. Она и главный врач находились вместе, за исключением короткого промежутка времени. Старшая сестра позвонила около семи часов, сообщив новость о смерти мисс Болам. Когда они с доктором Этериджем оставили кабинет, то встретили мисс Саксон, которая как раз уходила домой. Она спустилась в подвал с главным врачом. Миссис Босток по просьбе доктора Этериджа присоединилась к Калли у парадной двери — надо было проследить за выполнением распоряжения о том, чтобы никто не покидал здания. Она оставалась с Калли до момента, когда группа во главе с главным врачом вышла из подвала, затем они все вместе собрались в комнате ожидания, где и находились до прибытия полиции. Исключение составляли два портье, продолжавшие дежурить в холле.
— Вы сказали, что были с доктором Этериджем после шести, за исключением коротких промежутков времени. Что вы оба делали?
— Мы оба работали, разумеется. — Миссис Босток посчитала вопрос бестолковым и несколько вульгарным. — Доктор Этеридж писал статью о лечении шизофрении у женщин посредством психоанализа. Как я говорила, была договоренность, что я- помогаю ему один час вечером по пятницам. Это совершенно не соответствует моим должностным обязанностям, мисс Болам считала, что наша работа не имеет прямого отношения к клинике и доктор Этеридж может заниматься ею в своем кабинете с помощью личного секретаря. Разумеется, такое невозможно. Весь материал, включая находящийся под рукой, здесь. Моя работа разнообразна. Некоторое время я пишу под диктовку. Некоторое время в маленькой конторке печатаю на машинке прямо с имеющихся документов, просматриваю справочники в библиотеке для служебного персонала.
— Что вы делали сегодня вечером?
— Я писала под диктовку около тридцати минут. Затем пошла в примыкающую к кабинету конторку и выполняла там текущую работу. Доктор Этеридж позвонил мне, чтобы я пришла без десяти семь. Мы работали вместе до момента, когда сообщили по телефону о событии.
— Можно считать, что вы писали под диктовку доктора Этериджа до шести тридцати пяти?
— По-видимому.
— И все это время вы были вместе?
— Мне кажется, доктор Этеридж выходил на минуту или на немного больше, чтобы навести справку.
— Почему вы не точны, миссис Босток? Выходил он или не выходил?
— Естественно, это не совсем точно, старший инспектор. Как вы говорите, выходил он или не выходил, одно из двух. Но не вижу причины, почему я должна помнить такую подробность. Этот вечер не был необычным. У меня сложилось впечатление, что он на короткое время выходил, но я действительно не могу воскресить в памяти, когда это точно было. Надеюсь, вам сможет помочь сам доктор Этеридж.
Неожиданно Далглиш изменил направление вопросов. Он сделал полуминутную паузу.
— Вам нравилась мисс Болам, миссис Босток? — спросил он затем.
Вопрос оказался явно нежелательным. Под слоем косметики Далглиш увидел румянец гнева или смущения, заливающий шею женщины.
— Она не была человеком, который мог нравиться. Я старалась относиться к ней лояльно.
— Под лояльным отношением вы имеете в виду, без сомнения, что старались скорее сгладить, чем усилить, ее затруднения с медицинским персоналом и воздерживались от критики ее как администратора?
Нотки сарказма в его голосе, как и предполагалось, разбудили в миссис Босток всю скрытую враждебность. Под маской высокомерия и беспристрастности он мельком увидел опасную школьницу. Миссис не нравилась ему, но такую нельзя было недооценивать или игнорировать.
— Мисс Болам в самом деле не была подходящим администратором для психиатрической клиники. Как мы ни старались, она не вызывала у нас симпатии.
— Чем же она была несимпатична?
— Хотя бы тем, что не нравилась неврастеникам.
«Только бы выдержать, — подумал Далглиш. — Господи, помоги мне. Только бы выдержать». Но вслух он ничего не произнес.
— Она была очень тяжелым человеком, продолжала миссис Босток. — Взять, например, оплату расходов некоторых пациентов на транспорт. Если они являются членами Национальной ассоциации, то получают там, остальным мы помогаем из Фонда самаритян. У нас есть девушка, в достаточной степени интеллигентная, которая дважды в неделю приезжает из Суррея заниматься трудовой терапией. Мисс Болам считала, что она должна лечиться ближе к дому или не лечиться вообще. И не скрывала, что ею движет не забота о пациентке, а стремление попытаться выставить ее.
— Она не говорила об этом пациентке?
— О нет! Она была осторожна и всегда следила за тем, что говорит. Но я видела, как нехорошо она относилась к девушке. Кроме того, она очень критично относилась к интенсивной психотерапий. Эта процедура требует много времени. Так и должно быть. А мисс Болам имела склонность оценивать работу психиатра по числу пациентов, присутствующих на сеансе. Но это было менее важно, чем ее отношение к пациентам. Конечно, и для этого имелась причина. Ее мать была душевнобольной и долго мучилась, прежде чем умерла. Я считаю, что она покончила с собой: Мисс Болам было нелегко. Разумеется, — она не могла позволить себе ненавидеть собственную мать, поэтому она перенесла свою ненависть на пациентов клиники. Подсознательно боялась также расстройства нервов у себя самой. Это для меня совершенно ясно.
Далглиш не чувствовал себя достаточно квалифицированным, чтобы комментировать такую версию. Он был готов поверить в ее правдивость, но не в то, что миссис Босток думала о собственных интересах, сообщая это. Мисс Болам могла раздражать психиатров тем, что была им несимпатична, но, по крайней мере, они ей доверяли.
— Вы знаете, кто лечил мать мисс Болам? — спросил он.
Миссис Босток, прежде чем ответить, сняла одну элегантную ногу с другой, устроилась на стуле поудобней.
— Я изложила суть факта, — сказала она. — Но очень сомневаюсь в уместности вопроса.
— Может, вы предоставите решать это мне? Я могу выяснить все достаточно легко. Если вы не знаете или не уверены точно, скажите, и это сбережет нам время, а вам нервы.
— Это был доктор Этеридж.
— А кого, по вашему мнению, назначат преемником мисс Болам?
— В качестве администратора? — спросила миссис Босток невозмутимо. — Разумеется, я над этим не думала.

Наконец главная часть работы, намеченной на вечер Далглишем и Мартином, была выполнена. Тело забрали и регистратуру опечатали. Весь персонал клиники опрошен и большинство сотрудников отпущены домой. Доктор Этеридж был последним врачом, который еще оставался некоторое время и беспокойно ходил вокруг, пока Далглиш не сказал ему, что он может идти. Мистер Лоде и Питер Нагль также находились в клинике, они ожидали вместе в холле, где дежурили двое полицейских в форме. Секретарь правления со спокойной решимостью заявил, что останется в клинике до тех пор, пока там находится полиция, а Нагль не мог уйти, не заперев парадную дверь и не взяв с собой ключ, так как в его обязанность входило открыть клинику в восемь часов утра в понедельник.
Далглиш и Мартин в последний раз обошли помещения. Случайный наблюдатель, увидевший их за работой, мог сделать поспешное предположение, что Мартин служит только фоном, контрастно выделяющим более молодого и более удачливого человека. Но сотрудники Скотланд-Ярда, знавшие их, считали иначе. Внешне они совершенно не походили друг на друга. Мартин, крупный мужчина, около шести футов ростом, широкоплечий, с открытым лицом, выглядел скорее преуспевающим фермером, чем детективом.
Далглиш был чуть выше, худощав, темноволос, легок в движениях. Рядом с ним Мартин казался тяжеловесным. Даже не наблюдая Далглиша за работой, можно было сделать вывод о его остром уме. О Мартине это можно было сказать с меньшей уверенностью. Он был десятью годами старше, чем его шеф, и вряд ли мог рассчитывать на дальнейшее продвижение по службе. Но он обладал качествами замечательного детектива. Никогда не мучился сомнениями по поводу своих собственных мотивов, справедливость и несправедливость воспринимал как два непреложных полюса, никогда не бродил по той сумрачной стране, где нюансы зла и добра бросали свои запутанные тени. Он отличался большой решительностью и неисчерпаемым терпением. Был добрым без сентиментальности и скрупулезно вникал в детали, не упуская из поля зрения всего в целом. Его карьеру нельзя было считать блестящей. Но если он не был способен проявить высоты ума, то не был также способен. проявить глупость. Подавляющее большинство полицейских расследований состоит из надоедливой, не раз повторяемой скрупулезной проверки деталей. Подавляющее большинство убийств — это подлые маленькие преступления, вызванные безверием, невежеством и безнадежностью. Делом Мартина было помогать раскрывать их, терпеливо и беспристрастно, чему он и следовал. Столкнувшись с убийством в клинике Стина, с пугающими полутонами приученной к дисциплине умственной работы, он не чувствовал себя ошеломленным. Методическое внимание к деталям раскрывало другие убийства и должно помочь раскрыть это. Все убийцы, умные или ниже среднего уровня развития, расчетливые или действующие под влиянием импульса, будут схвачены. Мартин шел, как обычно, отстав на шаг или два от Далглиша, и мало говорил. Но когда начинал говорить, делал это всегда к месту.
Они шли, осматривая здание в позднее вечернее время, начав с третьего этажа. Здесь комнаты восемнадцатого столетия были разделены и приспособлены для работников социальной психиатрии, психологов, терапевтов общего профиля, два больших лечебных кабинета принадлежали психиатрам. Одна из комнат в передней части здания, приятная, сохраненная в прежнем виде, была комфортабельно обставлена удобными стульями и маленькими столиками. Здесь, очевидно, размещался кабинет для свиданий группы брачных проблем, пациенты которой в перерывах между анализом их семейной жизни и сексуальной несовместимости могли наслаждаться замечательным видом на площадь. Далглиш оценил досаду отсутствующей миссис Баумгартен: комната превосходно подходила для отделения трудовой терапии.
Более важные кабинеты располагались этажом ниже, а здесь лишь немного переделали и изменили потолки, двери и окна, чтобы содействовать установлению атмосферы элегантности и уюта. Картина Модильяни находилась в помещении конторы, но не бросалась в глаза. Маленькая медицинская библиотека, в которую вела следующая дверь, со старинными книжными шкафами, — на каждом имелось имя сделавшего подарок, — могла показаться библиотекой джентльмена восемнадцатого столетия, если не рассматривать внимательно названия книг. На книжных шкафах стояли низкие вазы с цветами, кресла, придвинутые друг к другу, радовали глаз, несмотря на то, что, очевидно, были собраны сюда из полудюжины различных домов.
На этом этаже также находился кабинет для консультаций главного врача, один из лучших в клинике. У дальней стены стояла медицинская кушетка, как и в других психиатрических кабинетах, имелся низкий диван, покрытый вощеным ситцем, со свернутым красным шерстяным одеялом и подушкой. Остальной мебелью кабинет не был обязан Совету управления больницами. Письменный стол восемнадцатого столетия не загромождали картонные календари или стационарные конторские дневники, на нем лежала только книга для записей, переплетенная в кожу, стояли серебряная чернильница и лоток для бумаг. Рядом находились два кожаных кресла, в углу — буфет из красного дерева. Создавалось впечатление, что главный врач коллекционирует старые эстампы, особенно интересуется выполненными глубокой печатью и гравюрами восемнадцатого столетия. Далглиш осмотрел собрание произведений Джеймса Мак-Арделла и Валентина Грина, выставленных по обе стороны камина на полках, и отметил, что пациенты доктора Этериджа облегчали бремя глубин пошатнувшегося подсознания несколькими прекрасными литографиями Халмендела. Он подумал, что неизвестный вор, проникший в клинику, если и был, по мнению Калли, джентльменом, то, несомненно, знатоком искусства не являлся. Для скороспелого профессионала довольно типично пренебречь добычей из двух литографий Халмендела ради пятнадцати фунтов.
Несомненно, милая комната, свидетельствующая о своем владельце, как о человеке со вкусом и деньгами, доставляющем себе удовольствие, комната человека, который не видит причин, вследствие коих его трудовая жизнь должна протекать в менее приятных условиях, чем досуг. Элегантность пусть несколько затейлива, но хороший вкус, как должно, ортодоксален. Далглиш почувствовал, что пациент, возможно, больше доволен и спокоен в теплой, неряшливой, случайных пропорций клетке верхнего этажа, где Фредерика Саксон делала кавардак из бумаг, цветочных горшков и остатков чайной заварки. Несмотря на гравюры, комнате не хватало оттенков личности. В этом было что-то типичное, присущее ее владельцу. Далглиш вспомнил недавнюю конференцию по психическим заболеваниям, на которой присутствовал вместе с доктором Этериджем, одним из ораторов. Во время доклада доктор казался образцом красноречия и мудрости, хотя впоследствии Далглиш не мог воскресить в памяти ни единого слова…
Они спустились на нижний этаж, где секретарь правления и Нагль, тихо болтавшие с полицейскими, повернулись в их сторону, но не двинулись навстречу. Четыре ожидающих человека стояли вместе, словно печальная группа плакальщиков после похорон, расстроенных и не уверенных в том, что горе прошло. Голоса говоривших таяли в тишине холла.
Планировка нижнего этажа оказалась простой. Непосредственно перед парадной дверью, слева от входивших, располагался отделанный стеклом приемный киоск. Далглиш снова заметил, что из него хорошо виден весь холл, включая большую изогнутую лестницу в конце. Странным казалось то, что наблюдения Калли в течение вечера оставались необычно избирательными. Он уверенно заявлял, что никто не входил в клинику и не выходил из нее после пяти часов пополудни, не будучи отмеченным в его журнале, но на самом деле многие из входивших в холл оказались незамеченными. Калли увидел миссис Шортхауз, направляющуюся из кабинета мисс Болам в переднюю главную контору, но не видел, как администратор спустилась в нижнюю часть холла, к лестнице, ведущей в подвал. Он видел доктора Багли, выходящего из гардеробной медицинского персонала, но не видел его входящим туда. Большинство передвижений пациентов и их родственников не ускользнуло от внимания Калли, и он мог подтвердить, когда пришла и куда ходила миссис Босток. Он был уверен, что доктор Этеридж, мисс Саксон и мисс Кеттл не проходили через холл после шести часов пополудни. Если они проходили, значит, он этого не заметил. Далглиш чувствовал бы больше доверия к свидетельским показаниям Калли, если бы не было слишком очевидно, что жалкий маленький человек сильно напуган. По прибытии полиции в клинику он выглядел только угнетенным и немного угрюмым. Но перед уходом домой был охвачен ужасом. «На какой-нибудь из стадий расследования, — подумал Далглиш, — придется детально изучить, почему это произошло».
Сзади приемного киоска располагалась главная контора клиники, выходящая окнами на площадь, часть конторы занимала отделенная перегородкой маленькая комната для хранения медицинских документов. За ней и находился кабинет мисс Болам, а дальше, на некотором расстоянии, отделение электроконвульсивной терапии с лечебным кабинетом, служебной комнатой медсестер, мужским и женским помещениями для восстановления сил. Этот комплекс был отделен коридором от гардероба медицинского персонала, туалетной комнаты конторских служащих и буфетной ассистента по хозяйству. В конце коридора находилась запертая боковая дверь, редко используемая, да и то лишь сотрудниками, которым приходилось задерживаться слишком поздно и не желавшим беспокоить Нагля просьбой открыть более сложные замки, отодвинуть засовы и снять цепочки на парадной двери.
С противоположной стороны холла располагались два кабинета для консультаций, комната ожидания пациентов и уборные. Переднее помещение для консультаций разделялось на два довольно больших психотерапевтических кабинета, между ними и комнатой ожидания имелся проход. Доктор Штайнер мог поэтому переходить из одного помещения в другое, не попадаясь Калли на глаза. Он мог также спуститься по холлу к подвальной лестнице, не рискуя быть увиденным. Видел ли его портье? Что скрыл Калли и почему?
Далглиш и Мартин вдвоем обследовали подвальные помещения поздней ночью. В задней части подвала имелась дверь, к которой вели ступеньки. Доктор Этеридж сказал, что эта дверь была закрыта на засов, когда он и доктор Штайнер проверяли здесь все после обнаружения тела. Она была надежно закрыта на засов. Засов исследовали в поисках отпечатков пальцев, но достаточно четко выделялись только отпечатки Питера Нагля. Нагль сказал, что, вероятно, был последним, кто прикасался к замку, так как у него вошло в привычку проверять, закрыта ли дверь на засов, прежде чем запирать ее на ночь ключом. Пользовались выходом из подвала он или кто-нибудь из сотрудников клиники исключительно редко, практически дверь открывалась только тогда, когда привозили уголь или другие тяжелые материалы. Далглиш отодвинул засов. Короткий марш металлической лестницы вел наверх. Здесь снова возникла обитая железом дверь, закрытая на засов, снабженная замком и цепочкой. Но незваному гостю не составляло труда проникнуть в подвальное помещение, особенно когда с тыльной стороны здания двор был плохо освещен и пуст. Сама клиника оставалась менее доступной. Все окна подвала закрывали решетки, за исключением маленького в уборной. Через это окно удрал вор.
Далглиш снова задвинул засов на двери, и они прошли. в комнату отдыха портье, занимавшую большей частью тыльную сторону здания. Ничего не изменилось здесь с тех пор, как они осматривали ее впервые. У одной стены стояли два запирающихся ящика для одежды. Посреди комнаты находился тяжелый квадратный стол. В углу — маленькая старомодная газовая печь, в стороне от нее — буфет с чашками, блюдцами и жестяной банкой чая, сахаром и бисквитами, Два обитых потертой кожей стула уместились по бокам газовых горелок. Слева от двери висела доска для ключей с крючками, помеченными номерами, но без указания имен. Вместе с другими на доске висел ключ от регистратуры в подвале. Этот ключ стал теперь собственностью полиции.
Большой полосатый кот свернулся клубком в корзине перед незажженной газовой печью. Когда вспыхнул свет, он шевельнулся и, подняв тяжелую полосатую голову, бросил на назойливых посетителей изумленный и озадаченный взгляд громадных желтых глаз. Далглиш присел на корточки рядом с корзиной и погладил кошачью голову. Кот вздрогнул, выпрямился и неподвижно застыл под прикосновением руки. Вдруг он перевернулся на спину, вытянул вверх ноги, твердые, как палки, и открыл для Далглиша мягкую шерстку брюха. Старший инспектор гладил кота и разговаривал с Мартином, предпочитающим собак и терпеливо на них смотревшим.
— Я слышал о нем от миссис Шортхауз, — говорил он. — Это Тигр, кот мисс Болам.
— Мы сделали вывод, что ребенком мисс Болам читала Милна. «Ночные кошки». Почему кота не выпустили на ночь?
— Я также слышал об этом. Мисс Болам думала, что кот, если его закрыть внизу, будет ловить мышей. Нагль ходит во время ленча за пивом и сандвичем, но Калли перекусывает здесь, и мисс Болам всегда напоминала ему о крошках. Кота запирают в подвале каждую ночь и выпускают днем. Он получает свой корм и вылизывает жестянку.
— Да, я вижу. Облепленную золой из котла.
— Жаль, что кот не может говорить, сэр. Он пробыл здесь долго, ожидая, пока его накормят. Вероятно, был и тогда, когда убийца зашел за ключом от регистратуры.
— И за стамеской. Да, Тигр видел его наверняка. Но как сделать, чтобы он рассказал нам правду?
Сержант Мартин не ответил. Люди, которые проходили перед животным, конечно, были похожи. И все это детская игра.
— Мисс Болам лечила его на свои деньги, — сказал он, вдруг став необычно разговорчивым. — Миссис Шортхауз передавала Холлидею, что доктор Штайнер был очень расстроен этим. Он, по-видимому, не любит кошек, в связи с этим состоялся крупный разговор. Доктор Штайнер заметил миссис Босток, что мисс Болам нравится лечить в клинике все мужское, что ни встретит. Думаю, он выразился более грубо. Конечно, это вроде бы не предназначалось для передачи мисс Болам, но миссис Босток видела, что делается это как раз с такой целью.
— Да, — сказал кратко Далглиш. — Она была права.
Осмотр продолжался.
Комната была неуютной. Здесь пахло пищей, кожей и, едва ощутимо, газом. Висело несколько старых репродукций картин, оставшихся от прежних владельцев. На одной был изображен основатель клиники, окруженный пятью сыновьями. «Эти репродукции, поблекшие от времени, — подумал Далглиш, — сильнее отражают характер старого Гименея, нежели ортодоксальные памятные полотна, написанные маслом, которые висят в холле верхнего этажа».
На маленьком столике против задней стены лежал ящик с инструментами Нагля. Далглиш поднял крышку. Инструменты, тщательно уложенные, находились на отведенных для них местах. Недоставало только одного, и оставалось мало надежды на то, чтобы он снова занял место в ящике для инструментов Питера Нагля.
— Он мог войти через эту заднюю дверь, если специально оставил ее незапертой, — выразил Мартин вслух мысль Далглиша.
— Конечно. Я допускаю, что в данном случае ошибочно подозревать человека, которого, очевидно, не было в здании, когда зафиксировали убийство. Есть небольшое сомнение по поводу того, что Нагль был с мисс Придан в главной конторе, когда миссис Шортхауз оставила мисс Болам. Калли подтверждает это. А мисс Придди говорит, что вообще не оставляла главную контору, за исключением случая, когда на минуту выходила взять досье из соседнего кабинета. Что вы, кстати, думаете о Шортхауз?
— Думаю, она говорила правду, сэр. Я не могу обвинить ее в том, что она немного солгала, когда ложь могла ей потребоваться. Она из тех, кому нравится, когда что-то происходит, и кто не прочь подтолкнуть происходящее в нужном направлении. Но многое миссис Шортхауз рассказала нам без преувеличения.
— Да, — согласился Далглиш. — Но это не причина сомневаться в том, что мисс Болам спустилась в подвал в результате анонимного звонка, который тем самым устанавливает для нас приблизительное время смерти. Это совпадает также с выводом полицейского хирурга, но более точно мы узнаем все в ходе вскрытия. Конечно, звонок мог быть просто по делу. Возможно, кто-то позвонил из подвала, позвал мисс Болам куда-нибудь вниз, а затем она направилась в его или свой кабинет. Теперь же звонивший боится признаться в этом. Полагаю, это возможно, но не думаю, что так было на самом деле.
— Если звонок был настоящим, он мог быть связан с кутерьмой в регистратуре — ее пригласили посмотреть, что там творится. Эти папки, безусловно, разбросаны до убийства. Некоторые из них лежали прямо под телом. Мне кажется, ее ударили, когда она нагнулась, подбирая бумаги.
— Я предполагаю это же, — сказал Далглиш. — Но давайте поторопимся.
Они молча миновали дверь служебного лифта и прошли в следующее подвальное помещение — процедурную в передней части, здания. Здесь медсестра Болам сидела со своей пациенткой в начале вечера. Далглиш включил свет. Тяжелые шторы были раздвинуты, но на окнах висели тонкие сетчатые занавеси, по-видимому, предназначенные для создания атмосферы уединения днем. Комната оказалась довольно просто обставленной. В одном углу стояла низкая переносная кровать с больничной ширмой в ногах и маленьким креслом у изголовья. У стены напротив входа находились маленький стол и стул, очевидно, для дежурной медсестры. Стол был заполнен формами отчета медсестры и бланками медицинских документов. Вдоль стены по левой стороне тянулся ряд шкафов, где хранились запасы чистого белья клиники. Четвертую стену, видимо, пытались сделать звуконепроницаемой. Об этом свидетельствовали акустические панели и дверь, сделанная крепко и добротно, с тяжелой портьерой.
— Если ее пациентка была достаточно шумной, — сказал Далглиш, — я сомневаюсь, что медсестра Болам могла услышать многое из того, что происходило снаружи. Пройдите в коридор, Мартин, и позвоните по телефону, находящемуся с внешней стороны медицинской регистратуры.
Мартин закрыл за собой дверь, и Далглиш остался один в глубоком молчании. Его слух был обострен, и он слышал тяжелые шаги Мартина. Но он сомневался, было ли так же слышно при шуме, производимом беспокойной пациенткой. Он не смог услышать ни слабого щелчка, когда Мартин снял трубку, ни того, как он набирал номер. Через несколько секунд снова послышались шаги, и Мартин возвратился в регистратуру.
— Я набирал ноль ноль четыре, как он значится в списке внутренних номеров, — сказал он. — Это кабинет мисс Болам. Довольно жутковато слушать телефонные звонки, когда никто не отвечает. Потом кто-то взял трубку. Я даже удивился, когда прекратились звонки. Это, конечно, был мистер Лоде. Он удивился тоже. Я не стал ему говорить, что у нас еще хватает работы.
— Правильно. Я не слышал, когда вы разговаривали. Однако медсестра Болам слышала крик Придди. По крайней мере, она так утверждает.
— Она в это время ничего не делала, не так ли, сэр? К тому же она отчетливо слышала, как врачи и старшая сестра спускались вниз.
Это-то как раз вполне объяснимо. Спускаются четверо, представьте, как они топают. Она, конечно, явно подозрительна и могла позвонить своей кузине из этой комнаты, возможно сказав, что в регистратуре кто-то устроил кавардак; Ее пациентка оставалась слишком дезориентированной, чтобы нормально слышать или понимать. Я говорил с нею вместе с доктором Багли, и было ясно, что та не в состоянии засвидетельствовать алиби. Медсестра Болам могла оставить процедурный кабинет и ожидать свою кузину в регистратуре, чувствуя себя в достаточной безопасности. У нее была благоприятная возможность убить. Она имеет необходимые медицинские познания, и у нее есть явный мотив. Если убийца — медсестра Болам, преступление, вероятно, не имеет ничего общего с телефонным звонком к Лоде. Мы должны узнать, что мисс Болам думала, направляясь сюда, но при этом следует учитывать, что это совсем не обязательно связано с ее смертью. Если медсестра Болам знала, что приедет секретарь правления, она могла решиться на убийство незамедлительно по непонятным мотивам.
— Она не производит на меня впечатление достаточно умной, чтобы запланировать все это заранее, сэр.
— Я не представляю ее в качестве убийцы, Мартин, но мы знаем, чем оборачивались и менее вероятные случаи. Находясь здесь внизу, она могла бы запросто совершить убийство. А тут еще резиновые перчатки… Конечно, у нее есть объяснение. Действительно, в клинике имеется много пар таких перчаток, и вполне резонно, что медицинские сестры держат необходимую им пару в кармане своего фартука. Но факт остается фактом: мы не обнаружили отпечатков пальцев ни на одном из двух орудий преступления, нет их и на дверном ключе, никаких старых следов. Кто-то их сначала вытер, а затем воспользовался перчатками. А какие перчатки подходят для этой цели больше, чем хирургические? То, как вонзили стамеску, практически хирургическая операция.
Если она додумалась до использования перчаток, она должна была додуматься и до того, чтобы уничтожить их после этого. Котел оставался зажженным. Куда пропал резиновый фартук из отделения трудовой терапии? Если убийца использовал его для защиты, от него лучше отделаться, бросив в котел. Во всяком случае, мы выясним это завтра, когда котел остынет и можно будет выгрести содержимое. На этих фартуках имеются металлические кнопки на плечевых ремешках, если повезет, мы сможем найти их.
Детективы закрыли за собой дверь в процедурный кабинет и поднялись по лестнице наверх. Далглиш начал ощущать усталость, а колющая боль позади глаза стала почти непрерывной. Неделя была нелегкой, и прием с шерри, обещавший приятное расслабление в конце беспокойного дня, доказал, что такие мероприятия перед беспокойной ночью выбивают из колеи. Хотелось бы знать, где Дебора Риско обедала и с кем. Их встреча теперь казалась частью другого мира. Быть может, он устал потому, что не ощущал уверенности, с которой обычно начинал расследование. Далглиш не верил, что преступление может нанести ему профессиональное поражение, поскольку никогда не испытывал ощущения неудачи. И поэтому его все более раздражало чувство собственного несовершенства и беспокойства. Ему казалось, будто ему противостоит активный, деятельный интеллект, не уступающий его собственному. А он не думал, что у медсестры Болам такой же интеллект.
Секретарь правления и Нагль спокойно ожидали в холле. Далглиш передал ключи от помещений клиники и получил сообщение, что дополнительный комплект, находящийся сейчас в главной конторе управления, будет доставлен в полицию на следующий день. Он, Мартин и двое констеблей подождали, пока Нагль проверит, выключен ли везде свет. Скоро вся клиника погрузилась в темноту, шесть человек вышли в туманную прохладу октябрьской ночи, и каждый направился в свою сторону.

Глава четвертая

Доктор Багли осознавал невозможность того, чтобы вежливо пренебречь мисс Кеттл и не предложить подвезти ее домой. Она жила в Ричмонде, прямо у магистрали, которая вела в его суррейскую деревню. Обычно ему удавалось избегать мисс Кеттл. Ее присутствие в клинике было так не-упорядочено, что они редко задерживались до одного и того лее часа, поэтому без угрызений совести он уезжал один.
Даже нервотрепка часа пик, пока он выбирался из города, оставалась совсем небольшой платой за те несколько миль езды по прямой магистрали, ощущения мощи автомобиля, которая отдавалась толчками в его спину, и поющего ветра, уносящего прочь напряжение дня. Прежде чем доктор Багли добирался до Сталлинга, он привычно останавливался у укромного паба выпить кружку пива. Никогда он не пил меньше или больше. Этот вечерний ритуал, формально отделяющий день от ночи, стал ему необходим с тех пор, как он расстался с Фредерикой. Ночь не избавляла от громадного напряжения нервов. Багли приучил себя к жизни, в которой величайшее терпение и профессиональное мастерство требовались также и в собственном доме. Поэтому было особенно приятно посидеть спокойно одному, наслаждаясь коротким привалом на границе двух таких различных, но, в сущности, похожих миров.
Сперва Багли ехал медленно, как ездил с нею с тех пор, как узнал, что она не любит большую скорость. Мисс Кеттл сидела рядом, тщательно закутанная в тяжелое твидовое пальто, ее седую стриженую голову нелепо венчала красная вязаная шапочка. Как многие профессиональные специальные работники, она мало понимала людей инстинктом, в результате чего приобрела незаслуженную репутацию бесчувственной женщины. Конечно, все было иначе, когда дело касалось ее клиентов, — как Багли ненавидел это слово! Стоило им, находящимся в прочной клетке профессиональных отношений, оказаться за ее решетками, мисс Кеттл начинала уделять им преданное и щепетильное внимание, объединяющее всех в какую-то тайную общность. Осознанно или нет, но они раскрывали слабости друг друга и извиняли их, одобряли усилия и поощряли их, прощали грехи. Помимо клиентов, все остальное в клинике Стина для мисс Кеттл едва ли существовало. Багли она нравилась. Он долго шел к заключению, что социально-психиатрическая работа содержит в себе сильную привлекательность именно для тех, кто менее всего приносил ей пользу, а мисс Кеттл была лучше, чем остальное большинство. Отчеты, которые она делала для него, были сверхдлинными и до предела насыщенными специфическим рабочим жаргоном, но она, по крайней мере, сдавала их. Клиника Стина относилась к такому типу психиатрических учреждений, в которых сотрудники, осуществляя свое естественное предназначение лечить пациентов, настойчиво стремятся к подготовке психотерапевтов и гораздо меньше переживают по поводу составления отчетов о социально-психиатрической работе и проведении восстанавливающих силы выходных дней. Нет, ему нравилась Рут Кеттл, но сегодня вечером, в отличие от других вечеров, ему больше хотелось побыть наедине с собой.
Она молчала, пока не достигли Найтбриджа, затем звонкий голос мелодично зазвучал у него в ушах:
— Ужасно запутанное убийство, не так ли? И так странно выбрано время. Что вы думаете о старшем инспекторе?
— Полагаю, что у него высокая квалификация, — ответил Багли. — Но мое отношение к нему несколько противоречиво, вероятно, потому, что у меня нет алиби. Когда мисс Болам вздумалось умереть, я находился один в гардеробе медицинского персонала.
Он знал, что рассчитывает на сочувствие, надеялся услышать горячие возражения, что, мол, его, разумеется, никто не заподозрит.
— Это, конечно, досадно, но не так уж важно, — торопливо добавил он. — Я надеюсь, старший инспектор быстро и правильно разберется с этим делом.
— О, вы так считаете? Странно. Я думала, у него скорее возникло недоумение по поводу происшедшего в целом. Я находилась в своем кабинете большую часть вечера, тоже одна, у меня, вероятно, тоже нет алиби. К тому же я не знаю, когда предположительно наступила смерть.
— Вероятно, в шесть двадцать, — кратко ответил Багли.
— Вот как? Да, да, в этом случае у меня алиби, по всей видимости, нет, — Мисс Кеттл говорила с глубоким удовлетворением. Через минуту она продолжила: — У меня теперь будет возможность устроить день отдыха за городом для четы Уоррикеров, используя свободные деньги. Мисс Болам всегда возражала против того, чтобы тратить свободные деньги на пациентов. Доктор Штайнер и я чувствовали, что, если бы Уоррикеры могли провести вместе пару недель в каком-нибудь тихом и приятном деревенском отеле, они бы смогли разобраться в ситуации и сохранить свой брак.
Доктор Багли испытывал сильное искушение сказать, что брак Уоррикеров был в опасности столь долгие годы, что сохранение или несохранение его едва ли зависело от пары недель, даже в приятном отеле.
— Мистер Уоррикер работает? — спросил он.
— Да! Он работает, — ответила мисс Кеттл так просто, будто этот факт не имел никакого отношения к способности пациентов оплатить свой отдых. — Они никуда не смогут выбраться без дотации из клиники, — продолжала Кеттл. — К сожалению, мисс Болам не отличалась сочувствием. И еще одно. Мисс Болам могла назначать меня осмотреть пациента, даже не сказав об этом. Ужасно! Вот хотя бы сегодня-. Когда я заглянула в дневник прямо перед уходом, там оказался записанным новый пациент, на десять часов в понедельник. Представляете? Конечно, его записала миссис Босток, но она дописала: «По распоряжению мисс Болам». Миссис Босток сама никогда ничего подобного не делает. Она очень хороший и старательный секретарь.
Доктор Багли подумал, что миссис Босток — честолюбивый нарушитель спокойствия, но не нашел оснований высказать свою мысль вслух. Вместо этого он спросил, как прошла беседа мисс Кеттл с Далглишем.
— Боюсь, что я не смогла так уж сильно ему помочь, но он заинтересовался, услышав о лифте.
— Что именно о лифте, мисс Кеттл?
— Кто-то пользовался им сегодня. Вы знаете-, как он скрипит, когда поднимается, и как гремит, когда доходит до второго этажа. Ну, а я слышала этот тарарам. Конечно, не знаю, когда именно, поскольку тогда это не казалось важным. Это было в самом начале вечера. Думаю, могло быть и около шести тридцати.
— Конечно, Далглиш не думает серьезно о том, что кто-то воспользовался лифтом, желая спуститься в подвал. Действительно, лифт достаточно велик, но для того, чтобы подниматься или спускаться в нем, нужны два человека.
— Да, это так. Никто не смог бы подняться на нем наверх, используя только собственные силы. Для этого нужен сообщник.
Мисс Кеттл произнесла последнее слово с видом заговорщицы, будто оно было частью уголовного жаргона, неприличного выражения, которое она осмелилась употребить. — Я не могу себе. вообразить дорогого доктора Этериджа скорчившимся в лифте, как пухлый маленький Будда, пока миссис Босток напрягается, перебирая канат сильными красными ручищами. А вы?
— Нет, — кратко сказал доктор Багли. Описание было неожиданно ярким и образным. Чтобы изменить тему разговора, он произнес: — Было бы интересно узнать, кто был последним в медицинской регистратуре. Перед убийством, я имею в виду. Не могу вспомнить, когда я заходил туда в последний раз.
— Не можете? Как странно! Это такая пыльная, с признаками клаустрофобии комната, я всегда помню, когда бываю там. Например, сегодня вечером — без четверти шесть.
Доктор Багли так удивился, что почти остановил машину.
— Пять сорок пять? Значит, всего за тридцать пять минут до ее смерти!
— Должно быть, так. Если она умерла около шести двадцати. Старший инспектор не сказал мне этого. Но ему было интересно услышать, что я находилась в подвале. Я доставала одну из старых записей об Уоррикере. Да-да, я спустилась туда в пять сорок пять, и там не задерживалась, так как точно знала, где находится документ.
— А в помещении регистратуры все было как обычно? Истории болезни не были разбросаны по полу?
— О нет, все было в полном порядке. Регистратура, конечно, была заперта, так что я взяла ключ из комнаты портье и, закончив, снова заперла дверь регистратуры, повесив ключ обратно на доску.
— И вы никого там не видели?
— Нет, не думаю. Хотя… Да, я слышала вашу пациентку, принимающую сеанс ЛСД. Она казалась очень шумной. Почти как если бы оставалась одна.
— Она не оставалась одна. И никогда не остается. Должен сказать, я сам был с ней около пяти сорока. Если бы вы вышли на несколько минут раньше, мы бы увидели друг друга.
— Только в случае, если бы мы оба воспользовались лестницей в подвал или если бы вы зашли в регистратуру. Но не думаю, что я кого-то видела. Старший инспектор уже спрашивал меня об этом. Сомневаюсь, действительно ли он такой уж проницательный детектив, поскольку казался очень озадаченным происшедшей историей.
И хотя они больше не разговаривали об убийстве, доктору Багли воздух в машине показался тяжелым от незаданных вопросов, прямо витавших в салоне. Двадцать минут спустя он достиг Ричмонд-Грина, свернул с магистрали к дому, где жила Кеттл, и, затормозив, с чувством облегчения наклонился, чтобы открыть ей дверцу. Как только та исчезла из виду, он вылез из машины и, несмотря на холодную сырость, открыл крышу. Несколько следующих миль пролетели в золотой нити подмигивающих дорожных указателей, отмечающих края дороги. На окраине Сталлинга Багли свернул с магистрали туда, где, скрытый вязами, находился темный непривлекательный маленький паб.
Золотая молодежь Сталлинг-Коомбе либо не открыла его для себя, либо предпочитала другие пивные, окаймляющие зеленое кольцо. «Ягуары» ее доблестных представителей никогда не припарковывались у черных кирпичных стен. Салон был, как обычно, пуст, но через перегородку, отделявшую его от бара, доносился легкий гул голосов. Доктор Багли занял привычное место у камина, огонь в котором горел зимой и летом, его, очевидно, питали зловонными обломками мебели владельца паба. Помещение выглядело негостеприимно. При восточном ветре в трубу задувало, и дым валил внутрь, каменный пол был голым, а деревянные скамьи вдоль стен слишком жесткими и узкими, чтобы давать ощущение уюта. Но пиво здесь подавали холодным и вкусным, стаканы чистыми, и в помещении царил тот вид умиротворения, который достигался простотой и уединенностью.
Джордж принес ему пинту пива:
— Вы поздно сегодня, доктор.
Джордж называл его так со времени второго посещения. Доктор Багли никогда не знал и не заботился о том; чтобы узнать, откуда Джорджу стало известно, кем он работает.
— Да, — ответил он. — Меня задержали в клинике.
Он не произнес ничего больше, и бармен вернулся за стойку. Доктор Багли подумал, насколько благоразумно он поступил. Завтра сообщение об убийстве появится во всех газетах. Вероятно, это будет обсуждаться в пабе. И вполне естественным для Джорджа будет сказать:
— В пятницу доктор заезжал как обычно. Он ничего не упомянул об убийстве… Хотя выглядел расстроенным.
Было ли подозрительным ничего не сказать? Не было ли более естественным для невиновного попытаться рассказать о случае с убийством, в которое он вовлечен? Внезапно маленькая комната стала невероятно душной, окружающий мир растворился от внезапно нахлынувших тревог и боли.
Хотя Багли ехал быстро, уже было далеко за десять, когда он добрался до своего дома и увидел через высокую буковую изгородь свет в спальне Элен. Значит, она поднялась, не ожидая его, а это являлось всегда дурным признаком. Въезжая в гараж, он подбадривал себя перед предстоящим. Сталлинг-Коомбе был очень тихим поселком. Небольшие частные усадьбы с домами, спроектированными с претензией на приличную архитектуру и построенными в обычной манере, каждый дом окружал обширный сад.
Сталлинг-Коомбе поддерживал мало контактов с окрестными деревушками и действительно выглядел оазисом процветающих обитателей пригорода, которые, будучи связанными узами общих предубеждений и снобизма, жили подобно изгнанникам, строго сохраняя свою цивилизацию посреди чужой им культуры. Багли купил дом пятнадцать лет назад, вскоре после женитьбы. Тогда ему не понравилось это место, и прошедшие годы доказали, как глупо не принимать во внимание первое впечатление. Но Элен оно понравилось, а Элен была беременна, так что это оказалось дополнительной причиной попытаться сделать ей приятное. Для Элен этот дом, своеобразная подделка под стиль эпохи Тюдоров, обещал многое. На переднем газоне рос огромный дуб («как раз место для прогулок в жаркие дни»), холл был просторным («потом дети будут любить устраивать здесь вечеринки»), в усадьбе царила тишина («так спокойно будет тебе, дорогой, после Лондона и всех, этих ужасных больных»).
Но беременность кончилась выкидышем, а с ним исчезла и надежда когда-либо иметь детей. Да и что бы изменилось, появись они на свет? Стал бы дом менее дорогостоящим хранилищем утраченных иллюзий? Безмолвно откинувшись на спинку сиденья и наблюдая за зловещим квадратом освещенного окна, доктор Багли размышлял над тем, что все неудачные браки в основном похожи. Он и Элен отличались от больной четы Уорриксров. Они оставались вместе, потому что думали, будто так будут менее несчастны, чем в одиночку. Если бы напряженность и несчастья брака стали больше цены испытаний от законного развода, они бы разошлись. Ни один здравомыслящий человек не стал бы терпеть раздражительность и нетерпимость. Для него существовала лишь единственная веская и неоспоримая причина развода — надежда жениться на Фредерике Саксон. Теперь эта надежда оказалась неосуществимой до тех пор, пока он мог продолжать выносить этот брак, который, несмотря на трудности, все же давал уютную иллюзию собственной необходимости. Багли презирал себя как психиатра, неспособного управлять собственными взаимоотношениями с людьми. Но кое-что все-таки от брака осталось: мимолетная волна нежности и жалости, дававшая ему силы быть большую часть времени добрым…
Он запер ворота гаража и через широкий газон прошел к входной двери. Сад выглядел неухоженным. Содержать его становилось дорого, а Элен проявляла к дому мало интереса. Во всех отношениях было бы лучше, если бы они продали усадьбу и купили другую — поменьше. Но Элен и слышать не хотела о продаже. В Сталлинг-Коомбе она была счастлива. Настолько же, насколько могла надеяться на счастье в каком-нибудь другом месте.
Багли задумался, как лучше начать разговор о новостях — об убийстве мисс Болам. Элен встречалась с ней только раз, в клинике, в прошедшую среду, и ему не довелось узнать, о чем они говорили. Но эта короткая встреча установила между женщинами какую-то интимность, или, возможно, они заключили союз, направленный против него. Ведь, конечно, союз не был направлен против самой Болам. Ее отношение к нему никогда не менялось. Ему даже казалось, что администратор относилась к нему гораздо лучше, чем к остальным психиатрам. Всегда была готова работать с ним, помогать, вела себя корректно, в ней он не чувствовал ни злобы, ни мстительности или даже мелкой неприязни, не чувствовал он этого и в том, что она, пригласив Элен в свой кабинет в среду днем, за полчаса беседы разрушила величайшее счастье, когда-либо ему известное.
Элен появилась на верхней площадке лестницы.
— Это ты, Джеймс? — спросила она.
В течение пятнадцати лет этот вопрос, задаваемый каждый вечер, забавлял его.
— Да. Извини, что опоздал. Извини, что не мог сказать тебе большего по телефону. В клинике Стина произошло нечто ужасное, и Этеридж решил, что лучше об этом поменьше болтать. Убита Энид Болам!
Из всего сказанного ее заинтересовало только имя главного врача.
— Генри Этеридж! Ну конечно, он всегда так себя ведет. Живет на Харли-стрит с соответствующей прислугой и доходом вдвое больше нашего. Ему следовало бы подумать обо мне, прежде чем задерживать тебя в клинике так поздно. Свою жену он не держит в одиночестве деревни до тех пор, пока ему вздумается отправиться домой.
— В том, что я задержался, Генри не виноват. Я же сказал тебе. Убита Энид Болам! Большую часть вечера в клинике находилась полиция.
На этот раз Элен услышала. Он почувствовал, как она судорожно вздохнула, и увидел, как сузились ее глаза, когда, кутаясь в халат, она спустилась к нему по ступенькам.
— Мисс Болам убита?
— Да, убита.
Элен стояла без движения, казалось, размышляя, затем спокойно спросила:
— Как?
Пока доктор Багли рассказывал, она молчала. Потом они оказались стоящими лицом друг к другу. Он задумался, должен ли сейчас подойти к ней, сделать какой-нибудь означавший проявление сочувствия жест. Но почему сочувствия? Что, в конце концов, потеряла Элен? Когда она заговорила, ее голос звучал холодно, как металл:
— Никто из вас не терпел ее, не так ли? Ни один из вас!
— Это нелепо, Элен! Большинство едва соприкасались с ней по работе, разве что кратковременно, и то в связи с ее профессиональными обязанностями как администратора.
— Это похоже на внутреннее дело? Не так ли?
Он поморщился от грубого судебно-полицейского жаргона, но кратко сказал:
— С твоей точки зрения, да. А что думает полиция, я не знаю.
Элен горько рассмеялась:
— О, я могу предположить, что думает полиция! — Она снова помолчала, потом спросила: — Где был ты?
— Я сказал тебе. В гардеробной медицинского персонала.
— А Фредерика Саксон?
Было безнадежным делом ожидать теперь проявлений сострадания или сочувствия. Было бесполезно даже пытаться сохранить контроль над развитием событий.
— Она находилась в своем кабинете. Если тебе это доставит удовлетворение, ни у кого из нас нет алиби. Но если ты хочешь приписать убийство Фредерике или мне, то ты не так умна, как я считал. Старший инспектор, думаю, весьма неохотно выслушает истеричную женщину, истекающую злобой. Он видел таких достаточно много. Но попытайся! Может, тебе повезет! Почему не покопаться в моем грязном белье?
Он резко вытянул руки по направлению к ней, всего его трясло от гнева. В ужасе отшатнувшись, бросив на него негодующий взгляд, Элен повернулась и стала, спотыкаясь, подниматься по лестнице, путаясь в полах халата и рыдая как ребенок. Багли проводил ее злобным взглядом, его знобило от усталости, голода и отвращения. Сейчас необходимо пойти к ней. Надо все как-то уладить. Но не теперь, не в этот раз. Сначала он должен найти что-нибудь выпить.
На мгновение он оперся на перила лестницы и проговорил с бесконечной усталостью:
— Ох, Фредерика, дорогая Фредерика! Почему ты сделала это? Почему? Почему?

* * *

Старшая сестра Амброуз жила с подругой, пожилой медсестрой, с которой начала работать около тридцати пяти лет назад и которая недавно оставила должность. Они вдвоем купили домик в Гиди-парке, где проживали вместе последние двадцать лет на совместный доход, в удобном и счастливом согласии. Ни одна из них не была замужем, и ни та ни другая не сожалели об этом. В молодости они порой подумывали о детях, но наблюдения за семейной жизнью родственников убедили их, что брак, несмотря на общую веру в противоположное, приносил выгоду мужчинам за счет расходов женщин и что даже материнство не делало совместную жизнь счастливой. По общему согласию это утверждение никто из двоих никогда не пробовал подвергнуть проверке, даже получая брачные предложения. Подобно каждому профессиональному работнику психиатрической клиники, старшая сестра Амброуз была хорошо осведомлена об опасности подавления сексуальных потребностей, но ей ни разу не приходило в голову, что это может относиться и к ней самой и что подавлять их действительно трудно. Возможно, она отгоняла от себя большинство психиатрических теорий как опасную бессмыслицу и даже считала их вредными. Но старшая сестра Амброуз приучила себя думать о консультантах, как о стоящих только на ступень ниже Бога. Подобно Богу, они стремятся своим таинственным путем совершать чудеса, и, подобно Богу, они не могут подвергаться непосредственной критике. Некоторые из них были, по общему признанию, более таинственны в своей деятельности, чем другие, но всегда медицинские сестры, служившие этим чуть меньшим божествам, должны были поддерживать доверие пациентов к лечению, особенно когда успех казался сомнительным, и придерживаться главной профессиональной добродетели — полностью соблюдать лояльность.
«Я всегда лояльна к врачам», — часто слышали из ее уст на Акация-роуд в Гиди-парке. Старшая сестра Амброуз считала, что молодые медсестры, иногда работающие в клинике Стина, заменяя ушедших в отпуск, менее Склонны придерживаться традиций, она не отличалась великодушием по отношению к большинству молодых медсестер и очень строго оценивала их профессиональную подготовку.
Как обычно, она добралась по Централ-лейн до Ливерпуль-стрит, пересела на электричку Восточной пригородной линии и двадцать минут спустя входила в опрятный, разделенный на две половины дом, который они купили с мисс Беатрисе Шарп. Сегодня вечером она вставила свой ключ в скважину замка без обычного осмотра сада у дома, без беглого критического взгляда на художественную роспись двери и даже без обычного приятного удовлетворения от вида своих владений и от мысли о превосходном помещении капитала, о чем свидетельствовала эта покупка.
— Это вы, Дот? — крикнула мисс Шарп из кухни. — Вы сегодня чересчур поздно.
— Удивительно, что еще не позже. В клинике произошло убийство, и полиция не оставляла нас в покое большую часть вечера. Насколько я знаю, они находятся там. до сих пор. Мне пришлось дать отпечатки пальцев, другим сотрудникам тоже.
Старшая сестра Амброуз намеренно говорила спокойным голосом, но эффект от новости доставил ей удовольствие. Она, впрочем, не рассчитывала на меньшее. В самом деле, не каждый день рассказывают о таком волнующем событии, и сейчас в поезде она потратила некоторое время, обдумывая, как наиболее эффектно преподнести новость.
Подобранные фразы четко выражали наиболее впечатляющие детали. Об ужине временно забыли. Пробормотав, что запеканка с мясом и овощами может всегда подождать, мисс Шарп налила подруге и себе по бокалу шерри, специфического средства против шока, и расположилась в гостиной, чтобы выслушать историю полностью. Старшая сестра Амброуз, которая имела в клинике репутацию осторожной и молчаливой, оказалась гораздо более раскованной дома, и потребовалось немного времени, чтобы мисс Шарп узнала об убийстве столько, сколько могла сообщить подруга.
— Но что вы об этом думаете?
Мисс Шарп вновь наполнила бокалы в беспрецедентной расточительности, точно так же наполнив свои извилины способности анализом услышанного.
— Как я вижу, убийство должно было произойти между шестью двадцатью, когда вы увидели мисс Болам, направляющуюся к лестнице в подвал, и семью часами, когда было обнаружено ее тело.
— Это очевидно! Старший инспектор спрашивал меня как раз об этом промежутке времени. Я была последним лицом, видевшим ее живой, в этом не приходится сомневаться. Миссис Биллинг закончила лечение и была готова идти домой в семь пятнадцать, и я проходила напрямик через комнату ожидания, чтобы сообщить об этом ее мужу. Он всегда в это время нервничает, потому что у него ночное дежурство, а необходимо еще поесть и быть на работе к восьми. Я посмотрела на свои часы и увидела, что уже шесть двадцать. Когда я вышла из кабинета электроконвульсивной терапии, мисс Болам направлялась к лестнице в подвал. Старший инспектор спрашивал меня, как она выглядела и не разговаривала ли со мной. Нет, мы не разговаривали, и насколько я могла видеть, она выглядела так же, как обычно.
— На кого он похож? — спросила мисс Шарп, мозг которой переполняли образы комиссара Мегре и инспектора Барлоу.
— Старший инспектор? Вполне благовоспитанный, должна сказать. Худощавое, костистое лицо. Очень смуглый. Я уж не говорю о большой обходительности. Представьте себе, каким он был вкрадчивым, чтобы узнать у людей то, что его интересовало. Миссис Шортхауз находилась с ним так долго, прямо час, держу пари, что он выкачал из нее многое. Но я-то не играю в такие игры. Я всегда была предана клинике.
— Ничего не поделаешь, Дот, это убийство.
— Это все очень хорошо, Беа, но вы знаете, что такое клиника Стина. Достаточно болтовни, и никаких добавлений к ней. Мисс Болам не нравилась никому из врачей, насколько мне известно. Но это не повод для ее убийства. Я, во всяком случае, держу рот на замке, и если у других есть голова на плечах, им необходимо делать то же самое.
— Вы совершенно правы. У вас есть алиби, если вы и доктор Ингрем были все время вместе в кабинете электроконвульсивной терапии.
— О, с этим все в порядке. Там находились также Шортхауз, Калли, Нагль и мисс Придди. Нагль выходил с почтой после шести пятнадцати, а остальные были все вместе. У меня нет уверенности относительно врачей, очень жаль, что доктор Багли выходил из кабинета электроконвульсивной терапии после окончания процедуры с миссис Биллинг. Разумеется, никто, находясь в здравом уме, не может его подозревать, но все равно случившееся досадно. Все ожидали полицию, доктор Ингрем предложила ничего не говорить об этом. В хорошенькую кутерьму мы бы втянули доктора Багли, своим обманом! Я не в состоянии такое понять. Я беспристрастно посмотрела на нее и сказала: «Уверена, если мы все сообщим правду, доктор, невиновным нечего будет бояться». Это заставило ее заткнуться. Я сделала это, представляете. И говорила правду. Но ничего, кроме того, о чем спрашивали. Если полиция хочет услышать сплетни, они могут идти к миссис Шортхауз.
— А что медсестра Болам? — спросила мисс Шарп.
— Медсестра Болам меня беспокоила. Она была все время на месте, но ведь пациентка, принимающая ЛСД, не может удостоверить чье-либо алиби. Старший инспектор побеседовал с ней достаточно быстро. А из меня пытался выкачать все, что можно. Были ли она и ее кузина в дружеских. отношениях? Несомненно, они общались в клинике? Можно было кое-что сказать, но я держала язык за зубами. От меня он ничего не добился. Не удивляйтесь! Мы все знаем, что у мисс Болам имелись деньги, и если она не завещала их богадельне, то они должны достаться ее кузине. В конце концов, деньги не могут достаться никому другому.
— Не могу представить, чтобы она завещала деньги богадельне, — сказала мисс Шарп, отличающаяся трезвым мышлением.
— Я не могу считать так с уверенностью. На деле она никогда не уделяла много внимания Тигру, несмотря на то что тот считался ее котом. Я всегда находила это типичным для мисс Болам. Она нашла Тигра фактически умирающим от голода на площади и взяла его в клинику. С тех пор стала покупать три банки мяса для кошек каждую неделю. Но никогда не гладила его, не кормила, не оставляла ни в какой комнате наверху. С другой стороны, глупая Придди всегда торчит внизу в комнате портье и вместе с Наглем заботится о Тигре, но я никогда не видела, чтобы кто-нибудь из них приносил пищу для него. Я думаю, мисс Болам покупала коту пищу, как бы выполняя свои обязанности. В этом проявлялась ее забота о животных. Поэтому она могла оставить свои деньги церкви, где была ревностной прихожанкой, или женской организации скаутов, на текущие расходы.
— Значит, вы считаете, что мисс Болам могла оставить им деньги, свои кровные, — сказала мисс Шарп. Хотя она усиленно критиковала своих племянников и племянниц, но свой маленький и с трудом накопленный капитал хотела заботливо разделить между всеми. То, что деньги могут уйти из семьи, было выше ее понимания.
Они потягивали шерри в молчании. Две полосы электрического света отгоняли темноту, синтетические угольки горели и мерцали, словно маленький фонарь, вращающийся за спиной.
Старшая сестра Амброуз осматривала гостиную и находила ее прекрасной. Торшер отбрасывал свет на хороший ковер, удобный диван и стулья. В углу стоял телевизор, две маленькие антенны с ножками казались похожими на цветы. Телефон уютно устроился у кринолиновой юбки пластмассовой куклы. На противоположной стене, над пианино, висела тростниковая корзина, из Которой от комнатного растения вниз каскадом ниспадали потоки зелени, почти что прикрывающие свадебный снимок старшей племянницы мисс Шарп, который с гордостью поставили на пианино. Старшая сестра Амброуз получала успокоение от неизменного домашнего уюта, созданного этими интимными вещами. Они, по крайней мере, оставались теми же самыми. Теперь, после волнений, вызванных пересказом новостей, она чувствовала себя страшно уставшей. Расставив полные ноги, она распустила свободно шнурки черных ботинок, слегка пыхтя от напряжения. Обычно она снимала униформу сразу же, как только приходила домой. Но сегодня вечером не могла позаботиться об этом.
— Нелегко решить, как поступить лучше, — вдруг сказала она. — Старший инспектор утверждал, что любая подробность, какой бы незначительной она ни казалась, может быть важной. Все это очень хорошо. Но если это важное направляет на ложный путь? Если оно подталкивает полицию к ошибочным выводам?.
Мисс Шарп не отличалась ни большим воображением, ни излишней чувствительностью, но она прожила с подругой двадцать лет в одном доме и не могла отказать ей в помощи.
— Вы мне лучше скажите, что вы имеете в виду, Дот.
— Хорошо. Это произошло в среду. Вы знаете, что женский гардероб в Стине пользуется успехом? Это находящаяся в стороне большая комната с умывальной раковиной, запирающимися шкафчиками и двумя туалетными комнатами. Клиника работала несколько дольше обычного. Думаю, было значительно больше семи, когда я пошла мыться. Значит, я находилась в туалетной комнате, когда мисс Болам вошла в комнату. С ней была медсестра Болам. Я думала, они обе уже собрались домой и считала, что мисс Болам хочет что-то взять в своем шкафчике, а медсестра Болам сопровождает ее. Должно быть, они находились вместе в кабинете администратора, потому что продолжали о чем-то говорить и спорить, Я не подслушивала. Вы знаете, как это бывает. Я могла кашлянуть или с шумом наполнить водой таз, чтобы они узнали о моем присутствии, но пока прикидывала, что именно предпринять, было уже поздно.
— О чем они спорили? — спросила ее подруга. — О деньгах?
Ее жизненный опыт подсказывал, что деньги являются наиболее частым поводом для семейных разногласий.
— Было похоже на это. Они говорили негромко, а я, конечно, не старалась вслушиваться. Думаю, упомянули о матери медсестры Болам — она душевнобольная, вы знаете, и прикована к постели. Думаю так, потому что мисс Болам сказала, что очень сожалеет, но она сделала столько, сколько могла, и будет лучше, если Марион примирится с положением и внесет имя своей матери в список ожидающих госпитализации.
— Это достаточно разумно. В таких случаях невозможно ухаживать за больной неограниченное время. Для этого надо бросить работу и оставаться дома.
— Я не считаю, что Марион Болам могла себе позволить это. Во всяком случае, она начала спорить и говорила, что ее мать только закончила курс гериатрического лечения вместе со многими больными женщинами и Энид обязана им помочь, так как этого хотела ее, Энид, мать. Затем она что-то сказала о деньгах, которые перейдут к ней, если Энид умрет, и насколько важнее иметь в наличии некоторую сумму теперь, когда между ними возникли такие разногласия.
— Что мисс Болам ответила на это?
— Это как раз и обеспокоило меня, — сказала старшая сестра Амброуз. — Я не могу вспомнить точно слова, но смысл был таков: Марион не должна рассчитывать на получение каких-либо денег, так как она вроде бы решила изменить завещание. Она сказала, что собиралась сообщить все кузине, после того как решилась на это. И добавила, что деньги налагают на человека большие обязательства и что она молится об указании свыше, как правильно распорядиться ими.
Мисс Шарп фыркнула. Она сочла невозможным поверить, что Бог может посоветовать оставить деньги кому-то вне семьи. Мисс Болам намеренно неверно трактует божественные предписания: Мисс Шарп была далеко не уверена, что одобряет молитву по такому поводу. Несомненно, имеются дела, которые необходимо решать по собственному разумению. Данное дело в их числе. Но она видела затруднения подруги.
Это будет выглядеть плохо, если обнаружится, — согласилась она. — Не сомневаюсь.
— Я думаю, что знаю Марион очень хорошо, Беа, и что девушка не способна совершить такое злодеяние. Мысль о том, что она совершила убийство, нелепа. Вы знаете мое мнение о ней в делом. Жаль, не смогу присматривать за Марион, когда уйду в отставку в будущем году, но я ей полностью доверяю.
Может быть, вы правы. Однако полиция вряд ли разделяет такую точку зрения. Почему они должны ей доверять? Наоборот, для них, вероятно, девушка уже стала подозреваемой номер один. Она была на своем месте, но у нее нет алиби, кроме того, у нее есть медицинский опыт и она могла знать, в какой части череп наиболее уязвим и куда вонзить стамеску. Она знала, что Типпетта не могло быть в клинике. А теперь вот спор из-за денег.
И это не такая маленькая сумма. — Старшая сестра Амброуз наклонилась вперед и понизила голос. — Я думаю, что расслышала хорошо. Мисс Болам упомянула о тридцати тысячах фунтов. Тридцать тысяч, Беа! С такой ставкой можно пойти ва-банк!
Мисс Шарп, несмотря на то, что сумма потрясла ее, заметила просто: люди, которые ходят на работу, имея тридцать тысяч, нуждаются в проверке мозгов.
Что бы вы сделали, Беа? Думаете, я должна что-нибудь сказать?
Старшая сестра Амброуз, обладавшая устойчивым состоянием и использовавшая накопления по собственному усмотрению, хорошо понимала, что такое решение выше ее сил и перекладывала половину груза на плечи подруги. Обе знали, что момент был кульминационным. Никогда подруги не были более требовательными друг к другу. Мисс Шарп помолчала мгновение или два, потом сказала: Нет. И еще раз — нет. Кроме всего прочего, она ваш коллега, и вы доверяете ей. Вы не виноваты в том, что случайно услышали разговор, ведь это было только случайностью. Такие же шансы, как выигрыш в карты. Я постараюсь забыть об этом. Полиция наверняка узнает, как Болам распорядилась своими деньгами и не изменяла ли завещание. Медсестра Болам в любом случае окажется под подозрением. И если проведут судебное разбирательство, я подчеркиваю «если», запомните это, — вам не нужно впутываться в него. Вспомните тех медсестер в истбурнском деле, сколько времени они провели в камере. Вы ведь не хотите публичной огласки?
В самом деле, я не хочу этого, думала старшая сестра Амброуз. Ее воображение нарисовало крайне яркую сцену. Сэр Важная Персона или Кто-то Другой, выступающий обвинителем, высокий, вынюхивающий похожим на птичий клюв носом, вперивающий в нее внушающий ужас пристальный взгляд, большие пальцы рук изогнуты на белых полосках, спускающихся с воротника его мантии.
— А теперь, старшая сестра Амброуз, вы, видимо, хотите сказать его светлости и присяжным заседателям, что узнали из разговора между обвиняемой и ее кузиной, который вы слышали.
Смешки в зале. Судья, выглядящий, ужасающе в одежде алого цвета и белом парике, наклоняется вперед и смотрит из кресла вниз.
— Если прекратится смех, я расскажу это суду.
Молчание. Сэр Важная Персона снова наносит удар по мячу:
— Итак, старшая сестра Амброуз…
Нет, она никоим образом не хотела такой огласки.
— Думаю, вы правы, Беа, — сказала она. — В конце концов старший инспектор не спрашивал меня, слышала ли я случайно их ссору.
Конечно, он не знает об этом и, если ей повезет, никогда не узнает.
Мисс Шарп почувствовала, что наступило время изменить направление беседы.
— Как воспринял известие о смерти доктор Штайнер? — спросила она. — Вы всегда говорили, что он старался, чтобы Болам ушла в другую больницу.
— Это другая чрезвычайная неожиданность! Он был ужасно расстроен. Я ведь сказала вам, что он был с нами, когда мы обнаружили тело? Знаете, он потерял контроль над собой. Повернулся к нам спиной, и я видела, как вздрагивали его плечи. Он плакал, я думаю. Я никогда не видела его таким расстроенным. Не правда ли, странный народ, а, Беа?
Это был страстный крик негодования и протеста. Люди настолько экстраординарны! А вы думали, что знаете их. Вы работали с ними целые годы, проводили больше времени, чем с семьей или близкими друзьями, знали каждую черточку их лица. И все время они оставались скрыты в себе. Скрытыми, как доктор Штайнер, который плакал над телом мертвой женщины, никогда не нравившейся ему. Такими скрытыми, как доктор Багли, который крутил любовные дела с Фредерикой Саксон, о чем долгое время никто не догадывался, до тех пор, пока мисс Болам не обнаружила их и не рассказала его жене. Такими же скрытыми, как мисс Болам, забравшая с собой в могилу Бог знает какие секреты. Мисс Болам, скучная, заурядная, ничем не выдающаяся Энид Болам, которая вызвала в ком-то столько ненависти, что закончила жизнь со стамеской в сердце. Такими же скрытыми, как этот неизвестный сотрудник, который появится в клинике утром в понедельник, одетый как обычно, выглядящий как обычно, разговаривающий и улыбающийся как обычно, — и этот… тот, кто окажется убийцей.
— Будь проклят улыбающийся негодяй! — внезапно воскликнула сестра Амброуз. Она подумала, что эта фраза взята ею из какой-то пьесы. Вероятно, Шекспир. Большинство цитат она черпала из его пьес. А сейчас его выразительный, злорадный стиль наиболее соответствовал ее настроению.
— Вам надо поесть, — решительно сказала мисс Шарп. — Что-нибудь легкое и питательное. Думаю, запеканку мы оставим до завтрашнего дня, а сейчас возьмемся за вареные яйца?

* * *

Она ожидала у входа в парк святого Иакова, как раз там, где он и рассчитывал, ее найти. Пересекая площадку для гуляний и увидев хрупкую фигурку, грустно стоявшую у памятника погибшим во время войны, Нагль почувствовал себя почти виноватым. Настоящий ад находиться здесь сырым вечером. Но ее первые слова убили порыв сострадания.
Нам надо было встретиться в другом месте. Это хорошо для тебя. Конечно, по пути к дому.
Она вела себя, словно сварливая и невнимательная жена.
— Тогда возвратимся назад, в квартиру, — насмешливо предложил он. — Мы можем сесть в автобус.
— Нет. Не в квартиру. Не в этот вечер.
Он улыбнулся в темноте, и они направились вместе в черную тень деревьев. Брели порознь по маленькой дорожке, и она не предпринимала попыток приблизиться к нему. Он спокойно смотрел на ее профиль, на лицо, лишенное теперь следов переживаний, хотя выглядела девушка совершенно разбитой. Внезапно она сказала:
— Этот старший инспектор очень сильно все высматривает? Не так ли? Как ты думаешь, он подозревает нас?
Это была детская потребность в защите. И в то же время она говорила почти беззаботно.
— Ради Бога, что выпытывал старший инспектор? — грубо спросил Нагль. — Меня не было в клинике, когда она умерла. Ты хорошо знаешь, что я делал.
— Но я не была с тобой. Я была там, на своем месте.
— Никто тебя долго не будет подозревать. Врачи видели, это. Мы все оговорили раньше. Ничего плохого не может произойти, если ты будешь быстро соображать и слушаться меня. Вот все, что я хочу от тебя.
Она слушала его кротко, как ребенок, но наблюдая ее усталое, невыразительное лицо, он чувствовал, что находится в обществе незнакомки. Лениво подумал, не хотели ли они когда-либо освободиться друг от друга. И вдруг почувствовал, что она не была жертвой.
Когда они пришли к озеру, девушка остановилась у воды и пристально посмотрела на ее поверхность. Из темноты доносился далекий собачий лай и кряканье уток, Нагль чувствовал запах вечернего ветерка, соленого, как морской бриз, и дрожал. Повернувшись, изучал ее лицо, опустошенное усталостью, а перед внутренним взором стояла другая картина: широкая бровь под белой шапочкой медсестры, локон золотистых волос, громадные серые глаза, в которых не было ничего, уменьшающего их красоту. Попытался обдумать новую идею. Могло, конечно, ничего не получиться. Легко могло не получиться ничего. Но картина скоро будет закончена, и он сможет избавиться от Дженни. Через месяц он в Париже, но Париж удален только на часы полета, и он будет часто возвращаться назад. А с Дженни пути разойдутся, и он попытается схватить своими руками новую, полноценную жизнь. Иначе его ждет более худший удел, нежели женитьба на наследнице тридцати тысяч фунтов.

* * *

Медсестра Болам жила в узком, окруженном верандами доме на Семнадцатой Реттингер-стрит, Н-В, 1. На хорошо знакомом нижнем этаже ее встретила смесь запахов жареного сала, полированной мебели и застоявшейся мочи. За дверью стояла детская коляска для близнецов с переброшенным через ручку пятнистым пододеяльником. Запах стряпни чувствовался менее сильно, чем обычно. Она очень задержалась сегодня вечером, и жильцы нижнего этажа давно закончили ужин. С тыльной части дома слабо доносился плач ребенка, почти заглушенный звуками телевизора. Она услышала государственный гимн. Передачи Би-Би-Си закончились до следующего дня.
Поднялась на первый этаж. Здесь запах пищи был еще слабее, его перебивал специфический запах домашнего дезинфицирующего средства. Жилец первого этажа был помешан на чистоплотности, как жилец подвального этажа на выпивке. Обычно там на подоконнике лежала записка. Сегодня вечером в ней значилось: «Не ставьте здесь грязные бутылки из-под молока. Этот подоконник личный. Имейте в виду». Из-за коричневой полированной двери, несмотря на поздний час, доносились звуки пылесоса, ревущего во всю глотку.
Теперь третий этаж, здесь их собственная квартира. Она остановилась на ступеньке последнего марша лестницы и оглядела результаты трогательной попытки улучшить внешний вид жилища. Стены были покрашены белой масляной краской. Ступени покрыты половиками из серого драгета. Дверь окрашена в яркий желто-лимонный цвет, веселил глаз медный дверной молоток в виде лягушачьей головы. На стене, старательно расположенные одна над другой, висели три гравюры с изображением цветов, которые она купила в маркете на Бервик-стрит. До сегодняшнего вечера ей нравились результаты ее труда. Действительно, вход приобрел вполне приличный внешний вид. Она почувствовала, что появилась возможность приглашать на чашку кофе гостей, например миссис Босток из клиники или даже старшую сестру Амброуз, не извиняясь и не оправдываясь при этом.
Но сегодня вечером, освободившись, чудесно освободившись навсегда от самообмана бедности, Марион Болам увидела квартиру такой, какой та была, — низкой, темной, душной, зловонной и жалкой. Сегодня вечером она впервые осознала, как ненавидит каждый кирпич дома на Реттингер-стрит.
Нерешительно переминаясь, она собиралась с духом, прежде чем войти в квартиру. Было так мало времени подумать, наметить планы. Она отчетливо представила, что увидит, когда откроет дверь комнаты матери. Кровать сто- ' яла у окна. Летними вечерами миссис Болам лежала и наблюдала заход солнца за зубчатыми скатами крыш и трубами, изогнутыми расстоянием; башенки вокзала святого Панкратия темнели на пламенеющем небе. Сегодня вечером шторы были задернуты. Патронажная сестра уложила мать в постель, оставила на столике у кровати телефон и портативный радиоприемник, а рядом колокольчик, которым можно в случае необходимости вызвать жильца из квартиры ниже. Лампа у изголовья включена, маленький оазис света в окружении тьмы. В другом конце комнаты тянулась полоса света от электрического камина, только одна полоса, рассчитанная создать впечатление уюта в октябрьский вечер. Сразу же после того, как она откроет дверь, мать встретит ее взглядом глаз, блестящих от удовольствия и ожидания. И нестерпимо радостное приветствие и такие же нестерпимые вопросы о том, как прошел день.
— Хорошо ли прошел день в клинике, дорогая? Почему ты так поздно? Ничего не случилось?
Что ответить на это?
— Ничего значительного, мамочка, за исключением того, что кто-то пронзил сердце кузины Энид и мы в конечном счете стали богатыми.
А что это значит? Милостивый Боже, что это значит… Нет больше запахов полироля и пеленок. Не надо унижаться перед соседом со второго этажа, которою мать в случае необходимости вызывает колокольчиком. Не надо следить за электросчетчиком и удивляться, как это приходится приплачивать за камин, когда в комнате достаточно холодно. Не надо благодарить кузину Энид за, щедрые чеки дважды в год, один в декабре, приуроченный к Рождеству, другой в июле, чтобы оплатить наем машины, дорогостоящий отель, где обслуживают инвалидов, способных возместить причиняемое беспокойство необходимой суммой. Не надо больше считать дни, следить за календарем, опасаться, не откажет ли Энид в одолжении в этом году. Не надо больше будет брать чек с выражением благодарности, скрывая в глубине души ненависть и обиду за то, что этим латаешь свои прорехи, и делать чопорным, жалобным и униженным лицо. Не надо больше подниматься по этим ступенькам. Они смогут приобрести дом в пригороде, о нем ее мать говорила. Конечно, в первоклассном пригороде, достаточно близко расположенном от Лондона, чтобы можно было ездить в клинику, — глупо оставлять работу прежде, чем станет совершенно ясно, что она не нужна, — но на достаточном удалении, чтобы иметь маленький садик, может, даже похожий на деревенский. Они могли бы даже купить маленький автомобиль. Она научилась бы водить. И тогда, когда матери станет невозможно оставаться одной, они будут вместе. Это означало бы конец раздражающей тревоги о будущем. Нет причины теперь объявлять матери о ее положении хронически больного человека, требующего ухода переутомленных посторонних людей, которые обслуживают дряхлых, страдающих недержанием стариков, безнадежно ожидающих конца. На деньги можно приобрести менее жизненно необходимые, но важные удовольствия. У нее появится одежда. Не надо будет неизбежно ждать распродажи по сниженным ценам, которая происходит раз в два года, чтобы купить приличного вида костюм… Появилась возможность хорошо одеваться, действительно хорошо, на половину той суммы, которую Энид тратила на такие непривлекательные юбки и костюмы. Ими должны быть наполнены платяные шкафы квартиры в Кенсингтоне. Необходимо, чтобы кто-нибудь разобрал их. А кому они нужны? Кому нужно что-нибудь принадлежащее кузине? За исключением денег. За исключением ее денег. А вдруг она уже написала своему поверенному об изменении завещания? Конечно, это невозможно! Медсестра Болам подавила страх и заставила себя снова углубиться в возможное будущее. Она много времени думала об этом раньше. Допустим, Энид написала поверенному вечером в среду. Допустим. Но было поздно отправлять письмо по почте в тот же вечер, оно должно ждать утра.
Каждый знает, как долго затягивают дела поверенные. Даже если Энид поторопилась и сумела отправить письмо вечером, завещание, вероятно, еще не было готово для подписи. А если даже было готово, если оно ожидало, прибыв назад по почте в официальном конверте, что из этого? Кузина Энид не подпишет его теперь своим круглым, прямым, чистым росчерком, таким характерным для нее. Кузина Энид больше не подпишет ничего.
Медсестра Болам снова подумала о деньгах. Не о своей личной части. Деньги едва ли принесут ей теперь счастье. Но, даже если ее и арестуют за убийство, они не смогут помешать мамочке унаследовать ее часть. Они не смогут помешать этому. Она должна будет получить какие-нибудь необходимые деньги. Каждый знал, что завещание проверяется месяцами. Будет ли выглядеть слишком подозрительно или бессердечно, если она придет к поверенному Энид, объяснит, как они бедны, и попросит ускорить решение дела? Или более предусмотрительно начать переговоры с банком? Может быть, поверенный пошлет за ней? Да, конечно, пошлет. Она и ее мать ближайшие родственники покойной. А поскольку завещание прочитано, она могла бы тактично поднять вопрос об авансе. Наверно, этого было бы достаточно. Аванс в одну сотню фунтов не так уж много для того, кто унаследовал сумму в тридцать, тысяч фунтов.
Вдруг она поняла, что не может больше выдержать всего. Долгое напряжение рассеялось. Она не помнила, как преодолела последние несколько ступенек, как вставила ключ в замочную скважину, быстро вошла в квартиру и направилась в комнату матери. Охваченная страхом, заплакав так, как не плакала с детства, она бросилась на грудь матери и почувствовала ее несущие утешение и ставшие неожиданно сильными хрупкие, трясущиеся руки. Руки, укачивающие ее, как ребенка. Любимый голос ворковал ей что-то, успокаивая. Под дешевой ночной рубашкой чувствовался мягкий запах родной плоти.
Медсестра Болам рассказала ей все.

* * *

После того как два года назад он развелся, доктор Штайнер жил в Хэмпстеде, в доме, занимаемом вдвоем с овдовевшей сестрой. У него была личная гостиная и кухня, что позволяло Розе и ему мало видеть друг друга, таким образом создавая иллюзию, будто вместе им хорошо. Роза была культурным снобом. Ее дом являлся центром скопления бывших актеров, издавших одну книжку поэтов, эстетов, принимающих эффектную позу на окраине балетного мира, и писателей, более озабоченных тем, чтобы поговорить о своем таланте в обстановке приятного понимания, чем проявить его на практике. Доктора Штайнера они не возмущали. Единственное, о чем он беспокоился, так это о том, чтобы те ели и пили за счет Розы, а не на его деньги… Он прекрасно понимал, что его профессия в глазах сестры имеет определенный отпечаток и что его представление гостям — «мой брат Пауль, знаменитый психоаналитик» — было в некоторой степени компенсацией за ту низкую плату, которую он вносил периодически; Он придерживался твердого правила жить так же бережливо и уютно, как управляющий банком.
Сегодня вечером Розы не было дома. Возмутительно отсутствовать в единственный вечер, когда он нуждался в ее обществе, но это так типично для Розы. Служанки-немки не было дома, что являлось, по-видимому, нарушением, так как в пятницу она работала целый день. Для него на кухне был приготовлен суп и салат, но даже попытка разогреть суп казалась выше его сил. Сандвичи он без удовольствия ел в клинике, утоляя аппетит, но оставляя голод по протеину, предпочтительно горячему и должным образом зажаренному. Но он не хотел есть один. Налив бокал шерри, осознал свою потребность поговорить с кем-нибудь, с кем угодно, об убийстве. Эта потребность была властной. Он подумал о Валде.
Его брачный союз с Валдой был обречен с самого начала, как любой брак, когда муж и жена в основном игнорируют потребности друг друга, заменяя их иллюзией того, что вполне друг другу подходят. Доктор Штайнер остался одиноким после своего развода, но он чувствовал неудобства и страдал, а впоследствии явилась опустошенность иррациональными ощущениями неудачи и вины. Валда, со своей стороны, получив свободу, явно расцвела. Когда они встречались, он всегда зажигался от ее жара физического благополучия. Они не избегали друг друга, как не избегали после женитьбы ее бывшего мужа и оставленных ею любовников. Общение с ними проходило с проявлением величайшего дружелюбия и доброго юмора. Это было именно то, что подразумевала Валда, говоря о поведении цивилизованных людей.
Доктор Штайнер не любил ее и не восхищался ею. Ему нравилось общество женщин, которые были хорошо образованы, хорошо воспитаны, умны и фундаментально серьезны. Но это был не тот тип женщин, с которыми ему нравилось ложиться в постель. Он знал все об этой неудобной дихотомии. Как психоаналитик, он посвятил относящимся к ней случаям много дорогостоящих часов. От добра добра искать — счастья не видать. Так говорили некоторые его пациенты. А у него самого, когда он был с Валдой (Милицентой при крещении), порой в самом деле не возникало влечения к другой женщине.
Минуту в телефонной трубке слышались длинные гудки, потом раздался ее голос, и доктор под аккомпанемент звуков музыки и звона бокалов рассказал ей о мисс Болам. Квартира, видимо, была полна людей. Он даже не был уверен, что на другом конце Валда слышит его.
— Что там у тебя происходит? — спросил он раздраженно. — Вечеринка в разгаре?
— Собралось несколько приятелей. Подожди, я уменьшу звук проигрывателя. Ну вот так лучше. Что ты хотел сказать?
Доктор Штайнер повторил рассказ снова. Ответная реакция Валды вполне удовлетворила его.
— Убита! Нет! Милый, какой это ужасный удар для тебя! Мисс Болам… Это не та отчаянно скучная старая администраторша, которую ты так сильно ненавидел? Та, которая предъявляла тебе претензии за перерасход денег на разъезды?
— Я не ненавидел ее, Валда. По-своему даже уважал. Она отличалась большой честностью. Конечно, слишком одержима, иногда пугающе агрессивна, возможно, в сексуальном отношении холодна…
— Это то, что я тебе сказала, милый. Я всегда знала, что ты не выносишь ее. Ох, Полли, они не подумают, что это твоих рук дело? Нет?
— Конечно нет, — сказал доктор Штайнер, начиная жалеть о порыве откровенности.
— Но ты всегда говорил, что кто-нибудь в конце концов отделается от нее.
Разговор начинал приобретать кошмарный оттенок. Проигрыватель глушил настойчивым басом какофонический дискант вечеринки, в унисон бился пульс на виске доктора Штайнера. У него началась головная боль.
— Я считал, что ее надо перевести в другую клинику, а не бить по голове тупым предметом.
Банальная фраза обострила любопытство. Насилие всегда привлекало ее. Он знал, что Валда представила брызги крови и мозга.
— Милый, я должна услышать об этом все-все. Почему бы тебе не приехать?
— Я думал об этом, — сказал доктор Штайнер. И изобретательно добавил: — Есть одна-две детали, которые не могу передать по телефону. Но раз у тебя вечеринка, приехать трудно. Честно говоря, Валда, сейчас я не способен к общению. Необходимо собраться с мыслями. Ведь это такое ужасное потрясение. В конце концов, так или иначе, но это я обнаружил тело.
— Милый мой бедняга! Дай мне полчаса, и я избавлюсь от своих приятелей.
Приятели шумели так, что доктору Штайнеру показалось, будто они окопались навсегда, и он сказал об этом.
— Ты не угадал. Мы все собирались к Тони. Они обойдутся и без меня. Я выпровожу их, а ты доберешься ко мне за полчаса. Подходит?
Это, несомненно, подходило. Положив телефонную трубку, доктор Штайнер решил, что у него еще есть время принять ванну и спокойно переодеться. Он задумался над тем, какой выбрать галстук. Головная боль исчезла необъяснимым образом. Но прежде чем он вышел из дома, зазвонил телефон. Подступил невесть откуда спазм мрачного предчувствия. Возможно, Валда изменила намерение выпроводить приятелей и побыть с ним некоторое время наедине? В конце концов, это только вернувшаяся из прошлого модель семейной жизни. Его рассердило то, что рука, протянутая к телефонной трубке, была нетвердой. Но тревога оказалась напрасной. Звонил доктор Этеридж, который сообщил, что его вызывают на непредвиденное заседание медицинского совета клиники завтра вечером, в восемь часов. Облегченно вздохнув, доктор Штайнер, на мгновение забыв о мисс Болам, едва удержался, чтобы не задать глупый вопрос: чем вызвано срочное заседание?

* * *

Если бы Ральф и Соня Босток жили в Клапэме, в доме у них имелся бы так называемый подвальный этаж. Однако с тех пор, как они обитали в Хэмпстеде, фактически в полумиле от дома доктора Штайнера, маленькая деревянная табличка с безупречным вкусом выгравированными буквами направляла к дому, стоявшему в саду. Здесь они платили около двенадцати фунтов в неделю за общественно приемлемый адрес и преимущество видеть из окна гостиной зеленый покатый газон. Они посадили на газоне крокусы и бледно-желтые нарциссы, и весной, когда эти растения ухитрялись цвести при почти полном отсутствии солнца, по крайней мере создавалась иллюзия, что дом находится в саду. Осенью вид становился менее приятным и сырость от почвы просачивалась в комнату. Дом был шумным. На нижнем этаже находился детский сад и жила молодая семья. Ральф Босток, распределяя питье среди тщательно выбранных друзей и повышая голос, чтобы быть услышанным в раздраженных криках, поднятых во время купанья детей внизу, говорил:
— Извините за шум. Я боюсь, что интеллигенция воспитывает своих отпрысков, но, увы, не управляет ими.
Ральф отпускал злые замечания, некоторые из них были умны, но как бы вымучены. Его жена пребывала в твердом убеждении, что он острит вдвое однообразнее других людей.
Сегодня вечером он побывал на политическом митинге.
Она одобряла митинг, который мог оказаться важным для него, и не боялась остаться одна. К тому же имелось время подумать. Миссис Босток прошла в спальню и сняла костюм, заботливо встряхнула его, повесила в платяной шкаф и надела домашний халат из коричневого вельвета. Затем села за туалетный столик. Закрепив на лбу креповую повязку, она принялась наносить на лицо крем. Она устала больше, чем казалось, и хотела выпить, но ничто не могло удержать ее от привычного вечернего ритуала. О многом следовало подумать, многое наметить. Серо-зеленые глаза, обведенные кремом, хладнокровно смотрели из зеркала. Наклонившись вперед, она изучала нежные складки кожи под каждым глазом, эти первые линии возраста. Но, в конце концов, ей всего только двадцать семь лет. Причин для беспокойства еще нет. Но Ральфу в этом году исполнялось тридцать. Время шло. Если они хотят чего-нибудь добиться, времени терять нельзя.
Миссис Босток обдумывала тактику. Ситуацию надо бережно держать в руках, места для ошибок не должно быть. Она уже допустила одну. Соблазн дать Наглю пощечину оказался непреодолимым, но это, безусловно, ошибка, возможно, скверная ошибка, слишком похожая на вульгарное самолюбование. Добивающийся должности администратора не должен давать пощечину портье далее в случае, когда чрезвычайно напряжены нервы, ведь надо создать впечатление спокойного, авторитетного руководителя. Она вспомнила выражение лица Фредерики Саксон. Ладно, Фредерика Саксон вообще не склонна осуждать. Гораздо хуже другое — там находился доктор Штайнер, правда, все произошло быстро, трудно самой поверить, будто он действительно видел. Эта девочка Придди была не в счет.
Когда Нагль подошел, необходимо было сразу определить — что-то неладно. Нет, всегда помнить об осторожности — вот задача и путь к успеху! Он был наглым дьяволом, этот Нагль, но в клинике нашлись бы многие и похуже, консультанты знали это. Умелый портье был слишком нужен им, особенно потому, что способен и готов выполнять множество различных ремонтных работ. Ее поступок не способствовал популярности. Все понимали ценность Нагля каждый раз, когда приходилось ожидать кого-нибудь из технического отдела, если обрывался шнур на оконном переплете или необходимо заменить перегоревшие пробки. А тут под рукой отзывчивый мастер… Нагль, конечно, должен будет уйти, но, прежде чем предпринять нужные шаги, она постарается найти ему хорошую замену.
Главная забота в данное время должна состоять в том, чтобы добиться поддержки консультантов во время назначения на должность. Она могла быть уверена в докторе Этеридже, голос того — решающий. Смущало только одно. Он должен через шесть месяцев уйти в отставку, и его влияние будет слабеть. Если она попытается получить эту должность и все пойдет хорошо, Совет управления больницами не будет слишком торопиться с объявлением о замещении должности. Почти наверняка они будут выжидать, пока убийство раскроется или полиция отложит дело в долгий ящик. Ей надо стремиться укреплять свое положение в течение этих месяцев. Нельзя допускать никаких промахов. Надо все время беспокоиться о месте. И помнить, что Совет имеет склонность назначать на должности тех, кто не работает в данном учреждении. Здесь велико влияние секретаря правления. Умненько она поступила, встретившись с ним в прошлом месяце и попросив совета, что делать, чтобы получить диплом Института больничных администраторов. Он любил, когда его персонал повышал квалификацию, и ему, мужчине, была приятна просьба о консультации.
Но он не так глуп, следует иметь в виду. Она была, подходящим кандидатом, но лишь в случае, если Совет управления больницами найдет, что она подает надежды, и он знал это.
Миссис Босток лежала одна в кровати, расслабившись, на спине, ее ноги покоились на подушке, ум рисовал картину успеха. «Моя жена — администратор клиники Стина», — будет говорить Ральф. Так звучит намного внушительнее, чем: «Действительно, моя жена в данное время работает секретарем. Знаете клинику Стина?..»
На удалении двух миль, в морге северного Лондона, тело мисс Болам, лежащее в ледяном боксе, набитом, как бочка сельдью другими телами, медленно замерзало в эту осеннюю ночь.

Глава пятая

Если уж произошло убийство в клинике Стина, то пятница — самый подходящий для этого день. Клиника в субботу была закрыта, так что полиция могла работать в здании без помех, создаваемых присутствием пациентов и сотрудников. Персонал, по-видимому, радовался двум дням передышки, во время которой можно оправиться от шока, решить, какой должна быть официальная реакция на преступление, найти у друзей утешение и вновь обрести смелость.
День Далглиша начался рано. Он запросил из местного управления полиции справку о краже в клинике Стина, и сведения, вместе с отпечатанными протоколами допросов предыдущего дня, ожидали его на письменном столе. Кража поставила местных детективов в тупик. Было несомненно, что кто-то в результате взлома проник в клинику и что исчезли пятнадцать фунтов стерлингов. Но не так уверенно можно было связать эти два факта. Сержант, производивший расследование, считал странным, что случайный вор вскрыл ящик письменного стола, похитил лежащие там деньги, но в то же время пренебрег сейфом и оставил нетронутым серебряный чернильный прибор в кабинете главного врача. С другой стороны, Калли, несомненно, видел человека, который покидал клинику, оба — он и Нагль — имели алиби на время вторжения. Местная полиция склонялась подозревать Нагля в том, что взял деньги он, когда находился один в здании, но это не находило подтверждений и было явно нереальным. Кроме того, портье имел много благоприятных возможностей для проявления нечестности в клинике, если бы был к ней склонен, но ничего подобного не наблюдалось. Дело зашло в тупик. Работа продолжалась, но дело считали безнадежным. Далглиш попросил, чтобы его информировали, если появится что-нибудь новое, и отправился с сержантом Мартином осматривать квартиру мисс Болам.
Мисс Болам жила на пятом этаже солидного здания из красного кирпича вблизи Кенсингтон-Хай-стрит. Достать ключи оказалось нетрудно. Постоянно живущая здесь вахтерша вручила их, одновременно формально и поверхностно выразив сожаление о смерти мисс Болам. Казалось, она чувствовала необходимость какого-нибудь личного восприятия убийства, но создавала впечатление человека, полагающего, что обычно жильцы этого дома имеют хорошую склонность обставлять смерть более благопристойным образом.
— Надеюсь, нежелательной огласки не будет, — бормотала она, когда сопровождала Далглиша и сержанта Мартина к лифту. — Эти квартиры дорогие и доступны только избранным, поэтому компания в высшей степени хорошо заботится о жильцах. Прежде у нас никогда не было такого беспокойства.
Далглиш устоял против соблазна сказать, что убийца мисс Болам, очевидно, не признается, что является одним из жильцов компании.
— Огласка не отразится на сдаче квартиры внаем, — заметил Далглиш. — Тем более убийство произошло не здесь.
Вахтерша выслушала и пробормотала, что надеется на это.
Втроем они поднялись на пятый этаж в медленном, старомодном, обшитом панелями лифте. Атмосфера оставалась натянутой.
— Вы хорошо знали мисс Болам? — спросил Далглиш. — Я думаю, она прожила здесь долго?
— Да. Но я знала ее настолько, чтобы только здороваться, и не больше. Она была очень спокойной квартиросъемщицей. Но у нас все жильцы такие. Мне кажется, она жила здесь лет пятнадцать. До этого ответственной квартиросъемщицей была ее мать, и они проживали здесь вместе. Когда миссис Болам умерла, квартиросъемщицей стала дочь. Это было до моего поступления сюда на работу.
— Ее мать умерла здесь?
Вахтерша сдержанно сжала губы:
— Миссис Болам умерла в частной лечебнице за городом. Я считаю, там случилась какая-то неприятность.
— Думаете, покончила с собой?
— Да, я имела в виду именно это. Как я уже сказала, события произошли раньше, чем я поступила на работу. Разумеется, я никогда не упоминала об этом факте ни мисс Болам, ни кому-нибудь из других жильцов. О таких вещах говорить нежелательно. Они фактически оказались очень несчастной семьей.
— Сколько платила мисс Болам за квартиру?
Прежде чем ответить, вахтерша сделала паузу. Это, очевидно, самый главный вопрос среди списка вопросов, на которые не принято отвечать. Потом, неохотно подчиняясь полицейским властям, ответила:
— Квартиры с двумя спальнями на пятом и шестом этажах сдаются по четыреста девяносто фунтов стерлингов без процентов.
Это составляло около половины жалованья мисс Болам, — подумал Далглиш. Слишком резкое соотношение для любого, у кого нет личных средств. Он должен будет еще увидеться с поверенным умершей женщины, но, исходя из осведомленности медсестры Болам о доходах своей кузины, уверен, расхождение будет небольшим.
Он отпустил вахтершу у двери квартиры и вместе с Мартином вошел в нее.
Внимательно разглядеть все, что осталось от закончившейся жизни, часть его работы, часть, к которой он питал некоторое отвращение. Всегда обнаруживалось много такого, что выставляло, покойного в невыгодном свете. В течение всей карьеры полицейского Далглиш с любопытством и огорчением изучал много таких оставленных мелочей.
Грязное нижнее белье, поспешно втиснутое в ящики, личные письма, написанные с осторожностью, сведенной к нулю, полусъеденные блюда, неоплаченные счета, старые фотографии, картины и книги, которые покойные не выбирали, чтобы выражать свое представление о странном и грубом мире, семейные секреты, несвежая косметика в неочищенной от жира банке, неразбериха плохо устроенных и несчастливых жизней. Дело не в том, что многие не боялись конца без отпущения грехов, просто большинство людей надеялись со временем очистить свои дебри. Он с — детства помнил голос старой тети, уговаривающей его сменить жилет. «А вдруг с тобой что-нибудь случится, Адам?. Что подумают люди?» Вопрос теперь казался менее абсурдным, чем в десятилетнем возрасте. Время научило его, что это прямо выражало одну из наиболее важных забот человеческого рода, заботу о том, чтобы не потерять свое лицо.
Но Энид Болам, видимо, заканчивала каждый день так, будто ожидала внезапной смерти. Он никогда не осматривал квартиры более, аккуратной и опрятной. Каждый флакон и баночка ее косметики, каждая щетка и гребень находились на туалетном столике в образцовом порядке. Тяжелая двуспальная кровать оказалась тщательно застлана. Пятница, очевидно, для нее была днем смены постельного белья. Использованные простыни и наволочки лежали стопкой в открытом ящике для белья, предназначенного к стирке. На столике рядом с кроватью не было ничего, кроме будильника, графина с водой и Библии, около которой лежала книжечка — специально для чтения каждый день — отрывков из Святого Писания и их толкования. В ящике столика также не оказалось ничего, кроме флакончика с аспирином и сложенных салфеток. Пустой номер в гостинице имел бы большую индивидуальность.
Вся мебель оказалась старой и тяжелой. Богато украшенная дверь платяного шкафа из красного дерева распахнулась бесшумно, показывая кипу аккуратно уложенного белья. Белье выглядело дорого, но не привлекательно. Мисс Болам покупала белье и одежду в таком большом количестве, как вдовы в помещичьих усадьбах. Здесь были хорошо скроенные юбки неопределенного цвета, прочные пальто, сшитые в течение последней дюжины английских зим, шерстяные платья, от которых бы никто не отказался. Закрыв, платяной шкаф, было невозможно воскресить в памяти какие-то предметы одежды. Повсюду стояли заботливо укрытые от света вазы из фибры с посаженными в них луковицами цветов, цветения которых на рождественские дни мисс Болам, без сомнения, уже не увидит.
Далглиш и Мартин работали вместе слишком долго, чтобы им нужно было много переговариваться, и сейчас они передвигались по квартире почти без слов. Везде стояла одинаково тяжелая старомодная мебель, одинаково аккуратно выглядевшая. Трудно себе представить, что в этих комнатах совсем недавно жили, что кто-то готовил еду в безликой кухне. Все выглядело как-то очень спокойно. За высокими и не пропускающими звуки викторианскими стенами гул движения транспорта на Кенсингтон-Хай-стрит был слабым, пульсирующим где-то далеко. Только настойчивое тиканье дедовских часов в холле нарушало тишину. Воздух был холодным и почти без запаха, за исключением запаха цветов. Цветы стояли всюду. На столике в холле — ваза с хризантемами, другая ваза находилась в гостиной. На камине в спальне привлекал внимание маленький кувшин с анемонами. Кухонный стол с полками для посуды украшал более высокий кувшин из желтой меди с осенними листьями, собранными, видимо, во время нескольких загородных прогулок.
Далглиш не любил осенние цветы: хризантемы, которые упрямо отказывались умирать, выставляя напоказ лохматые головки, даже когда ослабели стебли, георгины, эти цветы без запаха, годные только на то, чтобы расти аккуратными рядами в муниципальных парках. Его жена умерла в октябре, и он долго сохранял грусть тяжелой утраты, сопровождающую смерть сердца. Осень не длиннее курортного времени года. Для него цветы в квартире мисс Болам придавали всему окружению унылость, как венки на похоронах.
Гостиная оказалась самой большой комнатой в квартире, здесь стоял письменный стол мисс Болам. Мартин оценивающе провел по его поверхности пальцами.
— Добротный материал, сэр, не так ли? Мы получили в наследство стол, похожий на этот. Нам его оставила мать моей жены. Представляете, в настоящее время не хотят делать мебель, похожую на эту. Конечно, вы ничего подобного доставать не станете. — Считаю, что такая мебель слишком велика для современных квартир. Но зато как она сделана!
— Не теряйте надежды, вы что-нибудь непременно достанете, — сказал Далглиш.
— Я тоже так считаю, сэр. Добротные, солидные вещи. Но странно, как она крепко держалась за такую старину.
— В общем-то молодая, благоразумная женщина, я так считаю, и уже знала, как устроить все поуютней.
Он придвинул второй стул к столу, за которым сидел Далглиш, устроившись поудобней, как дома.
Письменный стол не был заперт. Столешница без труда откатилась назад. В стороне стояла портативная пишущая машинка и металлическая коробка с папками бумаг, каждая папка снабжена аккуратной этикеткой. Ящики и отделения стола заполняла писчая бумага, конверты и корреспонденция. Как и предполагали детективы, все было разложено в строгом порядке. Они просматривали папки вместе. Мисс Болам оплачивала свои счета должным образом и сохраняла текущие счета по всем хозяйственным расходам. Там имелось много использованных документов. Подробности вложения ею денег были зарегистрированы под соответствующими рубриками. После смерти ее матери попечитель оплатил ценные бумаги и поместил капитал в акции. Операции были так искусно сбалансированы, что не возникало сомнений — мисс Болам хорошо разбирается в делах и значительно увеличила ценные вклады в течение последних пяти лет.
Далглиш записал фамилии ее биржевого маклера и поверенного. С обоими надо увидеться прежде, чем расследование будет закончено.
Умершая женщина хранила несколько личных писем, возможно, они представляли некоторую ценность. Среди них было одно, лежавшее в документах под рубрикой «П», оно было любопытным. Написанное аккуратным почерком на дешевой линованной бумаге, письмо гласило:
«Дорогая, мисс Болам!
Посылаю Вам несколько строк благодарности за все, что Вы сделали для Дженни. Не передать словами, как мы хотели и молились, но верили и будем верить в скорое доброе время и в Его намерение ниспослать это время нам. Я чувствую, что мы сделали правильно, разрешив им пожениться. Не буду останавливаться на том, чем это кончилось. Подробности вы знаете. Он ушел по-хорошему. Ее отцу и мне неизвестно, что между ними произошло. Она мало говорит нам, но мы терпеливо ждем, и, может быть, в один прекрасный день она снова захочет быть нашей девочкой. Она стала очень скрытной и не хочет говорить о причинах, и мы не знаем, огорчается ли она. Я стараюсь не чувствовать против него озлобления. Мой муж и я думаем, что это хорошая мысль, если Вы устроите девочку в службе здоровья. В самом деле, хорошо то, что Вы предлагаете. И хорошо, что интересуетесь нашими делами, несмотря на происшедшее. Вы знаете, что мы думаем о разводе, и она должна смотреть сейчас на свою работу как на счастье. Мы молимся каждую ночь, чтобы она получила ее.
Благодарим еще раз за Ваше сочувствие и помощь. Если Вы устроите Дженни на должность, она, я думаю, не подведет Вас. Этот урок будет горьким не только для нее, но и для всех нас. Но Его воля исполнится.
С уважением, Эмили Придди, миссис».
«Удивительно — думал Далглиш, — что до сих пор живут люди, которые могут писать письма, похожие на это, с его архаичной смесью раболепия и собственною достоинства, с его наглостью, еще более странной, чем душевное волнение». История, рассказанная в письме, была достаточно обыденной, но Далглиш чувствовал в ней расхождение с реальностью. Письмо могло быть написано и пять лет назад, он представил себе клочок бумаги с указанием даты и почуял запах следа, ведущего к отгадке. Да, да, несомненно, этот прелестный и неудачливый ребенок находится в клинике Стина.
Маловероятно, что здесь есть что-то важное, — сказал он Мартину. — Но я хочу, чтобы вы съездили в Кланам и перебросились парой слов с этими людьми. Мы должны узнать, кто ее муж. Но я почему-то не думаю, что он окажется таинственным мародером доктора Этериджа. Убийца мисс Болам — мужчина он или женщина, — когда мы прибыли на место преступления, находился в здании. И мы говорили с ним.
Раздался телефонный звонок, он со зловещей резкостью прозвучал в тишине квартиры, словно знали, что звонят покойной.
— Я возьму трубку, — сказал Далглиш. — Это должен быть доктор Китинг со своим отчетом. Я попросил его позвонить мне сюда, если он закончит в это время.
Старший инспектор вернулся к Мартину через пару минут. Отчет оказался коротким.
— Никаких сюрпризов, — сказал он. — Она была здоровой женщиной. Убита ударом холодного оружия: в сердце, перед этим ее оглушили. Что мы видели сами, то и показали результаты вскрытия, в правильности которых не приходится сомневаться. А как тут у вас?
— Вот ее альбом с фотографиями, сэр. Преимущественно снимки, сделанные в лагере скаутов. Похоже, что она выезжала туда с девочками каждый год.
Вероятно, проводила там ежегодный отпуск, подумал Далглиш, Он с особым уважением относился к тем, кто добровольно отдавал свое свободное время детям других людей. Он не был человеком, любящим детей, и в их обществе через короткий промежуток времени находил их нестерпимыми. Далглиш взял у сержанта Мартина альбом: фотоснимки маленькие и в техническом отношении небезупречные, очевидно, их делали любительским аппаратом. Но снимки заботливо располагались на страницах альбома, каждый был снабжен подписью, аккуратно сделанной печатными буквами на белой полоске бумаги. На снимках запечатлены скауты в походе, скауты за приготовлением обеда на примусах, разбивающие палатки, скауты, сидящие Вокруг лагерного костра с наброшенными на плечи одеялами, скауты, выстроившиеся в шеренгу на линейке. На большинстве снимков присутствовал капитан скаутов — полная, улыбающаяся, похожая на мать. Трудно было сравнить эту веселую, выглядевшую счастливо женщину с жалким трупом, лежащим на полу регистратуры, или с одержимым стремлением к порядку, властным администратором, находящимся среди сотрудников клиники Стина. Подписи под некоторыми фотографиями казались навеянными трогательными воспоминаниями о счастливых днях.
«Ласточки, накрывайте на стол! Перед глазами Ширли лакомые блюда».
«Валерия "улетает" от младших членов женского отряда скаутов».
«Снаряжение королевских рыболовов приводится в порядок. Пример берите с Сюзанны!»
«Капитан помогает переправиться через речку. Она взяла с собой Джин».
На последнем снимке мисс Болам была запечатлена во время купания, ее округлые плечи выступали из набежавшей волны в окружении полудюжины девочек. Волосы спадали вниз по обеим сторонам смеющегося лица, мокрые, как морские водоросли. Оба детектива молча смотрели на фотографию.
— О ней прольют немного слез, не так ли? — наконец сказал Далглиш. — Только ее кузина, да, и то больше от потрясения, чем жалея ее. Хотел бы я знать, будут ли оплакивать ее «ласточки» и «королевские рыболовы».
Они закрыли альбом и снова вернулись к поискам. Из обнаруженного интерес вызывала только одна находка, казавшаяся очень интересной. Это была сделанная под копирку копия письма мисс Болам поверенному, помеченная числом, предшествовавшим дню ее смерти, и содержащая просьбу о свидании с ним «в связи с предложением изменить мое завещание, которое мы вкратце обсудили по телефону вчера вечером».

* * *

После визита в Балантайн Меншнс в расследовании возник пробел, одна из тех неизбежных задержек, которые Далглиш никогда не переносил, спокойно. Он всегда работал быстро. Его репутация покоилась на скорости, с которой он расследовал каждое преступление, так же как и на успехе. Он не задумывался слишком глубоко, как все это может отразиться на его служебном положении. Ему достаточно было знать, что задержка раздражает его.
Этой задержки, видимо, следовало ожидать. Предполагалось, что лондонский поверенный мисс Болам будет в своей конторе после полудня в субботу. И вдруг Далглишу сообщили по телефону, что мистер Бабкокк, из фирмы «Бабкокк и Гониуэлд», улетел с женой в Женеву на похороны друга после обеда в пятницу и не вернется в свою контору в Сити до следующего вторника. Мистера Гониуэлла также нет на месте, но главный клерк мистера Баб-кокка должен быть в конторе в понедельник утром, он, видимо, сможет помочь старшему инспектору. Это говорил сторож. Далглиш не представлял, насколько сможет помочь ему главный клерк. Он предпочитал видеть самого мистера Бабкокка. Поверенный, вероятно, сообщит большое количество информации о семье мисс Болам, состоянии ее финансовых дел, при этом он, по меньшей мере, сделает вид, что всячески сопротивлялся и уступил только проявлениям такта. Подвергать успех риску в результате предварительного обращения к клерку было бы глупо.
Пока среди деталей, поступивших в его распоряжение, имелась одна, требовавшая новой встречи с медсестрой Болам. Однако намеченный на ближайшее время план оказался сорван, поэтому Далглиш позвонил Питеру Наглю и поехал к нему один, без сержанта. У него не было определенной цели визита, но это не вызывало беспокойства. Время все равно не пропадет зря. Обычная работа предполагала такие незапланированные, почти случайные встречи, когда он говорил, слушал, наблюдал, изучал подозреваемого у него дома или тщательно собирал крохи непроизвольно появившейся информации о личности, которая была центральной в расследовании любого убийства, — о жертве.
Нагль жил в Пимлико на четвертом этаже большого белого оштукатуренного дома в викторианском стиле рядом с Экклестон-сквер. Далглиш был на этой улице в последний раз три года назад. Тогда ему показалось, что все здесь безвозвратно пришло в упадок. Но времена изменились. Волна моды и популярности, направление которых в Лондоне так необъяснимо, которые, порой минуя один район, налетают на расположенный в близком соседстве, захватила эту широкую улицу, принесла ей порядок и процветание, разбудила ее. Судя по количеству вывесок на домах, сообщавших об агентах правлений, спекулянты собственностью, первоначально вызывающие презрительное фырканье, вернули былое уважение и пожинали плоды своей деятельности, извлекая привычную прибыль. Дом на углу был заново покрашен, тяжелая парадная дверь открыта.
В подъезде висела доска с именами жильцов, но звонков не имелось. Далглиш сделал вывод, что квартиры были изолированными и что где-то рядом постоянно находился вахтер, который откликался на звонки в парадную дверь, когда ее запирали на ночь. Он не увидел лифта и пешком стал подниматься на четвертый этаж, где находилась квартира Нагля.
Это был светлый, веселый дом, очень спокойный. Далглиш не обнаружил никаких признаков жизни до третьего этажа, где за дверью играли на пианино, и играли хорошо, вероятно, упражнялся профессиональный музыкант. Тройной каскад звуков окатил Далглиша и отодвинулся вдаль, когда он достиг четвертого этажа. Здесь он увидел простую деревянную дверь с молотком из желтой меди, на табличке, прикрепленной вверху, было выгравировано только одно слово: «Нагль». Он постучал и услышал голос хозяина:
— Войдите!
Квартира поразила Далглиша. Он приблизительно представлял, как она выглядит, но не рассчитывал попасть в такую огромную, веселую, впечатляющую мастерскую. Она простиралась на всю длину внутренней части дома, большое, обращенное на север окно без штор открывало панораму изогнутых труб-цилиндров и покатых крыш. Нагль был не один. Он сидел, расставив колени, на узкой кровати, стоявшей на поднятой платформе в восточной стороне комнаты. Наискосок от него, одетая только в халат, сидела Дженни Придди… Они пили чай из голубых кружек. На подносе, стоявшем на маленьком столике рядом, виднелись чайник и бутылка молока. Картина, над которой Нагль недавно работал, возвышалась на мольберте посреди комнаты.
Девушка без смущения посмотрела на Далглиша, спустила ноги с кровати и улыбнулась ему с явным удовольствием, почти радушно, но без кокетства.
— Хотите выпить чаю? — спросила она.
— Полицейские никогда ничего не пьют на службе, включая чай, — сказал Нагль. — Ты, ребенок, лучше оденься. Мы не должны шокировать старшего инспектора.
Девушка снова улыбнулась, собрала одной рукой свою одежду, в другую взяла чайный поднос и направилась к двери в дальнем конце студии. Трудно было узнать в этой доверчивой чувственной фигурке заплаканного испуганного ребенка, каким Далглиш увидел ее впервые в клинике Стина. Он наблюдал за тем, как девушка шла. На ней не было совершенно ничего, кроме халата Нагля. Твердые соски виднелись через тонкую шерсть. Далглиш сделал вывод, что они занимались любовью. Когда Придди скрылась из виду, он повернулся к Наглю и увидел в его глазах мимолетный отблеск недавних развлечений. Но ни тот, ни другой ничего об этом не сказали.
Далглиш обошел студию, Нагль наблюдал за ним с кровати. В комнате не было беспорядка. При виде этой почти навязчивой аккуратности Далглиш почему-то вспомнил квартиру Энид Болам, с которой это жилище в других отношениях не имело ничего общего. Помост с простой деревянной кроватью, стул и маленький стол явно служили спальней. Остальная часть студии была занята принадлежностями художника, но это не было беспорядочной путаницей, с которой непосвященные ассоциируют жизнь художника. С полдюжины больших картин, написанных маслом, были расставлены у южной стены, и Далглиш поразился их выразительности. Здесь не было любительского любования доставшимся маленьким талантом. Мисс Придди, очевидно, служила Наглю только моделью. Ее девичье тело с тяжелой грудью предстало перед ним в разнообразных позах, здесь — в сокращенном ракурсе, там — необычайно растянутым, будто художник упивался своим техническим мастерством. Большинство недавно написанных картин стояли на мольбертах. На одной была изображена девушка, сидящая, расставив ноги, на табурете, с детскими руками, бесцеремонно висящими между бедер, груди выступают вперед. В этом стремлении выставить напоказ технические возможности в дерзком использовании зеленых и розово-лиловых цветов, в точной тональности было что-то родственное с тем, что удерживала память Далглиша.
— У кого вы учились? — спросил он. — У Сэджа?
— Совершенно верно. — Нагль, казалось, не удивился вопросу. — Вы знаете его работы?
— У меня есть одна из его ранних картин, написанная маслом. Обнаженная фигура.
— Вы сделали хорошее приобретение. Выставите ее.
— Я все намереваюсь это сделать, — сказал мягко Далглиш. — Надеюсь, что это произойдет. Вы долго у него занимались?
— Два года. Конечно, только часть времени проводил в мастерской. Хочу поучиться у него еще три года. Разумеется, если Он еще будет способен учить. Мэтр теперь одряхлел, как старая собака, и к тому же слишком любит собственные работы.
— Вы стараетесь немного подражать ему, — сказал Далглиш.
— Вы так считаете? — Нагль, казалось, не был оскорблен. — Это любопытно. Из этих пут надо выбираться. Самое позднее в конце месяца я отправляюсь в Париж. Я обратился к Боллинджеру с просьбой о стипендии. Старик замолвит за меня словечко, на этой неделе я получил письмо, где он говорит, что сделает это.
Как Далглиш ни старался, не смог уловить нотку триумфа в его голосе. Радость Нагля была прикрыта маской безразличия, хотя у него была причина любоваться собой. Стипендия Боллинджера — это не какой-то ординарный приз. Это, как знал Далглиш, два года в европейском городе с щедрым содержанием и свободная студенческая жизнь или работа, по усмотрению стипендиата. Путь к своему, теперь такому завидному положению Боллинджер начал как владелец фабрики, изготовлявшей патентованные медицинские препараты, это принесло ему богатство и успех, но не дало удовлетворения. Он получал деньги от продажи желудочных порошков, но сердце принадлежало живописи. Его собственный талант был небольшим, и, судя по коллекции полотен, которую он завещал растерянным попечителям местной картинной галереи, вкус равнялся его таланту. Но стипендия Боллинджера гарантировала, что художники будут вспоминать его с благодарностью. Боллинджер не верил в процветание настоящего искусства в бедности и в то, что художников стимулировали их напряженные усилия в холодной мансарде при пустом желудке. В молодости он сам был беден и не получал удовольствий от этого. Много путешествовал в старческом возрасте и за границей был счастлив. Стипендия Боллинджера давала возможность молодым художникам получать удовольствие от второго без претерпевания первого, и это было стоящим выигрышем. Если Наглю решили дать стипендию Боллинджера, едва ли его трогают теперешние тревоги клиники Стина.
— Когда вы должны отправиться в путь? — спросил Далглиш.
— Когда захочу. В конце месяца, скорее всего. Вообще-то, есть большое желание уехать пораньше, а не ждать, пока оформят увольнение. Нет никакого смысла задерживаться. — Говоря это, Нагль резко повернул голову к дальней двери и добавил: — Вот почему это убийство вызывает у меня такую досаду. Я боюсь, оно может стать причиной задержки. Ведь как-никак там была моя стамеска. И это не единственное, что впутывает меня в дело. Когда я находился в главной канцелярии, ожидая почту, кто-то позвонил и сказал, чтобы я спустился вниз за бельем для прачечной. Было похоже, что звонила женщина. Я уже был одет в пальто и собирался выходить, поэтому сказал, что заберу белье по возвращении.
— Вот почему вы зашли к медсестре Болам после вашего возвращения с почты и спросили ее, не готово ли белье?
— Совершенно верно.
— Почему вы не сказали ей о телефонном звонке перед вашим уходом?
— Не знаю. Я не думал, что это имеет какое-то значение. Меня не очень привлекает болтаться около процедурной ЛСД. У меня по спине начинают бегать мурашки от стонов и ворчания больных. Когда медсестра Болам сказала, что белье не готово, я подумал, что звонила мне мисс Болам и просто не назвала себя. Она имела привычку вмешиваться в выполнение медсестрами своих обязанностей, по крайней мере, они так считали. Во всяком случае, я ничего не сказал о звонке. Мог это сделать, но не сделал.
— И вы не сказали об этом также мне, когда я допрашивал вас первый раз.
— Опять-таки совершенно верно. Истина в том, что все это обрушилось на меня и я хотел иметь время подумать! Но, пока я обдумывал, вы вызвали меня к себе, и это выскочило из головы, тем более что вы сочувственно восприняли мой рассказ. Вы можете верить мне или не верить, как вам угодно. Мне все равно.
— Вы, как ни странно, слишком спокойны для человека, который в самом деле верит, что кто-то пытался впутать его в дело с убийством.
— А что мне беспокоиться? Они не добились успеха ни в одном, ни в другом, и я верю, что шансы обвинить невиновного человека в этой стране практически равны нулю. Вам следовало бы считаться с этим. С другой стороны — взять систему присяжных, — шансы виновного избежать наказания высоки. Вот почему я не думаю, что вы раскроете убийство. Слишком много подозреваемых. Слишком много различных версий.
— Мы это видим. Расскажите мне подробней об этом звонке. Когда вы точно сняли телефонную трубку?
— Я не могу вспомнить. Минут за пять до того, как Шортхауз вышла в главную канцелярию, думаю так. Может быть, раньше. Может, Дженни помнит?
— Я спрошу ее об этом, когда она вернется. Что точно вам сказали?
— Дословно так: «Белье готово, зайдите, пожалуйста, за ним». Я подумал, что это звонит медсестра Болам. Ответил, что я уже ухожу с почтой и зайду, когда вернусь. Прежде чем она успела возразить, я положил трубку.
— Вы были уверены, что это звонила медсестра Болам?
— Уверен, но не совсем. Я, разумеется, подумал о ней, потому что медсестра Болам как раз в это время обычно звонит о белье. Суть в том, что женские голоса похожи, потому мог позвонить кто-то другой, но я не разобрал кто.
— Но это был именно женский голос?
— О да. Это была женщина.
— В определенной степени это ложное сообщение, так как мы знаем, что фактически белье не было рассортировано.
— Да. Но о чем это говорит?. О том, что не все стыкуется. Если меня хотели заманить вниз, в подвал, чтобы создать ложное обвинение, убийца рисковал, так как я мог появиться в самый неподходящий момент. Медсестра Болам, например, не стала бы спрашивать меня о белье, если бы собиралась идти в регистратуру, где прохлаждалась ее кузина. Если лее мисс Болам умерла раньше, то звонок вообще не имеет никакого смысла. Предполагали, что я стал бы вынюхивать вокруг и наткнулся бы на тело? Но убийца не мог хотеть, чтобы его обнаружили слишком быстро. Так или иначе, но я не спускался в подвал, пока не вернулся с почты. К счастью, меня в клинике не было. Почтовый ящик находится недалеко, через улицу, но я обычно спускаюсь вниз на Бифстик-стрит купить в киоске «Стандарт». Продавец, вероятно, помнит меня.
Дженифер Придди возвратилась как раз в тот момент, когда он произнес последние слова. Она переоделась в простое шерстяное платье. Застегивая пояс на талии, сказала:
— Зря ты поспорил с беднягой Калли, когда он уходил, из-за газеты, Мог бы ее оставить ему, дорогой, раз он попросил. Он хотел только узнать, какие места на скачках заняли, лошади, на которых он поставил.
— Чертов старый скряга! Он дрожит над каждым трехпенсовиком. Почему бы ему иногда не заплатить за газету самому? Да, этого от него не дождешься.
— Ты зол на него, дорогой. Тебе газета все равно была не нужна. На площадке перед лестницей мы завернули в нее еду для Тигра. А ты знаешь Калли. Он вечно расстроен из-за своего живота.
Нагль выразил мнение о животе Калли энергично и оригинально. Мисс Придди бросила на Далглиша взгляд, как бы приглашая его разделить восхищение потрясающей выходкой гения.
— Питер! — пробормотала она. — Милый! Ты в самом деле ужасен!
Она, маленькая женщина, говорила снисходительно, мягко упрекая, стремилась управлять. Далглиш взглянул на Нагля, определяя, не надоело ли ему это, но художник, казалось, ничего не слышал. Он спокойно сидел на кровати и смотрел на них сверху вниз. Одетый теперь в коричневые полотняные брюки, толстую синюю фуфайку и сандалии, он выглядел так же официально, скромно, но изящно, как в своей униформе портье, его кроткие глаза, были беззаботны, сильные длинные руки расслаблены.
Под пристальным взглядом девушка беспокойно прошлась по студии, касаясь со счастливым видом обладательницы рам картин, ее пальцы пробежали по подоконнику, затем она переставила вазу с георгинами на другой подоконник. Казалось, она старалась произвести сильное впечатление нежными оттенками женственности на эту мужскую мастерскую с ее дисциплиной, продемонстрировать, что это ее дом, что здесь предназначенное ей природой место И девушку нисколько не смущали картины, на которых изображено ее нагое тело. Возможно, она получала удовлетворение от самолюбования.
— Вы помните, мисс Придди, — внезапно спросил Далглиш, — звонили ли по телефону мистеру Наглю, когда вы находились в канцелярии?
Девушка выглядела удивленной, но беззаботно ответила, обращаясь к Наглю:
— Медсестра Болам звонила о белье, ведь это была она? Я, вернулась из архивной комнаты, куда выходила только на секунду, и слышала твои слова, ты говорил, что уже собрался на почту и спустишься вниз, когда отнесешь корреспонденцию. — Она засмеялась. — Потом положил трубку и сказал более или менее вежливо, что медицинские сестры стараются заполучить тебя в свое полное распоряжение. Помнишь?
— Да, — коротко ответил Нагль. Он повернулся к Далглишу: — Есть еще вопросы, старший инспектор? Дженни пора отправляться домой, а я обычно провожаю ее. Родители не знают, что она встречается со мной.
— Один-два вопроса, не больше. Как вы оба считаете, почему мисс Болам обращалась к секретарю правления?
Мисс Придди отрицательно покачала головой.
— Это, нисколько не касается нас, — сказал Нагль. — Она не знала, что Дженни позирует мне. А если бы даже узнала, то не стала бы это сообщать мистеру Лоде. Она неглупа. Она знала, что ему нет никакого дела, чем сотрудники занимаются в свободное время. В конце концов, обнаружив связь доктора Багли с мисс Саксон, она все же не оказалась настолько безрассудной, чтобы сказать об этом Лоде.
Далглиш не спросил, почему мисс Болам не сделала этого.
— Это в определенной степени касалось руководства клиники, — сказал он. — А в последнее время там не происходило ничего необычного?
— Ничего, кроме нашей знаменитой кражи со взломом, когда стащили пятнадцать соверенов. Но вы об этом знаете.
— Это не имеет ничего общего с Питером, — сказала девушка, стремительно бросившись на его защиту. — Его даже не было в клинике, когда поступили эти пятнадцать фунтов. — Она повернулась к Наглю. — Ты помнишь, милый? Это было в то утро, когда ты застрял в подземке. Ты даже не знал об этих деньгах!
Во всем чувствовалась ее искренность. Вспышка раздражения в ее больших темно-карих глазах была мгновенной, но Далглиш не упустил ее. Когда после короткой паузы Нагль заговорил, его голос звучал совершенно спокойно.
— Я узнал об этом достаточно быстро. Мы все знали. Поднялся шум и спор о том, кто послал эти проклятые деньги, так что должен был знать каждый. Это все?
Он посмотрел на Далглиша.
— Нет. Вы знаете, кто убил мисс Болам?
— Я рад сказать, что нет. Я не думаю, чтобы это был кто-то из психиатров. У этих парней, я знаю, есть слишком веские причины, чтобы оставаться в здравом уме. Ни одного из них я не могу представить в качестве убийцы. У них на это не хватит духа.
Определенно, кто-то уже произносил очень похожие слова.
Подойдя к двери, Далглиш помедлил, потом обернулся. Нагль и девушка сидели вместе на кровати так, как он увидел их впервые, войдя в комнату, никто не сделал попытки проводить его, но Дженни подарила ему прощальную улыбку.
— Почему вы пошли выпить с Калли в тот вечер, когда произошла кража со взломом? — задал Далглиш еще один вопрос Наглю.
— Калли пригласил меня.
— Это не показалось вам необычным?
— Показалось. И настолько, что я пошел с ним, удивляясь, чем вызвано приглашение.
— И что было?
— Ничего особенного. Калли попросил меня одолжить ему соверен, и я, естественно, отказал. Вот и все. А пока мы сидели, клиника оставалась пустой и кто-то забрался в нее. Я лично не' представляю, чтобы Калли мог предвидеть это. Может, это его работа?.. Во всяком случае, не вижу связи между кражей и убийством.
Не видел этой связи и Далглиш. Когда он спускался по лестнице, его беспокоила лишь одна мысль о том, что время уходит, теряется, что все меньше времени остается до утра понедельника, когда клиника откроется вновь и его подозреваемые соберутся там, а репутация большинства из них оказалась явно подмоченной. Но последние сорок минут принесли ему немало. Он начал различать в запутанном клубке пряжи основную нить. Когда он достиг третьего этажа, пианист играл Баха. Далглиш на мгновение остановился послушать. Он поистине наслаждался контрапунктической музыкой. Но пианист внезапно оборвал игру в сильном дисонансном аккорде. И больше ничего не было. Далглиш в тишине спустился по лестнице и незаметно оставил этот спокойный дом.

* * *

Когда Багли приехал в клинику на заседание медицинского совета, все места, отведенные для парковки машин врачей, оказались заняты. «Бентли» доктора Этериджа стоял рядом с «роллсом» доктора Штайнера. По другую сторону изношенный «воксхолл» свидетельствовал о том, что доктор Альбертина Мэддокс также решила присутствовать на совете.
В комнате конторы на первом этаже шторы на окнах были раздвинуты, и за окнами виднелось темно-синее октябрьское небо. Посредине стола из красного дерева стояла ваза с розами. Багли вспомнил, что мисс Болам всегда заботилась о цветах, когда проходили заседания медицинского совета. Кто-то решил поддержать традицию. Розы выглядели вялыми осенними бутонами из оранжереи, без запаха, жесткие, без шипов на стеблях. Через пару дней они раскроют лепестки в своем коротком и бесплодном цветении. А меньше чем через неделю умрут. Багли подумал, что такие экстравагантные и вызывающие восхищение цветы не соответствуют тому настроению, с каким проводится заседание. Но пустая ваза может вызвать невыносимое недоумение и смущение.
— Кто принес розы? — спросил он.
— Думаю, миссис Босток, — ответила доктор Ингрем. — Она готовила комнату к заседанию, когда я приехала.
— Замечательно, — сказал доктор Этеридж.
Он коснулся пальцем одного из бутонов так мягко, что тот даже не дрогнул. Багли не хотелось вступать в дискуссию о качестве роз или проницательности миссис Босток при выборе цветов.
— Мисс Болам хорошо разбиралась в цветах, очень хорошо, — сказал главный врач. Он посмотрел на коллег так, будто бросал вызов тем, кто с ним не согласен.
— Итак, будем начинать? — спросил он.
Доктор Багли как секретарь на общественных началах сел по правую сторону от директора Этериджа. Следом за ним занял место доктор Штайнер. Доктор Мэддокс устроилась справа от Штайнера. Других консультантов не было. Доктор Мак-Бэйн и доктор Мэсон Джайлс находились в Соединенных Штатах, где участвовали в конференции. Остальные сотрудники, видимо, решили терпеливо подождать понедельника. Доктор Этеридж счел необходимым обзвонить их всех по телефону и поставить в известность о заседании. Он нашел оправдания формальными, и они приняли это как должное.
Альбертина Мэддокс, до того как переквалифицировалась в психиатры, была преуспевающим хирургом. Возможно, типично противоречивое отношение ее коллег к своей специальности поднимало в их глазах авторитет доктора Мэддокс, имевшей двойную квалификацию. Она представляла интересы клиники в объединенном медицинском консультационном совете, где защищала Стин от случающихся порой нападок терапевтов и хирургов, защищала с остроумием и энергией, внушающими уважение и страх. В клинике она не входила в число противников Фрейда и в одинаковой мере, как считал Багли, выступала против ужасных грубостей обеих сторон. Ее любили пациенты, но это не производило впечатления на коллег. Они также пользовались любовью своих пациентов и за ней замечали только одно — чрезвычайное искусство в умении улаживать переходящие границы конфликты. Она была полной седовласой непримечательной женщиной, выглядевшей, как и было на самом деле, спокойной матерью семейства. Имела пятерых детей, сыновья были умными и процветающими, дочери удачно вышли замуж. Ее муж с не бросающейся в глаза внешностью и дети относились к ней с терпеливой заботой, что не переставало удивлять коллег в Стине, для которых эта женщина была грозной личностью. Теперь она сидела с Гектором, старым пекинесом, примостившимся на коленях, с видом домохозяйки из пригорода на спектакле, заранее им довольной.
— Альбертина, в самом деле, зачем вам потребовалось брать с собой Гектора? — бросил раздраженно доктор Штайнер. — Я не хочу быть жестоким, но это животное вызывает улыбку. Ему давно пора замолчать.
— Благодарю вас, Пауль, — ответила доктор Мэддокс низким, прекрасно модулированным голосом. — Гектор захочет замолчать, как вы образно выразились, когда он перестанет находить жизнь прекрасной. Судя по всему, он еще не достиг такого состояния. Не в моих правилах уничтожать живое существо только потому, что оно своим видом вызывает у меня неудовольствие или приносит какое-то неудобство..
— Хорошо, что вы нашли время приехать сегодня вечером, Альбертина, — поспешно вмешался доктор Этеридж. — Я сожалею, что известить о заседании пришлось так неожиданно.
Он говорил без иронии. Как и его коллеги, доктор Этеридж хорошо знал, что доктор Мэддокс чуть раньше, в четыре часа, участвовала в заседании Совета управления больницами.
— Я член вашего совета, Генри, — снисходительно ответила доктор Мэддокс. — Разве была какая-нибудь причина, мешающая присутствовать на заседании?
Ее пристальный взгляд, брошенный на доктора Ингрем, подразумевал, что не все присутствуют здесь на одинаковых правах. Мэри Ингрем была женой обычного, практикующего в предместье врача и приезжала в клинику два раза в неделю, чтобы обслуживать в качестве анестезиолога сеансы электроконвульсивной терапии. Ни как психиатру, ни как консультанту формально ей не следовало присутствовать на заседании медицинского совета. Доктор Этеридж правильно истолковал этот взгляд.
— Доктор Ингрем любезно пришла сегодня сюда по моему приглашению, — сказал — он решительно. — Главный вопрос сегодняшнего заседания — убийство мисс Болам, а доктор Ингрем была в пятницу вечером в клинике.
— Но не является подозреваемой, я правильно понимаю? — заметила доктор Мэддокс. — Я поздравляю ее. Хорошо, что хотя бы один из медицинских сотрудников сумел обеспечить себе удовлетворительное алиби.
Она строго посмотрела на доктора Ингрем, се тон подразумевал, что отсутствие алиби у большинства младших сотрудников и неспособность удостоверить его трех старших консультантов — факт сам по себе подозрительный. Никто не спросил, откуда доктор Мэддокс узнала об алиби. По-видимому, она говорила со старшей сестрой Амброуз.
— Нелепо так относиться к алиби, когда полиция может всерьез подозревать одного из нас! — обидчиво проговорил доктор Штайнер. — Мне совершенно ясно, что произошло. Убийца, притаившись, поджидал ее в подвале. Мы знаем это. Он мог там прятаться часами, возможно, даже с предыдущего дня. Мог проскользнуть мимо Калли с одним из пациентов, выдать себя за родственника или санитара больничной автомашины, мог даже с помощью взлома проникнуть в клинику ночью. Находясь в подвале, он располагал достаточным временем, чтобы подобрать ключ к двери регистратуры и выбрать орудия убийства. Ни статуэтка, ни стамеска не были спрятаны в недоступном месте.
— А как, по вашему мнению, этот неизвестный убийца оставил здание? — спросил доктор Багли. — Мы тщательно все осмотрели, не дожидаясь прибытия полиции, а детективы произвели такой осмотр снова. Двери подвала и первого этажа, я это отлично помню, были закрыты на засов.
— Лифт поднимается в шахте с помощью троса, переброшенного через блок, а наверху можно воспользоваться пожарными выходами, — ответил доктор Штайнер, выкладывая с некоторой рисовкой свою козырную карту. — Я осматривал лифт, это вполне возможно. Маленький человек или женщина, согнувшись в кабине, поднимутся наверх.
Трос достаточно толст, чтобы выдержать не очень тяжелый вес, и немного труда требуется, чтобы быстро подняться. Но тому, кто поднимается, надо, конечно, предварительно похудеть.
Он благодушно посмотрел на свое собственное брюшко.
— Прелестная версия, — сказал Багли. — Правда, ей сильно не хватает достоверности. Все двери, открываемые в случае пожара, в тот вечер также были заперты на засовы с внутренней стороны.
— Нет такого Здания, из которого отчаянный и опытный человек не смог бы выбраться или в которое не смог бы забраться, — объяснил доктор Штайнер, будто у него самого был большой опыт в подобных мероприятиях. — Он мог выбраться из окна первого этажа и по карнизу достичь пожарной лестницы. Все говорит о том, что убийце совсем не обязательно быть из числа сотрудников, находившихся на службе вчера вечером.
— Это могла быть и. я, например, — сказала доктор Мэддокс.
Доктор Штайнер был непоколебим.
— Это, конечно, бессмыслица, Альбертина. Я не делаю никаких обвинений. Просто констатирую, что круг подозреваемых не так ограничен, как считает полиция. Детективы прямо расспрашивали о личной жизни мисс Болам. Очевидно, у нее имелся враг.
Но доктор Мэддокс не собиралась сдаваться.
— Мне повезло, — объяснила она, — я была на концерте музыки Баха в Роял Фестивал Холле до позднего вечера с мужем, а перед этим мы пообедали. А чтобы все доказательства в мою пользу оставались убедительными, я постаралась встретить там своего деверя-епископа. Епископа консервативного направления англиканской церкви, — добавила она самодовольно, как будто воскурение фимиама и риза являлись гарантией епископской добродетели и честности.
Доктор Этеридж сказал, мягко улыбаясь:
— Я буду лишен алиби даже в том случае, если евангелический помощник приходского священника поручится, что я был в числе его прихожан вчера вечером с шести пятнадцати до семи часов. Но прекратим напрасно растрачивать время на пустое теоретизирование. Преступление расследует полиция, и мы должны в определенном смысле смириться с этим. Наша главная забота заключается в том, чтобы сбалансировать положение клиники, добиться признания наших сотрудников невиновными, кроме того, мы все должны обсудить предложение председателя и секретаря правления о том, что миссис Босток вполне справится с обязанностями администратора. Но давайте по порядку. Вы не будете возражать, если я взгляну, что у меня записано о последнем заседании?
Ему ответили без энтузиазма, но согласились, бормоча при этом, что вопрос является обычной провокацией, и главный врач пододвинул к себе записную книжку, делая в ней пометки.
— Как он выглядит? — спросила доктор Мэддокс. — Я имею в виду этого старшего инспектора.
Доктор Ингрем, обычно молчаливая, неожиданно ответила ей.
— Ему около сорока. Во всяком случае, так мне показалось. Он высокий и темноволосый. Мне понравился его голос и изящные руки.
И тут же она залилась краской, сообразив, что эти невинные слова могут стать для психиатра ошеломляющим открытием. Упоминание об изящных руках было, видимо, ошибкой. Доктор Штайнер, игнорируя внешность Далглиша, принялся с горячностью оценивать душевные качества старшего инспектора, к чему его товарищи-психиатры проявили вежливое внимание экспертов, интересующихся гипотезой коллеги. Далглиш в изображении доктора Штайнера становился удивительным и интригующим человеком.
— Я согласен, что он одержим навязчивой идеей и, кроме того, умен, — сказал главный врач. — То, что ошибки, которые он может допустить, будут ошибками умного человека, опаснее всего. Мы должны уповать на то, что ошибок не будет. Убийство и неизбежная огласка, несомненно, окажут нежелательное воздействие на пациентов и на всю работу клиники. И в этих условиях мы обязаны решить вопрос с предложением о миссис Босток.
— Я всегда предпочитала мисс Болам миссис Босток, — сказала доктор Мэддокс. — Очень жаль, что мы потеряли администратора, хоть он и был не слишком подходящим, однако сомнительна и прискорбна попытка заменить его другим, который окажется еще хуже.
— Я согласен, — сказал доктор Багли. — Из них двоих я также всегда выше ставил мисс Болам, но если мы будем искать по объявлению, может прийти неизвестно кто, а миссис Босток все-таки знает дело.
— Кроме того, Лоде выяснил, что Совет управления больницами не собирается назначать человека со стороны, пока полиция не закончит расследование, даже в случае, если кто-нибудь захочет получить это место. Нам не надо дополнительных осложнений. Достаточно того, что уже произошло. В связи с этим возникает проблема с прессой. Лоде считает, и я с ним согласен, что со всеми вопросами репортеры должны обращаться в штаб-квартиру управления, а здесь никто не должен ничего объяснять. Мне кажется, это самое лучшее для решения вопроса. В интересах пациентов важно, чтобы репортеры не подняли шумихи вокруг клиники. Лечение их, вероятно, пострадает и без этого. Соглашаемся с официальным указанием Совета управления?
Все были согласны. Никто не выразил энтузиазма по поводу прессы. Доктор Штайнер не участвовал в достижении общего согласия по этому вопросу. Он думал о преемнице мисс Болам.
— Я не могу понять, почему доктор Мэддокс и доктор Багли проявляют по отношению к миссис Босток такую враждебность, — ворчливо сказал он. — Я отмечал это и ранее. Между тем смешно сравнивать ее достоинства с достоинствами мисс Болам. Нет сомнений в том, кто из них более подходит для должности администратора. Миссис Босток очень умная женщина, у нее решительный характер, она обладает нужной квалификацией и прекрасно понимает важность работы здесь. Ничего подобного нельзя было сказать о мисс Болам. Ее отношение к пациентам, мягко выражаясь, было не самым великодушным.
— Я не считаю, что она так уж часто вступала в контакт с пациентами, — сказал доктор Багли. — Во всяком случае, на нее никто не жаловался.
— Она получила свою должность случайно, и платили ей из фонда на разъезды. Я могу вполне поверить, что пациенты не жаловались на ее отношение к ним. Но, по моему мнению, это несколько другой класс. Они очень чувствительны к тому, как к ним относятся. Мистер Бэдж, например, всегда передает мне в таких случаях суть происшедшего.
Доктор Мэддокс рассмеялась:
— Ох уж этот Бэдж! Он приходит к вам до сих пор? К декабрю обещают выпустить его новый роман. Было бы интересно, Пауль, посмотреть, как ваши усилия улучшили его прозу. Если это так, общественные деньги потрачены не зря.
Доктор Штайнер стал обиженно возражать. Он лечил немало писателей и художников, некоторые из них по протекции Розы получали небольшой курс психотерапии.
Несмотря на то что Штайнер хорошо чувствовал искусство, его обычная критическая проницательность, терпела фиаско, когда дело касалось проблем его пациентов. Он не мог спокойно переносить рассуждений о вечных надеждах па то, что их великий талант в конце концов признают, это каждый раз сердило его, выводя из себя. Доктор Багли подумал об этом одном из многих вызывающих умиление качестве доктора Штайнера: в жизненных вопросах он был трогательно наивным, И теперь доктор пустился путано защищать характер своего пациента и стиль его прозы.
— Мистер Бэдж в высшей степени талантливый и чувственный человек, — закончил он, — человек, мучимый неспособностью испытывать удовлетворение от сексуальных отношений, особенно с женами.
Это неудачное нарушение приличий, казалось, явно вызовет, со стороны доктора Мэддокс дальнейшие нападки.
— Не могли бы мы оставить свои профессиональные разногласия и сконцентрировать внимание на сути дела? — мягко вмешался доктор Этеридж. — Доктор Штайнер, у вас есть какие-либо возражения по поводу назначения миссис Босток временно на должность администратора?
— Вопрос чисто риторический? — ответил раздраженно доктор Штайнер. — Если секретарь правления хочет ее назначить, ее назначат. Эта комедия с обсуждением на нашем совете, безусловно, смешна. У нас нет права одобрять этот выбор или не одобрять его. Это мне совершенно ясно дал понять Лоде, когда я месяц назад обратился к нему с предложением перевести мисс Болам куда-нибудь в другое место.
— Я не знал, что вы предлагали ему это, — сказал доктор Этеридж.
— Я говорил с ним после сентябрьского заседания в управлении. Это было только пробное предложение.
— И оно, не сомневаюсь, встретило хорошо обоснованный отказ, — сказал Багли. — Вам было бы лучше не предлагать такое.
— Или сначала обсудить на заседании нашего совета, — сказал доктор Этеридж.
— А с каким результатом? — воскликнул доктор Штайнер. — Что произошло с тех пор, как я пожаловался на Болам? Ничего! Вы все соглашались, что она неподходящая фигура на должность администратора. Вы все, по крайней мере большинство, соглашались, что миссис Босток — или кто-то, пришедший со стороны, — будет предпочтительнее, чем, она. Но когда дошло до необходимости действовать, ни один из вас не согласился поставить свою подпись под письмом в Совет управления больницами. И вы прекрасно знаете — почему! Вы были в ужасе от этой женщины! Да, да, в ужасе!
Раздался хор протестующих возгласов.
— Вы ее представляете слишком страшной, — сказала доктор Мэддокс. — А все черты ее характера были просто неловким проявлением прямоты. Вас она просто чем-то сильно задела, Пауль.
— Возможно. Но я в связи с ней делал попытки что-нибудь решить… Говорил с Лоде.
— Я также говорил с ним, — спокойно заметил Этеридж. — И, возможно, с большим успехом. Я знал, конечно, что совет ясно представляет себе нашу неправомочность руководить административным персоналом, поэтому и сказал только, что мисс Болам, как кажется мне, психиатру и председателю медицинского совета, по своему темпераменту не подходит на занимаемую ею должность. И предположил, что перевод в другое место будет в ее собственных интересах. Это не являлось критикой деловых качеств. Лоде, конечно, уклонился от прямого ответа, но понял совершенно определенно, что я имел в виду. И, думаю, принял это к сведению.
— Принимая во внимание присущую вам осторожность, подозрительность по отношению к психиатрам и обычную скорость в принятии решений, — сказала доктор Мэддокс, — мы смогли бы избавиться от мисс Болам, думаю, в течение ближайших двух лет. Однако кто-то, несомненно, ускорил ход событий.
Неожиданно заговорила доктор Ингрем. Ее розовое, несколько глуповатое лицо покраснело до неприличия. Она сидела чопорно и прямо, а руки, лежавшие на столе, дрожали.
— Я не думаю, что вы должны говорить подобные вещи, — начала она. — Мисс Болам умерла, ее зверски убили. Вы же сидите здесь, все вы, и рассуждаете так, будто это вас совершенно не касается! Я знаю, она не пользовалась у вас уважением, но она умерла, я не думаю, что сейчас время быть жестокими.
Доктор Мэддокс с любопытством посмотрела на доктора Ингрем, как бы удивляясь тому, что видит перед собой такого исключительно тупого ребенка, вдруг удачно сделавшего умное замечание.
— Я вижу, вы придерживаетесь суеверия о том, что о мертвых нельзя говорить плохо, — сказала она. — Происхождение этого атавистического предрассудка всегда интересовало меня. Вы должны будете как-нибудь рассказать об этом. Я — с удовольствием выслушаю вашу точку зрения.
Доктор Ингрем, густо покрасневшая от смущения, сдерживая слезы, выглядела так, будто ей предложили рассказать о каком-то своем преимуществе, от которого она и сама рада отказаться.
— Мы говорим жестоко? — . спросил доктор Этеридж. — Я сожалею, если кто-нибудь подумал, что мы говорим жестоко. Было несколько вещей, о которых не следовало бы говорить. Нет ни одного члена медицинского совета, которого бы не ужаснула бессмысленная, чудовищная смерть мисс Болам и кто бы не хотел вернуть ее назад к нам, Несмотря на недостатки.
Переход от высокого к комичному был слишком очевиден, чтобы его не заметили. Как бы осознав удивление и замешательство коллег, главный врач поднял глаза и сказал, бросая вызов:
— Есть кто-нибудь, кто не согласен со мной? Есть?
— Конечно нет, — заметил доктор Штайнер.
Он говорил успокаивающе, но его проницательные маленькие глазки смотрели в сторону, стараясь встретиться взглядом с доктором Багли. Во взгляде скрывалось замешательство, но Багли уловил в нем также ухмылку скрытого злорадства. Главный врач разыграл всю сцену не слишком искусно. Он позволил отбиться от рук Альбертине Мэддокс, и контроль над заседанием медицинского совета вскоре оказался чисто формальным. Особенную жалость вызывало то, что доктор Этеридж казался вполне чистосердечным. Он взвешивал каждое слово и, к этому выводу давно пришли все, испытывал неподдельный ужас от насилия. Он никогда не был чужд состраданию, его действительно потрясла и опечалила насильственная смерть беззащитной женщины. Но слова прозвучали фальшиво. Он нашел убежище в педантизме, в осторожной попытке снизить эмоциональный накал совещания банальным соглашением. И достиг успеха только в громком лицемерии.
После неожиданного выступления доктора Ингрем на совещании, казалось, воцарилось уныние. Доктор Этеридж делал судорожные попытки руководить им, но это удавалось плохо, разговор стал скучным и бессвязным, с одного перескакивали на другое, однако все время возвращались к убийству. Чувствовалось, что медицинскому совету надо на этот счет выработать свою общую точку зрения. Переходя ощупью от одной версии к другой, наконец остановились на предположении доктора Штайнера. Убийца явно проник в клинику раньше, днем, когда еще не действовала система-записи приходящих в специальный журнал. Он незаметно пробрался в подвал, не спеша выбрал орудий преступления, затем позвонил мисс Болам, вызвал ее вниз, отыскав номер в табличке, которая висела рядом с телефоном. После убийства незаметно поднялся на какой-нибудь из верхних этажей, выбрался из окна, ухитрившись закрыть его, прежде чем стал пробираться к пожарной лестнице. Этим его действиям, свидетельствующим о большой удаче, связанной с необычной, удивительной ловкостью, должного значения не придали. Под руководством доктора Штайнера версию тщательно доработали. Телефонный звонок мисс Болам к секретарю правления расценили как не имеющий отношения к делу. Она, бесспорно, хотела сообщить о каких-то мелких проступках, действительных или выдуманных, которые никак не могли быть связаны с ее последующей смертью. Предположение, что убийца поднялся наверх в лифте, было вообще отвергнуто как фантастическое, несмотря на то, что, как заметила доктор Мэддокс, человек, который смог закрыть тяжелое окно, балансируя с наружной стороны на карнизе, а затем пройти пять футов до пожарной лестницы, мог с таким же успехом решить и проблему подъема лифта.
Доктор Багли, утомленный своей частью разработки образа действий мифического убийцы, наполовину прикрыл глаза и смотрел из-под опущенных век на вазу с розами.
В тепле комнаты мягкие лепестки цветов заметно раздвинулись. Теперь красный, зеленый, розовый цвета аморфно, слившись вместе, как ему казалось, плыли по столу, отражаясь в его блестящей поверхности. Вдруг доктор Багли открыл глаза полностью и увидел пристальный взгляд доктора Этериджа. В этом изучающем взгляде читалось огорчение.
— Некоторые члены нашего совета устали, — сказал главный врач. — Я — также. Если ни у кого нет срочных дел, требующих обсуждения сейчас, объявляю заседание закрытым.
Доктор Багли подумал о том, что у него нет шансов побыть наедине с главным врачом в опустевшей комнате. Но когда он проверял, закрыты ли окна, доктор Этеридж сам обратился к нему:
— Итак, Джеймс, вы уже приняли решение о том, кто сменит меня на посту главного врача?
— Не лучше ли заняться этим вопросом, когда будет дано объявление о вакансии? — спросил тот в ответ. Но тут же добавил: — А что вы думаете о Мэсоне Джайлсе или Мак-Бэйне?
— Мэсон Джайлс не согласится. Он ведет, большую преподавательскую работу и не захочет совмещать то и другое. А Мак-Бэйн слишком крепко связан с основным окружным комплексом для подростков.
Багли подумал, что для главного врача было типичным время от времени сдерживать свои чувства и не смягчать фактов, рассчитывая на то, что за него это сделают другие. Таким образом он экономил жизненные силы.
— А Штайнер? — спросил он. — Я полагаю, что он подходит.
Главный врач улыбнулся:
— О, я не думаю, что окружной отдел здравоохранения назначит доктора Штайнера. Хотя это сугубо внутреннее дело клиники. У нас должен быть кто-то свой, кто справится с делами нашего учреждения и против кого не будет возражать окружной отдел. Если нам пришлют чужого, могут случиться слишком большие перемены. Вы знаете мою точку зрения. Если произойдет скрытое объединение психиатрии с общей медициной, это станет величайшим благом. Мы сможем получить койки. Стин сможет занять надлежащее место в управлении учреждений для амбулаторных больных. Я не говорю, что это вероятно, но это возможно.
Что думают об этом варианте в окружном отделе здравоохранения? Доктор Этеридж слышал об этом в общих чертах. Небольшие учреждения для амбулаторных больных без соответствующего штата, не выполняющие функции реабилитации и не имеющие связей с больницами общего профиля, в глазах тех, кто планирует переустройство, окажутся анахронизмом.
— Меня не волнует, где я занимаюсь своими пациентами, пока меня оставляют в покое, не выводят из себя, пока не слишком велик показной эффект со стороны начальства и пока крахмалят белье, — сказал доктор Багли. — Эти предложения слить психиатрические единицы с больницами общего профиля очень хороши до той поры, пока больницы не убедятся, что нам необходимы персонал и площади. А я слишком устал с кем-то бороться. — Он посмотрел на главного врача. — Кстати, я никак не могу понять… Я звонил вам в кабинет вчера вечером из комнаты медицинского персонала, хотел предложить поболтать после окончания работы…
— В самом деле? В котором часу?
— В шесть двадцать или шесть двадцать пять. Телефон не отвечал. Позже у нас, конечно, возникли другие заботы, чтобы думать об этом.
— Наверно, я был в библиотеке, — сказал главный врач. — Буду рад, если вы найдете время пересмотреть свое решение. И надеюсь, что вы пересмотрите его, Джеймс.
Он выключил свет, и они вместе спустились по лестнице. Неожиданно остановившись, главный врач повернулся к Багли:
— Вы звонили в шесть двадцать? Я нахожу это очень любопытным, очень любопытным.
— Да, мне кажется, именно в это время.
Доктор Багли с удивлением и раздражением отметил, что это в его, его собственном, а не главного врача голосе звучали нотки вины и замешательства. Появилось сильное желание уйти из клиники, чтобы избежать голубого, задумчивого взгляда, который столь легко приводил его в замешательство. Но здесь оставалось и кое-что еще, что должно было быть сказано. Возле двери он заставил себя приостановиться и глянуть в лицо доктора Этериджа. Несмотря на все старания говорить бесстрастно, голос доктора Багли зазвучал принужденно, даже враждебно:
— Мне интересно знать, должны ли мы сделать что-нибудь для медсестры Болам?
— Каким образом? — мягко спросил главный врач. Не получив ответа, он продолжил: — Весь персонал знал, что они могли просить меня принять их в любое время. Но я не приветствую секретов. Это расследование убийства, Джеймс, и оно вне моей компетенции. Полностью вне моей компетенции. Я думаю, что у вас хватит ума занять ту же позицию. Спокойной ночи.

Глава шестая

Ранним утром понедельника, в годовщину смерти своей жены, Далглиш отправился в маленькую католическую церковь на задворках Стрэнда, чтобы поставить свечу. Его жена была католичкой. Он не разделял ее религиозных взглядов, и она умерла прежде, чем он начал понимать, что эти взгляды значили для нее и какое значение такое серьезное различие между ними могло иметь для брака.
Первую свечу он зажег в день, когда она умерла, чтобы придать какую-то определенную форму нестерпимому горю и, возможно, в детской надежде на то, что это хоть немного умиротворит ее душу. Это была уже четырнадцатая свеча. Он думал о своей обособленной и уединенной личной жизни, о посещении храма не как о суеверии или благочестии, а как о привычке, с которой он не смог бы расстаться, даже если бы захотел. Во сне он видел жену довольно редко, но зато абсолютно отчетливо, а просыпаясь, не мог долго удержать в памяти ее лицо.
Далглиш опустил монету в прорезь, взял свечу и поднес фитиль к умирающему огоньку расплывшегося огарка. Фитиль вспыхнул мгновенно, ярким и чистым пламенем. Для него всегда было важным, загорится ли фитиль сразу. Мгновение он глядел на пламя, не чувствуя ничего. Затем повернулся и направился к выходу.
Церковь казалась почти пустой, но она распахнула перед ним атмосферу интенсивной и молчаливой деятельности, которую он чувствовал, но в которой не смог бы участвовать. По пути к двери он узнал женщину, одетую в красное пальто и темно-зеленый головной платок, которая задержалась, чтобы опустить пальцы в чашу со святой водой. Это была Фредерика Саксон, старший психолог клиники Стина. Они вместе достигли входной двери, и ему пришлось приложить усилия, удерживая дверь открытой, из-за внезапного порыва осеннего ветра. Она улыбнулась ему дружелюбно и без смущения.
— Здравствуйте, я не видела вас здесь прежде.
— Я прихожу сюда только раз в год, — ответил Далглиш. Он не стал объяснять почему, а она не задавала вопросов.
— Мне хотелось вас видеть, — сказала она. — Есть некоторые подробности, которые, как я думаю, вам следует знать. Вы сейчас свободны? Если да, то не могли бы вы оказать любезность и поговорить с подозреваемой в кафе? Я бы не хотела приходить в вашу контору, а просить о беседе в клинике еще сложнее. И в любом случае мне требуется кофе. Я замерзла.
— Здесь должно быть одно местечко за углом, — сказал Далглиш. — Кофе там терпимый, и его можно выпить без помех.
Кафе за год изменилось. Далглиш помнил его как чистое, но скучноватое заведение с рядом сосновых столов, покрытых клеенкой, и длинным прилавком, на котором стояли чайник и стеклянные колпаки, прикрывавшие внушительных размеров сандвичи. Теперь кафе поднялось на ступеньку выше. Стены покрывали панели — имитация старого дуба, на них были развешаны грозные рапиры, старинные пистолеты и абордажные крючья, правда, их подлинность вызывала сомнение. Официантки выглядели, как авангард дебютанток, зарабатывающих деньги на булавки, а освещение было сдержанным, почти сумрачным. Мисс Саксон направилась к столику в дальнем углу.
— Только кофе? — спросил Далглиш.
— Пожалуйста, только кофе.
Фредерика Саксон подождала, пока будет сделан заказ.
— Это касается доктора Багли, — затем сказала она. — Считаю, что вы обязаны выслушать меня. А мне лучше рассказать вам об этом сейчас, чем ждать, пока вы меня спросите, к тому же я хочу, чтобы вы услышали об этом именно от меня, а не от Эми Шортхауз.
Она говорила без тени смущения.
— Я не спрашивал о ваших взаимоотношениях с доктором Багли, поскольку это, по моему мнению, не касалось непосредственно дела, но раз вы хотите рассказать, это может быть полезным, — заметил Далглиш.
— Я не хочу, чтобы у вас сложилось неверное представление, будто бы мы испытывали недоброе чувство к мисс Болам. Знайте же: этого не было. Однажды мы даже почувствовали себя благодарными ей.
Далглишу не было нужды спрашивать, кого она имела в виду, говоря «мы».
Подошла равнодушная официантка и поставила перед ними маленькие прозрачные чашечки с кофе, покрытым бледной пленкой. Мисс Саксон сняла пальто и развязала головной платок. Она положила в кофе сахар, затем через стол передвинула пластмассовую сахарницу Далглишу. В ней не было ни неловкости, ни натянутости, держалась она с непринужденностью школьницы, пьющей кофе с приятелем. В общении она показалась ему необычайно спокойной, возможно потому, что он не находил ее физически привлекательной. Было трудно поверить, что это лишь вторая их встреча и что поводом, сблизившим их, оказалось убийство.
Фредерика Саксон сдула пенку с кофе и, не поднимая глаз, сказала:
— Джеймс Багли и я полюбили друг друга около трек лет назад. У нас не было в связи с этим угрызений совести. Хотя мы специально не приглашали любовь, но, конечно, не стали ей противиться, когда она пришла. Никто добровольно не откажется от счастья, если только это не мазохист или святой, а мы не относились, ни к тем, ни к другим. О том, что у Джеймса есть жена-неврастеничка, я узнала так, как обычно узнают подобные вещи, но вообще он мало говорил о ней. Мы признавали, что она нуждается в нем и что развод не стоит на повестке дня. Мы убедили себя в том, что не причиним ей никакого вреда и что ей не следует знать о нашей связи. Джеймс часто говорил, что его любовь ко мне делает их брак более счастливым для каждого. Конечно, легче быть добрым и справедливым, когда хотя бы один из двоих счастлив. Возможно, он был прав, но определенно я не знаю. Видимо, мы использовали все-таки рациональное объяснение того, что вынуждены делать тысячи любовников.
Мы не могли видеться часто, но у меня своя квартира, и мы ухитрялись проводить пару вечеров в неделю вместе. Однажды Элен, это его жена, отправилась погостить у сестры и мы провели вместе целую ночь. Конечно, в клинике нам приходилось быть очень осторожными, но по делу мы встречались там друг с другом нечасто.
— Как ваши отношения стали известны мисс Болам? — спросил Далглиш.
— Все произошло довольно глупо. В театре мы смотрели пьесу Ануя, а она сидела за нами в следующем ряду. Кто бы мог подумать, что Болам захочет взглянуть на персонажей Ануя? Видимо, ей прислали бесплатный билет. Как раз исполнилась вторая годовщина нашего сближения, и на протяжении всего спектакля мы держались за руки. Ну а перед этим немного выпили. Потом мы вышли из театра, все еще держась за руки. Любой сотрудник клиники, любой, кого мы знали, мог встретить нас. Мы становились беспечнее, рано или поздно кому-нибудь довелось бы нас увидеть. По чистой случайности этим человеком стала Болам. Кто-нибудь другой, возможно, предпочел бы не совать нос не в свое дело. Но она была не такой.
— Почему она рассказала об этом миссис Багли? Думаю, сделать это слишком жестоко и непорядочно.
— Так оно и есть. Но Болам не видела себя с этой стороны. Она являла собой редкий и счастливый тип человека, ни минуты не колеблющегося в поисках различия между добром и злом. Она не отличалась впечатлительностью, поэтому не могла представить себе чувства других людей. Я уверена, если бы ей довелось быть женой неверного мужа, то она желала бы, чтобы ей об этом сказали. Ничто не может быть хуже, чем незнание. Она обладала тем типом внутренней силы, который получает удовольствие именно от борьбы. Думаю, она считала своим долгом сказать о том, что узнала. Как бы то ни было, однажды в среду днем Элен неожиданно пришла в клинику Стина повидать мужа, мисс Болам пригласила ее в свой кабинет и все рассказала. Я часто пытаюсь представить, что именно она говорила Элен. Мне представляется, что она изрекла что-то вроде фразы о нашей близости. Мисс Болам могла заставить звучать вульгарно практически все.
— Она рисковала, — сказал Далглиш. — Вы согласны? Ведь достоверность была небольшой, а доказательства вообще отсутствовали.
Мисс Саксон рассмеялась:
— Вы говорите как полицейский. У нее было достаточно доказательств. Даже Болам распознавала любовь, когда видела ее. Кроме того, мы наслаждались обществом друг друга без письменного разрешения, а это уже было достаточной неверностью.
Слова звучали горько, но Фредерика Саксон произнесла их без возмущения или сарказма. Она пила свой кофе с очевидным удовольствием. Далглиш подумал, что она вполне могла бы говорить так об одном из пациентов клиники, обсуждая с беспристрастным и умеренным профессиональным интересом капризы человеческой природы. Он все еще не мог поверить, что ее любовь была неглубокой, а чувства поверхностными, и спросил про реакцию миссис Багли.
— Она была из ряда вон выходящей, по крайней мере, казалась таковой в то время. Миссис Багли восприняла сообщение удивительно спокойно. Углубляясь в прошлое, я поражаюсь: не были ли мы втроем сумасшедшими, живущими в воображаемом мире, который две минуты рационального мышления превратили в несуществующий. Элен прожила всю жизнь, постоянно воображая себя в той или иной ситуации. Поза, которую она решила принять на этот раз, — храбрая, все понимающая жена. Она настаивала на разводе. Развод должен был стать одним из так называемых дружеских разводов. Но расторжение брака на такой основе, как мне кажется, возможно только тогда, когда люди перестали заботиться друг о друге, вообще никогда не заботились или даже были неспособны к этому. Здесь был предмет для обсуждения. Счастье каждого должно быть сохранено. Элен собиралась открыть магазин одежды — об этом она говорила долгие годы. Мы оказались заинтересованы в этом все трос и подыскивали для магазина подходящее помещение. Не правда ли, действительно трогательно?
На самом деле, мы все дурачили себя, заявляя, что дела идут к лучшему. Вот почему я сказала, что Джеймс и я испытывали благодарность к Энид Болам. Персонал в клинике узнал, что предстоит развод и что место Элен займу я. В связи с этим нам было высказано очень немного. Сама Болам никому не говорила о нашем разводе. Она не отличалась болтливостью, не была злобной, так что ее роль в нашей истории ограничивалась сообщением жене Багли. Думаю, что кому-нибудь из сотрудников мог проговориться Джеймс, но ни я, ни Болам никогда никому не сообщали о предстоящем разводе.
Затем случилось невероятное. Элен начала ломаться. Джеймс оставил ее в Суррее и жил в моей квартире. Он довольно часто виделся с ней. Сперва рассказывал немного, но я знала, что происходит. Конечно, она была больна, и мы понимали это. Она играла роль терпеливой, не жалующейся жены, и, согласно фильмам и романам, ее мужу теперь следовало бы вернуться к ней. Но Джеймс не возвращался. Он оберегал меня от переживаний в связи со случавшимися скандалами, но я хорошо представляла, как на него действуют эти сцены, слезы, просьбы, угрозы покончить жизнь самоубийством. Сегодня она соглашалась на развод, завтра не хотела и слушать о том, чтобы дать ему свободу. Конечно, она не могла бы этого сделать. Сейчас я это понимаю. Дать ему свободу выше ее сил. Это унижает: говорить о муже, как о собаке, посаженной на цепь на заднем дворе. Пока это происходило, я все более и более отчетливо понимала, что продолжать борьбу дальше не в силах. Главным стало то, что долгие годы являлось только медленным процессом. Есть ли смысл пытаться все это объяснить? Не знаю. Имеет ли это отношение к расследованию? Девять месяцев назад я стала изучать основы религии с надеждой вступить в лоно католической церкви. Когда это стало известно, Элен отозвала свое заявление в суд о разводе и Джеймс вернулся к ней. Думаю, его больше волновало, что с ним произошло и к чему он идет. Но, во всяком случае, можно видеть, что у него нет причины ненавидеть Болам. Не так ли? Врагом стала я.
Далглиш подумал, что она не так уж яростно боролась. Румяное, здоровое лицо с широким и слегка скошенным носом, большим жизнерадостным ртом не очень соответствовало трагедии. Он вспоминал, как выглядел доктор Багли в свете настольной лампы в кабинете мисс Болам. Конечно, глупо и самонадеянно пытаться определить степень страдания по чертам лица или выражению глаз. Однако разум мисс Саксон казался столь же упруг и жизнерадостен, как и ее тело. Это не означало, что она менее чувствительна, потому что выражала большее спокойствие. Но он испытывал глубокое сочувствие к Багли, отвергнутому любовницей в момент величайшего испытания счастья личной жизни, которого никто не мог ни разделить, ни понять. Вероятно, никто не мог бы себе представить в полном объеме значение такой измены. Далглиш не претендовал на то, чтобы понять мисс Саксон. Нетрудно вообразить, что сотрудники клиники попытались бы сделать это. В голову легко приходили летающие на поверхности объяснения. Но он не мог поверить, что Фредерика Саксон ушла в религию от собственной сексуальности или что она бежит от действительности. Он думал о некоторых фразах, сказанных ею о Энид Бодам.
«Кто бы мог подумать, что Болам захочет взглянуть на персонажей Ануя?.. Видимо, ей послали бесплатный билет… Даже Болам распознавала любовь, когда видела ее… Она могла заставить звучать вульгарно практически все…» Далглиш был слишком далек от веры, заменяя понятие религиозности размышлением о сексуальности. Однако в словах Фредерики не звучала подлинная злость. Она говорила то, что думала, и была довольно беспристрастна в отношении мотивов своих поступков. Возможно, в клинике она считалась лучшим знатоком человеческих характеров.
Внезапно, отклоняясь от главной темы, Далглиш спросил:
— Кто, по-вашему, убил ее, мисс Саксон?
— Судя по характеру и подробностям преступления, наличию таинственных телефонных звонков из подвала, предполагаемому движению лифта и достоверным алиби?
— Судя по характеру и подробностям преступления.
— Я бы сказала, что это Питер Нагль, — произнесла дама без колебаний.
Далглиш почувствовал разочарование. Впрочем, думать, что она может что-то действительно знать, было нелепо.
— Почему Нагль? — спросил он.
— Частично потому, что это мне кажется «мужским» преступлением. Очень характерна сама попытка нападения. Я не могу себе представить женщину, убивающую таким образом. Думаю, что, находясь перед лицом не понимающей происходящего жертвы, женщина не могла бы дышать спокойно. Да еще стамеска! Использование се с таким опытом наводит на мысль об идентификации орудия убийства с убийцей. Почему он не воспользовался им иначе? Он мог наносить ей удары вновь и вновь статуэткой.
— Грязно, шумно и не наверняка, — сказал Далглиш.
— Но стамеска — достаточно верное орудие в руках человека, который знает, что способен умело воспользоваться ею, человека, который в буквальном смысле является «мастером на все руки». Я не могла бы себе представить, например, доктора Штайнера, убивающего таким образом. Он даже гвоздя на забьет, не сломав при этом молоток.
Далглиш был спокоен и мог согласиться, что Штайнер невиновен. Его неловкость в обращении с инструментом упомянул не один сотрудник клиники. Скорее всего, он лгал, говоря, будто не знает, где хранилась стамеска, но Далглиш склонялся к мысли, что Штайнер действовал так из страха, а не стремясь скрыть вину. А его стыдливое признание, что он спал в ожидании мистера Бэджа, звучало вполне правдоподобно. Далглиш сказал:
— Сопоставление стамески и Нагля столь бросается в глаза, что и мы склонялись к тому, чтобы подозревать его.
Они допили кофе, и Далглиш подумал, что она хочет уйти, но, оказалось, Фредерика Саксон не торопилась. После секундной паузы она промолвила:
— Мне бы хотелось сказать еще несколько слов, уже в пользу другого человека. Этот человек — Калли. Здесь нет ничего важного, но кое-что вам следует знать, и я обещала себе рассказать вам об этом. Бедный старый Калли утратил последний рассудок, а его и в лучшие дни было не так много.
— Я знаю, что кое в чем он солгал, — сказал Далглиш. — Думаю, он видел, как кто-то прогуливался по холлу…
— О нет! Ничего похожего на это я сказать не могу. Я о другом. Это касается резинового фартука, пропавшего из отделения трудовой терапии. Вы сделали вывод, что убийца мог надеть фартук. Но Калли позаимствовал его на время из отделения в прошлый понедельник, он надевал его, когда красил эмульсионной краской свою кухню. Вы знаете, какие проблемы возникают с красками. Он не спрашивал у мисс Болам разрешения взять фартук, поскольку знал, что ответ будет отрицательным, а к миссис Баумгартен обратиться не мог, так как та болеет. Он собирался положить фартук на место в пятницу, но когда старшая сестра вместе с вашим сержантом проверяли кладовую и спросили его, не видел ли он фартука, испугался и ответил «нет». Он не слишком умен, к тому же боялся, что вы заподозрите его из-за этого в убийстве.

Далглиш спросил, когда Калли рассказал ей об этом.
— Я знала, что фартук у него, потому что видела, как он его брал. Предполагая, что он сильно встревожен, встретилась с ним вчера утром. Когда Калли волнуется, у него начинаются боли в желудке, и я решила, что будет лучше, если кто-нибудь присмотрит за ним.
— А где фартук сейчас? — спросил Далглиш.
Мисс Саксон рассмеялась:
— Лежит в одном из мусорных баков Лондона, если только их уже не опорожнили. Бедный старый Калли не стал класть его в бак у своего дома, опасаясь, что это проверит полиция, и не смог его сжечь, потому что живет в муниципальной квартире с электрическим отоплением и без камина. Поэтому он подождал, пока жена уляжется спать, бодрствовал до одиннадцати часов, а потом разрезал фартук на куски кухонными ножницами. Он положил куски во множество бумажных пакетов, запихал их в портплед и поехал на автобусе номер тридцать шесть до Харроу-роуд, чтобы оказаться подальше от своего дома. Затем вышел из автобуса и опускал по одному пакету в каждый из встреченных по дороге мусорных баков, а металлические пуговицы бросил у решетки водостока. Это было для него страшное дело, и бедняга едва добрался домой живым от усталости и болей в желудке, так как опоздал на последний автобус. Когда я дозвонилась ему на следующее утро, он был не в. лучшей форме, но я убедила его, что это не является делом жизни или смерти, особенно смерти. И сообщила, что введу вас в курс дела.
— Благодарю вас, — сказал Далглиш. — Больше вам не в чем признаваться? Или ваша совесть возражает против передачи несчастного психопата правосудию?
Она рассмеялась, надела пальто, накинула платок поверх своих темных распущенных волос, завязала его.
— Ох, нет! Если бы я знала, кто совершил убийство, я бы вам рассказала. По правде говоря, мне не нравятся убийства и я вполне законопослушна. Но ведь речь идет о правосудии. Это ваш термин. Прошу вас, я бы хотела сама заплатить за свой кофе.
«Она не хочет считать, будто я купил у нее информацию, даже если речь идет о паршивом шиллинге», — подумал Далглиш, и едва удержался от искушения сказать, что кофе входит в официальные издержки, на мгновение представив сарказм тех выражений, которые обрушились бы на него. В целом она ему понравилась, хотя ее уверенность и самодовольство раздражали. Вероятно, то, что он чувствовал, можно назвать завистью.
Когда они выходили из кафе, Далглиш спросил, не направляется ли она в клинику.
— Нет, по утрам в понедельник я свободна. Но я буду в клинике завтра.
Фредерика Саксон чинно поблагодарила его за кофе, и они расстались. Он двинулся на восток, в сторону клиники, а она в направлении Стрэнда. Обернувшись на мгновение, чтобы посмотреть на ее стройную темную фигуру, он представил себе Калли, пробирающегося в ночном полумраке со своим трагическим узелком, почти оцепеневшего от страха. Далглиш не удивился, что старый портье настолько доверился Фредерике Саксон, на месте Калли, он, возможно, поступил бы так же. «Она, — думал Далглиш, — сообщила много интересной информации, но оказалась неспособной подтвердить алиби доктора Багли или собственное».

* * *

Миссис Босток, с блокнотом наготове, сидела рядом с креслом доктора Этериджа, скрестив элегантные ноги и приподняв голову в сознании торжественности момента, как всегда, когда выслушивала распоряжения главного врача.
— Старший инспектор Далглиш звонил по телефону и сказал, что скоро будет здесь. Он хочет снова видеть кое-кого из персонала и просил о беседе со мной перед ленчем.
— Не представляю, как вы сможете встретиться с ним до ленча, доктор, — сказала миссис Босток подавленно. — На два тридцать назначено заседание комитета профсоюза, а у вас даже не хватило времени взглянуть на повестку дня. Доктор Тэльмадж из Соединенных Штатов записан на двенадцать тридцать, а я рассчитывала, что вы подиктуете мне в течение часа, начиная с одиннадцати.
— Это подождет. Боюсь, старший инспектор займет большую часть предназначенного вам времени. У него какие-то вопросы по работе клиники.
— Я не вполне поняла, доктор. Вы имеете в виду, что его интересует расстановка высшего руководства?
Голос миссис Босток являл собой приятную смесь удивления и неодобрения.
— По-видимому, так, — ответил доктор Этеридж, — он упомянул о журнале регистрации деловых встреч, указателе диагнозов, журналах, где регистрируется входящая и исходящая корреспонденция, и системе медицинских записей.
Будет лучше, если вы лично свяжетесь с ним. Если мне надо будет диктовать, я пошлю за мисс Придди.
— Естественно, я сделаю все, что смогу, — произнесла миссис Босток. — К сожалению, он выбрал один из самых загруженных дней. Было бы проще составить программу заранее, если бы, конечно, я знала, что потребуется.
— Мне представляется, что мы все хотели бы это знать, — ответил главный врач. — Я могу лишь ответить на его вопросы, столь же полно, как и вы. И, пожалуйста, передайте Калли, как только он появится, чтобы позвонил мне.
— Хорошо, доктор, — сказала миссис Босток, признавая свое поражение, и удалилась.
Этажом ниже, в кабинете электроконвульсивной терапии, доктор Багли опустился в белое кресло, предложенное медсестрой Болам.
— Миссис Кинг будет проходить здесь курс лечения ЛСД, как обычно, в среду. Думаю, лучше всего было бы предоставить ей один из кабинетов психологической совместимости на третьем этаже. Ведь по вечерам в среду мисс Кеттл не бывает в клинике, не так ли? Поговорите с ней. В противном случае мы могли бы воспользоваться кабинетом мисс Калински или одной из тех маленьких комнаток для бесед, что расположены за ним.
— Это будет удобно для вас, доктор? — спросила медсестра Болам. — Вам придется подниматься на два лестничных пролета, когда я позвоню.
— Ничего со мной не случится. Я могу выглядеть впавшим в старческое слабоумие, но своими ногами пока еще пользуюсь.
— А как быть с кушеткой, доктор? Думаю, мы могли бы установить там носилки. Как вы считаете?
— Согласен. Поручите это Наглю. Я не хочу, чтобы вы в одиночку ходили по подвалу.
— Но я не боюсь. В самом деле не боюсь, доктор Багли.
Доктор Багли вышел из себя.
— Ради Бога, медсестра, пораскиньте умом. Конечно, вы не боитесь! Где-то в этой клинике находится проклятый убийца, и никто, за исключением вас, не будет чрезмерно счастлив оказаться в подвале в одиночку. Если вы в самом деле не боитесь, имейте достаточно здравого смысла скрывать это, особенно от полиции. Где старшая сестра? В главной канцелярии?
Он снял трубку и торопливо набрал номер:
— Старшая сестра? Это Багли. Я только что сказал медсестре Болам, что меня не приводит в восторг идея пользоваться на этой неделе подвалом.
Отчетливо донесся голос старшей сестры Амброуз:
— Как считаете нужным, доктор. Но подвал подходит больше. Если мы направим в отделение электроконвульсивной терапии подменную медсестру, я смогла бы охотно остаться с медсестрой Болам внизу. Мы могли бы обслужить миссис Кинг вдвоем.
Доктор Багли коротко бросил:
— Я хочу, чтобы вы, как обычно, были в отделении электроконвульсивной терапии, старшая сестра, а пациент, принимающий курс ЛСД, поднимется наверх. Я надеюсь, вы это наконец поняли.

* * *

Два часа спустя в кабинете главного врача Далглиш поставил на стол доктора Этериджа три черные металлические коробки, каждая из которых имела маленькие круглые отверстия на торце и содержала карточки телесного цвета. Это был указатель диагнозов. Далглиш сказал:
— Миссис Босток объяснила мне, что это. Если я правильно ее понял, каждая из карточек представляет пациента. Записанная по истории болезни информация закодирована, и код пациента помещен на карточку. Карточки прокомпостированы рядами маленьких дырочек, расстояние между которыми пронумеровано. Пробив любое число ручной машинкой, я разрезаю карточку между двумя соседними отверстиями, получая продолговатый разрез. Если затем пропустить металлический стержень через, скажем, номер двадцать и продеть его прямо сквозь карточки, а затем повращать коробку, все карточки, на которых пробито это число, окажутся на поверхности. Это в самом деле одна из простейших перфорационных карточных систем.
— Да. Мы используем эту систему главным образом в качестве указателя и для исследований.
Если главный врач и был удивлен заинтересованностью Далглиша, то не подал виду. Старший инспектор продолжал:
— Миссис Босток сказала мне, что вы не кодируете историю болезни до тех пор, пока пациент не закончит курса лечения, и что эта система вступила в действие в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Это означает, что наблюдаемые сейчас больные еще не имеют карточек, если, конечно, не лечились здесь раньше, а те пациенты, которые окончили лечение до пятьдесят второго года, вообще не включены сюда.
— Да. Нам хотелось бы включить более ранние случаи, но это вопрос рабочего времени персонала. Кодирование и перфорация отнимают много времени и сил, ведь это дополнительная работа. Сейчас мы кодируем записи февраля тысяча девятьсот шестьдесят второго года.
— Пробив однажды карточку больного, вы можете найти любой диагноз или категорию пациентов? Те, которые нужны?
— Да. — Главный врач слегка улыбнулся. — Я не хочу сказать, что мы можем сразу же выбрать карточки всех местных слабоумных, у которых были голубоглазые бабушки и которые родились в законном браке, потому что мы не кодируем информацию о дедушках и бабушках. Но то, что закодировано, может быть без проблем извлечено.
Далглиш выложил на стол тонкую папку из манильской пеньки.
— Миссис Босток одолжила мне инструкцию по кодированию. Я убедился, что вы кодируете пол, возраст, семейное положение, адрес, диагноз, консультанта, который пользовал пациента, даты первого и последующих обращений и значительное количество деталей, относящихся к симптомам, лечению и его результатам. Вы также кодируете социальное положение. Мне это кажется интересным.
— Конечно, это необычно, — ответил доктор Этеридж. — Думаю, такой подбор был сделан главным образом по чисто субъективной причине. Но нам это нужно, потому что во многом полезно для исследований. Мы постоянно пользуемся подборками из главной регистратуры. Они довольно точны.
Далглиш провел тонким металлическим стержнем по своим пальцам.
— Значит, я могу выбрать карточки пациентов первого класса, которые проходили курс лечения восемь-десять лет назад, были женаты, имели семью и страдали, скажем, сексуальными расстройствами, клептоманией или любым другим общественнонеприемлемым нарушением поведения личности?
— Вполне, — тихо подтвердил главный врач. — Но я не вижу, зачем вам это может понадобиться.
— Это может быть использовано для шантажа, доктор. Мне пришло в голову, что мы столкнулись с ловко придуманным механизмом предварительного отбора жертвы. Вы пропускаете сквозь карточки стержень, и вот вам нужная. А карточка в правом верхнем углу помечена номером. Внизу, в подвальной регистратуре, вас уже ждет заполненная история болезни.
— Это всего лишь предположение, — произнес главный врач. — Здесь нет ничего очевидного.
— Доказательств, конечно, нет, но это вполне вероятная версия. Обратимся к фактам. В среду днем мисс Болам видела секретаря правления после заседания и сказала ему, что в клинике все в порядке. Утром в пятницу, в двенадцать пятнадцать, она позвонила ему по телефону с просьбой о неотложном визите, так как здесь, в клинике, происходит нечто, что ему «следовало бы знать». Это было нечто серьезное, нечто, начавшееся задолго до появления здесь мисс Болам, то есть более трех лет назад.
— Что бы это ни было, вовсе не очевидно, что это послужило причиной ее смерти.
— Конечно, это не обязательно.
— На самом деле, если убийца хотел предотвратить встречу мисс Болам и Лоде, он сделал эту попытку довольно поздно. Ничто не помешало бы секретарю правления приехать сюда сразу после часа дня.
Далглиш возразил:
— Секретарь правления сказал, что не может приехать в клинику до окончания встречи, которая была намечена на послеобеденное время. Это позволяет нам задать вопрос: кто мог подслушать неофициальный разговор? Официально на коммутаторе сидел Калли, но большую часть дня он чувствовал себя неважно и время от времени, иногда всего лишь на несколько минут, его подменяли другие сотрудники. Нагль, миссис Босток, мисс Придди и даже миссис Шортхауз — все утверждают, что помогали ему на коммутаторе. Нагль не скрывает, что подменил его ненадолго в середине дня, прежде чем отправиться за пивом и ленчем, но утверждает, что не помнит точное время. Не помнит и Калли. Никто не берет на себя смелость признаться, что именно он дежурил на коммутаторе в момент звонка.
— Они могли не знать, даже если бы и дежурили, — возразил доктор Этеридж, — мы настаиваем на том, чтобы оператор не слушал разговоры. Это, помимо прочего, важно в нашей работе. Мисс Болам могла просто попросить соединить ее с конторой управления. Ей довольно часто приходилось звонить в финансовый отдел и отдел снабжения наряду со звонками секретарю правления. Она могла даже просто попросить дать городскую линию и позвонить по ней сама. Это возможно при пользовании определенной системой.
— Но и в таком случае разговор может быть подслушан человеком на коммутаторе.
— Думаю, это возможно.
— О том, что она ждет мистера Лоде, мисс Болам сказала Калли во второй половине дня, при этом могла упомянуть о предстоящей встрече и другим людям, — заметил Далглиш. — Мы этого не знаем. Никто, кроме Калли, не признается, что ему было об этом сказано. В подобных обстоятельствах это не удивительно. Сейчас же мне надо узнать, что именно мисс Болам хотела сказать мистеру Лоде. Одной из самых первых версий, которые могут возникнуть, я считаю версию шантажа. Бог знает, насколько это серьезно.
Минуту главный врач молчал. Далглишу показалось, что он обдумывает дальнейшие возражения, подбирая подходящие слова и выражения беспокойства или недоверия.
— Конечно, это серьезно, — наконец произнес он. — Бессмысленно тратить время, отрицая важность всего. Очевидно, сделав такое предположение, вы и проводили свое расследование. Чем я могу вам помочь?
— Надо попытаться выбрать предполагаемую жертву, позже, возможно, сделать несколько телефонных звонков.
— Вы знаете, старший инспектор, что истории болезни являются конфиденциальными документами?
— Я не прошу дать мне для ознакомления ту или иную историю болезни. Но если я и сделал бы это, ни вам, ни вашим пациентам не следует беспокоиться. Не начать ли нам? Давайте выберем больных первого класса. Вы могли бы назвать мне их коды?
К первому классу принадлежало значительное число пациентов клиники Стина. Обслуживаются только неврозы представителей высших слоев общества, подумал Далглиш. Поглядев секунду на поле предстоящего сражения, он сказал:
— Если бы я был шантажистом, мужчину или женщину я бы предпочел выбрать? Это, возможно, зависит от моего собственного пола. Женщина могла бы выбрать женщину. Но если важен постоянный доход, то лучше сделать ставку на мужчину. Давайте-ка пока отложим мужчин на потом. Мне представляется, что наша жертва живет вне Лондона. Рискованно выбрать бывшего пациента, который слишком легко может поддаться искушению обратиться в клинику и дать вам знать о происходящем. Думаю, что я бы выбрал себе жертву из маленького городка или деревни.
— Мы кодируем графство, если только адрес не лондонский, — произнес главный врач. — Лондонские пациенты закодированы иначе — городом. Наилучшим для нас шагом в действиях было бы изъять лондонские адреса и посмотреть, что останется.
Так и было сделано. Теперь количество карточек, подлежащих рассмотрению, составляло всего несколько дюжин. Большинство пациентов Стина, как и можно было ожидать, проживали в Лондоне. Далглиш сказал:
— Женатые или одинокие? Трудно решить, какие из них более уязвимы. Давайте оставим этот вопрос открытым и приступим к диагнозам. В этой части я особенно нуждаюсь в вашей помощи, доктор. Сознаю, что это глубоко конфиденциальная информация. Я имею в виду, что вы выберете коды тех диагнозов или симптомов, которые могли бы представлять интерес для шантажиста. Деталей мне знать не надо.
И вновь главный врач замешкался. Далглиш, держа в руке металлический стержень, терпеливо ждал, пока доктор раскрывал книгу шифров, и сидел в молчании. Казалось, доктор Этеридж не видел ее страниц. Через минуту он встрепенулся и поднял глаза.
— Попробуйте коды двадцать три, шестьдесят восемь, шестьдесят девять и семьдесят один, — тихо сказал он.
Теперь оставалось только одиннадцать карточек. На правом верхнем углу каждой из них был нанесен номер истории болезни. Далглиш отметил номера и сказал:
— Это все, что мы можем получить от указания диагнозов. Теперь следует поступить так, как, думается, поступил бы шантажист, взглянув на истории болезни и изучив более подробно предполагаемые жертвы. Спустимся в подвал?
Главный врач, не говоря ни слова, встал. Спускаясь по лестнице, они встретили шедшую наверх мисс Кеттл. Она кивнула главному врачу и наградила Далглиша быстрым, задумчивым взглядом, как бы пытаясь понять, не встречала ли его раньше, не надо ли было его узнать. В холле беседовали доктор Багли и старшая сестра Амброуз. Когда Этеридж и Далглиш направились к лестнице в подвал, они замолчали, лица их стали серьезными. В другом конце холла сквозь стекло приемной конторки проступал серый контур головы Калли. Портье не обернулся, и Далглиш предположил, что Калли, занятый созерцанием входной двери, не услышал их.
Регистратура оказалась заперта, но уже не опечатана. В комнате портье Нагль надевал пальто, очевидно отправляясь на ленч. Он остался равнодушным, когда главный врач снял с крючка ключ от регистратуры, но проблеск интереса в его кротких мутноватых глазах не остался незамеченным Далглишем. Итак, за ними внимательно наблюдали. Уже рано утром каждый в клинике должен был знать, что он, старший инспектор, проверяет указатель диагнозов, а затем посетит регистратуру. Для одного человека эта информация представляла крайне важный интерес. Далглиш надеялся, что убийца испугается и впадет в отчаяние, но опасался, что в связи с этим станет еще более опасным.
Доктор Этеридж включил в регистратуре свет, и лампы дневного освещения замерцали, пожелтели и вспыхнули белизной. Комната как бы обнажилась. Далглиш вновь ощутил ее характерный запах: смесь плесени, старой бумаги и нагретого металла.
Он стоял, не выказывая никаких эмоций, пока главный врач запирал дверь изнутри на замок и опускал ключ в карман. Сейчас здесь не осталось и признака того, что комната служила местом преступления. Порванные записи были приведены в порядок, папки расставлены по полкам, кресло и стол заняли свои обычные места.
Папки были связаны шпагатом в пачки по десять штук в каждой. Некоторые из них казались хранившимися столь долго, что едва не приклеились друг к другу. Шпагат впился в разбухшие пеньковые обложки, сверху лежал тонкий слой пыли. Далглиш сказал:
— Можно попытаться определить, какие из этих пачек развязывали с тех пор, как наверху избавились от записей и спустили их сюда на хранение. Некоторые из них выглядят так, будто их не касались годами. Допускаю, что какая-то пачка могла быть развязана с действительно невинными целями, чтобы извлечь запись, но мы можем также начать с записей из тех пачек, которые были очевидно развязаны в течение последнего года. Первые два номера относятся к группе с номерами около восьми тысяч. Они, кажется, на верхней полке? Есть ли у нас лестница?
Главный врач скрылся за первым рядом стеллажей и вновь возник уже с небольшой стремянкой, с трудом маневрируя ею в узком проходе. Глядя, как Далглиш поднимается по ступенькам, он сказал:
— Скажите, старший инспектор, это привлечение меня к вашим конфиденциальным делам означает, что вы исключили меня из списка подозреваемых? Если так, мне следует знать, каким образом вы пришли к такому заключению. Я не льщу себя надеждой, что вы верите, будто я не способен на убийство. Уверен, что ни один детектив не думает так ни об одном человеке.
— И ни один психиатр, — добавил Далглиш. — Я не спрашиваю себя, способен ли человек на убийство вообще, я задаюсь вопросом, способен ли он именно на это конкретное убийство. Не думаю, что из вас получился бы умелый шантажист. Я не вижу, каким образом вам стало бы известно о предполагаемом визите Лоде. И сомневаюсь в том, что вам хватило силы или умения на убийство таким образом. Наконец, я думаю, что вы, возможно, являетесь тем самым человеком здесь, которого мисс Болам не могла бы заставить ждать. Даже если я ошибаюсь, вам бы было трудно отказаться от сотрудничества со мной. Не так ли?
Далглиш был умышленно краток. Яркие голубые глаза все еще смотрели на него, приглашая к откровенности, которую детектив не мог допустить, хотя откровенности в данный момент было трудно противиться.
Главный врач продолжал:
— За всю свою жизнь я столкнулся с тремя убийцами. Двоих из них опустили в негашеную известь. Один из двоих вряд ли знал, что делает, но не смог бы остановиться. Вы удовлетворены таким объяснением, старший инспектор?
— Никто, нормально ощущая жизнь, не был бы удовлетворен этим, — ответил Далглиш. — Но я не вижу, как это влияет на задачу, которую я сейчас решаю, — схватить убийцу прежде, чем он, или она, убьет кого-нибудь еще.
Главный врач больше не сказал ни слова. Они вместе нашли одиннадцать историй болезни, которые искали, и захватили их с собой наверх, в кабинет доктора Этериджа. Если Далглиш и предполагал, что главный врач столкнется с трудностями на следующем этапе расследования, то был приятно удивлен. Намек на то, что убийца может не ограничиться одной жертвой, разрушил последнее сопротивление. И когда Далглиш объяснил, чего именно он теперь хочет, главный врач не возражал.
— Я не спрашиваю у вас имена ваших пациентов, — сказал Далглиш. — Меня также не интересуют их заболевания. От вас требуется только, чтобы вы позвонили им домой и тактично поинтересовались, не обращались ли они по телефону в клинику совсем недавно, возможно, утром в пятницу. Вы могли бы объяснить, что кто-то сделал звонок, который необходимо проверить. Если звонил кто-то из этих больных, мне понадобится имя и адрес. Диагноза не надо. Только имя и адрес.
— Я должен просить согласия пациента на предоставление такой информации.
— Ну, раз должны, — сказал Далглиш, — оставляю это на ваше усмотрение. Все, о чем я прошу, это предоставить мне вашу информацию.
Условие главного врача было формальностью, и они оба знали это. Одиннадцать историй болезни лежали на письменном столе, и ничто не могло бы удержать Далглиша от следующих шагов. Он уселся на некотором расстоянии от доктора Этериджа в одном из больших кожаных кресел и с профессиональным интересом приготовился наблюдать за работой своего необычного помощника.
Главный врач снял трубку и попросил подключить его к городской линии. Номера телефонов пациентов были записаны в историях болезни, и первые же два звонка сократили количество возможных вариантов с одиннадцати до девяти. Оказалось, что пациенты со времени обращения в клинику сменили адрес. Доктор Этеридж извинился перед новыми владельцами этих номеров за беспокойство и набрал третий номер. Абонент ответил, и главный врач спросил, не может ли он поговорить с мистером Кальдекотом. После продолжительного потрескивания он сказал:
— Нет, я не слышал об этом. Очень печально. Правда? Нет, ничего важного. Просто старый знакомый. Проезжая через Уилтшир, надеялся вновь повидать мистера Кальдекота. Нет, я не будут говорить с миссис Кальдекот, не хочу ее расстраивать.
— Умер? — спросил Далглиш, как только главный врач положил трубку.
— Да. По-видимому, года три назад. У бедняги оказался рак. Я должен отметить это в его истории болезни.
Он сделал запись. Далглиш терпеливо ждал. Следующий номер было трудно обнаружить, и возникло предположение, что он изменился. Когда наконец доктор Этеридж дозвонился, там не сняли трубку.
— Кажется, нам не везет, старший инспектор. Ваша версия была разумна, но, видимо, более остроумна, чем верна.
— Пока что у нас для проверки осталось еще семь пациентов, — тихо произнес Далглиш.
Главный врач пробурчал что-то о докторе Тэльмадже, которого он ждет, но заглянул в записи и снова набрал цифры. На этот раз пациент был дома и, по крайней мере, не был удивлен, услышав главного врача клиники Стина.
Он сделал длинное описание своего нынешнего психологического состояния, которое было выслушано доктором Этериджем с терпеливой симпатией и соответствующими репликами. Далглиш заинтересовался и даже слегка поразился тому умению, с которым был проведен разговор. Но этот пациент не звонил в клинику в последнее время. Главный врач положил трубку и некоторое время отмечал сказанное пациентом в истории болезни.
— Это явно наш успех. Он совсем не был удивлен тем, что я позвонил. Похоже, пациенты считают само собой разумеющимся, что врачи весьма озабочены их состоянием и думают о них лично все время, днем и ночью. Но он, увы, не звонил. Он не лжет, я вас уверяю. Это отнимет много времени, старший инспектор, но думаю, мы должны продолжить.
— Да, пожалуйста. Я сожалею, но мы должны продолжить.
Уже следующий звонок принес настоящий успех. Сначала разговор показался очередным провалом. Из диалога Далглиш сделал вывод, что сам пациент недавно лег в больницу, а говорила его жена. Затем он увидел, как изменилось лицо главного врача, и услышал, как тот произнес:
— Звонили вы? Мы знали, что кто-то звонил, и пытались определить, кто именно. Полагаю, вы уже слышали об ужасной трагедии, случившейся у нас недавно. Да-да, это взаимосвязано.
Он подождал, слушая, что довольно долго говорила женщина на другом конце провода. Затем положил трубку и сделал краткую пометку в настольном блокноте. Далглиш молчал. Главный врач посмотрел на него озабоченно:
— Это жена полковника Фентона из Сприггс-Грин в Кенте. Приблизительно в полдень прошлой пятницы она звонила мисс Болам по очень важному делу. Она не захотела рассказывать об этом по телефону, и я решил, что лучше не оказывать на нее давления. Но ей хочется повидать вас как можно скорее. Я записал ее адрес.
— Благодарю вас, доктор, — сказал Далглиш и взял протянутый листок бумаги. Он не выразил ни удивления, ни облегчения, но сердце его пело. Главный врач покачал головой, словно все это оставалось за пределами его понимания.
— Миссис Фентон говорила как очень почтенная пожилая леди, которая строга в соблюдении всех правил хорошего тона, — сообщил он. — Она сказала, что была бы счастлива, если бы вы разделили с ней вечерний чай.

* * *

Сразу же после четырех Далглиш выехал в Сприггс-Грин. Это была ничем не примечательная деревушка, лежащая между шоссе, ведущими в Мейдстон и Кентербери.
Ему не удалось вспомнить, проезжал ли он ее раньше. Деревушка оказалась немноголюдной. «Она, — подумал Далглиш, — слишком далеко от Лондона, чтобы соблазнить владельцев сезонных билетов, и теперь не то очаровательное время, которое привлекает склонных к уединению влюбленных или художников и писателей, стремящихся к деревенскому покою с деревенской дешевизной жизни». Коттеджи, заселенные главным образом сельскохозяйственными рабочими, небольшие садики, грядки с обычной и брюссельской капустой, разбросанные в беспорядке и покрытые рубцами от недавнего сбора урожая; окна домов в большинстве закрыты, предохраняя от вероломства английской осени.
Далглиш миновал церковь, ее невысокую колокольню, сложенную из кремниевой гальки, со сверкающими чистотой стеклами окон, едва видными из-за окружавших ее каштанов. Церковный двор находился в беспорядке, однако это не было неприятным зрелищем. Трава между могилами уже скошена, видны следы попыток очистить гравийные дорожки от сорняков. Отделенный от кладбища высокой живой изгородью, стоял дом викария, угрюмое викторианское здание. За ним лежала маленькая зеленая травянистая лужайка, окруженная рядом коттеджей, среди них выделялись уродливого современного вида пивная и бензоколонка. За «Головой короля» находилась бетонная коробка автобусной остановки, там уныло ожидала группа женщин. Когда Далглиш проезжал мимо них, они быстро и без интереса посмотрели на него. Весной, без сомнения, окружающие вишневые сады могли бы придать очарование даже Сприггс-Грин. Однако сейчас небо дышало холодной сыростью, поля выглядели бесконечно промокшими, а медленная, словно траурная процессия коров, которых вели на вечернюю дойку, превратила обочину дороги в сплошную грязь. Чтобы пропустить коров, Далглиш снизил скорость до скорости пешехода, продолжая осматривать Сприггс-Грин. Ему не хотелось спрашивать дорогу.
Поиски не отняли много времени. Дом находился невдалеке от дороги и был отгорожен от нее буковой изгородью, отливавшей золотом в угасающем свете дня. Дальше проезда не оказалось, и Далглиш осторожно припарковал свой «купер-бристоль» на травянистой обочине, затем вошел в белую садовую калитку. Перед ним стоял низкий, неказисто построенный дом, крытый тростником. Он дышал уютом и простотой. Когда детектив обернулся, чтобы запереть за собой калитку, из-за угла дома вышла женщина и двинулась к нему навстречу. Она оказалась до того маленькой, что даже поразила Далглиша. Ведь мысленно он уже представлял дородную, туго затянутую в корсет жену полковника, снисходительно согласившуюся принять его, но только в удобное ей время и в удобном для нее месте. Действительность оказалась менее пугающей и более интересной. Было что-то величавое и слегка трагическое в том, как она шла ему навстречу по тропинке. Одета в толстую юбку и жакет из твида, без шляпки, ее густые светлые волосы развевал вечерний бриз. На ней были большие садовые перчатки, такие большие, что даже садовый совок, который она несла, выглядел детской игрушкой. Подойдя к детективу, она стянула правую перчатку и протянула ему руку, глядя встревоженными глазами, в которых почти незаметно просвечивало доверие. Но когда женщина заговорила, ее голос зазвучал неожиданно твердо.
— Добрый день, — сказала она. — Вы, должно быть, старший инспектор Далглиш? Меня зовут Луиза Фентон. Вы приехали на машине? Мне показалось, я слышала звук мотора.
Далглиш объяснил, где он оставил машину, и выразил надежду, что она никому не помешает.
— О нет! Не помешает. Но это не самый приятный способ доехать сюда. Вам было бы проще доехать на поезде до Мардена, а я бы послала за вами полицейского. У нас нет машины. Мы с мужем не слишком-то любим автомобили. Сожалею, что вам пришлось просидеть в машине всю дорогу от Лондона.
— Так было быстрее всего, — сказал Далглиш, удивленный тем, что ему приходится почти оправдываться в том, что он живет в двадцатом столетии. — Я хотел встретиться с вами поскорее. — Он старался не выдать голосом своей настойчивости, но внезапно увидел, как напряглись ее плечи.
— Да, да, конечно. Не хотите ли осмотреть сад, прежде чем мы войдем в дом? Уже смеркается, но время еще есть.
Она явно ожидала, что он проявит интерес к саду, и Далглиш без особой охоты согласился. Восточный ветер, поднявшийся на закате дня, пронизывал его насквозь, но он никогда не торопился начинать беседу. А эта беседа обещала быть для миссис Фентон трудной, и она имела право оттянуть ее насколько можно. Он сам поразился своему нетерпению. В последние два дня его очень раздражало предчувствие неудачи, которое все более смущало, так как появилось совершенно необъяснимо. Следствие было еще только в самом начале. Ум подсказывал ему, что оно продвигается нормально. В этот момент он был близок к пониманию мотива преступления, а мотив, как он знал, был в этом деле решающим. В своей карьере в Скотланд-Ярде он пока что не имел неудач, но это дело с ограниченным числом подозреваемых и их затейливыми увертками выглядело неприятным претендентом на первую. А пока он беспокоился, раздосадованный беспричинными опасениями, уходило время. Возможно, дело только в осени. Возможно, и в том, что он устал. Далглиш поднял воротник пальто и постарался выглядеть заинтересованным и понимающим.
Они прошли через калитку за углом дома и оказались в главном саду.
— Я очень люблю свой сад, но многое мне не удается, — говорила миссис Фентон. — У меня растет далеко не все. Хотя мы и стараемся. У мужа уже все пальцы зеленые. Сейчас он в Мейдстоне в больнице на операции по поводу грыжи. Я так рада, что она прошла успешно. Вы увлекаетесь садоводством, старший инспектор?
Далглиш объяснил, что живет в городской квартире в Сити высоко над Темзой, а недавно продал свой коттедж в Эссексе.
— Я мало понимаю в садоводстве, — сказал он.
— Но вы все равно порадуетесь, взглянув на наш сад, — заметила миссис Фентон с мягкой настойчивостью.
Здесь в самом деле было на что посмотреть, даже при угасающем свете осеннего дня. Полковник дал полную волю своему воображению, создав картинное и недисциплинированное изобилие. Возможно, в качестве компенсации за вынужденную регламентацию большей части своей жизни. Там был маленький газон, окружающий пруд, в котором имелась рыба, пруд, обрамленный брусчаткой различной формы, непрерывный рад шпалерных арок, ведущих с одной заботливо ухоженной делянки на другую, розарий с солнечными часами, где несколько последних роз все еще сияли белым цветом на своих безлистных стеблях, буковые заросли, тис и боярышник в качестве зеленого и золотого фона для запрудивших все хризантем. В низкой части сада пробегал маленький ручей, перекрытый через каждый десяток ярдов деревянными мостиками, которые свидетельствовали если не о вкусе, то об усердии полковника. Аппетит приходит во время еды. Полковник, однажды успешно перебросивший мостик через ручей, не смог противостоять новым желаниям. Как раз в эту минуту они стояли на одном из мостиков. Далглиш мог видеть вырезанные на перилах инициалы полковника. Под ногами маленький поток, уже наполовину запруженный первой опавшей листвой, играл свою печальную музыку. Неожиданно миссис Фентон сказала:
— Так, значит, кто-то убил ее. Я знаю, что должна чувствовать жалость к мисс, чем бы она ни занималась. Но не могу. Пока не могу. Мне следовало бы догадаться, что Мэтью не единственная жертва. Ведь шантажисты никогда не останавливаются на одной жертве, не так ли? Мне кажется, что кто-то не смог так жить больше и сделал свой выбор. Это ужасная вещь, но я понимаю того, кто это сделал. Я прочитала об убийстве в газетах, прежде чем позвонил главный врач. И знаете, старший инспектор, на минуту я стала счастлива. Ужасно говорить такие вещи, но это правда. Я была рада, что она мертва. Я подумала, что Мэтью теперь не надо ни о чем беспокоиться.
— Мы не думаем, что мисс Болам шантажировала вашего мужа, — мягко проговорил Далглиш. — Возможно, это была и она, но маловероятно. Мы думаем, ее убили как раз потому, что она обнаружила шантаж и решила его прекратить.
Суставы пальцев миссис Фентон побелели. Руки, схватившиеся за перила мостика, начали подергиваться.
— Боюсь, что я оказалась очень глупа, — сказала она. — Мне не следует больше занимать ваше время. Становится холодно, не так ли? Пойдемте в дом.
Молча они повернули к дому. Далглиш укоротил свой размашистый шаг, чтобы идти в ногу с тонкой прямой женщиной. Он с тревогой взглянул на нее. Та казалась очень бледной, и ее губы беззвучно шевелились. Но шагала она твердо, явно успокаиваясь. Он сказала себе, что не следует торопить события. Через полчаса, возможно даже через меньший промежуток времени, в его руках будет верный мотив преступления, мотив, подобный бомбе, которая сможет взрывом раскрыть сразу все дело. Но необходимо потерпеть. Далглиш снова ощутил смутное беспокойство, даже в эту минуту приблизившегося триумфа. Его преследовало предчувствие неудачи. В саду сгустились сумерки. Где-то тлел костер, и в ноздри проникал едкий дым. Газон под ногами превратился в мокрую губку.
Дом встретил их блаженным теплом и чуть различимым запахом хлеба домашней выпечки. Оставив его, миссис Фентон направилась в комнату в дальнем конце коридора. Он предположил, что было дано распоряжение приготовить чай там. Затем ввела его в гостиную, в уют горящих в камине поленьев, отбрасывающих слабую тень поверх обитых ситцем кресел, дивана и поблекшего ковра, включила большой светильник, стоявший сбоку от камина, и задернула шторы, будто отгородившись от несчастья. Появился чай на подносе, который поставила на низкий столик флегматичная служанка в переднике, почти столь же старая, как и ее хозяйка, по-прежнему избегавшая смотреть на Далглиша. Чай был хорош. С чувством, которое слишком походило на жалость, Далглиш заметил, что затруднения миссис Фентон явно в его интересах. К чаю подали свежевыпеченные лепешки, два вида сандвичей, домашние пирожные и охлажденные взбитые сливки. Всего было слишком много, будто для чая школьников. Казалось, две женщины, столкнувшись с неизвестным и, скорее всего, нежеланным посетителем, нашли облегчение от неопределенности в подготовке этого ошеломляюще обильного пира. Было похоже, что миссис Фентон сама поражена представшим перед ней разнообразием. Она передвигала чашки по подносу, как обеспокоенная, неопытная хозяйка. Только когда Далглиш был обеспечен чаем и сандвичем, она вновь заговорила об убийстве.
— Мой муж посещал клинику Стина около четырех месяцев. Это было десять лет назад, когда он оставил армию. В то время он жил в Лондоне, а я оставалась в Найроби с невесткой, ожидавшей первенца. Я и не знала никогда, что муж проходил курс лечения, пока неделю назад он сам не рассказал мне об этом.
Она остановилась, и Далглиш сказал:
— Вы должны знать, что нас совсем не интересует, в чем состоит расстройство здоровья полковника Фентона. Это конфиденциальное медицинское дело, оно не касается полиции. Я не просил доктора Этериджа об информации, связанной с заболеванием, а если бы и попросил, то он не дал бы ее мне. Факт, что ваш муж подвергался шантажу, может быть скрыт, хотя я не думаю, что этого удастся избежать, но причина его обращения в клинику и детали лечения являются только вашим и его делом.
Миссис Фентон осторожно поставила свою чашку на поднос. Глядя на огонь, она произнесла:
— На самом деле я не думаю, что это мое дело. Я не была расстроена тем, что он ничего мне не рассказывал. Это сейчас легко сказать, что мне следовало бы понять его и попытаться помочь. Думаю, он поступил достаточно умно, умолчав об этом. Люди так беспокоятся об абсолютной честности в браке, но это не слишком чутко — доверять такие мучительные вещи, если только вы не хотите действительно доставить страдания. И все же я хотела бы, чтобы Мэтью рассказал мне о шантаже раньше. Тогда он действительно нуждался в помощи. Вместе, я уверена, мы смогли бы что-нибудь придумать.
Далглиш спросил, когда это началось.
— Мэтью сказал, что около двух лет назад. Ему позвонили по телефону. Голос напомнил ему о лечении в клинике Стина и процитировал некоторые из самых интимных подробностей, которые Мэтью рассказал психиатру. Затем голос предположил, что муж согласится помочь больным, пытающимся преодолеть те же затруднения. Многое было сказано об ужасных социальных последствиях в случае, если их не будут лечить. Все это было очень искусно и умно увязано, и не было ни малейшего сомнения, что последует затем. Мэтью спросил, каких действий от него ждут, и получил ответ, что ему следует отправлять пятнадцать фунтов в банкнотах так, чтобы они поступали в клинику с первой почтой первого числа каждого месяца. Если первое число приходилось на субботу или воскресенье, письмо должно было бы прибыть в понедельник. Ему следовало писать адрес зелеными чернилами и вкладывать в конверт вместе с деньгами записку, гласившую, что это посылает благодарный пациент. Голос сказал, что он может быть уверен в том, что деньги пойдут туда, где сделают наибольшее добро.
— Это был достаточно умный план, — сказал Далглиш. — Шантаж было бы трудно доказать, и сумма прекрасно рассчитана. Думаю, что ваш муж избрал бы иную линию поведения, если бы сумма оказалась чрезмерной.
— О, он так бы и сделал! Он никогда не позволил бы, чтобы нас разорили. Я не имею в виду, что мы могли себе позволить терять по пятнадцать фунтов в месяц, но это была сумма, которую Мэтью вполне мог выкроить из своих личных денег, не вызывая у меня подозрений. А размер требований не увеличивался. И в этом его необычность. Мэтью всегда думал, что шантажиста никогда нельзя удовлетворить и он будет увеличивать свои требования, пока жертва не отдаст последний пенни. Но в этом случае было совсем не так. Мэтью послал деньги, чтобы они прибыли первого числа следующего месяца, и ему вновь позвонили. Голос поблагодарил его за великодушный вклад и ясно дал понять, что больше пятнадцати фунтов не ждут. И высылать деньги в большей, чем сказано, сумме не надо. Звонивший сказал что-то о том, что вполне удовлетворен. По словам Мэтью, он почти смог убедить себя в правдоподобности истории. Около полугода назад он решил пропустить месяц и посмотреть, что получится. Было очень неприятно. Раздался еще один звонок, и угроза оказалась слишком явной. Голос поведал о необходимости спасти больных от социального остракизма и сказал, что жители Сприггс-Грина были бы очень огорчены, услышав об отсутствии у него великодушия. Мой муж решил продолжать платежи. Если бы в деревушке действительно стали известны подробности лечения мужа, для нас это означало бы только одно — необходимость уехать отсюда. Моя семья живет здесь около двухсот лет, и мы оба любим этот дом. Мэтью получил бы сердечный приступ, если бы ему пришлось расстаться с садом. И потом, здесь еще и деревушка. Конечно, вы не видели ее во всей красе, но мы ее любим. Мой муж — здешний церковный староста. Наш маленький сын, погибший в дорожной аварии, похоронен здесь. Нелегко сниматься с насиженного места в семьдесят лет.
Да, это было бы нелегко. Далглиш не спросил ее, почему открытие вынудило бы их уехать. Более молодая, стойкая, искушенная в житейских делах пара, без сомнения, не обратила бы внимания на возникшую огласку, проигнорировала инсинуации и приняла смущенное сочувствие друзей с твердой уверенностью, что ничто не длится вечно и что некоторые вещи в деревенской жизни так же безжизненны, как прошлогодний снег. Жалость было бы принять труднее. Возможно, что именно боязнь жалости вынуждает большинство жертв уступать. Далглиш спросил, что сделало происходящее явным.
— Откровенно говоря, две вещи. Первое: нам с некоторых пор потребовалось больше денег. Младший брат мужа неожиданно умер месяц назад, оставив свою вдову почти без средств. Она инвалид и вряд ли проживет больше года или двух, но, к счастью, она живет в доме престарелых под Норвичем и хочет остаться там. Разумеется, встал вопрос с оплатой ее пребывания. Ей надо было дополнительно выделять пять фунтов в неделю, и я не могла понять, почему Мэтью столь обеспокоен этим. Конечно, это требовало более тщательного планирования нашего бюджета, но я думала, что мы справимся, но Мэтью, конечно, знал, что нам это не удастся, если он будет продолжать посылать по пятнадцать фунтов в клинику Стина. Затем последовала его операция. Я знаю, что она была не слишком серьезна. Но любая операция — это риск, если тебе семьдесят лет, и Он боялся, что может умереть и вся история выйдет наружу без его объяснения. Поэтому он рассказал обо всем мне. Я очень рада, что он сделал это. Довольный результатом, он лег в госпиталь, и операция прошла удачно. Действительно, очень удачно. Могу я предложить вам еще чаю, Старший инспектор?
Далглиш передал ей чашку и спросил, что она решила предпринять. Теперь они приближались к сути дела, но он был по-прежнему осторожен, чтобы не вспугнуть ее или не показаться чрезмерно взволнованным. Вопросы и комментарии могли бы вполне принадлежать обычному гостю, поддерживающему вежливую беседу с хозяйкой. Она была пожилой леди, прошедшей через суровые испытания жизни и столкнувшейся теперь еще с одним, возможно даже большим, чем прежние. Ему представилось, что такое откровение с посторонним дается ей нелегко.
— Что я решила сделать? Да, это была проблема. Я была ограничена в своих действиях, понимая, что шантажиста надо остановить, но при этом мне хотелось, чтобы мы не пострадали в случае, если бы задуманное мне удалось. Я не очень умная женщина, — качать головой бесполезно, старший инспектор, если бы я была умной, убийства бы не произошло, — но я тщательно все продумала. Мне показалось, что лучшим выходом было бы посетить клинику Стина и встретиться с кем-нибудь из руководства. Объяснить происходящее, даже не упоминая своего имени, попросить их провести расследование и положить конец шантажу. Кроме того, они ведь знали о моем муже, так что мне не надо было посвящать в его тайну какого-нибудь нового человека, и они были столь же заинтересованы избежать скандала, как и я. Клиника выглядела бы в не слишком хорошем свете, если бы все открылось, не так ли? Возможно, для них поиск шантажиста был бы не очень трудным делом. Кроме того, предполагается, что психологи разбираются в человеческих характерах. И еще — это должен был быть кто-то работавший в клинике, когда туда поступил мой муж. Учитывая, что это женщина, поле розысков сужалось.
— Вы имеете в виду, что шантажировала женщина? — удивленно спросил Далглиш.
— О да. По крайней мере, голос по телефону, как сказал муж, был женским.
— Он уверен в этом?
— У него не было никаких сомнений. Понимаете, ведь был не только голос. Были и другие признаки, подробности, о которых она говорила. Подробности эти относятся именно к представителям мужского пола, страдающим этой болезнью, по телефону говорили даже о том, сколько несчастий они могут причинить женщинам и так далее. Словом, все детали указывали на то, что звонила женщина. Муж хорошо запомнил все разговоры по телефону и может рассказать вам о своих наблюдениях. Думаю, вы захотите увидеть его возможно скорее, да?
Тронутый ее явной обеспокоенностью, Далглиш ответил:
— Если врач считает, что полковник Фентон чувствует себя достаточно хорошо для краткой беседы со мной, я бы хотел повидаться с ним сегодня вечером, заехав в больницу по пути в Лондон. Есть два момента, в которых лишь он может мне помочь, один из них — пол шантажиста. Я не побеспокою его больше, чем это необходимо.
— Уверена, что он сможет поговорить с вами. У него небольшая палата — там такие называют «мягкой комнатой», — палата для выздоравливающих, и он неплохо себя чувствует. Я сказала ему, что вы придете сегодня, и он не будет удивлен, увидев вас. Не думаю, что мне надо вас сопровождать, если только вы не считаете это необходимым. Уверена, он предпочитает видеть вас одного. Я напишу ему записку.
Далглиш поблагодарил ее и сказал:
— Это интересно, что ваш муж сказал о женщине. Конечно, он, может быть, и прав, но не исключена и хитрость со стороны шантажиста. Некоторые мужчины могут превосходно имитировать женский голос, да и подборку подробностей сделать не так трудно. Если полковник решил преследовать преступника в судебном порядке, то будет нелегко доказать его вину в этом конкретном преступлении. Насколько я вижу, доказательств здесь практически нет. Думаю, нам следует очень внимательно отнестись к вопросу о поле преступника. Но, извините, я прервал вас.
— Да, да, это очень важно определить, кто звонил — мужчина или женщина. Надеюсь, муж сможет вам в этом помочь. Ну так вот. Я решила, что лучше всего было бы посетить клинику. Я отправилась в Лондон утренним поездом в прошлую пятницу, побывала у маникюрши, кроме того, Мэтью в больнице была нужна пара вещей. Я решила сначала зайти в магазин. Конечно, мне следовало бы прежде всего направиться в клинику. Была и другая ошибка. Я не могла избавиться от малодушия. Медлила, старалась вести себя так, будто не происходит ничего особенного, просто это обычный визит, который я совершаю между хождением по магазинам и маникюршей. В конце концов я решила совсем не идти в клинику. Вместо этого я туда позвонила. Видите, я же сказала, что не слишком умна.
Далглиш спросил, что вызвало изменение плана.
— Оксфорд-стрит. Знаю, что это звучит глупо, но все случилось именно так. Я не бывала в Лондоне одна довольно долгое время и забыла, насколько он сейчас ужасен. Я любила его, когда была девчушкой. Тогда он казался чудесным городом. Теперь все изменилось, улицы показались мне заполненными ненормальными людьми и иностранцами. Я знаю, что не следует негодовать по их поводу — имею в виду иностранцев… Но… Я чувствовала себя там совсем чужой. И автомобили… Я попыталась перейти Оксфорд-стрит и очутилась на одном из островков между ними. Конечно, автомобили никого не убивали и никого не сбивали. Они бы и не смогли, даже двигаться не могли. Но смрад выхлопных газов… Ужасно. Я зажала нос платком, почувствовала себя дурно и чуть не потеряла сознание. Когда я добралась до тротуара, то вошла в магазин, чтобы отыскать там комнату отдыха для женщин. Комната была на четвертом этаже, и я потеряла много времени в поисках нужного лифта. Толпа ужасала. Давка, духота. Когда я добралась до комнаты отдыха, все стулья оказались заняты. Я прислонилась к стенке, удивляясь, что у меня еще есть силы стать в очередь за чем-нибудь съедобным для ленча, и вдруг увидела ряд телефонных будок. Внезапно я осознала, что могу просто позвонить в клинику и спасти себя от ужасной поездки туда, от тяжелого испытания во время изложения моего дела, сидя лицом к лицу с незнакомым человеком. Это было глупо, как я сейчас вижу, но тогда показалось очень хорошей мыслью. По телефону было бы легче скрыть, кто я такая, и я чувствовала, что смогла бы более подробно рассказать все. Мысль о том, что, если разговор окажется очень трудным, я смогу просто бросить трубку, тоже показалась мне неплохой. Видите, я смалодушничала, и единственным оправданием мне может служить сильная усталость, подобную трудно предположить. Я ожидаю, что вы скажете, мол, мне следовало бы отправиться прямо в полицию, в Скотланд-Ярд. Но Скотланд-Ярд — такое место, которое у меня ассоциируется с детективными рассказами и убийствами. Обычным людям едва ли кажется возможным, что он существует реально и что можно позвонить туда и рассказать о ваших затруднениях. А я обычный человек. Кроме того, я все еще очень беспокоилась о том, чтобы избежать скандала. Все, что я хотела, это остановить шантажиста. Видимо, это был не очень-то патриотический поступок?
— Это был очень понятный поступок, — ответил Далглиш. — Не могли бы вы вспомнить, что сказали мисс Болам?
— Не совсем четко. Я боялась. Когда я нашла четыре пенни для телефона-автомата и отыскала в справочнике номер, несколько минут у меня ушло на решение вопроса, что я скажу. Мне ответил мужской голос, и я попросила соединить меня с администратором клиники. Затем раздался женский голос: «Администратор слушает». Я не ожидала, что трубку возьмет женщина, и внезапно мне в голову пришла мысль, что я разговариваю с самой шантажисткой. Разве это было исключено? Я сказала, что кто-то из сотрудников клиники, возможно она сама, шантажирует моего мужа и что я звоню сказать, мол, с этого момента никто не получит ни единого пенни и, если нам опять позвонят, мы обратимся прямо в полицию. Все это вырвалось у меня внезапно. Дальше меня всю затрясло, и пришлось опереться на стенку телефонной будки. Я высказывалась немного истерично. Когда она смогла вставить слово, то спросила меня, не являюсь ли я пациенткой, если да, то кто меня лечит, и сказала вроде, что пригласит кого-нибудь из врачей поговорить со мной. Она, наверное, решила, что я сошла с ума. Я ответила, что никогда не обращалась в клинику и что, даже если бы и нуждалась в лечении, избавь Боже от этого, то придумала что-нибудь лучше, чем обращаться в заведение, где неосторожность и горе пациентов сделали предметом шантажа. Я закончила разговор фразой, что в дело вовлечена женщина, что она работает в клинике около десяти лет и что, если администратор не замешана в этом, то она исполнит свой долг, раскрыв, кто занимается шантажом. Она попыталась договориться со мной о встрече или о том, чтобы я назвала себя, но я повесила трубку.
— Вы назвали ей какие-нибудь детали, с помощью которых был организован, шантаж?
— Я рассказала ей, что мой муж ежемесячно высылает пятнадцать фунтов в конверте, адрес на котором написан зелеными чернилами. Именно тогда она стала настаивать, чтобы я приехала в клинику или в крайнем случае назвала свое имя. Резко прекратив разговор, я, конечно, поступила грубо, но я очень испугалась, не знаю почему. Но я уже сказала все, что хотела сказать. Как раз в этот момент один из стульев в комнате отдыха освободился, я полчаса сидела, пока не почувствовала себя лучше. Затем я отправилась прямо на вокзал Чаринг-Кросс, съела там в буфете сандвичи, выпила кофе и подождала поезда. Об убийстве я прочитала в субботней газете и посчитала само собой разумеющимся, что одна из других жертв — ведь там, конечно, должны были быть и другие — решила освободиться от шантажа. Я не связывала преступление с моим телефонным звонком, по крайней мере сначала. Затем я задумалась, не должна ли сообщить полиции, что творится в этом ужасном заведении. Вчера обсудила это с мужем, и мы решили впопыхах ничего не предпринимать. Мы решили, что лучше подождать и посмотреть, не будет ли дальнейших звонков от шантажиста. Это молчание не доставило большой радости. В газетах не сообщались подробности убийства, так что я не знала точно, что именно случилось. Но я поняла, что шантаж может быть каким-то образом связан с преступлением и что полиция пожелала бы узнать о нем. Пока я колебалась, что же предпринять, позвонил доктор Этеридж. Остальное вы знаете. Я все еще удивлена, как вы смогли меня найти.
— Мы нашли вас тем же способом, каким шантажист выбрал в качестве жертвы полковника Фентона, воспользовавшись диагностическим указателем клиники и историями болезни. Вам не следует думать, что в клинике Стина не заботятся о конфиденциальных документах. Доктор Этеридж чрезвычайно угнетен в связи с шантажом. Но нет никаких систем, полностью защищенных от умного и хитрого злоумышленника.
— Ведь вы найдете его? — спросила она. — Найдете?
— Благодаря вам, думаю, мы сможем это сделать, — ответил Далглиш. Когда он протянул руку, чтобы попрощаться, миссис Фентон внезапно спросила:
— На кого она была похожа, старший инспектор? Я имею в виду убитую женщину. Расскажите мне о мисс Болам.
— Ей был сорок один год, — сказал Далглиш. — Не замужем. Я не видел ее живой, но знаю, что у нее были светло-каштановые волосы и серо-голубые глаза, склонность к полноте, густые брови, тонкие губы. Она была единственным ребенком в семье, родители ее уже умерли.
Жила довольно одинокой жизнью, но для нее многое значила церковь и то, что она являлась капитаном скаутов. Любила детей и цветы. Она была человеком, знающим, что такое совесть, и квалифицированным администратором, но не очень хорошо понимала людей. Она была добра к ним, когда у них появлялись затруднения, но люди считали ее слишком жесткой, лишенной чувства юмора и склонной все осуждать. Думаю, в чем-то они были правы, хотя это была женщина с сильно развитым чувством долга.
— Я виновата в ее смерти. И признаю это.
— Вы ведь знаете, что это не так, — мягко сказал Далглиш. — В этом виновен только один человек, и благодаря вам мы найдем его.
Она отрицательно покачала головой:
— Если бы я сразу же обратилась к вам или хотя бы набралась смелости прийти в клинику, вместо того чтобы звонить по телефону, сейчас она была бы жива.
Далглиш подумал, что Луиза Фентон заслуживает большего, чем успокоения путем вежливой лжи. Да и даст ли ей ложь успокоение?
— Думаю, это могло быть правдой, — ответил он. — Но ведь слишком мною «если». Мисс Болам могла бы оставаться сегодня живой, если бы секретарь правления отменил встречу с нею, если бы поторопился в клинику, если бы она сразу сама отправилась к нему, если бы старый портье не страдал бы болями в желудке… Вам кажется, что вы думаете правильно, а все остальные ошибаются. Но только кажется.
Она коснулась рукой плеча Далглиша, будто он нуждался в утешении.
— Думаю, я не смогла вам достаточно помочь. Пожалуйста, простите меня. Вы были очень терпеливы и любезны. Можно я задам один вопрос? Вы сказали, что благодаря мне схватите убийцу. Вы уже знаете, кто он?

Глава седьмая

Вернувшись через два часа в свой кабинет в здании Скотланд-Ярда, Далглиш обсудил этот случай с сержантом Мартином. Перед ним на письменном столе лежала раскрытая папка.
— Вы считаете, сэр, что рассказ миссис Фентон соответствует истине?
Да. Полковник сообщил то же самое. Теперь у него позади сразу два тяжелых испытания — операция и исповедь жене, но, вообще-то, он не был склонен принимать всерьез ни то, ни другое. Я обратил его внимание на то, что, возможно, женщину убили прежде, чем убийца изучил все обстоятельства. И тогда он выложил мне все целиком. Все! Рассказ соответствовал тому, что мне сообщила миссис Фентон, за исключением одного любопытного дополнения. Как вы думаете — какого? Догадайтесь. Даю вам три попытки.
— Неужели кража со взломом? Это был Фентон?
— Черт побери! Мартин, порой вы преподносите сюрпризы. Да, это был полковник. Он не брал пятнадцать фунтов. Но я бы не стал его обвинять, даже если бы он сделал это. В конце концов, деньги были его. Он решил забрать их, если они попадутся ему на глаза. Но, конечно, этого не случилось. У него было другое намерение: найти и взять медицинские документы. Во многом ему было не разобраться, но он совершенно четко понимал: только история болезни реально свидетельствует об установленном врачами за время, когда он был пациентом клиники Стина, диагнозе. Несмотря на то что в своей оранжерее он имел практику вырезания стекла алмазом, он потерпел неудачу и, когда услышал, что появились Нагль и Калли, обратился в бегство. Но до этого в главной канцелярии он нашел одну из папок и стал ее просматривать. Когда он обнаружил, что истории болезни пронумерованы, то понял, что потерпел поражение. Дело в том, Мартин, что он совершенно забыл свой клинический номер. Думаю, он просто вычеркнул его из памяти, когда вновь почувствовал себя здоровым.
— Значит, клиника что-то сделала для него?
— Сам он так не считает. Я убежден, что он не является редким исключением среди пациентов клиники. Психиатрам есть от чего прийти в уныние. Да и вообще… Ведь не стремятся же врачи перед хирургической операцией объяснять больным, что на успех выпадает только половина шансов. Нет, полковник не чувствовал ни особенной благодарности к клинике Стина, ни желания открыть клинике большой кредит за избавление его от беспокойства. Думаю, он был прав. Не думаю, чтобы доктор Этеридж смог бы вразумительно объяснить, как они ухитряются сделать достаточно много для психически больных за те четыре месяца, которые, скажем, длилось лечение Фентона. Его лечение, если это можно назвать лечением, вероятно, в определенной степени послужило причиной увольнения из армии. Трудно сказать, приветствовал ли он такой поворот или, наоборот, боялся его. Но нам лучше избежать соблазна стать любителями-психологами.
— Что полковник представляет собой, сэр?
— Низенький. Вероятно, выглядит ниже из-за своей болезни. Волосы песочного цвета, мохнатые брови. Похож на' маленького злого зверька, выглядывающего из норы. Как личность намного слабее, чем его жена, несмотря на то, что миссис Фентон кажется хрупкой. Общепризнанно, как трудно лежать в больничной постели одетым в длинную больничную пижаму и выслушивать предупреждения грозной старшей сестры, мол, будьте пай-мальчиком и не болтайте слишком долго. Полковник не очень помог нам в отношении голоса. Говорит, будто голос был похож на женский и будто он его раньше никогда не слышал. С другой стороны, он не проявил никакого удивления, когда я предположил, что голос могли изменить. Но он был искренним и, очевидно, не мог рассказать больше, чем рассказал. Он просто больше ничего Не знал. Но все равно мы продвинулись вперед в установлении мотивов. А это один из тех редких случаев, когда знание «почему» является знанием «кто».
— У вам уже есть основания установить — кто?
— Нет еще. К сожалению, мы не готовы. Нам теперь надо позаботиться о том, чтобы увязать отдельные детали вместе.
Далглиш снова почувствовал расхолаживающее предчувствие неудачи. И стал анализировать случившееся, будто уже не добился успеха. Где был допущен неверный ход? Он почувствовал, что вышел на след убийцы, в кабинете главного врача, когда разобрался с диагностическим индексом клиники. Факта этого было вполне достаточно для вывода — искать надо в клинике и ее окружении. Он и собирался это делать.
— Думаю, вы побывали дома у Придди? — спросил Далглиш. — Она замужем?
— Вне всяких сомнений, сэр. Я был там вечером и дружески побеседовал с ее родителями. К счастью, мисс Придди не было, она ушла за рыбой и жареным картофелем к ужину. Они живут в крайне стесненном материальном положении.
— Понятно… Однако продолжайте.
— Могу доложить не очень много, сэр. Они живут в одном из тех домов, которые спускаются террасой к южной железнодорожной линии, ведущей в Клапэм. Дом уютный и милый, но без телевизора и подобных ему современных вещей. Предполагаю, это из-за их религиозности. Обоим супругам Придди уже за шестьдесят, думаю, не ошибся. Дженифер для них все еще ребенок. Ее матери во время родов было больше сорока лет. Это довольно обычная история для подобных браков. Я удивлен, что они рассказали мне об этом, но они не умолчали. Дженифер и ее будущий муж встречались, а когда должен был появиться ребенок, поженились.
— Довольно жалкий союз. Молодое поколение думает, что знает о сексе все, и поэтому совершенно бесцеремонно обращается с несколькими основополагающими факторами. Однако эти маленькие несчастья никого в наши дни не волнуют.
Далглиша поразила горечь, с которой он высказал эти свои слова. В самом деле, было ли необходимо, чтобы он так страстно протестовал в связи с этой маленькой трагедией? Что с ним произошло?
— Видимо, Придди — заботливые люди, — продолжал Мартин, — Обычно дети сами беспокоятся о стариках, но при этом презирают старшее поколение. Придди намного душевнее. В доме не слишком много комнат, но родители уступили первый этаж и сделали там для молодой пары отдельную маленькую квартиру. Они мне показали ее. Действительно, очень мило.
Далглиш подумал, как сильно он не любил выражение «молодая пара» с его уютным оттенком радующей глаз домашней жизни и скрытым за ним отголоском будущего разочарования.
— Вы добились успехов, хоть визит и был коротким, — сказал он.
— Мне они понравились, сэр. Хорошие люди. Брак, конечно, распался окончательно, и я думаю, что они задумались теперь, правильно ли поступили, торопя события. Муж Дженни оставил Клапэм свыше двух лет назад, и никто не знает, где он. Они назвали мне его имя и показали фотографию. Он не имеет ничего общего с клиникой Стина, сэр.
— Я не думаю, чтобы он был связан с нею. Мы вряд ли рассчитывали обнаружить, что Дженифер Придди окажется миссис Генри Этеридж. Ее родители и муж не имеют отношения к преступлению.
Далглиш даже не мог припомнить, как много времени провел в гостиных, спальнях, пабах и полицейских участках, разговаривая с людьми, которые вошли, пусть порой ненадолго, в соприкосновение с этим убийством. Насильственная смерть приходит, как великий освободитель от сдерживающих факторов, судорожный пинок, заставляющий кувырком падать с вершин такого множества муравейников. Его работа, исполняя которую он, конечно, мог вводить себя в заблуждение, что служебные обязанности не являются трудными, раскрывала мимолетно сокровенные тайны жизни многих мужчин и женщин. Далглиш мог никогда не встретить их снова, разве что в качестве полузнакомых лиц лондонской толпы. Но разве это меняло дело? Иногда он презирал свое собственное изображение терпеливого, незапутавшегося, нестрогого судебного исследователя страданий и грехов других людей. Как долго мог ты оставаться беспристрастным, удивлялся он себе, прежде чем погубил собственную душу?
— Что произошло с ребенком? — внезапно спросил он.
— У нее был выкидыш, сэр, — ответил Мартин.
«Конечно, — подумал Далглиш. — Ничего не бывает окончательно благополучным для таких, как Придди». В тот вечер он почувствовал, что также заразился их несчастьем. И спросил, узнал ли что-то Мартин о мисс Болам.
— Кроме того, что мы уже знаем, немного. Они посещали одну и ту же церковь, и Дженифер Придди состояла в женской организации скаутов вместе с мисс Болам. Старики говорили о ней с большим уважением. Она помогала тем, у кого должен был появиться ребенок, — у меня сложилось впечатление, что она даже платила, желая приготовить для этого дом. Когда брак Дженни не удался, мисс Болам предложила ей пойти работать в клинику Стина. Я думаю, старики были бы рады, если бы кто-то присматривал за Дженни. В общем, о личной жизни мисс Болам нового я узнал мало. Но… Понимаете, сэр, мне бросилось в глаза, как внезапно изменилась Дженифер. Произошло это после того, как она возвратилась с ужином. Миссис Придди попросила меня задержаться и поесть с ними, но я отказался. Вы знаете, на ужин у них была рыба с жареным картофелем. Родители позвали ее попрощаться со мной. Выйдя из кухни, она выглядела, как при смерти. Постояла секунду или две, но старики, кажется, ничего не заметили. Однако я видел, Дженни была очень сильно напугана.
— Возможно, вы что-то там обнаружили. Она могла подумать, что вы упомянете о ее дружбе с Наглем.
— Не думаю, что это было так, сэр. Когда она вернулась из магазина, в ней не было ничего необычного. Я объяснил ей, что просто веду с ее родителями дружеский разговор, ведь они были друзьями мисс Болам и, может быть, в состоянии сообщить нам что-нибудь полезное о ее личной жизни. Это не должно было встревожить ее. И, судя по внешнему виду, не встревожило. А пять минут спустя она появилась совершенно потрясенная.
— Никто в это время не приходил в дом? Никто не звонил по телефону?
— Нет. Я ничего не слышал. Телефонную трубку никто не брал. Мне кажется, что-то произошло с нею, когда она находилась в кухне. Я не мог расспросить ее, незаметно развязать ей язык. Но родителям рассказал об этом и попросил их, если они о чем-нибудь узнают, сразу сообщить нам.
— Мы должны обязательно увидеть ее снова, и чем раньше, тем лучше. Алиби Нагля должно быть разрушено, только она одна и может это сделать… Я не думаю, что девочка сознательно лгала или намеренно утаила очевидное. Истина просто никогда не приходила ей в голову.
— Мне кажется, сэр, пока у нас нет мотивов. Что вы хотите сделать? Заставить его немного подрожать от страха?
— Я не рискну, Мартин. Это опасно. Нам следует спешить. Я думаю, мы должны сейчас же отправиться к Наглю и дружески поболтать с ним.
Но когда двадцать минут спустя они добрались до Пимлико, квартира оказалась закрытой и сложенный клочок бумаги выглядывал клином из-под дверного молотка. Далглиш развернул записку и прочитал вслух:
«Милый! Прости, что скучала по тебе. Я должна срочно поговорить с тобой. Если я тебя не увижу сегодня вечером, буду завтра в клинике как можно раньше. Люблю. Дженни».
— Подождем его здесь, сэр?
— Сомневаюсь в целесообразности этого. Думаю, я могу догадаться, где он. Сегодня утром, когда мы звонили, на коммутаторе сидел Калли, но я уверен, что Нагль и, вероятно, все остальные в Стине узнали, как я заинтересовался медицинскими документами. Я просил доктора Этериджа положить их обратно, когда уеду. Нагль раз или два в неделю заходит вечером в Стин, чтобы проверить паровой котел и закрыть кран сушилки отделения терапии. Предполагаю, что он сегодня вечером воспользовался случаем и посмотрел истории болезни. Это, вероятно, побудило его к действиям. Нам в любом случае надо заглянуть туда.
Когда автомобиль двинулся по направлению к северному берегу реки, Мартин сказал:
— Нетрудно заметить, что он нуждается в деньгах.
Снимать такую квартиру на жалованье портье… А кроме того, сколько требуют краски и принадлежности для живописи…
— Да. Студия производит сильное впечатление, думаю, она понравится вам, когда вы увидите ее. И были уроки у Сэджа. Нагль мог платить за них немного, но Сэдж не будет учить даром. Я не думаю, что шантаж приносил большой доход. Для этого надо быть слишком ловким. Но… Видимо, имелась не одна жертва. Если даже он получал только пятнадцать, тридцать фунтов в месяц, свободных от налогов, этого достаточно, чтобы продержаться до отъезда к Боллинджеру или до момента, пока он приобретет себе имя.
— Он чего-нибудь стоит? — спросил сержант Мартин. Было немало лиц, мнением которых он не интересовался, но его шеф, имевший большой опыт, не входил в их число.
— По-видимому. Во всяком случае, его опекает Боллинджер.
— Вы не сомневаетесь в том, что это его рук дело, сэр?
— Конечно, есть сомнения, — раздраженно сказал Далглиш. — На этой стадии расследования сомнения существуют всегда. Но всегда учитывается и то, что мы уже знаем. Шантажист дает указание, чтобы деньги пересылали в отличном от остальных, специально помеченном конверте, по-видимому, для того, чтобы он мог забрать его, прежде чем будет вскрыта почта. Нагль приходит в клинику первым, он отвечает за сортировку писем и разносит их каждому адресату. Полковника Фентона предупредили, что он должен посылать деньги так, чтобы они поступали первого числа каждого месяца. Помните, Нагль пришел в клинику первого мая, несмотря на то, что был болен, а затем оставался дома. Вряд ли это было связано с желанием помочь при встрече герцога, что так высоко ставится сотрудниками ему в заслугу. Единственный раз он не появился на работе первым, застряв в метрополитене, и именно в этот день мисс Болам получила пятнадцать фунтов от неизвестного благодарного пациента.
А теперь перейдем к убийству и восстановим факты. У Калли были боли в желудке, и Нагль помогал Калли на коммутаторе. Он услышал, что говорила, позвонив, миссис Фентон. И знал, какова будет реакция мисс Болам, достаточно верно определив, когда она позвонит секретарю правления. Он снова подслушал разговор и узнал, что мистер Лоде приедет в клинику после деловой встречи в другом месте. Мисс Болам должна умереть до того, как он приедет. Но как этого добиться? Он не может рассчитывать на то, что выманит ее из клиники. Под каким предлогом он это сделает и как обеспечить себе алиби? Нет, убийство должно произойти в стенах клиники. И в конце концов, возможно, это не такой уж плохой план. Администратор не пользовалась большой популярностью. При удаче полиции можно подсунуть много подозреваемых, в том числе с весьма убедительным желанием смерти мисс Болам.
Так возник план. Было очевидным, что звонить мисс Болам из подвала нельзя. Ну что ж, рядом во всех помещениях имелись телефоны. Но если он не будет ее подстерегать в регистратуре, как обеспечить гарантию, что она подождет, пока он спустится вниз? Вот почему Нагль разбрасывает вокруг документы. Он знает мисс Болам достаточно хорошо и уверен, что она не сможет не возмутиться. Доктор Багли предполагал, что ее первой реакцией мог стать телефонный звонок Наглю с указанием поспешить на помощь. Но она не стала звонить, потому что ожидала его появления с минуты на минуту. Вместо этого мисс Болам принялась убирать разбросанные документы, тем самым задержавшись в регистратуре на то время, которое ему было необходимо.
Вот как это, думаю, произошло.
В десять минут седьмого Нагль спускается в комнату портье взять свое пальто. Именно тогда он Отпирает дверь регистратуры и сбрасывает папки с документами на пол, оставляет включенным свет и закрывает дверь, затем отпирает дверь черного хода. Следующий шаг — он поднимается в главную канцелярию забрать исходящую корреспонденцию. Мисс Придди периодически выходит в соседнюю комнату, где хранятся архивы. Когда она делает это в очередной раз, он за полминуты успевает позвонить мисс Болам, чтобы та спустилась вниз в регистратуру, так как он обнаружил там что-то очень серьезное. Мы знаем, как она реагировала на это сообщение. Не успел Нагль положить трубку на место, вернулась Дженифер Придди. Он объяснил ей, что говорил с медсестрой Болам по поводу белья, которое надо сдать в прачечную. Затем, не теряя времени, он с почтой на отправку оставляет комнату. Пересекает улицу, достигает почтового ящика. Затем стрелой мчится в нижнюю часть двора, входит в подвал через незапертую дверь, кладет в карман стамеску, забирает статуэтку и направляется в регистратуру. Мисс Болам, как Нагль и рассчитывает, находится там, коленопреклоненная, она собирает порванные и разбросанные папки. Она смотрит на портье, готовая спросить, где он был. Но прежде чем успевает сказать слово, получает удар по голове. Мисс Болам теряет сознание, и у него появляется время, чтобы; пронзить ее сердце. Здесь нельзя было допустить ошибки, и он не допускает ее. Нагль — художник, он пишет с натуры, хорошо разбирается в анатомии, вероятно, не хуже, чем большинство психиатров. И умело обращается со стамеской. Для этой в высшей степени важной работы он использует инструмент, с которым привык обращаться.
Нагль не мог спуститься в подвал в то время, когда прошел на угол Бифстик-стрит за своим «Стандартом», — заметил Мартин. — Мальчик, продавец газет, не мог поклясться, что видел его. Он мог купить газету, возвращаясь в Стин, но также мог приобрести ее и во время ленча, сунув в карман.
— Думаю, так и было, — сказал Далглиш. — Поэтому он не разрешил Калли проверить по ней результаты скачек. Калли сразу обнаружил бы, что это дневной выпуск. Поэтому Нагль забирает газету с собой, на площадке у лестницы заворачивает в нее корм для кота, а потом бросает ее в топку котла. Он недолго находится в подвале один. Следом за ним сразу же спускается Дженни Придди. Но все равно Нагль успевает снова закрыть дверь черного хода на засов и зайти к медсестре Болам, чтобы спросить, готово ли белье для прачечной. Если бы Придди не спустилась в подвал, он отыскал бы ее в главной канцелярии. Никоим образом ему нельзя было оставаться в подвале одному больше минуты. Убийство должно было быть зафиксировано тем временем, когда он выходил с почтой.
— Мне кажется странным, почему он не оставил дверь в подвал незакрытой на засов, — сказал Мартин, — после убийства. Ведь он мог сам обратить на это внимание… А пятнадцать соверенов после проникновения в клинику полковника Фентона наверняка взял он. Такие ребята всегда знают, где что лежит. Нагль думал, что поступает правильно.
— Больше похоже на то, что он хотел скрыть причины проникновения в клинику, хотел представить все обычной кражей со взломом. Ему совсем не улыбалось навести полицию на мысль, почему неизвестный, оказавшись в здании, копается в медицинских документах. Вымогая эти пятнадцать фунтов в месяц, получать которые мог только он сам, Нагль не думал, что может возникнуть такое стечение обстоятельств. И, видимо, обрадовался, завладев деньгами в тот вечер. Но это было не главное. Он воспользовался лифтом. Это был тонкий расчет. Надо было за пять минут подняться на второй этаж, а затем выскользнуть из подвальной двери, при этом предполагалось, что кто-нибудь может услышать звуки движения лифта и запомнить.
Сержант Мартин подумал, что это все хорошо увязывается одно с другим, но, дьявол его побери, требует доказательств. И сказал об этом.
— Именно это я имел в виду вчера, — согласился Далглиш. — Но теперь мы заставили Нагля потерять хладнокровие. И в связи с этим должны заглянуть сегодня вечером в Стин. Если он там, попробуем на него немного нажать. По крайней мере, мы теперь знаем, чего достигли.

* * *

За полчаса до того, как Далглиш и Мартин побывали на площадке перед квартирой на четвертом этаже дома в Пимлико, Питер Нагль вошел через парадный вход в клинику и запер за собой дверь. Он не включал свет и освещал себе путь в подвал сильным фонариком. В подвале надо было сделать немногое: закрыть кран печи для сушки, проверить работу котла. Затем он собирался заняться своим собственным маленьким дельцем. Для этого надо войти в регистратуру. Это теплое, как бы распространяющее ощущение смерти помещение не внушало ему ужаса. Смерть была смертью, финишем, полной потерей энергии, молчанием для каждого. В мире всевозрастающих неопределенностей это достаточно четко определено. Для человека с нервами, позволяющими убивать, имелось многое, чего следовало бояться более обоснованно. И сюда не входил страх перед призраком смерти.
Вдруг Нагль услышал звонок в парадную дверь. Звонок был робкий, как бы пробный, но он прозвучал в тишине клиники сверхъестественно громко. Когда Нагль открыл дверь, через порог быстро проскользнула фигура Дженни, она показалась ему духом-двойником, являющимся незадолго до смерти, тонким призраком, рожденным ночной темнотой и туманом.
— Извини, милый, я должна была тебя увидеть, — сказала Дженни. — Я не нашла тебя в студии и подумала, что ты здесь.
— Кто-нибудь видел тебя у моего дома? — спросил он.
Он чувствовал, что это важно, чувствовал, не зная почему. Она удивленно посмотрела на него:
— Нет. Дом казался совершенно пустым. Я никого не встретила. А почему ты спрашиваешь?
— Да так, ерунда. Пойдем вниз. Я зажгу газовый камин. Ты замерзла.
Они вместе спустились в подвал, их шаги отдавались гулким эхом в мрачной тишине здания, которое завтра наполнится голосами, движением и непрерывным гулом полной значения деятельности. Дженни шла на цыпочках, а когда начинала говорить, сразу переходила на шепот. На верхней площадке лестницы взяла его руку в свою, и он почувствовал, что та дрожит. Когда они спустились наполовину, внезапно раздался слабый шум и она остановилась.
— Что это?
— Ничего, Наверно, Тигр выскребает свою консервную банку.
Наконец они оказались в комнате отдыха портье, и вспыхнул огонь. Нагль удобно устроился в одном из кресел и улыбнулся Дженни. Чертовски досадно, что она пришла именно сейчас, но он должен скрыть раздражение. Во всяком случае, он мог избавиться от нее достаточно быстро. Хорошо было бы, чтобы она ушла из клиники до десяти часов.
— Все в порядке? — спросил он.
Неожиданно она опустилась на ковер у его ног и обхватила его бедра. Ее затуманенные глаза смотрели на него в страстной мольбе.
— Милый, я должна знать! Я не представляю, что ты сделал. Но я люблю тебя и хочу помочь. Милый, ты должен рассказать мне, что тебя тревожит.
Это было хуже, чем он опасался. Она как-то что-то разузнала. Но как? И что?
— Ради Бога, скажи, что должно меня тревожить? — спросил он, стараясь говорить беззаботно. — В следующий раз ты, видимо, сообщишь, что ее убил я.
— Ох, Питер, пожалуйста, не шути! Я очень беспокоюсь. Случилось что-то дурное, я знаю это. Это все деньги? Да? Ты взял эти пятнадцать фунтов?
Он смог громко, с облегчением рассмеяться. В порыве чувства крепко обхватил ее руками, прижал к себе, его голос приглушали ее волосы.
— Глупый ребенок! Если я захочу воровать, я в любое время достану большие деньги. Зачем мне размениваться на такие мелочи? С чего тебе вдруг пришла в голову эта чепуха?
— Почему ты взял их? Ох, милый, не сердись на меня. Я так волновалась. На, посмотри газету.
— Ради Бога, что за газета?
Нагль едва удержался, чтобы не встряхнуть Дженни. И был рад, что она не может видеть его лицо. Но что она, во имя Бога, пыталась сказать?
— «Стандарт». Этот сержант пришел к нам сегодня вечером. Я купила на ужин рыбу и жареный картофель. Когда я развернула продукты на кухне, я просмотрела газету, в которую они были завернуты. Это был «Стандарт» за пятницу. Там на первой странице помещен большой снимок воздушной катастрофы, ты знаешь, он занимал первую полосу… И тогда я вспомнила, что мы завертывали в твой номер «Стандарта» пищу для Тигра. Но там первая страница была иной. Этого снимка я раньше не видела.
Он сжал ее в объятиях и совершенно спокойно спросил:
— Ты ничего не сказала об этом полицейскому?
— Конечно нет, милый! Узнав об этом, они заподозрят тебя! Я никому ничего не говорила, но мне было нужно видеть тебя. Меня не волнуют эти пятнадцать фунтов. Меня не волнует, встретил ли ты ее в подвале. Я знаю, ты не убивал ее. Все, что я хочу от тебя, — это довериться мне. Я люблю тебя и хочу помочь. Я не смогу это сделать, если ты будешь от меня таиться.
Это было то, что все они ему говорили, но в действительности, ни один человек из миллиона не хотел знать правду о нем. На секунду Нагль заколебался — не сказать ли ей, не выплюнуть ли всю эту жестокую историю в бесхитростное умоляющее лицо и посмотреть, как вдруг исчезнет выражение жалости и любви. Возможно, она могла бы перенести то, что узнала о мисс Болам. Но это было пустяком в сравнении с другим. Как она выдержит слова, о том, что он шантажировал всех не ради нее, что он ничего не делал для сохранения их любви и что нет никакой любви, которую надо было бы сохранять, нет и никогда не было. Конечно, он мог бы жениться на ней. Он всегда знал, что это может стать необходимостью. Только она одна могла свидетельствовать против него в суде, и был только один надежный способ заставить ее держать язык за зубами, Но времени оставалось мало. В конце недели он собирался быть в Париже. А в этом случае пришлось бы путешествовать не одному. Нагль задумался. Пересадив Дженни на ручку кресла, все еще обнимая ее, прижав свое лицо к ее щеке, он мягко проговорил:
— Послушай, дорогая. Есть кое-что, что тебе следует знать. Я не говорил тебе об этом прежде, потому что не хотел причинять волнение. Я в самом деле взял пятнадцать фунтов. Конечно, совершил ужасную глупость, но сейчас беспокоиться об этом бессмысленно — поздно. Думаю, что мисс Болам должна была догадываться, но точно, не знаю. Она ничего мне не говорила, и по телефону ей звонил не я. Но я был в подвале после того, как ее убили. Я оставил заднюю дверь открытой и вернулся этой дорогой. Меня выводит из себя, что этот старый дурак Калли отмечает меня, когда я вхожу и когда выхожу, будто я такой же рехнувшийся, как больные, и просит у меня газету, как только я появляюсь. Почему бы ему самому не покупать газету, проклятому старому скряге! Представится случай, я ему подложу свинью. Так вот, когда я вернулся через заднюю дверь в подвал, то увидел в регистратуре свет, дверь была приоткрыта, ну я и заглянул в нее. Там и лежало тело. Я знал, что меня не должны застать на этом месте, тем более вдруг раскроется история с пятнадцатью монетами, поэтому снова выскользнул через заднюю дверь подвала и, как обычно, вернулся через парадный вход. Конечно, я промолчал об этом и молчу до сих пор. Я должен был так поступить, дорогая. Я собирался быть у Боллинджера в конце этой недели, а полиция не позволила бы мне уехать, если бы меня начали подозревать. А если я не уеду сейчас, другого такого шанса в моей жизни больше не будет.
Это, по крайней мере, было правдой. Он должен был уехать прямо сейчас. Это стало навязчивой идеей. Это были бы не только деньги, свобода, солнце и яркие личности. Но окончательное оправдание скудных, безрадостных лет борьбы и унижений. Боллинджер принял его под свое покровительство. Другие художники могли в этом претерпеть неудачу и спокойно приближаться к концу. Другие но не он.
И даже теперь он еще мог проиграть. Положение оставалось шатким. Он произвел впечатление, как подчеркнул сам, по недоразумению. Все еще висело на волоске. Он не представлял точно, как бы Дженни смогла доказать его ложь. А она и не пыталась это делать. Тем больше он был поражен ее реакцией.
— В конце недели! Ты думаешь уехать в Париж почти сразу. Ну а как с клиникой?.. Как с твоей работой?
— Ради Бога, Дженни, ну разве это проблема? Я уйду потихоньку, а они найдут кого-нибудь на мое место.
— И вполне обойдутся без меня.
— А я?
— Ты, конечно, поедешь со мной. Я всегда это имел в виду. Ведь ты же знала это?
— Нет, — сказала она, и Наглю показалось, что в ее голосе зазвучала огромная печаль. — Нет, я никогда этого не знала.
Он попытался найти доверительный тон с легким оттенком упрека.
— Я никогда не обсуждал этого с тобой, так как считал это само собой разумеющимся. Я знаю, что времени мало, но мы в него уложимся, если ты не будешь слишком долго дожидаться дома. В этом случае у родителей возникнут подозрения. Ведь у тебя есть паспорт? И разве ты не ездила во Францию со скаутами на Пасху? Я считаю, что мы поженимся по специальному разрешению как можно быстрее — ведь у нас теперь есть деньги — и напишем твоим родителям из Парижа. Ведь ты хочешь поехать? Дженни?
Внезапно она задрожала в его объятиях, и Нагль почувствовал, как ее теплые слезы обожгли его лицо.
— Я думала, что ты хотел уехать без меня. Дни шли, а ты никогда ничего не говорил. Конечно, я хочу поехать. Меня не беспокоит происходящее, пока мы вместе. Но мы не можем пожениться. Я никогда не говорила тебе об этом раньше, так как боялась, что ты рассердишься, а ты никогда не расспрашивал меня. Я не могу выйти за тебя замуж, потому что я уже замужем.

* * *

Машина свернула на Воксхолл-бридж-роуд, но там было большое движение, и они продвигались вперед крайне медленно. Далглиш откинулся на спинку сиденья с таким видом, будто впереди у него куча времени, но на душе было тревожно. Он не мог объяснить причины своего нетерпения, просто торопился попасть в клинику. Позвонить туда. Но это было бы весьма рискованно. В таком случае возникала реальная возможность, что Нагль покинет здание, прежде чем они приедут. Конечно, не исключалось, что он уже сейчас смаковал свою вечернюю пинту пива в каком-нибудь пабе Пимлико. На следующем углу светофор вспыхнул красным цветом, и машина медленно остановилась в третий раз на расстоянии сотни ярдов.
— Ему бы не удалось продолжать шантаж долго, даже убив мисс Болам, — внезапно произнес Мартин. — Раньше или позже миссис Фентон — или, возможно, какая-нибудь другая жертва — обратилась бы в клинику Стина.
— Но он мог заниматься им достаточно долго для того, чтобы продержаться до получения стипендии Боллинджера, — заметил Далглиш. — И даже если бы шантаж выплыл наружу, прежде чем он прекратил вымогательство, что мы смогли бы доказать? Да и сейчас, узнав немало, что мы можем доказать? В связи со смертью мисс Болам какой состав присяжных смог бы отбросить обоснованные, сомнения, не была ли шантажисткой именно она? Наглю достаточно будет заявить, что он видел странные конверты с адресом, написанным зелеными чернилами, и что он откладывал их к почте администратора. Фентон подтвердит, что, по его мнению, по телефону ему звонила женщина. И шантажисты порой уходят из жизни с помощью насилия. Нагль не будет продолжать заниматься шантажом после звонка миссис Фентон. Даже это истолкуют в его пользу, А как же иначе? Умерла мисс Болам, и шантаж прекратился. О, я знаю все аргументы против обвинения его в вымогательстве! Что тут можно доказать?
Он постарается выкрутиться, — флегматично произнес Мартин. — Ловкачи так поступают всегда. Конечно, девушка полностью под его влиянием, жаль бедняжку. Если она в своих показаниях будет настаивать на том, что Нагль не оставался в одиночестве достаточно долго, чтобы успеть сделать этот звонок…
— Она будет на этом настаивать, сержант.
— Я уверен, что Нагль не знает о том, что она замужем. И думает в случае, если она станет для него опасной, жениться на ней, чтобы она придержала язык.
— Вы правы, сержант, — тихо сказал Далглиш. Поэтому мы должны арестовать его, прежде чем он обнаружит, что сделать этого не сможет.

* * *

В комнате портье клиники Стина Нагль писал письмо, Он писал свободно. Бойкие и лживые фразы с неожиданной легкостью ложились на бумагу. Было бы неверно думать, что кто-нибудь сможет увидеть всплеск сентиментальной, рассчитанной на дешёвый эффект трескотни и узнает в нем автора. Нагль скорее бы умер, чем отослал такое письмо. Но письмо и не должен был никто прочитать, никто, кроме Дженни. Через тридцать минут оно окажется в топке котла, сослужив свою службу и превратив все елейные фразы в неприятные воспоминания.
«Когда вы прочтете эти строки, мы оба — Дженни и я — будем во Франции. Я знаю, что это событие глубоко опечалит вас, но, пожалуйста, верьте мне, когда я говорю, что мы не можем жить друг без друга. Я знаю, однажды мы станем достаточно свободными, чтобы вступить в, законный брак. Но и до этой счастливой поры Дженни будет оставаться со мной в безопасности, и я отдам всю свою жизнь, чтобы сделать ее счастливой. Пожалуйста, постарайтесь понять и простить».
«Достаточно хорошая концовка», — подумал Питер Нагль. Как бы то ни было, письмо написано, чтобы показать его Дженни, и больше никто его не увидит. Он позвал ее и пододвинул листок, лежавший на столе:
— Вот что я им написал.
Она молча прочитала письмо.
— Наверно, так и надо.
— Черт побери, тут что-то не так?
Он почувствовал прилив гнева. С таким трудом предпринятые усилия были восприняты недостаточно воодушевленно. Он рассчитывал на другое — на изумленную благодарность.
— Тут все в порядке, — тихо сказала она.
— Будет лучше, если ты напишешь тоже. Нет, не делай приписку в конце. Напиши отдельно.
Он протянул через стол лист бумаги, стараясь не встретиться с нею глазами.
— Лучше покороче, — сказал он.
Она взяла ручку, но не начинала писать.
— Я не знаю, что им сказать.
— Тебе не нужно говорить много. Я уже объяснил все.
— Да, — сказала Дженни с глубокой печалью. — Ты объяснил все.
Он сдержал возросшее раздражение в голосе и Сказал:
— Пиши, что тебе жаль быть причиной их огорчений, но ты не можешь поступить иначе. Или что-нибудь подобное. Тьфу, пропасть! Ведь речь не о конце мира, Сгодится все. Поверь, не очень-то они будут страдать. Я пока поднимусь наверх в кабинет мисс Саксон, починю замок. Когда спущусь обратно, мы отпразднуем наш отъезд. Правда, есть только пиво, но сегодня вечером ты выпьешь пива, моя дорогая, и оно понравится тебе.
Питер Нагль взял из ящика с инструментами отвертку и быстро вышел, прежде чем она успела возразить. Его последний беглый взгляд вызвал на ее лице бросавшийся в глаза испуг, оставшийся и после его ухода. Она не позвала его назад.
Наверху Нагль моментально надел резиновые перчатки и открыл дверцу шкафа с сильнодействующими лекарствами. Это сопровождалось таким громким треском, что он замер на месте от страха, ему показалось, будто он услышал ее оклик, Но тревога оказалась ложной, в действительности снизу не доносилось ни звука. Он хорошо помнил скандал, разразившийся месяцев шесть назад, когда один из пациентов доктора Багли впал в неистовство и потерял ориентацию. Нагль помогал заниматься им, пока Багли звал старшую сестру для того, чтобы дать ему паралдегид. Нагль вспомнил его слова:
«Дадим препарат в пиве. Изрядно мерзкое вещество, но оно едва ощущается в пиве. Это странно. Два глотка, старшая сестра, два кубических сантиметра».
Дженни, которая не любит пива, ощутит вкус препарата еще меньше.
Питер Нагль сунул отвертку и синий флакончик с паралдегидом в карман куртки и, выскользнув за дверь, осветил себе путь фонариком. Все шторы в клинике были задернуты, но важно, чтобы никто не заметил самого слабого света. Дженни с удивлением восприняла его быстрое возвращение. Нагль подошел к ней и поцеловал сзади в шею.
Прости, любимая, я не могу оставить тебя одну. Я совсем забыл, что ты можешь волноваться. Замок может подождать. Как дела с письмом?
Дженни протянула ему лист. Это была записка самоубийцы, иначе ее расценить в судебном разбирательстве было невозможно. Ничего лучшего он не сумел бы продиктовать. Нагль почувствовал уверенность и возбуждение, как бывало, когда он рисовал и дело шло хорошо. Теперь можно без помех осуществить задуманное. Дженни писала:
«Я не могу сказать, будто считаю виноватой себя в том, что сделала. У меня не было выбора. Я чувствую себя такой счастливой, и все было бы превосходно, если бы только вы не остались несчастными. Только это имеет для меня сейчас значение, это самое важное для меня. Пожалуйста, постарайтесь меня понять. Я очень люблю вас. Дженни».
Питер Нагль положил письмо на стол и пошел разливать по стаканам пиво, тщательно скрывая свои действия за открытой дверцей буфета. Господи, как воняет эта дрянь! Он быстро добавил пенящегося пива и окликнул ее.
— Ты счастлива, дорогая?
— Ты прекрасно знаешь это.
Тогда давай выпьем. За нас, дорогая!
— За нас!
Она сделала гримасу, когда жидкость коснулась ее губ. Он засмеялся:
— Ты выглядишь так, будто пьешь яд. Приди в себя, девочка. Делай так!
Питер Нагль открыл рот и осушил до дна свой стакан.
Смеясь, Дженни слегка содрогнулась и с усилием проглотила пиво. Он взял у нее пустой стакан, поставил на стол и обнял. Она прильнула к нему, руки, обвивающие шею, напоминали холодный компресс. Освободившись от объятий, он потянул ее вниз, рядом с собой, на кресло с подлокотниками. Затем, обнимая друг друга, они соскользнули на пол и оказались на коврике у камина. Он выключил свет, и ее лицо сияло в неистовом красном пламени, будто она лежала в лучах жаркого солнца. Тишину нарушало только шипение газа.
Он потянул на себя подушку с кресла и подложил ее под голову Дженни, обняв девушку левой рукой, и они лежали молча, прижимаясь друг к другу бедрами. Внезапно она повернула лицо к нему, и Нагль почувствовал ее язык — влажный и скользкий, как рыба, он проник между его зубами. Ее глаза, ее зрачки, темные в газовом свете, были полны сильной страстью. «Дорогой, — шептала она. — Милый!»
«Иисусе Христе, — подумал он. — Только не это!» Он не мог обладать ею теперь. Это быстро успокоит ее, но это невозможно. Не было времени. И наверняка полицейский патологоанатом сможет определить, что произошло с женщиной. Он подумал, что надо как-то сдержать ее порыв, и прошептал:
— Мы не можем, дорогая. Мы не можем теперь рисковать.
Дженни покорно прошептала что-то и прижалась к нему, поднимая свою левую ногу над его бедрами. Она сделала это тяжело и вяло, но он не смел шевельнуться, не смел даже говорить, опасаясь, что выдаст себя неосторожным словом. Теперь Она глубоко переводила дух, горячо и неприятно дышала в его левый глаз. Боже, как долго это длится! Он вслушивался, сдерживая собственное дыхание. Внезапно Дженни фыркнула, как довольное животное. Под своей рукой он почувствовал, как изменился ритм ее дыхания. Это было физическое освобождение от напряжения, ее тело расслабилось. Она заснула.
Лучше дать ей еще несколько минут, решил Нагль. Это не сбережет время, но он не имел права спешить. На теле не должно остаться кровоподтеков, на лице никаких следов борьбы. Это было важно. Теперь он уже не мог повернуть назад.
Он лежал, ожидая, так неподвижно, что их можно было принять за два мертвых тела, слившихся в последнем экстазе, как это традиционно изображают. Но вот он осторожно приподнялся на правом локте и посмотрел на нее. Ее лицо покраснело, рот с короткой верхней губой, изогнутой над детскими белыми зубами, был полуоткрыт. В ее дыхании чувствовался запах паралдегида. Нагль смотрел на нее некоторое время, отмечая длину светлых ресниц на щеках, высокий изгиб бровей и тени под широкими скулами. Странно, он никогда не рассматривал в целом ее лицо. Жаль. Но теперь думать об этом поздно.
Он успокаивал ее, пока осторожно волочил через комнату к черному зеву камина.
— Все в порядке, Дженни, дорогая. Это только я. Я удобно тебя устроил. Все в порядке, дорогая.
Но ему было ясно, что он успокаивал самого себя.
Основание старомодного камина только на несколько дюймов возвышалось над полом. Ощущая под рукой ее лопатку, Нагль осторожно продвигал Дженни вперед. Когда подушка приняла тяжесть ее головы, он посмотрел на камин и убедился, что газ выходит струей, тихо и беспрепятственно. Ее голова мягко отклонилась в сторону, рот, влажный и трогательный, как у грудного ребенка, находился как раз над газовыми горелками. Он будто парил в воздухе и был готов поглощать смерть. Когда Нагль вытянул свои руки из-под ее тела, она издала легкий вздох удовлетворения, будто сообщая, что наконец устроилась удобно.
Нагль бросил последний взгляд, довольный проделанной работой.
А теперь надо торопиться. Нащупывая в кармане резиновые перчатки, он двигался с фантастической скоростью, легко, его дыхание стало поверхностным и затрудненным, будто он не мог больше переносить его звук. Записка самоубийцы лежала на столе. Нагль взял отвертку, мягко вложил ее в правую руку девушки, сжал ладонь вокруг блестящей рукоятки, кончики пальцев направил на основание клинка. Так ли должна она держать отвертку? Достаточно похоже. Затем положил отвертку на стол поверх записки самоубийцы.
Вымыв свой стакан, вытер его и поставил в буфет, подержал кухонное полотенце секунду прямо над камином, пока влажное пятно не высохло. Погасил огонь. Не надо было оставлять никаких следов. Когда в последний раз он зажигал свет, ничего не было видно. Он сразу побеспокоился о флакончике паралдегида и стакане Дженни, решив оставить их на столе рядом с запиской и отверткой. Наверняка было естественно для нее выпить, сидя за столом, а затем, когда почувствовала первые признаки дремоты, перебраться к камину. Потом, передумав, Нагль вытер следы своих пальцев с флакончика и вложил его в левую руку Дженни, а указательный и большой пальцы правой руки положил на пробку. Ее рука была теплой, когда он к ней прикоснулся, и так расслаблена, что не чувствовались кости. Затем он позаботился об отпечатках ее пальцев на стакане и бутылке из-под пива.
Подошла очередь его письма к Придди и перчаток, он бросил то и другое в топку котла, Оставалось только повернуть кран газа. Кран был справа от камина — в пределах досягаемости ее правой руки. Нагль поднял руку Дженни, нажал ее указательным и большим пальцами на кран и повернул его. Раздалось слабое шипение газа. Как долго, хотел бы он знать, продлится это? Возможно, минуты? Он погасил свет, вышел и закрыл за собой дверь.
И тут же вспомнил о ключах от входной двери. Они должны находиться у нее. Его сердце обдало холодом, он представил себе, какой роковой может оказаться даже одна ошибка. И проскользнув назад в комнату, включил фонарик. Достал ключи из кармана и почти не дыша, предохраняясь от газа, положил их рядом с телом. Он уже потянул на себя дверь, когда услышал мяуканье Тигра. Должно быть, кот спал под буфетом. Теперь он медленно обошел вокруг лежавшего тела и попытался тронуть лапой правую ногу девушки. Нагль чувствовал, что не выдержит, если приблизится к ней снова.
— Иди сюда, Тигр, — шепотом позвал он. — Иди сюда, мальчик.
Кот посмотрел на него большими янтарными глазами и, казалось, задумался, без эмоций и без торопливости. Затем медленно пошел к двери. Нагль подхватил его левой ногой под мягкий живот и быстрым движением перебросил через порог.
— Мчись отсюда, кровожадный дурак. Или ты хочешь лишиться жизни? Этот корм смертельный.
Он закрыл дверь, и кот, внезапно проявив активность, бросился прочь, в темноту.
Нагль, не зажигая света, направился к задней двери, нащупал засов, отодвинул его и вышел. За дверью на мгновение помедлил, проверяя, пуст ли двор. Теперь он ощутил громадное напряжение. Лоб и руки взмокли от пота, трудно было дышать, Он втянул в себя сырой и благословенно прохладный ночной воздух. Туман не был густым, так, просто дымка, сквозь которую уличный фонарь в конце двора мерцал в темноте, словно желтый костер. Это мерцание, только на сорок ярдов вокруг, символизировало безопасность. Похожий на животное в своем логове, Нагль пристально вглядывался в ужасающее очарование опасного маяка и заставлял передвигаться ноги. Но их сила исчезла. Притаившись в темноте дверного пролета и прижавшись спиной к косяку, он боролся с паникой. После всего, что произошло, не требовалось большой спешки. Несколько минут он еще останется в своем призрачном убежище, затем покинет двор. Необходимо только выйти на площадь по другую сторону здания и подождать, пока случайный прохожий не станет свидетелем того, как он тщетно колотит в дверь парадного входа. Все слова, которые он собирался сказать, были уже подготовлены.
«Там моя девушка. Я думаю, она находится внутри, но не хочет открыть дверь. Она была со мной в начале вечера, и когда ушла, я обнаружил, что нет ключей. Она была в странном состоянии. Лучше позвать полицейского. Я пошел бы и разбил это окно…»
Затем раздастся звон разбитого стекла, можно будет проникнуть в подвал и получить шанс снова задвинуть засов на задней двери, прежде чем обнаружится, что она открыта. Самое худшее уже произошло. С этого времени все становилось таким легким. Около десяти часов тело унесут, клиника опустеет. Он моментально осуществит завершающий акт. Но пока еще не все. Пока еще не все.

* * *

На набережной движение транспорта оставалось почти неизменным. Казалось, это была одна из достопримечательностей Савойи.
— Клиника, конечно, в эту пору охраняется? — внезапно спросил Далглиш.
Нет, сэр. Вы помните? Утром я спросил вас, не нужно ли выставить сюда сотрудника, и вы сказали, что нет.
— Помню.
— В конце концов, сэр, это казалось едва ли необходимым. Мы тщательно обыскали здание и не пропустили ни одного человека.
Я знаю, Мартин, — раздраженно ответил Далглиш. — Неожиданно большое количество людей стало причиной моего решения.
Машина остановилась еще раз. Далглиш высунул голову из окна.
— Что за чертовщину он думает устроить?
— Думаю, сэр, он постарается нас перехитрить.
— Это меня и тревожит. Вы делаете успехи, сержант. Вылезайте. Остаток пути проделаем пешком. Я, вероятно, круглый дурак, но когда мы доберемся до клиники, перекроем оба выхода. Вы пойдете с тыльной стороны.
Если Мартин и удивлялся чему-либо, не в его характере было показывать это. Кое-что в нем уже говорило о стареющем человеке. Но хотите или нет, Нагль не вернулся в свою квартиру, а клинику запер и покинул. А они, двое дураков, будут таращить глаза, подкрадываясь к пустому зданию. Успокойся, сказал он себе, все выяснится. Надо приложить много энергии, чтобы держаться наравне со старшим инспектором.

* * *

Нагль, конечно, не знал, как долго он ожидал в дверном пролете, сгибаясь почти вдвое и пыхтя, как животное. Но время прошло, и вернулось спокойствие, а вместе с ним и способность передвигаться. Он пошел крадучись вперед вдоль тыльной стороны забора по направлению к нижней части двора. Шел автоматически, руки одеревенели, глаза полузакрыты. Вдруг он услышал звук шагов. Открыв глаза, он увидел силуэт в свете уличного фонаря и узнал знакомую грузную фигуру. Медленно, неотвратимо человек приближался к нему сквозь легкий туман. Его сердце подскочило в груди, возбужденно заколотилось так, что сотрясалось все тело. Ноги стали тяжелыми и холодными, как смерть, они сдерживали первое роковое побуждение к бегству. Но мозг продолжал работать. Несмотря ни на что, думал Нагль, оставалась надежда. Он был более ловким, чем они. К счастью, они не помышляют о том, чтобы войти в клинику. Почему же они оказались здесь? А Дженни, наверное, к этому времени уже должна умереть. В связи с ее смертью они могут заподозрить, что случаи слишком похожи один на другой. Но они никогда не докажут сходство.
Фонарь осветил его лицо.
— Добрый вечер, парень, — произнес тихий, флегматичный голос. — Мы надеялись встретить вас.
Нагль не ответил и изобразил подобие улыбки. Он только мог предполагать, как выглядит в этом сильном свете: безжизненное лицо, испуганно разинутый рот, широко раскрытые глаза.
Полицейский нагнулся и поднял кота, держа его так, что он разделял их. Кот начал мурлыкать, довольный пульсирующим теплом громадной руки.
— Так здесь Тигр!. Вы выпустили его, да? Вы и кот вышли вместе?
Затем оба мгновенно отдали себе полный отчет о том, что происходит, их взгляды встретились. От тепла кошачьей шерсти поднялся вверх слабый, но легко уловимый запах газа.

* * *

Следующие полчаса прошли для Нагля в беспорядочной суматохе, сплетении шума и слепящего света, несколько живописных картин бросились в глаза несоответственно ярко и остались запечатленными в мозгу на всю оставшуюся жизнь. В памяти не сохранилось, как сержант тащил его назад вдоль железной изгороди, запомнилась только хватка, крепкая, словно жгут, онемение своей руки и горячий резкий звук дыхания Мартина. Затем внезапное падение и уныние, затяжной звон разбитого стекла, кем-то выбитого окна в комнате портье, резкий звук бегущих по лестницам клиники ног, вспышки света, больно режущие глаза. В одной из неожиданно ярких сцен Далглиш склонялся над телом девушки, его широко раскрытый рот прижимался к ее рту, когда он нагнетал свое дыхание в ее легкие. Два тела, казалось, дрались друг с другом, сжимали друг друга в бесстыдном объятии, казалось, насиловали мертвую. Нагль ничего не говорил. Он почти не мог думать, но инстинкт предостерегал его, что он должен молчать. Прижатый к стене сильными руками, зачарованно ожидая очередного лихорадочного подъема плеч Далглиша, он чувствовал, как слезы начинают выступать на глазах. Энид Болам мертва, и Дженни была мертва, а он теперь уставший, безнадежно уставший. Он не хотел убивать Дженни. Это все Болам, которая завлекла его во все беды и опасности убийства. Она и Дженни не оставили ему другого выбора. И он потерял Дженни. Дженни мертва. Он столкнулся с чудовищным преступлением, несправедливостью, которую причиняли ему, он чувствовал без удивления слезы жалости к себе, слезы, которые стекали теплыми струями вниз по щекам.
Комната неожиданно заполнилась людьми. Большинство из них были в форме, один сильно смахивал на Холбейна — такой же дородный, со свиными глазками, медлительный в движениях. Слышался свист кислорода и бормотанье советующихся голосов. Осторожными, опытными руками положили на носилки что-то завернутое в красное одеяло, которое свисало между ручками, когда носилки подняли.
Почему они несли их так бережно? Ведь труп не ощущает тряски.
Пока Дженни не унесли, Далглиш хранил молчание. Затем, не глядя на Нагля, сказал:
— Слушайте, сержант. Отправьте его в управление. Мы сможем выслушать его рассказ там.
Нагль пошевелил губами. Они были так сухи, что он слышал их шуршание. Через несколько секунд безостановочно полились слова. Тщательно отрепетированный рассказ он выплеснул в неожиданном порыве, бесцветно и неубедительно.
— Мне нечего рассказывать. Дженни пришла ко мне домой повидаться, и мы провели вечер вместе. Я сказал ей, что уезжаю без нее. Она восприняла это очень болезненно. После того как она ушла, я обнаружил, что пропали ключи от клиники. Я знал, что она вне себя, и подумал, что будет лучше последовать за ней. Здесь на столе записка. Записку оставила она. Я увидел, что она мертва, что помочь ей я не могу, поэтому и ушел. Я не хотел быть замешанным в эту историю. Мне надо подумать о Боллинджере. Быть замешанным в самоубийстве, только этого не хватало в моем положении!
— Вам было бы лучше ничего больше сейчас не объяснять, — сказал Далглиш. — Но вы поступили неблагоразумно. То, что вы рассказали, не совсем сходится с тем, что она сообщила нам. Записка на столе не единственная, оставленная ею.
Нарочито медленно он вынул из своего нагрудного кармана маленький сложенный листок бумаги и, развернув его, держал в дюйме от завороженных, испуганных глаз Нагля.
— Если вы были вместе вечером у вас в квартире, как объясните появление этой записки, которую мы обнаружили под дверным молотком?
В это мгновение Нагль с болезненным отчаянием осознал, что мертв, что обессилен и опустошен, что после всего случившегося он не выдержит обвинений, выдвинутых против него. Инстинктивно он протянул руку к записке, но сразу отдернул ее. Далглиш снова положил записку в карман. И пристально глядя на Нагля, сказал:
— Итак, вы помчались сюда поздним вечером, потому что беспокоились о ней? Очень трогательно! В таком случае позвольте мне предоставить вам возможность расслабиться после нервного потрясения. Мисс Придди будет жить.
— Она мертва, — вяло произнес Нагль. — Она убила себя.
— Она дышала, когда мы закончили искусственное дыхание. Завтра, если все пройдет хорошо, она расскажет нам о происшедшем. И не только то, что произошло сегодня вечером. У нас есть к ней кое-какие вопросы и по поводу убийства мисс Болам.
Нагль громко расхохотался:
— Убийство мисс Болам! Вам никогда не удастся повесить его на меня! И я скажу вам, несчастным болванам, почему. Потому что я не убивал ее! Валяйте дальше, если хотите выставить себя полными дураками. Не позволяйте мне останавливать вас. Но я все равно вас предупреждаю. Если я арестован за убийство мисс Болам, то сделаю так, чтобы вашими именами смердела каждая газета страны. — Он протянул свои запястья Далглишу. — Валяйте, старший инспектор! Надевайте наручники! Валяйте дальше и обвиняйте меня. Что вас удерживает? Ведь вы все проделали очень умно, не так ли? Ты слишком ловок, проклятый надменный легавый.
— Я не обвиняю вас, — сказал Далглиш. — А предлагаю вам проехать в управление, чтобы ответить на некоторые вопросы и сделать соответствующее заявление. Если вам нужен адвокат, вы имеете полное право получить его.
— Хорошо. Я получу адвоката. Но не прямо сейчас. Я не спешу, старший инспектор. Видите ли, я жду посетителя. Мы договорились встретиться здесь ровно в десять, сейчас около десяти. Должен сказать, что мы собирались побыть наедине здесь, и не думаю, что мой посетитель обрадуется, увидев вас. Но если вы хотите встретиться с убийцей мисс Болам, вам лучше не уходить далеко. Это не продлится долго. Тот, кого я жду, имеет привычку являться вовремя.
Казалось, весь его страх внезапно исчез. Большие карие глаза опять стали невыразительными, превратились в угрюмые лужицы, только радужная оболочка пылала огнем жизни. Прежде чем кто-нибудь из полицейских успел ответить, послышался звук шагов. Кто-то вошел в подвал и тихо продвигался по коридору.
Далглиш беззвучным рывком придвинулся к двери и оперся о косяк. Робкие, неуверенные шаги замерли снаружи. Три пары глаз наблюдали, как повернулась дверная ручка, сначала направо, потом налево. Голос мягко позвал:
— Нагль! Ты здесь? Нагль! Открой же дверь!
Далглиш ступил в сторону и рывком распахнул дверь.
Хрупкая фигурка сделала несколько шагов вперед, в оазис света люминесцентных ламп. Большие глаза пришедшей стали еще больше и перебегали с лица на лицо, словно глаза непонятливого ребенка. Всхлипнув, она прижала к груди сумочку, будто пыталась защитить ее. Нагль подскочил к ней, выхватил сумочку и бросил ее Далглишу. Сумочка оказалась в руках детектива, и он ощутил пальцами тепло кожезаменителя. Нагль попытался овладеть голосом, но в нем явно слышались возбуждение и триумф:
— Загляните внутрь, старший инспектор! Нет, подождите минутку. Сначала я скажу вам, что вы там обнаружите. В сумочке лежит подписанное признание в убийстве Энид Болам и сто фунтов стерлингов в купюрах — первый взнос на мой счет в банке, чтобы я держал язык за зубами.
Он обернулся к своей посетительнице:
— Извини, малышка. Я считал, что все будет иначе. Мне в самом деле хотелось молчать об увиденном, но с вечера прошлой пятницы кое-что существенно изменилось. Теперь необходимо побеспокоиться о самом себе, чтобы на меня не повесили обвинение в убийстве. Увы! Наш маленький договор останется невыполненным.
Но Марион Болам его уже не слышала, она была без сознания.

* * *

Два месяца спустя суд рассматривал дело Марион Грейс Болам, которой предъявили обвинение в убийстве двоюродной сестры. Капризная осень превратилась в зиму, и Далглиш в одиночестве возвращался в управление под серым одеялом неба, провисающего от тяжести снеговых туч. Уже падали первые влажные снежинки, тихо таявшие на лице. В кабинете шефа горел свет и были опущены шторы, не впуская внутрь сверкание реки, ожерелье света вдоль набережной и холодную инерцию второй половины зимнего дня. Далглиш сделал краткий доклад. Шеф выслушал его не перебивая, а затем сказал:
— Думаю, они попытаются уменьшить наказание. Как выглядит женщина?
— В общем-то спокойной… Как ребенок, знающий, что был непослушным, и надеющийся на то, что взрослые посмотрят сквозь пальцы на его шалости. Она не чувствует очень большой вины за собой. Думаю, за исключением обычной для женщины вины в том, что ее разоблачили.
— Это был совершенно прямолинейный случай, — сказал шеф. — Очевидный подозреваемый, очевидный мотив.
Видимо, слишком прямолинейный для меня, — с горечью произнес Далглиш. — Если этот случай не излечит меня от самонадеянности, толку не будет. Если бы я обращал больше внимания на очевидные вещи, мне следовало бы задаться вопросом, почему она не вернулась на Реттингер-стрит до одиннадцати, когда закончились передачи по телевидению. Конечно, она была с Наглем и они договаривались о выплате денег этому шантажисту. Они встретились в парке святого Иакова. Парень понял свои шансы, когда вошел в регистратуру и увидел, что она нагнулась над телом кузины. Он наблюдал за ней, пока она что-то не услышала. Тогда он исчез оттуда с обычной ловкостью. Конечно, именно он так осторожно положил статуэтку на тело. И даже эта яркая деталь увела меня в сторону. Я просто не представлял себе Марион Болам, делающей такой пренебрежительный заключительный жест. Но это и в самом деле преступление, разгадка которого лежала на поверхности. Болам фактически даже не делала попытки замести следы. Резиновые перчатки, которые тогда надела, снова оказались в кармане ее формы медсестры. Орудием преступления послужило то, что попалось под руку. Она не пыталась вовлечь в преступление кого-нибудь еще. Она даже не пыталась серьезно подумать. В шесть двадцать она позвонила в главную канцелярию и попросила Нагля пока не спускаться за бельем для прачечной. Он не умолчал об этом звонке, но это дало мне еще одну возможность остаться излишне хитроумным. Затем медсестра Болам позвонила кузине. Она не могла быть абсолютно уверена, что Энид придет одна, и это вполне оправдывают разбросанные медицинские записи на полу. Затем она подождала свою жертву в регистратуре, держа в руке злополучную статуэтку и приготовив в кармане стамеску. К несчастью, в клинику тайно вернулся Нагль, побывав у почтового ящика. Он подслушал звонок мисс Болам секретаре правления и решил уничтожить историю болезни Фентона. Ему показалось наиболее безопасным сунуть ее в топку бойлера. Обнаруженное убийство заставило его, изменить свой план, да он и не видел возможности осуществить задуманное с тех пор, как было обнаружено тело и регистратуру опечатали. У медсестры Болам, конечно, не было возможности выбрать более подходящее время. Вечером в среду она узнала, что Энид собирается изменить свое завещание. Вечер пятницы был самым ближайшим промежутком времени, когда проводился сеанс лечения ЛСД и когда подвал был в ее распоряжении. Она не могла действовать раньше и не решилась бы на такое действие потом.
— Убийство более подходило Наглю, — сказал шеф. — Ты не можешь упрекнуть себя в том, что сосредоточился именно на нем. Но если ты настаиваешь на том, чтобы мы доставляли тебе удовольствие, жалея тебя, позволь испортить тебе эту радость.
— Подходило, возможно, более Наглю, но совсем не обязательно, — возразил Далглиш, — И зачем бы ему убивать мисс Болам? Его единственной целью, если не считать добычу легких денег, было добраться до Боллинджера и без помех уехать в Европу. Известно, что повесить на него шантаж Фентона было бы трудно даже в случае, если бы секретарь правления обратился в полицию. И ведь в самом деле, мы все еще не можем с достаточной достоверностью обвинить его. Но убийство — другое дело. Похоже, что у всех, кто связан с убийством, меняются планы. Даже невиновному не так легко стряхнуть с себя эту разлагающую пыль. Убийство мисс Болам, если бы Нагль его совершил, лишь увеличило бы опасность разоблачения в вымогательстве. Но убить Придди — это совсем другое дело. В этом случае он мог сохранить свое алиби, преодолеть все препятствия и подарить себе надежду на брак с наследницей тридцати тысяч фунтов. Нагль знал, что у него мало шансов на это, если Марион Болам узнает о любовной связи с Придди.
— По крайней мере, — согласился шеф, — он проходит у нас как соучастник, и это позволяет нам на какое-то время упрятать его за решетку. Я не сожалею, что Фентоны избавились от тяжелых испытаний, какими для них стали бы показания в суде. Но сомневаюсь, что удастся поддержать обвинение Нагля в покушении на убийство, если только Придди не изменит своих Показаний. Если она будет упорствовать в этом, мы не сумеем ничего добиться.
— Она не изменит своего решения, сэр, — горько сказал Далглиш.
— Конечно, Нагль не хочет видеть ее, но это для нее ничего не меняет. Все; о чем она сейчас думает, планы их совместной жизни, когда он выйдет на свободу. И помоги ей Бог, если ее мечта быть вместе с Наглем осуществится.
Шеф раздраженно передвинул огромное тело в кресле, закрыл папку и протянул ее через стол Далглишу;
— Ни ты, ни кто-нибудь другой тут ничего больше сделать не можете, — сказал он. — Она, Дженифер Придди, относится к такому типу женщин, которые сами губят себя. Кстати, я видел художника Сэджа. Ну и странные представления о юридической процедуре у этих людей! Я сказал, что сейчас дело уже не в нашей компетенции, и отослал Сэджа в нужное место. Знаешь, что он хочет? Он хочет оплатить защиту Нагля. Как тебе это нравится?! Сказал, что если мы вдруг ошибаемся, то мир потеряет выдающийся талант.
— Было бы что терять, — пробурчал Далглиш. Размышляя вслух, он добавил: — Насколько должен быть хорош художник, чтобы после преступления, вроде того, что совершил Нагль, его можно было бы отпустить с миром? Как Микеланджело? Веласкес? Рембрандт?
— Ну, знаешь, — спокойно сказал шеф, — если мы станем задавать себе такие вопросы, то уже не будем полицейскими.

В кабинете Далглиша сержант Мартин собирал документы. Он бросил взгляд на своего начальника, флегматично проговорил: «Доброй ночи, сэр», — и вышел. Некоторых ситуаций его простодушная натура предпочитала избегать. Едва за сержантом закрылась дверь, раздался телефонный звонок. Это была миссис Шортхауз.
— Алло! — прокричала она в трубку. — Это вы? Вы подкинули мне чертову пропасть работы. Видела вас сегодня в суде. Однако сомневаюсь, что вы заметили там меня. Как у вас дела?
— Спасибо, хорошо, миссис Шортхауз.
— Не думаю, чтобы мы встретились еще, поэтому я решила позвонить вам, пожелать всего хорошего и рассказать новости. Могу вам сообщить, что в клинике перемены. Мисс Саксон уходит. Она собирается работать в интернате для дефективных детишек где-то на севере. Интернат содержит церковь. Ну и фантазия — уйти работать в монастырь! Никогда прежде в клинике Стина никто не делал подобного.
Далглиш сказал, что вполне этому верит.
— Мисс Придди перевели в одну из легочных клиник объединения. Мистер Лоде подумал, что перемены пойдут ей на пользу. Но у нее был ужасный скандал с родителями, и теперь она живет одна в Килбурне. Но вы, бьюсь об заклад, все знаете. Миссис Болам перебралась в дорогой пансионат под Уортингом. Само собой, с долей денег наследства своей родственницы Энид. Вот оно как! Жалкая стерва! Удивляюсь, как она смогла после всего прикоснуться даже к одному пенни.
Далглиш этому не удивлялся. Но промолчал, и миссис Шортхауз продолжала:
— А тут еще доктор Штайнер… Он женится на своей собственной жене.
— Что вы имеете в виду, миссис Шортхауз?
— Ну, снова женится. Они так внезапно все решили. Они развелись в свое время, а теперь снова вступают в законный брак. Что вы думаете по поводу всего этого?
Далглиш ответил, что вопрос в другом — что об этом думает доктор Штайнер?
— О, он рад, как собака новому ошейнику. И ошейник — это как раз то, чего он заслуживает, можете мне поверить. Да, вот еще что… Прошел слух, что окружной отдел собирается закрыть клинику и отправить весь персонал обслуживать амбулаторных больных. Ну, не стоит удивляться! Сначала одной удар в сердце, потом отравление газом другой, а теперь процесс над убийцей. Чего уж тут ожидать хорошего? Доктор Этеридж говорит, что это расстроит больных, но я не вижу оснований так считать. Количество пациентов чуть ли не вдвое увеличилось, это с прошлого-то октября! Можете представить — находятся такие, кто говорит, что у нас не была бы затруднений с Наглем и Придди, если бы вы с самого начала направили расследование по верному пути. Это было трудное дело. И вот, что я вам скажу, старший инспектор, — вы сделали все самым лучшим образом и не причинили никакого вреда, о котором можно было бы говорить.
«Никакого вреда, о котором можно было бы говорить, — горько подумал Далглиш, положив трубку. Подобные слова — явные спутники неудачи». Да, да, неудачи! Одного осознания этого было вполне достаточно, чтобы ощутить раздраженную, разъедающую жалость к самому себе, даже без морализирующих поучений шефа, такта Мартина и соболезнований Эми Шортхауз.
Для того чтобы освободиться от охватившего его уныния, нужно было отдохнуть от атмосферы преступлений и смерти, может, хватило бы одной короткой вечерней прогулки, когда рядом бы не было никаких посторонних. В голову Далглишу неожиданно пришло, что он хочет пообедать с Деборой Риско. По крайней мере, сказал он себе, усмехнувшись, произойдет смена проблем. Но положив руку на телефонную трубку, он приостановился, вспомнив давнюю предосторожность и давние неопределенности.
Ведь он совсем не уверен, будет ли она рада его звонку, и даже не знал, где ее служебное место — у Гана или Иллингворта. Затем вспомнил, как она смотрела на него во время их последней встречи, и снял трубку. Конечно, он имел полное право пообедать с привлекательной женщиной без профессионального предварительно-болезненного самоанализа. Приглашение, которое он собирался сделать, не являлось чем-то более значительным, чем возможность оплатить счет и убедиться, что вечер ей понравился. А автор, конечно, имеет полное право позвонить своему издателю.