Т. А. Критчли Филлис Дороти Джеймс 
Молот и «Грушевое дерево». Убийства в Рэтклиффе

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9743130
«Молот и «Грушевое дерево». Убийства в Рэтклиффе : [роман] / Ф.Д. Джеймс, Т.А. Критчли»: АСТ; Москва; 2015
ISBN 978-5-17-088749-1
Аннотация

Лондон, 1811 год. Город потрясли чудовищные преступления – от рук убийцы погибли семь человек: все близкие Марра, лавочника, и семья Уильямсона, владельца паба. Жестокий убийца не пощадил даже детей.
Однако расследование провели наспех, а главный подозреваемый повесился в тюрьме. Его тут же объявили виновным – просто чтобы успокоить жителей… Но загадка жестоких убийств два столетия продолжала будоражить умы любителей мрачных тайн прошлого.
Кто же все-таки совершил эти злодеяния? Ф.Д. Джеймс и известный британский историк Т.А. Критчли провели собственное расследование. Кто же, по их мнению, настоящий убийца?..

Филлис Дороти Джеймс, Т.А. Критчли
Молот и «Грушевое дерево». Убийства в Рэтклиффе

В 1812 году на подмостках Рэтклиффской дороги состоялся дебют мистера Уильямса, совершившего те убийства, снискавшие ему блестящую и неувядаемую репутацию. Касательно этих убийств я должен между прочим заметить, что в одном отношении они возымели дурные следствия, поскольку награждают знатока по этой части чрезвычайной разборчивостью вкуса и неспособностью удовлетвориться какими бы то ни было свершениями в этой области. Все прочие убийства бледнеют перед густой кровавостью этих.
Томас Де Куинси. О стуке в ворота у Шекспира («Макбет»).

P.D. James, T.A. Critchley
THE MAUL AND THE PEAR TREE. THE RATCLIFFE HIGHWAY MURDERS, 1811
Печатается с разрешения автора и литературных агентств Greene and Heaton Ltd., Literary Agency и Andrew Nurnberg
© P.D. James and T.A. Critchley, 1971, 1987
© Перевод. А.А. Соколов, 2015
© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Введение

Замысел этой книги родился в 1969 году, когда я прочитала «Историю полиции Англии и Уэльса 900–1966» Т.А. Критчли, в которой он кратко рассказывает об убийствах, происшедших в 1811 году на Рэтклифф-хайуэй, на границе с Вапингом. Жестокое убийство двух семей вызвало невиданную панику в масштабе целой страны, и Том Критчли рассуждает в своей работе о том, как это событие привело к необходимости реформирования полиции. В то время как неопытные городские магистраты, не обладая ни подготовленными людьми, ни оснащением, пытались разгадать тайну этих преступлений, в обществе нарастала паника и ширилась критика властей. Случилось так, что я сама незадолго до книги Критчли прочитала рассказ тех давно минувших времен об убийствах на Рэтклифф-хайуэй, и у меня зародилось сомнение в виновности моряка Джона Уильямса. Мы решили предпринять собственное расследование, базируясь на тех материалах, которые удастся собрать, а результаты опубликовать в виде совместного труда. В итоге получилась книга «Молот и “Грушевое дерево”», впервые напечатанная в 1971 году издательством «Констабл». Для меня сотрудничество с Критчли было увлекательным, захватывающим и доставляло огромное удовольствие. К сожалению, мой соавтор уже скончался, и это новое издание, которое его необыкновенно порадовало бы, я посвящаю ему.
С тех пор как эта книга впервые вышла в свет, ни один другой район Лондона не претерпел таких значительных перемен, как прибрежный Вапинг. И если бы призраки несчастных жертв и моряков-постояльцев миссис Вермилло решили бы навестить родные места, мало что напомнило бы им о былом – разве что случайно сохранившийся паб или изящный восьмиугольный фонарь под куполом церкви Святого Георгия на Востоке, созданной архитектором Николасом Хоксмуром. Они бы наверняка решили, что теперь главная артерия города не Темза, а Рэтклифф-хайуэй с его сверкающим асфальтом, отражающим огни, и бесконечным потоком машин – артерия такая же оживленная и, вероятно, опасная, как та река, которую они некогда знали. Интересно, что бы они подумали о стоянке яхт на месте доков Святой Екатерины и бетонных бастионах отелей на берегу или о пакгаузах – в прошлом оплотах торговли, обеспечивающих всем необходимым их полное опасностей существование, а теперь превращенных в пользующиеся особым спросом престижные дома для богатых? Исчезли амбары и узкие улочки с их кипучей жизнью, и только мощное течение Темзы осталось прежним. Мы с Т.А. Критчли, основываясь на материалах тех времен, предложили свою версию двух чудовищных преступлений, но это всего лишь версия.

Предисловие

Темными ночами декабря 1811 года в Ист-Энде, неподалеку от Рэтклифф-хайуэй, в течение двенадцати дней были жестоко убиты два семейства – всего семь человек. Эти преступления с самого начала поразили всеобщее воображение своей дикостью и безжалостностью. Никогда прежде, даже во время бунта лорда Гордона, когда Лондон оказался на грани анархии, не возникало такого недовольства населения традиционными средствами поддержания общественного порядка и не выдвигалось столь энергичных и решительных требований реформ. Правительство объявило небывало высокую награду за информацию, которая помогла бы найти преступников. Три недели, потеснив все другие новости, рассказы об этих убийствах не сходили с первых полос «Таймс». Эти события вдохновили Де Куинси на написание одного из самых выдающихся очерков на английском языке «По поводу убийства как искусства», к которому впоследствии была добавлена в качестве постскриптума бессмертная версия того, как произошла дикая расправа над Маррами и Уильямсами. Легенда об этих зверствах жила десятилетиями, пока три четверти века спустя кровавые лавры не перехватил действовавший по соседству в Ист-Энде Джек Потрошитель – единственный, кто в британской криминальной истории смог соперничать в жестокости с теми прошлыми злодеяниями.
Запустение и убогость мест, где совершались эти черные дела, ужас и таинственность, их окружавшие, роднили тех, кто замышлял эти так и не разгаданные преступления. Но в одном отношении обстоятельства преступлений 1887 года коренным образом отличались от тех, что произошли в 1811 году, когда в распоряжении города было уже около 14 тысяч полицейских, которым помогали сотни детективов. Тогда все силы были брошены на поиски Джека Потрошителя, и, хотя он так и не был пойман, полиции все же удалось успокоить напуганное население. А в 1811 году в Британии полиции не существовало, люди боялись вечерами выходить на улицу. Изучая эти преступления, начинаешь понимать, что умирающая приходская система власти, подкрепленная нововведением «полицейских судов», сумела все же достойно отреагировать на требования расследовать жуткие убийства. И что бы ни заявляла возмущенная общественность, добилась на первый взгляд полного успеха. Но когда в своем исследовании мы вышли за рамки опубликованных отчетов, стало очевидным, что случай этот гораздо более запутанный, чем представляли современники. Пользуясь неофициальными источниками и газетными сообщениями, мы реконструировали реальные события. И по мере того, как выстраивался сюжет, ясно сознавали, что система 1811 года оказалась способной лишь на то, чтобы абсолютно бездоказательно свалить вину на одного человека, в то время как суть убийств на Рэтклифф-хайуэй осталась покрытой тайной.
Из всех опубликованных отчетов мы обнаружили только два, которые имеют какую-либо ценность. Самые важные сведения содержат три шестипенсовые брошюрки того времени, напечатанные Джоном Фэрберном и теперь ставшие библиографической редкостью. Они не помечены датой, но из содержания очевидно, что публикации состоялись либо в декабре 1811 года, либо в самом начале 1812-го. В них приводятся обстоятельства убийств и, что особо ценно, свидетельства, представленные полицейским судьям во время трех последующих дознаний коронера. Еще один полезный источник – «История английского уголовного права», т. 8, сэра Леона Радзиновича, где коротко, хотя и без подтверждающих доказательств, рассказывается эта история. Тем не менее очевидно, что Радзинович пользовался документами министерства внутренних дел, недоступных Фэрберну. Все остальное, похоже, почерпнуто либо из хроник Фэрберна, либо из порожденного фантазией очерка Де Куинси и поэтому не представляет для нас ценности. Однако преступления были столь чудовищны, что репортажи в газетах того времени оказались на удивление подробными, и мы особенно полагались на сведения, которые почерпнули в материалах «Таймс», «Лондон кроникл», «Морнинг пост» и «Морнинг кроникл», а также в таких изданиях, как «Курьер», «Икзэминэр» и «Джентльмен мэгэзин».
Другим главным источником послужили документы министерства внутренних дел (Отечественная серия), ныне находящиеся в Государственном архиве. До того, как была учреждена городская полиция Лондона, судьи-магистраты письменно докладывали министру внутренних дел о криминальных делах, и в подшивках за декабрь 1811 года и начала 1812-го содержится богатый материал об убийствах на Рэтклифф-хайуэй. Ранее он не был ни обобщен, ни опубликован, за исключением того немногого, на что ссылается Радзинович.
Нам не удалось найти двух источников, каждый из которых мог содержать решающий ключ к разгадке тайны. Наиболее серьезная потеря – письменные показания судьям-магистратам Шэдуэлла. 10 января 1812 года бумага по требованию министра была направлена в министерство внутренних дел и 7 февраля возвращена секретарю Суда королевской семьи Шэдуэлла. Следов этого документа обнаружить не удалось. Сами магистраты в декабре сообщали министру, что газетные отчеты о слушаниях достаточно точны, так что потеря, возможно, не настолько трагична. Однако оригинал текста, надо думать, содержал мелкие дополнительные детали. И они наряду с тем, что нам известно, могли подтвердить умозрительно сделанные выводы о том, кто в действительности совершил преступления. Другой утраченный источник, судя по всему, некогда находился в анналах Ост-Индской компании. Мы считаем, что в нем содержался подробный отчет о бунте, вспыхнувшем в начале 1811 года на борту судна «Роксбургский замок». Этот документ мог пролить свет на события, последовавшие через несколько месяцев на Рэтклифф-хайуэй. Мы считаем, что обстоятельства бунта, будь они теперь известны, могли бы подтвердить нашу гипотезу.
Мы благодарны многим людям, которые помогли нам собрать материал для этой книги. И особенно признательны за любезную и энергичную поддержку со стороны сотрудников Государственного архива, Британского музея, Архива департамента Совета Большого Лондона, библиотеки и отдела печати Гилдхолла. Мы выражаем признательность заместителю заведующего Лондонской библиотекой мистеру Дугласу Мэтьюзу, библиотекарям министерства внутренних дел, Нью-Скотленд-Ярда, администрации района Тауэр-Хамлетс, управлению лондонского порта, куратору Музея подразделения речной городской полиции, нынешнему настоятелю церкви Святого Георгия на Востоке А.М. Соломону, любезно предоставившему нам старые документы прихода.
И наконец, мы рады выразить благодарность профессору, доктору медицины Киту Симпсону из отделения судебной медицины больницы Гая, который согласился прочитать представленный во время предварительного расследования отчет о данных судебно-медицинской экспертизы и ответить на возникшие у нас в связи с этим текстом вопросы.

Т.А. Критчли
Ф.Д. Джеймс
Апрель 1971 

Глава первая
Смерть торговца льняным товаром

В последнюю в своей жизни ночь торговец льняным товаром Тимоти Марр принялся с помощью подручного наводить порядок у себя в лавке на Рэтклифф-хайуэй. Время близилось к полуночи. Надо было скатать и убрать на место отрезы грубой шерстяной ткани, крашеного полотна, парусины для матросских штанов и саржи для моряцких курток, рулоны дешевого набивного ситца по четыре пенса за ярд и кипы шелка и муслина, припасенные для покупателей побогаче с Уэллклоуз-сквер и Спиталфилдс. Была суббота, 7 декабря 1811 года, и, как всегда, день выдался самым беспокойным за неделю. Лавка открывалась в восемь утра и торговала до десяти или одиннадцати вечера. Даже вдвоем они теперь провозятся с уборкой до раннего утра воскресенья.
Марру исполнилось двадцать четыре года. Он был моряком, плавал на судах Ост-Индской компании и три года назад, в 1808 году, ходил на «Дуврском замке» в свое последнее плавание, которое оказалось и самым удачным. Числился он там не простым матросом, а состоял в личном распоряжении капитана, производил впечатление человека приятного, добросовестного, услужливого и горящего желанием пробиться в жизни. Во время долгого пути назад молодой человек хорошо обдумал свое будущее. Он точно знал, чего хотел. На берегу его ждала девушка. Капитан Ричардсон посулил Марру помощь и покровительство, если тот и впредь будет хорошо ему служить. Марр же мечтал о том, что если они благополучно доберутся до дома, он получит расчет, женится на Селии и откроет небольшую лавку. Жизнь на берегу, возможно, трудна и неопределенна, но по крайней мере лишена опасности, а если упорно работать, ему обеспечено надежное будущее и удача. Как только «Дуврский замок» причалил к пристани в Вапинге, Марр уволился и получил достаточно денег, чтобы начать скромное дело. Он женился, и в апреле 1811 года молодая чета нашла то, что искала. В то время недвижимость в прибрежных районах Восточного Лондона стоила недорого, а с матросскими нравами Марр был знаком не понаслышке. Он приобрел лавку в доме номер 29 по Рэтклифф-хайуэй в приходе церкви Святого Георгия на Востоке на границе с Вапингом и Шэдуэллом.
В течение двух столетий Рэтклифф-хайуэй пользовался дурной репутацией. Это был важнейший из трех основных путей, которые шли из Лондона на Восток. Он тянулся по гребню твердой земли над Вапингским болотом. Со времен римлян дорога вела вдоль отвесного берега, и в том месте, где язык из красноватого галечника ближе всего подходил к кромке воды, с незапамятных дней была гавань. Но уже к 1598 году, когда Джон Стоу опубликовал свой «Обзор Лондона», Рэтклифф-хайуэй превратился в узкий грязный проезд с переулками, где в тесных домишках селились поставщики продовольствия для моряков. Этот упадок произошел при жизни Стоу, по словам которого за сорок лет до того Рэтклифф-хайуэй обрамляли красивые живые изгороди, длинные ряды вязов и других деревьев вплоть до деревушки Лаймхерст. Вапинг с прилегающими к реке землями представлял собой зеленые поля и сады – все было так, как некогда обустроили римляне, и ни единого дома не поставили здесь за полстолетия.
Существовала особая причина, почему люди не хотели строиться в Вапинге, несмотря на то что в елизаветинские времена судоходство в районе лондонского Пула оживилось. Деревушка служила «традиционным местом казни пиратов и морских разбойников, которых вешали во время низкой воды и оставляли в петле, пока их трижды не омоет прилив». Долгие годы предрассудки и страх останавливали застройщиков, и только когда виселицы перенесли дальше вниз по реке, в этом месте появились первые трущобы. Они довольно быстро распространились по болотистой земле и шагнули дальше к Шэдуэллу, Рэтклиффу, Лаймхаусу и Поплару. Жизнь в этих лачугах в восемнадцатом веке была такой дикой, что бряцание цепей очередного мертвеца, когда его захлестывали волны прилива, вполне гармонировало с окружающей действительностью. Так же как и запутанный план улиц Вапинга. В его пирсах, дамбах и омываемых приливом каменных ступенях ведущих к реке лестниц все еще угадывался костяк древней прибрежной деревни, которая быстро исчезала. Доктор Джонсон застал кое-какие из ранних перемен. «Сегодня он много говорил об удивительных по протяженности и разнообразию пространствах Лондона, – записал за ним в марте 1783 года Джеймс Босуэлл, – и заметил, что человек любознательный наблюдает здесь такие нравы и обычаи, которые мало кто может представить. Он в особенности рекомендовал нам изучать Вапинг».
С юга район омывал темный лондонский кровоток – Темза, эта широкая, судоходная и весьма оживленная главная артерия Лондона. Сюда приходили большие суда Ост-Индской компании, огромные, грозные, как боевые корабли. Они привозили чай, муслин, ситец, специи и индиго. Те, что плыли с запада, доставляли из Америки сахар, ром, кофе, какао и табак; из Ньюкасла прибывали углевозы, из Гренландии – китобойцы. По реке сновали каботажные суда, пакетботы, торопились бриги, лихтеры, баржи, паромы и ялики. Жизнь прихожан Вапинга постоянно проходила при звуках Темзы: вздохах залетевшего в парус или овевающего мачту ветра, тяжелого плеска воды о причалы, хриплых криках барочников и паромщиков. Терпкий летний запах воды, ветры с моря и осенние туманы – вот тот воздух, которым они дышали. Сам облик портового района сформировался благодаря многообразной связи с рекой, и названия многих улиц отражали их назначение. По Олд-Грейвел-лейн (то есть Старой Галичной) на пристани Вапинга подвозили из карьеров Кингсленда песок для балласта. На Кейбл-стрит (Канатной) жили канатных дел мастера, которые плели свои тросы в тех самых полях, через которые проходила их улица.
Почти все здешние обитатели, как бедные, так и богатые, кормились благодаря неутихающей работе на реке. Грузчики переносили на спинах товары со складов на лихтеры, перевозчики управляли лихтерами и другими судами, обслуживающими стоящие на якорях корабли. Там жили поставщики канатов и снастей, портовые пекари, приказчики лавок для матросов; ремесленники, изготавливающие различные инструменты, кораблестроители, прачки, зарабатывающие тем, что обстирывали моряков; плотники, ремонтирующие суда, ловцы крыс, помогавшие командам избавиться от грызунов; содержатели меблированных комнат и борделей, ростовщики, трактирщики и все остальные, чье ремесло состояло в том, чтобы как можно быстрее и вернее заставить возвратившихся из плавания моряков расстаться с накопленным жалованьем. Все по-своему служили нуждам кораблей и мореходов, и бал здесь правили моряки – развязная, пользующаяся дурной славой местная аристократия. Они селились в дешевых домишках у реки, спали на соломенных тюфяках по четыре-пять человек в комнате, отгораживаясь морскими сундучками. После месяцев строжайшей дисциплины в море они возвращались богатыми – с тридцатью или сорока фунтами стерлингов в кармане – и быстро их тратили. Разноязыкое племя, головорезы и будущие джентльмены, одноглазые, одноногие, бывшие бунтовщики, герои, пираты, строители империи чувствовали себя как дома в величайшем городе земли. Между английскими и иностранными моряками происходили бесконечные уличные драки. В октябре 1811 года министр внутренних дел письменно потребовал, чтобы местные магистраты остановили эти потасовки, пока кого-нибудь не убили. Вскоре, словно в подтверждение его слов, был насмерть заколот португалец.
Марр, будучи человеком дисциплинированным, явно выделялся из среды головорезов от морской торговли. Уже через несколько месяцев он завоевал репутацию усердного и честного лавочника. В последние несколько недель торговля шла бойко, и он нанял плотника, мистера Пафа, чтобы тот подремонтировал магазин и усовершенствовал прилавки и витрину. Старый фасад убрали и вместо него построили кирпичный – с окном большего размера, чтобы эффектнее демонстрировать товар. 29 августа 1811 года, к радости Марра, у него родился сын, и это еще больше укрепило его стремление к успеху. Он предвкушал тот день, когда его магазин – а может, многие принадлежащие ему магазины, рассыпавшиеся от района Бетнал-Грин по Хакни, Далстону, Боллз-Понд-роуд до Стэмфорд-Хилл и дальше, – украсит вывеска «Марр и сын».
Однако первая лавка была очень скромным начинанием. Она помещалась в доме в ряду таких же убогих строений на Рэтклифф-хайуэй. Лавка с полками и прилавком занимала большую часть первого этажа. За прилавком находилась дверь, открывавшаяся в задний коридор, из которого два пролета лестницы вели: один – вниз, в кухню в подвале, другой – на площадку второго этажа, к двум спальням. Третий этаж использовался в качестве склада для хранения шелка, кружев, женских мантилий, накидок и мехов. Неказистый вид дома оживлял лишь новый красивый эркер, недавно окрашенный в оливково-зеленый цвет. Магазин располагался в одном из четырех одинаковых рядов домов, образовывавших стороны квадрата. Каждое строение в квартале имело огороженный задний двор, куда вели двери в глубине здания. Пространство внутри квадрата было общим для всех жителей квартала. Ряд домов напротив лавки Марра выходил на Пеннингтон-стрит, где фасады затеняла огромная, в двадцать футов вышиной, кирпичная стена. Это была стена лондонского дока, построенного шесть лет назад тем же архитектором, который спроектировал Дартмурскую тюрьму. Похожая на крепостную, она предназначалась для защиты сотен пришвартованных внутри кораблей. Чтобы возвести док, потребовалось сровнять с землей одиннадцать акров лачуг и хибар, а их обитатели набились в протянувшиеся вдоль стены трущобы. Большинство из них потеряли единственное средство к существованию, поскольку суда, которые они прежде грабили, теперь находились за огромной чудовищной черной стеной. Лишившись источника дохода, они грабили жителей прибрежных районов и пополняли растущую лондонскую армию воров и нищих.
Это было плохое время и неподходящий район, чтобы открывать здесь торговлю. В 1811 году Наполеон установил блокаду континентальных портов и почти уничтожил европейскую коммерцию. В центральных графствах Англии разрушающие машины и оборудование луддиты подогревали страх перед революцией. Случился неурожай. И ко всем неурядицам эпохи насилия и смут в 1811 году старый король Георг III был признан докторами неизлечимо психически больным и недееспособным, и принцем-регентом провозгласили его старшего сына.
Но во время уборки лавки в конце напряженной недели мысли Марра были больше заняты собственными заботами: он беспокоился о здоровье жены, медленно восстанавливавшей силы после беременности. Разумно ли он поступил, занявшись перестройкой лавки, – не переоценил ли свои возможности? К тому же выводила из себя история с потерянной стамеской Пафа, которую плотник одолжил у соседа и которая, как он утверждал, осталась в лавке, хотя там ее, несмотря на все старания, так и не нашли. К тому же к концу долгого рабочего дня Марра мучил голод. Лавочник прервал работу и позвал служанку Маргарет Джуэлл. Хотя было уже поздно (как впоследствии сказала Маргарет коронеру, примерно без десяти минут полночь), он вручил ей банкноту в один фунт и отправил заплатить по счету булочнику и купить немного устриц. Их продавали свежими с лодок из городка Уитстебл по пенни за дюжину, так что ужин обещал получиться дешевым и вкусным. Пусть будет приятный сюрприз его юной жене Селии, которая в это время кормила ребенка на кухне в подвале. Тимоти Марру-младшему исполнилось три с половиной месяца.
Закрывая за собой дверь лавки, Маргарет Джуэлл заметила, что хозяин вместе с Джеймсом Гоуэном снова принялся за работу за прилавком. Девушка повернула налево по Рэтклифф-хайуэй.
Казалось, ее не страшила ночная прогулка в одиночку: это ощущение безопасности, которому вскоре будет суждено вдребезги разбиться, тогда было относительно новым. Деятельность приходского управления нескольких церквей Королевы Анны принесла первые плоды цивилизации: возникли мощеные улицы, дорогу освещали масляные фонари, появились приходские дозоры. Но главные перемены произошли при жизни самой Маргарет Джуэлл. У людей не стирался в памяти пожар 1794 года – самый разрушительный со времен Великого лондонского пожара 1666 года, когда огонь уничтожил сотни деревянных домов и лачуг по обеим сторонам Хайуэя. Тогда на кораблестроительной верфи из чана вытекла кипящая смола, и огонь добрался до груженной селитрой баржи. Был отлив, и рядом лежали в грязи беспомощные суда. Баржа взорвалась и подожгла склады с селитрой Ост-Индской компании. Огонь хлынул на Рэтклифф-хайуэй, как и через сто пятьдесят лет, когда история повторилась. Но на этот раз пламя оказалось очищающим. Вместо деревянных лачуг здесь выросли небольшие кирпичные дома, один из которых превратился в лавку Марра, и район заметно прибавил респектабельности. С открытием в 1805 году лондонского дока сюда явились новые люди. В приходе поселились богатые купцы, и каждое воскресенье у церкви Святого Георгия на Востоке, демонстрируя благополучие хозяев, выстраивалась вереница карет. Но бурной зимней ночью этот район все еще оставался для суеверных людей пугающим местом – бушприты и стрелы колотили в причалы дока, и ветер так завывал в старом такелаже, что казалось, это последний вздох раскачиваемого рекой повешенного пирата. Однако большинство ночей были мирными, а днем Рэтклифф-хайуэй превращался в оживленную, грубоватую, шумную улицу, расцвеченную яркими вывесками пабов и лавок и пропитанную характерными запахами моря и реки: рыбы, просмоленных канатов, новых веревок и парусов, пахнущего смолой рангоутного дерева. Особенно многолюдно здесь бывало субботними вечерами, когда людям выдавали недельное жалованье и питейные заведения и магазины не закрывались допоздна. Рэтклифф-хайуэй жил собственной яркой жизнью, которую поддерживало относительно недавно обретенное ощущение безопасности, что и позволило молодой служанке выйти тем вечером одной.
Маргарет Джуэлл направилась по Рэтклифф-хайуэй к устричной лавке Тейлора, но обнаружила, что та закрыта. Она повернула назад и, приблизившись к магазину Марра, заглянула в окно и заметила, что хозяин по-прежнему трудится за прилавком. Тогда она видела его живым в последний раз. Времени было около полуночи. Сырой день сменился мягким облачным вечером, и девушка обрадовалась предлогу подольше погулять по улицам. Она прошла мимо лавки и свернула с Рэтклифф-хайуэй на Джонс-Хилл заплатить по счету булочнику.
За углом проходила Олд-Грейвел-лейн – отрезок, исторически связывающий Вапинг с берегом реки. Теперь безопасные места остались позади. Улица вилась в семидесяти ярдах к востоку от дока казней, где висели пираты. Между складами вода вздувалась пеной тины и нечистот. За складами столетия, подобно приливам, оставили наносы из старых гниющих лачуг, прилепившихся здесь, словно рачки к корпусу брошенного судна. В этом месте строили без всякого плана. По давней традиции переулки и дворы располагались под прямым углом к главной дороге – дворы к дворам, переулки за переулками. Девушка могла здесь видеть целые отгороженные участки, которые, казалось, съежились и затерялись среди глухих стен, где даже днем царили сумерки. Утес лондонского дока скрывал целый чужеродный город, вместо стен в нем вздымались открытые всем ветрам борта матросских пристанищ – пришедших издалека кораблей. Маргарет слышала леденящие кровь рассказы о жизни в мрачных лабиринтах, где люди самовольно захватывали брошенное жилье, поселялись там целыми семьями, и это грозило пожарами ветхим домам и баракам. Голодные, укрепленные мрачной силой отчаяния, местные жители по большей части не буянили, но для добропорядочных лондонцев представляли вечную угрозу. Время от времени дикие толпы, бунтуя и занимаясь грабежами, наводняли Уэст или вопили, требуя устроить праздник публичного повешения.
– Лавка булочника была закрыта, – позднее сообщила Маргарет Джуэлл коронеру. – Тогда я пошла в другое место купить устриц, но не нашла ни одного открытого магазина. Я отсутствовала примерно двадцать минут. – Она не решилась идти прибрежным Вапингом и вернулась знакомым спокойным путем по Рэтклифф-хайуэй.
Перевалило за полночь, и шум улиц затихал. Прекращали работу пабы, закрывались ставни, запирались засовы. По мере того как вокруг становилось все тише, Маргарет слышала эхо своих шагов по брусчатке. Над головой в установленных приходом примитивных фонарях горела сырая ворвань, и от их света оживали и становились гуще тени. А между фонарями таились полосы абсолютной тьмы. И в лавке Марра, когда Маргарет Джуэлл подошла к дому 29 по Рэтклифф-хайуэй, тоже не было света. Дверь оказалась запертой, и стоявшая одна на безмолвной улице девушка позвонила в колокольчик.
Звук ей показался необыкновенно громким. В этот час поблизости никого не было, кроме ночного сторожа Джорджа Олни, который вел в тюрьму какого-то человека и, не сказав ни слова, прошел по противоположной стороне улицы. Маргарет Джуэлл снова позвонила, на сей раз энергичнее, и прижалась к двери, стараясь расслышать, что происходит внутри. Она пока не сильно беспокоилась. Хозяин просто не спешил. Может быть, сидя с хозяйкой, отдыхал на кухне в подвале. Или супруги, отчаявшись получить устрицы, отправились спать. Девушка полагала, что хозяин не станет браниться за то, что она так долго где-то разгуливала и в итоге вернулась ни с чем. Надеясь, что шум не разбудит ребенка, она позвонила в колокольчик еще решительнее. Прислушалась и различила звук, который впоследствии не сможет вспоминать, не содрогаясь от ужаса. Но сначала она ему даже обрадовалась, потому что решила, что вскоре окажется в тепле знакомой кухни. На лестнице раздался негромкий стук шагов. Кто-то – не иначе хозяин – спускался открыть дверь. Потом вскрикнул ребенок.
Но никто к ней не вышел. Звук шагов замер, и опять наступила тишина. Полная тишина, зловещая и пугающая. Девушка, дергая колокольчик, снова принялась звонить. Затем, раздираемая страхом и досадой, стала колотить в дверь. Она замерзла, ее начал охватывать ужас. Пока она стучала и звонила, к ней подошел мужчина. Он был навеселе и решил, что девушку утихомирит. Маргарет перестала стучать. Оставалось только ждать следующего появления сторожа. А продолжать трезвонить значило лишь нарваться на новые оскорбления.
Она прождала минут тридцать. Ровно в час, объявляя время, показался Джордж Олни. Увидев у двери Марра незнакомую девушку, он приказал ей уйти. Маргарет объяснила, что она из этого дома и ее не впускают, что кажется очень странным. Олни согласился и добавил, что уверен: семья внутри. Когда он проходил в двенадцать, своими глазами видел, как мистер Марр закрывал ставни. Вскоре после полуночи сторож осмотрел окно и заметил, что ставни не заперты. Он крикнул об этом Марру, и ему ответили:
– Знаем.
Голос показался ему незнакомым.
Теперь, поднеся фонарь к окну, он снова осмотрел ставни. Запор так и не был закрыт. Олни энергично позвонил в колокольчик, но ответа не последовало. Он опять позвонил, стукнул дверным кольцом, наклонился и крикнул в замочную скважину:
– Мистер Марр! Мистер Марр!
Колокольчик опять затрезвонил, и звук, взвившись до высот крещендо, вывел из себя жившего рядом ростовщика Джона Маррея. Он был не из тех, кто вмешивается в жизнь соседей. Однако после двенадцати его семью оторвал от позднего ужина сильный стук из соседнего дома. Показалось, будто опрокинули стул. Затем раздался крик то ли мальчика, то ли женщины. Тогда эти звуки не произвели особого впечатления – скорее всего Марр, уставший и раздраженный после самого длинного и трудного дня, спал. Но сейчас трезвон продолжался, и Маррей вышел на улицу. Маргарет Джуэлл, сбивчиво, торопясь, объяснила ситуацию: как ее послали за устрицами и заплатить по счету булочнику и про крики ребенка. Олни, не столь взволнованный, добавил, что запор ставень не закрыт, а стучать бесполезно. Ростовщик взял на себя руководство остальными. Он приказал караульному продолжать изо всех сил звонить, а сам решил пойти на задний двор и попытаться разбудить соседей с другой стороны. Так он и поступил и три или четыре раза крикнул:
– Мистер Марр!
Но ответа все равно не получил. А затем увидел свет в глубине дома. Вернувшись на улицу, Маррей велел караульному звонить еще громче, пока сам он попытается проникнуть внутрь через заднюю дверь.
Преодолеть разделяющий два владения непрочный забор не составило труда, и вскоре Маррей оказался на дворе торговца льняным товаром. Он обнаружил, что задняя дверь открыта. Изнутри не доносилось ни звука, но площадку второго этажа освещал слабый свет. Ростовщик поднялся по ступеням и взял свечу. Перед ним оказалась дверь, ведущая в спальню Марров. Деликатность удерживала его на месте – он нерешительно помялся в коридоре и тихо позвал, словно молодые люди при таком шуме могли спокойно почивать в объятиях друг друга:
– Марр, Марр, ваши ставни на окне не заперты.
Ему никто не ответил. По-прежнему не желая вторгаться в спальню соседей, ростовщик поднял свечу повыше и стал осторожно спускаться по лестнице в магазин.
В этот момент он обнаружил первое тело. В шести футах от лестницы, в проеме ведущей в магазин двери лежал труп подручного Джеймса Гоуэна. Несколькими ударами ему раздробили все кости лица. Голова, с которой все еще стекала кровь, превратилась в бесформенную массу, брызги крови и мозгов запачкали магазин до высоты прилавка, и даже низкий потолок был заляпан жуткими сгустками. От потрясения и ужаса Маррей на мгновение застыл и не мог ни крикнуть, ни двинуться с места. Свеча дрожала в его руке, слабо освещая то, что лежало у его ног, и от этого на полу колебались бесформенные тени. Охнув, ростовщик повернул к выходу на улицу, но дорогу ему преградило тело миссис Марр. Она лежала ничком, прижавшись лицом к двери, и из ее разбитой головы еще сочилась кровь.
Маррею все же удалось открыть дверь, и он, оповещая остальных о том, что случилось, бессвязно выкрикивал:
– Убийство! Убийство! Смотрите, здесь убийство!
К тем, кто стоял на улице с самого начала, прибавились соседи и второй сторож, и теперь все они ввалились в лавку, но тут же застыли от ужаса. Маргарет Джуэлл закричала. Воздух наполнился возгласами и плачем. Прошло еще мгновение, и обнаружился еще один труп. За прилавком, также ничком, головой к окну, лежало тело самого Тимоти Марра. Кто-то громко спросил:
– Ребенок! Где ребенок? – И все бросились в подвал.
Ребенок лежал в колыбельке. От удара рот мальчика открылся, левая часть лица была разбита, горло перерезано так глубоко, что голова почти отделилась от тела.
Чувствуя дурноту от подобной жестокости и почти теряя сознание от ужаса, люди покинули кухню и неуверенными шагами стали подниматься по лестнице. Лавку уже заполнили любопытствующие, и от множества свечей стало светло. Те, кто находился на первом этаже, невольно сгрудившись, стали осматривать помещение. На незапачканном участке прилавка, там, куда не попали кровь и мозги Гоуэна, они увидели плотницкую стамеску. Неохотно, дрожащими руками подняли. Она оказалась идеально чистой.

Глава вторая
Неизвестный или неизвестные

Внезапный звук трещотки ночного сторожа моментально встревожил округу. Распахнулись окна спален, и в них показались головы в ночных колпаках. Люди торопливо одевались, и вскоре у лавки Марра собралась небольшая толпа. Одни услышали жуткий вопль Маррея «Убийство!», другие прибежали, отдаленно представляя знакомую по ночным кошмарам картину. Но смотреть оказалось не на что – только на полуоткрытую дверь, незапертые ставни и бледные, испуганные лица тех, кто видел, что произошло внутри.
Через несколько минут новость долетела до участка речной полиции Темзы в Вапинге, где в это время дежурил Чарльз Хортон. Он бросился по Олд-Грейвел-лейн, пробрался сквозь толпу на Рэтклифф-хайуэй и вошел в лавку Марра. Поскольку он был первым полицейским, который оказался на месте преступления, ему надлежало осмотреть дом. Хортону в каком-то смысле повезло, что он дежурил в ту ночь: когда через два месяца министр внутренних дел дал указание распределить денежные награды, он получил десять фунтов за то, что ему пришлось обнаружить.
При тусклом свете фонаря полицейский осмотрел трупы. К этому времени воздух успел пропитаться сладковатым запахом крови и мозгового вещества. Хортон работал методично – посветил фонарем под прилавком, за дверью, на полках, не забыл ни один темный уголок, где убийцы могли бы бросить свое ужасное оружие. Но кроме стамески, ничего не нашел. Преступники как будто ничего не украли. В кармане Марра лежали пять фунтов, и в кассовом ящике тоже были деньги. Затем полицейский спустился в подвал на кухню, где в окровавленной кроватке лежал ребенок. Но и там поиски ничего не дали. Кто бы ни перерезал младенцу горло, он унес нож с собой.
Осталось осмотреть верхние этажи. В сопровождении Олни Хортон осторожно поднялся по лестнице и, внимательно прислушиваясь, остановился на площадке, там, где совсем недавно Маррей окликал молодых супругов из-за двери спальни. Он замер на пороге. Затем, покрепче взявшись за дубинку, сделал шаг в комнату. Кровать оказалась нетронутой. Рядом стоял стул, и к нему ручкой вверх кто-то прислонил тяжелую железную кувалду или молот – из тех, какими пользуются корабельные плотники. Ручка была покрыта кровью, на металлическом бойке кровь еще не высохла, и к железу прилипли волосы. Звонок Маргарет Джуэлл, видимо, спугнул преступников, и они, бросив орудие убийства, убежали. В спальне тоже ничего не украли. В ящике комода лежали 152 фунта наличными.
Хортон, соблюдая предосторожности, отнес молот вниз. При виде страшного орудия убийства люди в лавке попятились. Пристроив свой фонарь на прилавке, полицейский стал рассматривать молот. Металлический боек напоминал по форме наковальню: толстый конец, теперь пугающе заляпанный кровью с приставшими волосами, был плоским – таким загоняют гвозди в корабельный шпангоут. Узкий конец сужался до диаметра шестипенсовика; им пользовались, чтобы, ударяя по шляпке гвоздя, забивать его глубже поверхности дерева. Вот она, первая зацепка – с узкой стороны кончик имел характерный излом.
Тем временем кто-то из присутствующих обнаружил другие улики. Два четких отпечатка подошв вели в сторону от задней стены дома Марра. В тот день в лавке работали плотники, и на отпечатке виднелись следы крови и опилок. Преступники, очевидно, перелезли в глубине двора через забор и продолжали бегство через огороженный участок позади линии домов. Это подтвердил житель с Пеннингтон-стрит. Его дом находился рядом с нежилым зданием на углу. Сразу после того, как у лавки Марра забили тревогу, он слышал грохот в пустующем доме. Судя по шуму, оттуда выбежали около десяти-двенадцати человек и кинулись по Пеннингтон-стрит. Явно напрашивался вывод: банда устремилась по Олд-Грейвел-лейн и таким путем скрылась с места преступления.
Перед рассветом Хортон вернулся в участок речной полиции Темзы и обнаружил, что у них под стражей уже находятся трое мужчин. Все – греческие матросы. Их видели слоняющимися у лавки Марра, а у одного на штанах обнаружили пятно крови. Эти арестованные оказались первыми из многих других, которых хватали в сходных обстоятельствах по малейшему подозрению или вообще без подозрения. Чувство страха и ярости, особенно оттого, что убит ребенок, незамедлительно вызвало массовую истерию во всей округе, и люди моментально ополчились против иностранцев. К судье речной полиции Джону Хэрриоту привели греческих моряков, но они сумели предъявить алиби: матросы только что пришли из порта Гревзенд. Так что их отпустили.
К наступлению воскресного утра, по прошествии нескольких часов после убийств, уже многое удалось предпринять. Полицейский осмотрел дом Марра и обнаружил окровавленный молот с характерным изъяном. Было установлено, что из дома ничего не украли. Нашли две цепочки следов. Предположили путь отхода преступников. Задержали троих мужчин, которые предстали перед полицейским судьей. Первоначально создается впечатление, что в Лондоне, за восемнадцать лет до создания в 1829 году городской полиции, уже существовали достаточно организованные полицейские силы, обученные и обеспеченные всем необходимым, чтобы быстро реагировать на подобные происшествия. Но это впечатление обманчиво.
Основная ответственность за борьбу с преступлениями в приходе Святого Георгия на Востоке лежала на церковных старостах, попечителях и доверенных лицах приходского правления, которым в соответствии с законами, принятыми еще в Средние века, вменялось ежегодно набирать людей на неполный рабочий день на неоплачиваемую службу в качестве главного констебля и констеблей. Эта служба была хотя и почетна, но утомительна. Каждый год назначалось до двенадцати констеблей. Они организовывали дежурства ночных сторожей и проверяли исполнение службы, выдвигали обвинения против арестованных и по утрам доставляли их к полицейскому судье. После тяжелого трудового дня торговцы и мастеровые не горели желанием выкладываться на отнимающей силы неоплачиваемой общественной службе и по давней традиции могли ее избежать, уплатив в приход десять фунтов или наняв кого-то вместо себя. Большинство из тех, кого брали на подмену, были людьми продажными, и многие служили на этих должностях много лет.
Под надзором констеблей (или тех, кого они брали себе на подмену) в приходе нанимали тридцать пять ночных сторожей и церковного сторожа, которые получали по два шиллинга за ночь. В их обязанности входило с девяти вечера до четырех утра объявлять каждые полчаса время, а также «производить арест и заключать под стражу всех преступников, мошенников, бродяг, нарушителей спокойствия и тех, кто дал повод подозревать себя в злом умысле, праздношатающихся и отличающихся плохим поведением». Так гласил местный закон. Однако ночные сторожа понимали службу по-своему. С их точки зрения, это простейший способ получить за неделю четырнадцать шиллингов, плюс существовала еще возможность случайного приработка. Между обходами они укрывались в небольших будках, которые, по свидетельству того времени в «Икзэминэре», могли считаться «актом благотворительности со стороны общины, учитывая, какие престарелые и жалкие ютились в них существа, в то время как туман и дождь могли досаждать им всю ночь напролет».
Эти приходские сторожа были все как один в летах. Многие днем занимались другой работой, но были недостаточно физически крепкими, чтобы выдержать тяжелый труд. Они соглашались на ночные дежурства, чтобы обеспечить добавку к неизменно низкой зарплате. По мнению мистера Дженкинсона с Чартерхаус-сквер, существовала еще одна причина общественной (или, скорее, приходской) политики набирать в ночные сторожа исключительно пожилых. «Я слышал, что несколько лет назад, – делился он своими мыслями с министром внутренних дел, – в приходе Ковент-Гарден попробовали брать в ночные сторожа молодых, но были вынуждены отказаться от этого, поскольку сторожа связались с проститутками, и те отвлекали их от их обязанностей в то время, как преступления продолжали совершаться». Но и от пожилых проку тоже не больше. Слишком немощные для проституток, они не совладали бы с грабителями. На эту службу явно требовались физически крепкие, энергичные и честные молодые люди, глухие к женским эротическим уловкам. Но такие, если и существовали, никогда бы не прельстились работой и зарплатой приходского ночного сторожа.
В документах министерства внутренних дел имеется описание этой работы, как ее в то время видел один из сторожей. Томас Хики нанимался в пяти столичных приходах и докладывал об одних и тех же аферах. Излюбленная махинация заключалась в следующем: сторож брал взятку у вора (как правило, закадычного друга) и за это задерживал какого-нибудь незнакомца за мелкий проступок, например за то, что тот слонялся в его районе без дела. Вел в сторожку и не отпускал достаточно долго, чтобы приятель-вор успел обчистить выбранный дом и скрыться. Затем, когда прибывал констебль, он вместе со сторожем соглашался за определенную мзду отказаться от обвинений. После чего господам сторожу и констеблю оставалось, как говорится, «поделить монету». Не гнушались Хики и его приятели прелестями проституток. «Еще одно великое зло – несчастные женщины, которых истинная нужда заставляет дефилировать по ночным улицам, – продолжал Дженкинсон. – Бедные создания ради собственной безопасности обязаны – я подчеркиваю, именно обязаны – обзавестись личным защитником, каковые более известны как сутенеры или «коты» (простите мой язык, сэр) и которых иначе как негодяями не назовешь. Чтобы не видеть препятствий со стороны сторожей, несчастные женщины должны, и сами идут на это, вести себя с ними обходительно, угощать джином, от которого те никогда не отказываются. Такое поведение служит двойной цели: женщина продолжает заниматься своим ремеслом, а ее дружок может беспрепятственно забраться в какой-нибудь дом или ограбить неосторожного прохожего».
Сторожу не позволялось заходить на территорию соседнего прихода без разрешения тамошнего констебля, и нередко бывали случаи, когда старцы безмятежно наблюдали, как на другой стороне улицы преступники грабили дом, поскольку граница приходов проходила посредине мостовой. Однако чаще они просто дремали всю ночь в хмельном ступоре. Их орудиями ремесла, обожаемыми поколениями карикатуристов, были фонарь (или «лампион») и трещотка. Фонарь представлял собой тяжелое железное сооружение, изукрашенное слоями смолы и жира. А трещотка служила не более чем средством для сбора преступников, по выражению «Икзэминэра», громким аккомпанементом «старческому простуженному голосу, который словно созывал воров, предлагая им грабить в свое удовольствие».
Трудно было ожидать, что эти скудные приходские силы, даже подкрепленные в зимнее время двадцатью четырьмя ночными патрулями, способны предотвратить убийство. А уж мысль использовать их в качестве детективного агентства представляется тем более смехотворной. Хотя они были не единственными защитниками закона в приходе, где жил Марр. Кроме них – но не над ними – имелись три магистрата в составе местного полицейского суда Шэдуэлла, это один из семи созданных в 1792 году. Организацию таких судов можно считать антикоррупционным актом, поскольку это наконец избавило Миддлсекс от позора продажного правосудия, которое больше столетия считалось крайне прибыльным делом. Пробившись с помощью денег в судейские, люди открыто брали в качестве взяток столько, сколько удавалось получить, – вытаскивали из разных передряг воров, облагали данью содержателей борделей, а тем, кто осмеливался им противодействовать, грозили тюрьмой. Но иногда они встречали мошенников хитрее себя. В конфиденциальном докладе лорду-канцлеру говорится о некоем судье по имени Сакс в окрестностях Вапинга – человеке скверном и достойном всяческого порицания. Еще недавно он был заключенным тюрьмы суда королевской семьи, куда попал за долги, а теперь таскался по грязным питейным заведениям на Тауэр-Хилл и в Вапинге и собирал кляузы в крохотном баре поблизости от службы снабжения флота. Но не многие судьи пали так низко. Им ведь достаточно было открыть магазин неподалеку от суда и прекрасно зарабатывать, облагая продаваемые ворам и проституткам товары с десяти-, а то и двадцатипроцентной надбавкой. За это они обещали им неприкосновенность. Смысл закона 1792 года заключался в том, чтобы заменить завидные деловые предприятия судами по принципу тех, что были учреждены Генри Филдингом на Боу-стрит, где уже полвека вершилось честное правосудие. Магистраты семи новых судов получали по четыреста фунтов в год (впоследствии эта сумма увеличилась до пятисот фунтов) – достаточное, как надеялись, жалованье, чтобы не поддаваться искушениям.
Но решение одной проблемы повлекло за собой другую. Единственное требование к назначаемому на должность человеку, общее для всех судейских: личный доход кандидата должен быть не менее ста фунтов в год, чтобы он не стал послушным орудием в руках государства. Новые должности распределялись согласно праву патронажа. К 1811 году (снова цитата из «Икзэминэра») «в судах сидело много людей, с которыми не знали, что делать, их собственные покровители. У них не было ни времени, ни желания, ни способностей выполнять свои обязанности. Их положение сильно досаждало им самим и вредило их подчиненным… Один писал роман, другой изучал политику, третий погрузился в богословие, четвертый обсуждал проходивших мимо девиц, пятый грыз перо, корпя над незаконченной рифмой, шестой нес всякую чушь о жизни доктора Джонсона». Сам поэт-лауреат (по выражению Вальтера Скотта, «эта поэтическая Минея, человек, заслуживший уважение во всех областях, кроме литературы») был тоже из магистратов, которые вообще отличались страстной любовью к писательству. Один мог сочинить пьесу, в которой ловили негодяя, совершившего преступление в пьесе другого, а третий судейский обсуждал сюжеты первых двух в журнале. «Магистраты, – заключает автор, – были тем же в дневное время, что сторожа в ночное: жалкими существами совершенно не на своем месте, бесполезными для всех, кроме тех, кто грабит честных людей».
Трое магистратов Шэдуэлла: Роберт Кэппер, Эдвард Маркленд и Джордж Стори – размещались в помещении суда на Шэдуэлл-Хай-стрит. Подразумевалось, что оттуда они должны обслуживать шесть густонаселенных районов: Шэдуэлл, Вапинг, Святой Анны (Лаймхаус), Святого Георгия на Востоке, Рэтклифф и Поплар. Себе в помощь (подобно магистратам других судов) они имели право нанимать не больше восьми полицейских. Полицейские не носили формы, не имели значков принадлежности к определенному суду, и им не полагалось никакого снаряжения. В сущности, они представляли собой крошечные, обособленные подразделения, которые были полностью под личным началом магистратов. Полицейскому платили двадцать два шиллинга в неделю, но как бы в виде предварительного гонорара. Предполагалось, что они должны выполнять поручения граждан, охотиться за преступниками и за оговоренное вознаграждение возвращать награбленное. Этим способом они зарабатывали сверх положенного жалованья до ста фунтов в год. Между ними, приходскими констеблями и ночными сторожами сложились глубоко враждебные отношения. Те воспринимали полицейских как шпионов, отказывались им как-либо помогать, поскольку они боролись за одни и те же побочные доходы, но служили разным господам.
Чарльз Хортон, который обследовал лавку Марра, служил не Шэдуэллу. Он принадлежал к другой, даже более новой организации, чем полицейский суд Шэдуэлла. Полиция Темзы, имеющая участок на Нью-Вапинг-стеарз, обрела свой статус в 1800 году. Ее задачей стала охрана ценных грузов на судах, стоящих на якоре в районе Пула. И хотя она имела право нанимать пять «сухопутных констеблей» и более сорока речных служащих, ее деятельность, как правило, ограничивалась операциями на Темзе. Однако Джон Хэрриот, занимавший пост начальника речной полиции с момента ее образования, оказался человеком неординарным. Чтобы понять его роль в расследовании преступления, необходимо обратиться к истории его жизни.
Еще мальчишкой Хэрриот пошел на флот, плавал в Вест-Индию. Попал в кораблекрушение в Средиземном море, затем служил под началом адмирала Джорджа Покока, участвовал в захвате Гаваны, потом Ньюфаундленда. Когда наступил мир, Хэрриот записался в торговый флот первым помощником, некоторое время жил у американских индейцев, затем внезапно снова появился на Востоке в качестве военного, где выполнял функции капеллана и помощника судьи-адвоката. Он был послан усмирять непокорного раджу, получил мушкетную пулю в ногу, отплыл на Суматру, побывал на мысе Доброй Надежды. Занимался виноторговлей, после чего стал фермером, обосновавшись в Эссексе, где его сделали магистратом. В 1790 году ферма сгорела во время пожара и Хэрриот переехал в Соединенные Штаты, но через пять лет вернулся в Англию и в 1798 году помогал Патрику Колхауну организовать речную полицию со штаб-квартирой в Вапинге. С самого ее основания он оставался ответственным за нее магистратом. В 1811 году ему исполнилось шестьдесят шесть лет. Колоритнейшая фигура, смелый, хитроумный старый пират, из отцов-основателей первой Британской империи, он как будто сошел со страниц произведений Роберта Луиса Стивенсона.
Но мемуары Хэрриота свидетельствуют о том, что он был не просто пиратом. Этот человек отличался удивительной энергией и разносторонностью. Ничто не казалось чуждым его открытому, пытливому уму. Теолог-любитель, он никогда не отказывался порассуждать в печати о существовании Бога и силе евхаристии. Обладал известным даром в инженерном искусстве, хотя некоторые из его изобретений отличались скорее оригинальностью, чем практичностью. Гуманист, он одним из первых разоблачал пороки частных сумасшедших домов. Обладая философским складом ума, проводив в холодную могилу бренные останки двух жен, отца и нескольких детей и размышляя о смерти, «достиг неизъяснимого духовного умиротворения и, уладив дела земные, готовился к собственному упокоению». Еще он был практичным моралистом, и его совет сыновьям, собравшимся в Ист-Индию в пору, «когда чувства бурлят, а теплый климат только усиливает желание наслаждений», заслуживает лучшей судьбы, чем быть похороненным на страницах редкого издания «Борьба в жизни».
Такова была организация полицейской охраны Лондона в 1811 году. Из миллионного населения столицы примерно 120 тысяч человек проживали в Сити. Только там имелась разумная система управления и выделялись средства на действительно эффективные ночные дежурства. Остальная часть города, находившаяся за пределами Сити, была поделена на пятьдесят отдельных приходов, представлявших маленькие независимые государства, которыми опосредствованно правили общий король и парламент. Приходы имели собственные органы власти – советы, включавшие в себя церковных старост и приходских доверенных и попечителей. Они насчитывали в общей сложности три тысячи констеблей и ночных сторожей. На их территории находились семь недавно учрежденных полицейских судов, не располагавших властью над приходским управлением. В каждом имелись должности трех магистратов и восьми полицейских – они также представляли собой независимые органы. Ниже по течению располагался участок речной полиции Темзы, в чью функцию вменялось защищать судоходство. И наконец, primus inter pares – главный уголовный полицейский суд на Боу-стрит, где работали также три магистрата и corps d’elite из шестидесяти сыщиков, чьей задачей, как правило, было патрулирование главных путей в Лондон. При такой организации – или, вернее, полном ее отсутствии – не хватало общего руководства, никто ни перед кем ни за что не отвечал. В отношениях царили враждебность и зависть, и почиталось достойным ни с кем не делиться информацией. Министр внутренних дел мог бы еще в случае крайней необходимости призвать на помощь Боу-стрит или речную полицию, но в других ситуациях взаимодействие было немыслимо.
Когда почти через восемьдесят лет немного севернее от Рэтклифф-хайуэй совершал свои ночные злодеяния Джек Потрошитель, его не сумели поймать собранные со всего Лондона 14 тысяч городских полицейских. А в 1811 году убийцам семейства Марра противостояли: один ночной церковный сторож, главный констебль, констебль, тридцать пять пожилых ночных сторожей и двадцать четыре патрульных, нанятых советом прихода Святого Георгия на Востоке. Еще три магистрата полицейского суда Шэдуэлла с восемью полицейскими и любознательный престарелый искатель приключений Хэрриот с силами речной полиции и пятью «сухопутными констеблями».
Следующий шаг после Хэрриота предпринял приходской совет и действовал единственным доступным ему способом. Грамотное следствие основывается на информации, а информацию необходимо оплачивать. Это старинная, много раз доказанная формула, и единственный вопрос – сколько предложить. Ни на пенни больше, чем необходимо, поскольку приход Святого Георгия на Востоке был таким же бедным, как все остальные в Лондоне. Однако чудовищность преступления и опасность, что оно так и будет витать над приходом, пока не найдены убийцы, указывали, что нужно предложить существенную сумму. Осмотрев тела, взволнованные церковные старосты, приходские доверенные и попечители собрались в помещении ризницы на срочное совещание. Причетник Джон Клемент предложил текст объявления, который немедленно направили печатнику с Рэтклифф-хайуэй Скирвену. Тот, не мешкая, запустил печатный станок, и в тот же день оттиск прикрепили к церковным дверям и дверям других церквей и общественных зданий в округе.
Беднягу Джеймса Гоуэна упомянули в числе жертв в последнюю очередь. Он прожил короткую жизнь, наполненную больше трудом, чем удовольствиями, и умер в ужасных муках. Когда же дошло до публикации объявления с обещанием вознаграждения, никто не вспомнил его настоящей фамилии. Но нашелся человек, который его не забыл. Через неделю в министерство внутренних дел пришло письмо без подписи от дальнего родственника жестоко убитого несчастного ученика, который указывал, что мальчика звали не Джеймс Биггс, а Джеймс Гоуэн. «Так ли?» – написал на письме недоверчивый чиновник. Но дело могло представлять интерес, и не исключено, что им следовало впоследствии заняться. И он добавил: «Переговорить с мистером Кэппером».
Тем временем магистраты Шэдуэлла собрались в помещении полицейского суда на Шэдуэлл-Хай-стрит. Однако что они могли поделать? Только ждать: магистраты рассчитывали, что объявленная приходским советом награда в пятьдесят фунтов за информацию о преступниках вскоре принесет результаты. Более того, им стало известно, что человек Хэрриота Хортон нашел испачканный кровью молот. Поэтому магистраты послали письмо в участок речной полиции Темзы, приглашая Хэрриота присутствовать при допросе Маргарет Джуэлл, Джона Маррея и Джорджа Олни.
Таким образом, воскресным утром делом об убийстве семейства Марра занимались три разные органа власти: приходской совет, посуливший награду, полицейский суд, где Кэппер со своими коллегами-магистратами ждал, когда в ответ на объявление поступит информация о преступниках, и Хэрриот из речной полиции Темзы. В течение последующих дней, когда новость об убийстве распространилась по округе, запутанная ситуация только усложнилась. По всему Лондону хватали подозрительных типов и вели в остальные шесть судов, а также на Боу-стрит. Каждый орган работал самостоятельно и направлял сообщения в Шэдуэлл лишь в том случае, если считал необходимым.
Судьи-магистраты назначались министром внутренних дел и действовали под его началом. Но только на Боу-стрит между министерством и судьями существовали тесные отношения. Старший магистрат сэр Ричард Форд то и дело появлялся в министерстве с планами поимки вражеских агентов. А чиновник из Хоум-офиса Уильям Дэй играл ведущую роль в руководстве сыщиками с Боу-стрит. Речная полиция Темзы, как вскоре напомнят Хэрриоту, также работала под строгим контролем. Зато другие семь судов действовали относительно самостоятельно (кроме вопросов штата и бюджета), но им предлагалось информировать министра внутренних дел по всем важным вопросам. Это объясняет, почему с самого начала на Уайтхолл поступали подробные доклады о каждом подозреваемом, почти о каждом взятом под стражу и о каждом новом повороте расследования, пока вопросом не заинтересовался сам министр внутренних дел.
Но это случилось позднее. А сначала министерство отнеслось к событиям на Рэтклифф-хайуэй, как к любым подобным, с доброжелательным безразличием. Достопочтенный Ричард Райдер, который до назначения в министерство занимал должность генерального судьи-адвоката, был министром внутренних дел. Он окончил привилегированную школу Харроу и колледж Сент-Джонз Кембриджского университета, а затем Линкольнз инн. Говорил он весьма высокопарно, а делами департамента, казалось, мало интересовался. У себя в Дорсет-Хаусе, здании на северном углу Уайтхолла и Даунинг-стрит, расположенном на месте старых теннисных кортов Генриха VIII, он держал двух помощников министра, судебного секретаря, составителя резюме и личного секретаря, в чьем распоряжении находились восемнадцать чиновников. В 1811 году было много неотложных государственных дел. Испано-французская война на Пиренейском полуострове вступила в критическую стадию, Наполеон начал претворять в жизнь план изоляции Великобритании. Большую часть времени министерство посвящало борьбе с подрывной деятельностью. В ноябре 1811 года достигло апогея движение луддитов в Ноттингемшире, и в задачу министра внутренних дел входил контроль за проведением полномасштабной военной операции против вредителей. Поэтому когда в министерство поступили первые письма от магистратов, на них почти не обратили внимания.
Характерно, что первым с Хоум-офисом связался Хэрриот. Он написал в министерство сразу же в воскресенье. Пугающие рассказы Маргарет Джуэлл и Маррея только усилили его интерес к делу. Как только закончилось предварительное следствие в Шэдуэлле, Хэрриот протиснулся сквозь плотную толпу у дома 29 по Рэтклифф-хайуэй и лично осмотрел место преступления. Затем вернулся в участок речной полиции Темзы и принялся составлять письмо первому заместителю министра Джону Беккетту.
«Для информации господина министра Райдера, – начал он. – Считаю неотложным довести до вашего сведения отчет об обстоятельствах чрезвычайно безжалостного убийства четырех человек». Далее Хэрриот суммирует то, что утром сообщили Маргарет Джуэлл и Маррей магистратам, и приводит уже появившиеся у него соображения. «Совершенно очевидно, – пишет он, – что в деле замешаны два лица, и скорее всего они заранее наметили совершить преступление вечером в субботу, поскольку в этот день лавка открыта допоздна. Они дождались, когда хозяин закроет ставни и, оставив дверь открытой, войдет внутрь запереть засовы. Ворвались в дом и совершили страшные убийства. Но их вспугнула вернувшаяся девушка, которая, прося, чтобы ее впустили, стала звонить в звонок. Тогда преступники скрылись через заднюю дверь».
Каковы же были перспективы расследования? Хэрриот высказывал на этот счет оптимизм. Это было связано с двумя моментами. Во-первых, требовалось выяснить, не знала ли какая-нибудь из дюжины или около того молодых женщин, которых Марр использовал на временной работе, что в доме хранятся деньги, и не имела ли она отношения к планированию преступления? За обещанное вознаграждение кто-нибудь мог откликнуться. И во-вторых: благодаря характерной примете на молоте следовало попытаться выяснить, откуда он взялся. Упоминание о дюжине или около того молодых женщин, якобы работавших у Марра, было смехотворным. Убитый занимался мелким предпринимательством и торговал в небогатом районе. К тому же продавал ткани, а не шил одежду. Непохоже, чтобы он нанимал кого-то еще, кроме Джеймса Гоуэна и девушки-служанки. Хэрриот, видимо обуреваемый рвением узнать, что произошло на Рэтклифф-хайуэй, принял слухи за правду или неправильно оценил информацию. Никто из слуг, кроме Маргарет Джуэлл и ее предшественницы, не давал показаний, и нигде больше не упоминалось о двенадцати или около того молодых женщин.
Тем не менее неугомонному Хэрриоту не терпелось нанести удар, пока свежи улики. Отправив письмо, он снова принялся наводить справки, и вскоре обнаружилась дополнительная информация, которая могла оказаться очень важной. У лавки Марра были замечены трое мужчин. Они находились там в течение получаса, а один непрерывно всматривался в витрину. Получили их описания. На одном, высоком, крепкого телосложения, было что-то вроде шерстяного плаща. Другой – в синем сюртуке с изрядно порванными рукавами, из-под которых торчали фланелевые. На голове – шляпа с узкими полями. Про третьего никто ничего сказать не мог. Имея такие многообещающие сведения, следовало действовать незамедлительно. 9 декабря Хэрриот печатает собственную листовку, в которой приводит описание неизвестных и обещает двадцать фунтов за их арест.
В этот день убийства перестают быть только местной новостью и перерастают в общенациональное событие. «Приводящие в ужас, ни с чем не сравнимые», – называет их вышедшая в понедельник газета «Морнинг кроникл». Ей вторит «Таймс»: «Вызывает сомнение, что в анналах преступлений найдется что-либо подобное по жестокости тому, что предстает перед нами». Картина достаточно мрачная, но «магистраты делают все возможное, чтобы отыскать убийц». Что касалось Хэрриота, то это было верно.
А вот судьи из Шэдуэлла, проведя накануне предварительное расследование, казалось, зашли в тупик и бездействовали. Весь понедельник они ждали, чтобы к ним привели подозреваемых, но никто не явился. Маркленд сел писать собственный доклад министру внутренних дел, в котором безрадостно признавал: «У нас нет улик, которые помогли бы раскрыть преступление». Окровавленный молот с выщерблиной, стамеска и отпечатки подошв едва ли казались магистратам существенными. Когда они говорили об «уликах», то подразумевали информацию из первых рук, которая навела бы на виновного. Такие сведения покупаются за деньги. «Приход Святого Георгия отпечатал плакат, в котором предлагается вознаграждение в пятьдесят фунтов тому, кто укажет на преступника, – заключает Маркленд и деликатно добавляет: – Надеюсь, правительство Его Величества упомянет об этом в «Газетт» таким образом, каким сочтет наиболее приемлемым».
Только это и удалось узнать о судьях из Шэдуэлла – в отличие от импульсивного Хэрриота они все это время вели себя как действующие из лучших побуждений дилетанты. Стори, старший из троих, был одним из первых, кто был назначен в 1792 году на оплачиваемую должность судьи. К моменту описываемых событий он был уже пожилым человеком, насколько показывают наши изыскания, в переписке с министром внутренних дел участия не принимал и к делу интереса не проявил. Более молодые коллеги оказались на своих должностях недавно. Маркленд, в прошлом магистрат без жалованья в Лидсе, работал в суде Шэдуэлла с февраля 1811 года. Кэппер, магистрат из Хертфордшира, – с марта. Они прекрасно разбирались в сельских преступлениях – таких как браконьерство, кража овец, бродяжничество. А Маркленд мог еще наказывать тех, кого озлобила промышленная революция и кто оказался в рядах армии короля Лудда. Но ни тот ни другой не разбирались в жизни трущоб Восточного Лондона и не знали обычаев матросов. Маловероятно также, чтобы они имели хотя бы какой-то опыт расследования серьезных преступлений. Эти люди просто ждали информации, которая так и не поступила, и неудивительно, что во вторник «Таймс» была вынуждена признать: «Все усилия полиции и уважаемых граждан прихода Святого Георгия на Востоке до сих пор не принесли результатов».
Однако и обещания Хэрриота двадцати фунтов за сведения о троих мужчинах, которые в роковой вечер стояли у лавки Марра, тоже ничего не дали, кроме выговора за излишнее рвение. Министерство внутренних дел мирилось с бездействием, но не терпело нарушения правил. Министр резко указал старику, что у него нет права предлагать вознаграждение. Его обязанность – охранять реку. На требование Райдера дать объяснение Хэрриот ответил тем, что можно назвать компромиссом между послушной исполнительностью и укором обиженного человека. «Досадую на себя, что в своем рвении найти жестоких убийц совершил ошибку», – писал он. Но при этом заметил, что в подобных чрезвычайных обстоятельствах магистраты вольны самостоятельно принимать решения, и потому почел за лучшее предложить награду. «В дальнейшем буду сдерживать свой пыл», – обещал он и, судя по всему, сдержал слово, что вовсе не пошло на пользу расследованию.
Тем временем тела Марра, его жены и их сына положили на кровать в спальне. А труп Джеймса Гоуэна поместили в комнату, которую до этого, вероятно, занимала Маргарет Джуэлл. Там их оставили, пока не придет время укладывать в гроб и хоронить. Тела охраняли – хотя бы в том смысле, что в доме находился полицейский. Но смотреть на них не запрещалось. И никто не ограничивал поток соседей, знакомых, любопытных и психически больных со всего Лондона, которые беспрерывно поднимались по узкой лестнице в превратившиеся в морг комнаты. Благородные дамы, подбирая юбки, расходились с мастеровыми с Рэтклифф-хайуэй и матросами и их женщинами, обитавшими в меблированных комнатах на Олд-Грейвел-лейн. На узкой лестнице царило столпотворение – любопытные пробирались из убогой комнатенки с жалким искалеченным телом Джеймса Гоуэна в спальню Марров, где их ждало еще более душераздирающее зрелище. Несмолкающий шум голосов прерывался возгласами ужаса. Смрад толпы и резкие, вездесущие запахи Вапинга девятнадцатого века перебивали тошнотворно-сладковатые признаки начинающегося разложения трупов. В мертвецах не осталось крови, а раны вызывали скорее мысли о скотобойне, но их восковые лица являли таинственный облик человеческой смерти.
Подобные посещения домов убитых не казались странными в начале девятнадцатого века. Особенно в Вапинге с многочисленными ирландскими иммигрантами, хлынувшими в Восточный Лондон, чтобы избежать еще большей бедности на родине. Они составляли значительную часть нанимаемой по случаю неквалифицированной городской рабочей силы и армии профессиональных попрошаек. Не многие из их коренных обычаев приходились по душе более респектабельным и богатым соседям, а особенную тревогу вызывали ирландские похороны. Труп человека, какова бы ни была причина его смерти, укладывали на единственную в доме кровать и не предавали земле, пока не набиралось достаточно денег, чтобы купить выпивку и еду на поминки. Деньги приносили приходящие в дом соседи. Поминки зачастую оборачивались пьянкой, случались драки, люди заражались болезнями, умирали. Но все еще было сносно до 1817 года, когда произошел самый страшный случай. Миссис Салливан уговорила приходское начальство отдать ей тело умершей в работном доме дочери-проститутки, чтобы, как она выразилась, достойно похоронить. К сожалению, власти пошли у нее на поводу. Мать трижды устраивала сборы и все средства потратила на спиртное и гулянку. «Достойные похороны» задержались так надолго, что двадцать шесть человек из тех, что подходили к трупу, заболели лихорадкой и шестеро из них умерли. В итоге девушку предал земле приход. Нам неизвестно, воспользовался ли брат Марра возможностью собрать деньги, чтобы компенсировать затраты на похороны, хотя показательно, что погребение на неделю задержали. Очень вероятно, что кто-то из посетителей, особенно ирландцев, тронутый состраданием и в должной мере проникнувшийся ужасом от кошмарного зрелища, мог, выходя из спальни, бросить монету-другую в кружку. Деньги бы приняли. Счета за перестройку лавки Марра еще не были оплачены, а он оставил так мало средств, что хватало отдать кредиторам всего по девятнадцать шиллингов за фунт.
Среди любопытных, явившихся из трущоб у реки посмотреть на трупы, оказался немецкий матрос Джон Рихтер, проживавший в гостинице «Грушевое дерево» мистера и миссис Вермилло. Он поднялся по лестнице в спальню, взглянул, на что пришел посмотреть, и, никем не замеченный, удалился, не сказав в «Грушевом дереве», где побывал.
Предварительное дознание по делу проводилось во вторник 10 декабря в гостинице «Веселый моряк», которая находилась на Рэтклифф-хайуэй почти напротив лавки Марра. Хозяйка в ожидании необычайного наплыва посетителей бегала от стойки на кухню, а хозяин соответствующим образом готовил самую большую из своих комнат. Коронера ждал внушительный стол со свечами, готовыми немного расцветить мрачный декабрьский день. Для присяжных поставили два больших стола, на свидетельском месте установили стул. В очаге разожгли сложенные высокой горкой дрова. Снаружи слышались говор и шум возни множества людей.
К полудню стали собираться присяжные, а вскоре после двух явился коронер Джон Анвин. Он прежде всего перешел с присяжными через дорогу и осмотрел владения Марра и четыре трупа. В «Веселый моряк» они вернулись явно потрясенные, с мрачными лицами, и дознание началось.
Первым в качестве свидетеля вызвали врача Уолтера Солтера, который по просьбе коронера осматривал тела. Было в его манере что-то чванливое, когда без всякого учета образования и словаря собравшихся жителей Шэдуэлла он маскировал туманной латынью жестокую реальность раскроенных черепов и перерезанных глоток, то есть все то, что его слушатели видели собственными глазами. В связи с этим «Таймс» сообщала:

«У Тимоти Марра-младшего рассечена пополам левая сонная артерия. Пересекающая ее рана имеет по крайней мере три дюйма в длину. На левой стороне лица также видны следы насилия. У Селии Марр, жены хозяина лавки, раздроблена левая часть черепа, уничтожена височная кость, рана в два дюйма идет от челюстного сустава к левому уху, другая ведет за то же ухо. У Тимоти Марра-старшего сломан нос, раздроблена затылочная кость, над правым глазом след сильного удара. У ученика Джеймса Гоуэна несколько ушибов лба и носа, полностью раздроблена затылочная кость, мозговое вещество частично вывалилось, частично разлетелось по комнате. Мистер Солтер утверждал под присягой, что этих повреждений достаточно, чтобы вызвать смерть.
Следующей допрашивали Маргарет Джуэлл. Свидетельница рассказала, как хозяин отправил ее с банкнотой достоинством в один фунт купить устриц, как напрасно искала открытую лавку на Рэтклифф-хайуэй и прилегающих улицах, а затем вернулась назад, но обнаружила, что дом закрыт. Как появился ночной сторож, а затем Маррей. Как Маррей проник в дом с черного хода и открыл дверь на улицу. В этом месте воспоминания настолько разволновали девушку, что она лишилась чувств. Ее долго приводили в себя, но ничего не добились и больше не допрашивали.
После нее свидетельское место занял Джон Маррей. Он показал, что является ростовщиком и проживает в доме рядом с тем, где произошли убийства. Примерно в десять минут первого ночи на воскресенье свидетель ужинал и услышал шум на торговом этаже соседнего дома. Ему показалось, что упал ставень или опрокинули стул. Еще он слышал голос – громкий то ли от страха, то ли потому, что человек что-то выговаривал другому. Маррей решил, что голос был мальчишечьим или женским. Все это длилось не больше минуты. Незадолго до часа ночи долго звенел колокольчик Марра. Трезвон продолжался чуть не до половины второго, и ростовщик наконец пошел к двери выяснить, в чем дело. Ночной сторож сообщил, что у соседа не заперт ставень и что девушку не впускают в дом. Маррей объяснил, как ему удалось проникнуть через черный ход внутрь, описал, как ненадолго поднялся наверх и обнаружил трупы. Свидетельствовал, что после того, как нашел убитого младенца, он увидел в руках полицейского окровавленный молот или кувалду с прилипшими волосами. Мистер Марр жил на Рэтклифф-хайуэй только с прошлого апреля. Ему было двадцать четыре года, жене примерно столько же. А ребенку было от роду только четырнадцать недель.
Последний свидетель, Джордж Олни, сообщил, что является ночным сторожем прихода Святого Георгия. Его показания в точности совпадали с показаниями девушки. Когда он вошел в дом, люди в нем были мертвы, но еще не остыли. Сторож рассказал, что видел мистера Марра около двенадцати, когда тот закрывал ставни. Олни находился в задней комнате, когда полицейский обнаружил молот, который стоял бойком на полу, а ручка опиралась о стул. С молота на пол стекала кровь. Сторож также видел найденную стамеску, но на ней крови не было.
Больше дававших показания свидетелей не было, и коронер закрыл предварительное дознание. Он констатировал присяжным: печальный факт состоит в том, что следствие не располагает ни малейшим основательным свидетельством, чтобы назвать лиц, совершивших мерзкие, жестокие убийства, которые им приходится с прискорбием расследовать. Поэтому их вердикт должен опираться на имеющиеся у них непроверенные данные. Он надеется, что присяжные не допустят, чтобы на их решение повлияли циркулирующие слухи, вызванные достойным похвалы стремлением людей выследить и обнаружить негодяев, которых всю дальнейшую жизнь будут, несомненно, мучить укоры совести и раскаяние и кто волею провидения, молитвами общества и усилиями полиции вскоре будет найден и понесет заслуженное наказание.
Присяжные после недолгого совещания вынесли вердикт, что в преднамеренном убийстве каждого из четырех человек виновен неизвестный или неизвестные».

Глава третья
Молот

«Жестокие убийства произвели широкую сенсацию, – писала в среду 11 декабря газета «Таймс». – Желание любопытных взглянуть на место преступления стало настолько сильным, что вчера до десяти утра по Рэтклифф-хайуэй было почти не пройти из-за толп». Отчет о расследовании занял целую колонку, в конце которой автор заключал:

«Мы и сами без устали проводили опросы, но не добились ничего, кроме неопределенных слухов, не имеющих под собой никаких надежных источников. Кто-то утверждал, что мистер Марр выступал свидетелем в Олд-Бейли против некоего португальца, которого недавно повесили, обвинив в убийстве. И будто бы друзья казненного решили отомстить за его смерть. Остается надеяться, что негодяям недолго ходить на свободе и что правосудие и гуманность вскоре восторжествуют».

Материал завершала интригующая концовка. Сообщалось, что в понедельник вечером мужчина по имени Ашбуртон, проживающий на Грейвел-лейн, обсуждал с приятелями в пабе убийство Марра. Его охватило чувство страха и вины, и он признался, что около восемнадцати лет назад сам был свидетелем убийства. Он тогда отправился в порт Грейвзент посмотреть, как выходит в плавание корабль Ост-Индской компании, а когда возвращался домой вверх по реке, присутствовал при ссоре сержанта морской пехоты и одного благородного португальца, ныне почтенного человека с Принсез-сквер. Спор вышел из-за юноши, который работал паромщиком в порту и которого пытался завербовать сержант. Ашбуртон видел, как сержант опрокинулся навзничь, а его противник трижды на него наскочил и заколол до смерти. Шпага военного полетела за борт, а что произошло с его телом, свидетель не знает. С тех пор он часто вспоминает этот случай, особенно когда спиртное развязывает язык. Но его слова всегда принимали за пьяную болтовню. Однако теперь Ашбуртон говорил на трезвую голову. «Таймс» сообщала, что подозреваемый в убийстве был взят под стражу и в субботу должен предстать перед судом Шэдуэлла для дальнейшего расследования. Но он лишь добавил работы господам Кэпперу, Маркленду и Стори. 14 декабря суд Шэдуэлла рассмотрел дело злополучного португальца (его звали Фансик) и отпустил под залог. Магистраты, видимо, решили, что у них достаточно насущных проблем, чтобы заниматься мнимым убийством восемнадцатилетней давности.
Не вызывает удивления, что потрясенный гибелью семейства Марров Ашбуртон распереживался и прервал свое восемнадцатилетнее трезвое молчание. Эти убийства с самого начала возымели небывалую власть над сердцами и умами лондонцев. Чувство было частично вызвано страхом перед жестокостью и безжалостностью совершенного, частично состраданием к беззащитным и юным жертвам – никому из убитых не исполнилось двадцати пяти лет, а сын Марра был еще грудным младенцем. Казалось бы, зависть могла быть больше обращена на богатых и сильных мира сего, и они чаще рискуют, что их обворуют или даже убьют. Но богатые понимали опасность и имели средства бороться с ней. Очевидно также, что насилие и месть могли быть уделом проституток, доносчиков и воров. Но при чем тут Тимоти Марр – бедный, трудолюбивый, уважаемый человек, живший в ладу с соседями, хороший муж и отец? Его не спасли ни добропорядочный образ жизни, ни безденежье. Он был уничтожен, жестоко истреблен со всей семьей, словно его ни во что не ставили ни люди, ни небеса.
Да, времена стояли суровые, недобрые, подчас варварские. Правосудие отправлялось жестко. Но все же правосудие существовало, существовал общественный порядок, пусть он и поддерживался властной рукой. В Ист-Энде жили необразованные бедняки, нередко беспощадные друг к другу, но столь свирепые расправы случались нечасто, и Англия с ее низким уровнем убийств пользовалась в Европе завидной репутацией. Например, в 1810 году (а это был первый год, когда министерство внутренних дел собрало криминальную статистику) были казнены шестьдесят семь человек, но всего девять за убийства. Восемнадцать – за грабеж, еще восемнадцать – за подлоги. Цифры отражают низкий уровень убийств, однако пропорция характерна. Преступления против собственности были более распространены и также жестоко наказывались, как и преступления против личности. Убийство все еще было редким, пугающим правонарушением. Истребить целиком семью казалось потрясением основ не только правопорядка, но морали и религии. Если такое случается, то кто может чувствовать себя в безопасности? Если добропорядочность и скромность не защищают, то что может защитить? Ужаса добавлял и тот факт, что поведение преступников было абсурдным, немотивированным. Бедные и уважаемые оказались особенно уязвимыми, так как они работали допоздна. Лавочник или трактирщик, если хотел заработать, не мог захлопнуть дверь перед потенциальными клиентами. Но как вести дела, если любое возникшее в сумерках на пороге лицо могло оказаться ликом злобного дьявола? Если жены и родные отказывались покидать свои углы, как только наступала темнота? Если посетители не решались уходить поодиночке?
Три беспомощных магистрата и неутомимый Хэрриот прекрасно сознавали, что тревога в обществе начинает перерастать в панику. Но все их усилия принесли не много плодов. Однако в среду 11 декабря наметился некоторый прогресс. Суд Шэдуэлла взял под стражу и допросил по поводу стамески плотника, который занимался ремонтом лавки Марра. «Таймс» в этой связи сообщала:

«В доме мистера Марра некоторое время шел ремонт. Мистер Паф подрядился надзирать за выполнением плотницких работ. Он нанял человека, который переделывал витрину лавки. Тому потребовалась стамеска, которая уже описана как имеющая двадцать дюймов в длину. У мистера Пафа не было подобного инструмента, и он позаимствовал его у соседа. Рабочий, закончив дело, получил расчет, но инструмента не отдал. Мистер Паф спросил его, куда делась стамеска – ведь он взял ее на время у соседа. Рабочий ответил, что она где-то в доме, но пока не найдена. Это произошло три недели назад. Паф зашел к Марру и попросил поискать стамеску, чтобы вернуть ее соседу. Через несколько дней Марр сообщил Пафу, что обыскал весь дом, но ничего подобного не нашел. С тех пор о стамеске не было известий, пока в день роковой бойни ее не нашли рядом с телом мистера Марра. Паф рассказал об обстоятельствах ее потери, и плотника арестовали для допроса. Паф и потерявший стамеску плотник показали под присягой, что стамеска имеет те же особые приметы, которые были у той, что получил для работы задержанный. Теперь его личность предстояло опознать девушке-служанке (чью жизнь чудом сохранило провидение) – она должна была подтвердить, что это тот самый человек, который работал в лавке ее хозяина».

Таким образом, к среде было определенно опознано одно из орудий, обнаруженных в доме убитого, и взят под стражу плотник, который, как стало известно, этим орудием пользовался. Обвинения предъявили и мужчине, которого полиция задержала во вторник в пабе, где тот хвастался, будто знает совершившую убийство компанию. Его допросили и в качестве подозреваемого посадили за решетку. Но рассказ этого человека был настолько невнятным, что всем стало ясно: в пабе он говорил под действием паров алкоголя. Его отпустили, строго предупредив, чтобы впредь не болтал чего не следует и не сквернословил. И еще одному человеку предъявили обвинение на основе таких же слабых и необоснованных улик. И точно так же, рассмотрев дело, обвинение сняли.
Только в четверг, на пятый день после убийства, министр внутренних дел сдался давлению «Таймс» и других газет и согласился объявить вознаграждение от имени правительства. Это было беспрецедентным шагом – по крайней мере, случилось впервые за полстолетия. Правительство нередко предлагало награды за информацию о тех, кто совершил преступления против общественного блага, но все просьбы относительно вознаграждения за информацию о совершивших преступления против личности, в том числе убийства, неизменно отклонялись. Таким образом, появившаяся на Рэтклифф-хайуэй и в других частях города вторая листовка должна была свидетельствовать о крайней озабоченности правительства. Вот ее текст:

«Уайтхолл, 12 декабря 1811 года. Когда его королевскому высочеству принцу-регенту было нижайше доложено, что на дом торговца льняным товаром Тимоти Марра номер 29 по Рэтклифф-хайуэй, приход Святого Георгия, в ночь с субботы на воскресенье примерно между двенадцатью и двумя часами неизвестным или неизвестными совершено нападение и убиты сам мистер Марр, его жена Селия, их грудной младенец в колыбели и мальчик-слуга Джеймс Гоуэн – все чрезвычайно варварским способом, – его королевское высочество милостивейше повелели: для наилучшего разрешения дела и предания правосудию жестоких убийц назначить вознаграждение в 100 фунтов любому (кроме того или тех, кто сам совершил преступление) за информацию о соучастнике или соучастниках убийства. Деньги будут выплачены достопочтенными лордами, представляющими Казначейство Его Величества, после того как уличенное лицо или лица будут признаны виновными.
Р. Райдер». 

Обещанное вознаграждение было существенным, но не чрезмерно щедрым. Как обычно, делалась ставка на случай. Плотник все еще находился в тюрьме. Оставалась вероятность, что он все-таки замешан в убийствах. Тогда кому-нибудь из его сообщников награда в 100 фунтов могла показаться достаточной, чтобы уличить подельника.
Но обвинение против плотника тоже оказалось несостоятельным. 13 декабря «Таймс» писала:

«Вчера (в среду) утром плотник из работников мистера Пафа, нанятый примерно три недели назад для ремонта лавки мистера Марра, подвергся очередному дознанию. Опознать его пригласили служанку Марра и каменщика. Многие уважаемые квартиросъемщики, его домовладелец и прочие свидетельствовали в пользу подозреваемого, и, к удовлетворению магистратов, его алиби было установлено. Стамеска оказалась та самая, которую взял на время работник мистера Пафа, но молодой человек показал под присягой, что нашел ее в подвале, когда сразу же после убийств обходил с ночным сторожем дом Марра. Судьи освободили плотника, решив, что для нового слушания недостаточно улик».

В этом репортаже обнаруживается несколько странных мест. Стамеску не находили в подвале. Все магистраты, писавшие министру внутренних дел, упоминали, что ее обнаружили на прилавке. Но даже если бы ее нашли в подвале, это бы не реабилитировало плотника. Стамеску уверенно опознали Паф и тот человек, у которого он ее позаимствовал. Она, безусловно, была обнаружена в доме Марра после убийств. А конкретное место в этом случае несущественно. Таким образом, то ли Марру удалось найти стамеску в своей лавке после того, как он отправил Маргарет Джуэлл за устрицами, хотя его прежние прилежные поиски не дали результатов, то ли ее принес кто-то из убийц в качестве потенциального оружия или средства проникновения в дом. Очевидно, насколько важно было установить, что произошло со стамеской с момента ее потери и кто ею завладел. И само собой разумелось, что в первую очередь в связи с этим следовало допросить Маргарет Джуэлл, наверняка знавшую о пропаже стамески и о том, что Паф просил ее хозяина вернуть инструмент. Не исключено, что сама девушка помогала искать стамеску. Дом был небольшим, и если инструмент специально надежно не спрятали, он должен был бы где-нибудь обнаружиться. Джуэлл подтвердила бы, насколько тщательно проводились поиски; ее хозяин был убежден: стамески в доме нет. Можно с достаточной степенью уверенности предположить, что когда девушка уходила за устрицами, стамеска на прилавке не лежала. Даже если бы Маргарет ее не заметила, Марр еще до того, как она покинула дом, крикнул бы жене, что инструмент нашелся. Магистраты, по-видимому, уделили бы этому предмету большее внимание, будь на стамеске кровь и прилипшие волосы. Но если стамески не было в лавке до ухода служанки и если Марр не нашел ее во время отсутствия Джуэлл, то почти наверняка ее принес один из убийц. В таком случае она стала бы существенной, пусть даже не такой эффектной, как запятнанный кровью молот, уликой.
Но очевидно, стамеска в качестве улики не произвела на судей должного впечатления. Их гораздо больше покорили лестные свидетельства в пользу плотника. В отсутствии научных методов сыска характеристика личности ценилась особенно высоко. А о плотнике отзывались с похвалой как о трудолюбивом человеке хорошего поведения. Ему удалось также предъявить алиби, и магистраты, не потрудившись проверить факты, отпустили его.
Еще одна странность, которая особенно ставит в тупик: «Таймс» старательно избегает упоминать имя плотника. Позже станет известно, что на Пафа работали не один, а два человека: Корнелиус Харт и столяр, которого в показаниях называли то Тоулер, то Троттер. Был еще и третий человек – Иеремия Фицпатрик, также столяр и приятель Харта. Не исключено, что и его тоже нанимал Паф. Скорее всего по поводу стамески допрашивали Харта, поскольку именно он имел отношение к последним переделкам в лавке Марра. Но прямых свидетельств этому нет. Опознание стамески было открытием первостепенной важности, однако к нему отнеслись как к мелкому событию в неблагодарной рутине судейского разбирательства.
В тот же день, в среду, желая себя обелить, перед магистратами предстала девушка по имени Уилки. Она в течение полугода прислуживала миссис Марр и лишь шесть месяцев назад ушла от нее. Когда сразу после убийств судьи допрашивали Маргарет Джуэлл, та дала показание, что миссис Марр уволила Уилки, заподозрив в нечестности. Возникла ссора, и обвиняемая девушка грозила убить хозяйку. Миссис Марр мягко упрекнула служанку за несдержанность в выражениях и попросила не волновать ее на таком позднем сроке беременности. Угрозы и неприязнь вряд ли были настолько серьезны, поскольку позднее Уилки навещала Марров, «одетая в белое платье, черный бархатный короткий жакет, капор с маленьким перышком и башмаки с греческими завязками». Скорее всего эти визиты были вызваны желанием покрасоваться в своем пышном наряде и показать независимость, а не справиться о здоровье бывших хозяев, но, судя по всему, встречи были дружескими. Миссис Марр, по словам Маргарет Джуэлл, часто уговаривала Уилки сдерживать вспыльчивый и горячий нрав, но при этом уверяла в своей дружбе и готовности помочь, если та бросит ремесло проститутки и вернется к честной службе. Неудивительно, что Уилки не захотела променять «белое платье, башмаки с греческими завязками» и свободу на монотонную работу служанки и тесную кухню в подвале дома 29 по Рэтклифф-хайуэй. Но теперь пришла, чтобы доказать свою невиновность и, чем сумеет, помочь магистратам. Ее немедленно оправдали. Ни у кого не возникло мысли, что обыкновенная служанка, как бы ни разочаровали ее прежние работодатели, может иметь средства и возможности или обладать такой физической привлекательностью, чтобы побудить своих покровителей совершить настолько безжалостную, варварскую месть. Еще смехотворнее было предполагать, будто она сама пустила в ход нож и молот. Судьи сняли с нее обвинения, но прежде чем отпустить, допросили и получили подтверждение, что между Марром и родственниками жены царили любовь и согласие, а в семье самого Марра – счастье и благодать. Возможно, так оно и было, но теперь все, что касалось молодоженов, освящалось состраданием к их ужасной смерти, и они уже стали превращаться в образец добродетели, пример невинности и доброты в противовес подлой низости их убийц. Нам ничего не известно о Маррах, кроме поверхностных характеристик, – они были уважаемыми, трудолюбивыми и честолюбивыми людьми. Вспомним: давая показания, Маррей заметил, что когда он услышал в полночь крики, то решил, что кого-то наказывают. Возникает вопрос: насколько необычными были подобные крики в доме 29 по Рэтклифф-хайуэй? Может, Марр, поднявшись только благодаря собственным стараниям от положения слуги и получив власть над другими, обладал не только тщеславным, но жестоким характером?
Продолжали циркулировать слухи, мнения, обрывки информации. Одна обнадеживающая статья вызвала особенное волнение. «Таймс» писала, что полицейские разосланы по всем направлениям. Оказывается, примерно в половине второго в ночь на воскресенье, когда произошло убийство, один из работников господ Симов из Сан-Таверн-Филдс, получив жалованье в восемь шиллингов, вернулся домой в очень грязной рабочей блузе. Это заметила его домохозяйка и спросила, в чем дело и где он был. Выяснилось, что его облило маслом из лопнувшего бочонка и ему пришлось отмываться. Женщина заметила, что холодной водой масло не смыть, к тому же не чувствуется запаха. Вскоре мужчина отправился спать в комнату, которую делил с другим съемщиком, но рано утром исчез, и с тех пор его не видели. Решили, что он ушел по Портсмутской дороге. Его описывали так: среднего телосложения, тридцати лет от роду, с одним глазом, в сильно застиранной, полинявшей холщовой блузе и темных штанах. Эта волнующая новость побудила граждан к бурной деятельности, которая оказалась на удивление эффективной. В следующее воскресенье судьям Шэдуэлла пришло срочное послание от лорда Миддлтона, магистрата из Годалминга, который сообщал: разыскиваемый мужчина по имени Томас Найт схвачен и помещен в Гилфордскую тюрьму. Из Шэдуэлла в Годалминг немедленно отправили двух полицейских с заданием привезти этого человека обратно в Лондон.
Тем временем новость об исчезнувшем одноглазом в испачканной рабочей блузе распространилась по округе, и прежде чем Томаса Найта успели опознать и посадить за решетку, туда по подозрению попали несколько подвернувшихся под руку горемык. На Боу-стрит из прихода Сент-Джайлза поступила информация от какого-то повара, что одноглазый мужчина в рабочей блузе и темных штанах, соответствующий описанию Найта, находится там. Его арестовали и привели на Боу-стрит, где он сказал, что является плотником, занимается поденной работой и проживает на Шай-лейн. Но вразумительно объяснить, где находился в момент убийств, не сумел, и магистраты задержали его для выяснения обстоятельств. Когда арестованный в следующий раз предстал перед судьями, домовладелец подтвердил, что он в самом деле снимает жилье на Шай-лейн и в момент убийств находился в своей комнате в постели. Поэтому его отпустили, а «Таймс» едко заметила, что благодаря идиотской манере изъясняться он создал неудобства себе самому и тем, кто повыше его.
В субботу на Боу-стрит поступило еще одно сообщение: на Уиндмил-стрит видели человека в запачканной кровью рабочей блузе, который шел с какими-то солдатами. Наступил момент, когда полиция в замешательстве без разбора хватала всех, кто был в одежде с кровавыми пятнами и хотя бы отдаленно напоминал Томаса Найта. Полицейского послали привести в суд нового подозреваемого. Он нашел мужчину в компании с несколькими матросами. Они объяснили, что мужчина завербовался к ним и получил семь шиллингов в качестве премии за добровольное поступление на службу. Но они решили, что это мошенничество, поскольку этот человек из-за хромоты не подходил для службы. Его привели в суд, где он объяснил происхождение кровавых пятен – сказал, что нес овечью голову, и с нее накапала кровь. Его оправдали и отпустили, но в это же время поступили сведения еще об одном важном открытии. Некто Харрис с товарищем, судя по всему квакеры, шли воскресным утром на собрание на Пенн-стрит и – как теперь вспомнили и сказали судьям Шэдуэлла – увидели у приходской сторожки посреди Рэтклифф-хайуэй матросскую фуфайку и носовой платок, и то и другое было сильно перепачкано в крови. По этому поводу магистраты повесили еще одно объявление:

«УБИЙСТВО! 
Судом получена информация, что в прошлое воскресенье, примерно в четверть девятого, у сторожки прихода Святого Георгия на Рэтклифф-хайуэй (Миддлсекс) была замечена запачканная кровью матросская фуфайка (или рубашка) и рядом платок в таком же состоянии.
Просьба к тому или тем, кто подобрал и, возможно, сохранил эти предметы, незамедлительно принести их в суд, поскольку предполагается, что они могут послужить ключом к разгадке ужасных убийств на Рэтклифф-хайуэй. Просьба также к тем, кто обладает сведениями об упомянутых рубашке и платке, явиться в суд, и они будут щедро вознаграждены за труды. По поручению магистратов
Дж. Дж. Мэллет, главный клерк». 

Предлагаемые вознаграждения были и в самом деле щедрыми. К этому дню они превысили 600 фунтов – солидное состояние в то время, когда жалованье мастерового за неделю составляло всего фунт. 14 декабря правительство увеличило обещанную награду со ста до пятисот фунтов – неслыханная сумма. К этому добавлялись пятьдесят фунтов от прихода Святого Георгия, двадцать – от речной полиции Темзы и пятьдесят гиней лично от достопочтенного Томаса Боуэса, что и было обнародовано 14 декабря.
Семью Марров похоронили на следующий день, в воскресенье, почти ровно через неделю после их смерти. В церковном дворе прихода Святого Георгия на Востоке вырыли одну на всех могилу. Погода всю неделю стояла холодная, и лопаты могильщиков звенели о землю, как о металл. Но день погребения выдался мягче, и дыхание столпившихся с раннего утра на Рэтклифф-хайуэй людей поднималось в воздухе, словно легкая дымка. Слышались постукивание замерзших ног о мостовую, приглушенный говор, хныканье нетерпеливых детей. Ровно в половине второго тела подняли по ступеням под своды неподражаемой башни архитектора Николаса Хоксмура с ее великолепным венцом из колонн и пронесли в церковь Святого Георгия на Востоке, прихожанами которой были Марры и где только месяц назад они гордо стояли перед купелью, когда крестили их сына. Плачущих женщин под плотными черными вуалями – мать и сестер миссис Марр – приветствовали сочувственными возгласами. Люди помнили, что в прошлое воскресенье они приехали в Лондон, чтобы провести день с родными, и ничего не знали о случившемся, пока не подошли к дому.
Картину описывает репортер того времени Джон Фэрберн:

«В этот день Рэтклифф-хайуэй представлял собой сцену мрачной скорби и стенаний. Наверное, не бывало случая, чтобы печаль сопровождалась таким всеобщим унынием, как в этот раз, когда молодую семью провожали в безотрадный дом смерти. Невозможно выразить, с какой торжественностью вели себя люди всех званий. Толпа образовала строй, проведя несколько часов в терпеливом ожидании. Многочисленные отстоявшие службу молящиеся остались, чтобы увидеть трогающее за душу зрелище. В половине второго не без трудностей подошла процессия. Церемонией руководил преподобный доктор Фаррингтон, который совершил заупокойную мессу, почти подавленный грузом своего долга. Процессия вступила в храм в следующем порядке:
впереди несли тело мистера Марра;
за ним тела миссис Марр и маленького Тимоти;
далее шли отец и мать мистера Марра;
мать миссис Марр;
четыре сестры миссис Марр;
единственный брат мистера Марра;
другие родственники усопших;
друзья мистера и миссис Марр;
всего восемнадцать скорбящих, среди которых девушка-служанка.
Горе престарелых родителей, братьев и сестер покойных являло собой самое душераздирающее зрелище, и собравшиеся дружно проливали слезы сострадания. После церковной службы тела принесли на кладбище и похоронили в одной могиле. Хотя народу было много, все вели себя благопристойно, однако не могли удержаться от крепких выражений, сообща призывая небеса обрушить возмездие на головы неизвестных убийц».

И вот небольшое, но трогательное заключение: после того как коронер вынес вердикт, родственники юного слуги забрали его тело и похоронили в другом месте. Марров погребли в южном конце кладбища и над могилой поставили высокий надгробный камень:

«В память о мистере Тимоти Марре двадцати четырех лет, его жене миссис Селии Марр двадцати четырех лет и их сыне Тимоти Марре трех месяцев от роду, которых жестоко убили 8 декабря 1811 года в их собственном доме номер 29 по Рэтклифф-хайуэй.

Встань, смертный, пред могилой сей,
Над ней слезу пролей.
Отец и мать во гробе спят,
Сын тоже рядом в ней.
Недолог был их путь земной,
Ушли в недобрый час ночной —
Убиты злобною рукой.
Пришлось им вместе смерть принять,
Лютее смерти нет,
Жестоких мук не передать,
Каких не видел свет.
Им не оплакивать друг друга,
Удел чужих по ним вздыхать.
Прожили жизнь в любви,
Час пробил вместе умирать.
Прохожий, вечно помни об их уделе грозном
И от греха отворотись, пока еще не поздно.
Жизнь в этом мире ненадежна,
Боль, горя круговерть.
Очистись от греха, не дай ему довлеть,
Ведь и тебя, как всех, подстерегает смерть».

Таким образом, в течение недели после убийства Марров не случилось ничего, кроме их похорон. Вапинг нисколько не изменился. Убийцы по-прежнему разгуливали на свободе. Огромные корабли все так же ставили паруса и выходили в плавание из замечательного нового лондонского дока. Наступал прилив, горизонты раздвигались до бесконечности, и все помыслы безразличных к местным слухам моряков были в бескрайнем мире. И у склонных к поэзии лондонских магистратов на той неделе появилась возможность выйти за пределы знакомых берегов. Утомленные допросами португальцев и ирландцев, окруженные идиотами и пьяницами и, не исключено, корпевшие над эпитафией на могилу Марров (ах, как хочется пофантазировать и предположить, что эти вирши вышли из-под пера Пая), они имели возможность посетить лекции, которые на Флит-стрит прочитал истинный поэт. В последующую за убийствами неделю Кольридж, изнывающий от всепобеждающей власти опиума, прочитал несколько лекций о пьесах Шекспира. Все это время газета «Лондон кроникл» сообщала об этих выступлениях, подверстав текст в колонку, которая так не вязалась со всем, что было напечатано рядом. Один заголовок кричал: «Убийство семьи Марров», а другой сообщал: «Лекции мистера Кольриджа». Читатель, потрясенный сообщением о выбитых мозгах и пролитой крови, мог обратиться к более спокойной и вечной теме. «Шекспировские чтения, – писала газета, – быстро приобретают у публики популярность, а поэт-лектор обладает необходимым даром, чтобы вызвать восхищение у тех, кого, как мы понимаем, особенно хочет порадовать – прекрасный пол».
В понедельник волнения возобновились – в суд Шэдуэлла в почтовом дилижансе привезли Томаса Найта. Ему повторили, в чем его подозревают. В субботу две недели назад он вернулся домой заметно удрученный. Снял блузу, а затем принялся ее отмывать и сушить у огня. Пятна на блузе очень напоминали кровь. На следующее утро Найт рано покинул комнату, которую снимал, не сказав хозяйке, куда направляется.
Задержанный отрицал все, кроме последнего, и изложил вполне связную историю, от которой ни разу не отступил. Заявил, что родился и вырос в Портсмуте, приехал в Лондон примерно шесть недель назад и все это время работал трепальщиком льна в компании господ Симов, где изготавливались канаты. Но в субботу две недели назад решил отправиться в Портсмут, где его жена жила со своим отцом. Она уже некоторое время болела, ее надо было привезти в город. В субботу вечером Томас пошел в паб «Королевский герб», который содержит мистер Эдвардс, где собирался получить жалованье за неделю, составлявшее двенадцать шиллингов. Он оставался у Эдвардса до одиннадцати часов и выпивал со своим товарищем по работе. Затем пошел домой и вскоре лег в кровать. Найт отрицал, что стирал блузу и вообще снимал ее до того, как отправился спать. Задержанный совершенно не был удручен, наоборот, пребывал после выпивки в добром расположении духа и шутил с хозяйкой, которая журила его за то, что он, пользуясь отсутствием жены, пускается в поздние загулы. На следующее утро он поднялся примерно в половине восьмого, пошел к мастеру Симов мистеру Додсу, сказал, что уезжает в Портсмут за женой, и попросил присмотреть за его инструментами, пока будет в отъезде. Потом заглянул в «Королевский герб» в надежде, что ему вернут полтора шиллинга, которые ему был должен Эдвардс, и недолго оставался там с товарищами. С час прогуливался по Шэдуэллу, встретил отца и сына Квиннов и зашел с ними в винный погребок выпить джина. Провел с ними время до десяти утра воскресенья, затем отправился в Портсмут. Из всего пути ехал только двенадцать миль и в Портсмут добрался лишь к вечеру в понедельник. Оставался с женой и ребенком в Госпорте до четверга, затем вся семья отправилась в Лондон. Вечером в четверг они прибыли в Питс-Филд, где переночевали. А на следующий день в Годалминге к нему подошли двое полицейских и предъявили обвинения, каковые он отверг и поклялся Господом, что невинен, как новорожденный младенец. Причина же, по которой не сообщил хозяйке дома, что уезжает в Портсмут, была проста: задолжал ей три шиллинга. Имея всего двенадцать шиллингов, Найт опасался, что хозяйка, если узнает, что он уезжает, станет настаивать, чтобы вернул долг.
Магистраты подвергли Найта строгому перекрестному допросу, но тот не отступал от первоначальной версии, и вскоре они убедились, что он не имеет отношения к убийству. Но тем не менее решили пока не отпускать. Очевидно, считали, что раз уж привезли его из Годалминга за общественный счет, то будет излишне великодушным позволить немедленно уйти, причинив так мало неудобств.
Магистраты других судов информировали министра внутренних дел так и тогда, как и когда считали нужным. Организованной системы обмена информацией не существовало, и нет свидетельств, чтобы Джон Беккетт или кто-либо другой в министерстве сортировали доклады, пытались руководить расследованием или координировали действия различных служб. В понедельник, когда судьи в Шэдуэлле допрашивали Томаса Найта, их коллеги на Куинс-сквер (ныне Куин-Эннс-гейт) подкинули Беккетту еще одну многообещающую ниточку. «При этом направляю для информации господина Райдера полученные под присягой от гвардейца сведения о двух неизвестных, вызывающих сильное подозрение персонах. Копии разосланы главным магистратам в Саутгемптоне, Ньюпорте, на Уайте и в Плимуте. Им предлагается ознакомиться с описанием внешности подозрительных личностей и принять меры к их задержанию и аресту».
Далее следовало приложение:

«Показания капрала Джорджа Джада, служащего в роте подполковника Кука второго батальона Колдстримского гвардейского полка:
В субботу вечером четырнадцатого числа сего месяца я проходил мимо погребка “Старая белая лошадь” на Пиккадилли. Примерно в половине седьмого ко мне пристали два типа в пальто. Один был ростом пять футов десять дюймов и держался от меня в нескольких ярдах в темноте. Другой – среднего роста, примерно пяти футов пяти дюймов, со шрамом на правой щеке. Он подошел ко мне и спросил, не знаю ли я, есть ли экипаж на Плимут. Я ответил, что не знаю. Тогда он предложил сходить в контору дилижансов и справиться, а за это обещал угостить выпивкой. Я сделал, как он просил, и узнал в конторе, что следующий дилижанс в Плимут будет только на следующий день в четыре утра. Он передал мои слова товарищу, который по-прежнему стоял поодаль, словно не хотел выходить на свет, немного с ним поговорил, а затем вернулся ко мне, дал денег на пинту пива и сказал, что это им не подходит и что они поедут почтовой каретой. Затем повернулся ко мне спиной и в этот момент уронил бумажку, которую я подобрал и положил в карман. Они ушли вместе в сторону Гайд-Парк-Корнер.
Записал полицейский Джеймс Блай из полиции Куинс-сквер, 15 декабря 1811 г.»

К этому показанию была приложена копия загадочного документа.
Знаки пунктуации не проставлены, текст написан почти безграмотным человеком. Первое слово не удается разобрать.
«…на остров Уайт
В понедельник други закруглил здеся делишки и намылился к дому да тут слушок, кумекаю надо по-быстрому рвать из Англии когти Дельце мы провернули еще то Давай вали куда ходим всегда Ваш друган Патрик Махони»
Личности ни одного из этих людей установить не удалось, и больше мы о них ничего не слышали. Но если бы они участвовали в убийстве семейства Марров, то вряд ли болтались бы в Лондоне целую неделю, прежде чем принять решение скрыться на острове Уайт. Последующие события подтвердили, что если они в самом деле покинули Лондон 15 декабря, то вряд ли были замешаны в преступлении на Рэтклифф-хайуэй. Но в то время показания капрала, его неожиданное столкновение с неизвестными и странная бумага, так удачно упавшая к его ногам, указывали на то, что провидение наконец склонилось на сторону правосудия. Теперь магистраты с известной долей надежды ждали сообщений от своих коллег из Саутгемптона, Плимута и Ньюпорта. Но так ничего и не получили.
Судьям из Уайтчепела повезло не больше. К ним привели двух португальских моряков по имени Ле Сильво и Бернард Гово. Допрос шел не без трудностей с обеих сторон и длился два часа. Тем вечером, когда убили Марров, их видели в половине двенадцатого в пабе «Артишок», а затем около часа на соседней улице. Ле Сильво заявил, что явился домой в час, колотил в дверь, но жена открыла ему в тот момент, когда ночной сторож выкрикивал половину второго. Хозяин дома подтвердил его слова. Миссис Ле Сильво утверждала, что в одиннадцать часов муж был дома, но ее показания не приняли. Женщина, жившая с Гово, пыталась доказать его алиби, но ее рассказ сочли в высшей степени сомнительным. Разочарованные магистраты, не зная, как поступить, решили устроить португальцам еще одно слушание.
Тем временем Джон Хэрриот не сидел сложа руки. Его сотрудники обыскивали корабли, пытаясь выяснить, не появлялись ли в последнее время на борту какие-нибудь подозрительные личности. Они задавали вопросы во всех лавках металлического утиля на берегу, в ремонтных доках и других местах – не отыщется ли след молота. Однако все напрасно.
Охота продолжалась. В среду 18 декабря в Шэдуэлле обвинили некоего Томаса Тайлера в том, будто его высказывания в пивной в Дептфорде вызывают подозрения, словно он знает нечто важное. Задержанный, будучи пьяным, поклялся, что может доказать: брат Марра нанял шесть или семь человек, чтобы те совершили жестокое убийство. Он утверждал, что знает одного из них. Вроде бы тот человек говорил, что у него не лежала душа резать горло ребенку, теперь его мучает раскаяние. Он просто присутствовал во время преступления и готов предстать перед магистратами и рассказать все о том событии. Наконец как будто появился свидетель, который обещал дать обнадеживающее показание. Но и на этот раз все сорвалось. Арестованный заявил, что не отвечает за приписываемые ему слова, говорил их в бреду, а поскольку был ранен в голову на службе Его Величества, теперь иногда настолько заходится, особенно если выпьет, что не отвечает за свои слова. Об убийстве он ничего не знает. А если и говорил, что ему приписывают, значит, повторял чью-то пустую болтовню в какой-нибудь таверне. Хозяйка дома, где он проживал, и еще несколько знакомых подтвердили: всю упомянутую субботу он оставался в своей комнате. И за свое подчас неадекватное поведение получил репутацию полоумного. После долгого допроса судьи убедились: задержанный вполне заслуживает своей славы, и отпустили его.
И он был не единственным человеком из чокнутых и пьяниц, кого приводили в суд. В Вапинге хватало бродяг, чудаков, психов и мелких жуликов, и все подвергались риску быть заподозренным в убийстве. Достаточно было слова раздражительного соседа, пристального взгляда жадного до наград полицейского, пятна крови на рубашке – и очередного подозреваемого вели в сторожку. Вот так не повезло граверу по имени Симмонс. Его схватили, поскольку кто-то заявил, что у него сильная тяга к спиртному и он часто приходит домой на рогах, склонен к озорству и во время своих чудачеств может совершить все, что угодно. Трезвый он очень прилежный, но когда выпьет, на него нельзя положиться. К счастью для Симмонса, в ту ночь, когда убили Марров, у него был период трезвого трудолюбия, и окружающие слышали, как он до утра работал над своей гравировкой. Хозяин дома и его жена подтвердили: он не сумел бы незаметно уйти. Судьи сочли это надежным алиби, но отказались сразу отпустить бывшего подозреваемого, решив как следует припугнуть недостойного человека и попытаться обратить в трезвенника.
Наконец в четверг 19 декабря, после всех неудач и разочарований было сделано открытие чрезвычайной важности, и касалось оно молота. Вызывает удивление то, что его не сделали раньше. Молот находился в участке речной полиции Хэрриота со дня убийств и в то время, когда уже висело первое объявление с его описанием. Совершенно ясно: его опознание имело чрезвычайное значение для успеха расследования. Так же как и объявления о наградах или поиски Хэрриота и опросы в лавках на складах у реки. Хотя на сломанный кончик сразу обратили внимание, очевидно, что молот исследовали недостаточно. Нам неизвестно, кто сделал это открытие. Вероятно, один из полицейских Хэрриота или сам старик. А может, заглянувший магистрат или капитан Ост-Индской компании, который пришел выразить уважение знаменитому Джону Хэрриоту. Или джентльмен из горожан, не столь чувствительный, как его собратья, и скрывавший интерес под маской брезгливого отвращения, посмотрел на орудие убийства сквозь монокль и заметил нечто такое, от чего в волнении охнул. На свет тут же появился носовой платок, и с бойка аккуратно стерли сгустки запекшейся крови и прилипшие волосы. Стали видны нечеткие, но вполне различимые выбитые точками инициалы – И.П. Важность открытия была очевидна, и на следующий день Хэрриот вывесил новое объявление:

«Участок речной полиции Темзы
Вапинг 

Совершенно необходимо, чтобы каждый, кто может обладать сведениями о молоте, которым, как предполагается, совершено злодейское убийство, пришел и поделился ими».

Магистраты приказали сделать новое описание молота и официально и твердо потребовали, чтобы всякий, кто владеет хотя бы малейшей информацией о нем, немедленно предоставил ее в суд.
Любой мог по первому требованию осмотреть молот в помещении суда.

«Описание
Ручка молота составляет 23 дюйма в длину. Боек – от ударной площадки до конца узкой части – восемь с половиной дюймов. На ударной части имеется выщерблина, узкий конец сколот. Помечен едва различимыми буквами Дж. П., нанесенными точками на верхней стороне бойка. Выбиты скорее всего пробойником.
По приказу магистратов
И.В. Симмонс, главный клерк». 

В четверг 19 декабря, в тот самый день, когда были обнаружены буквы на молоте, расследованием серьезно заинтересовался магистрат с Боу-стрит Аарон Грэм. Возможно, его к этому подвигла просьба министра внутренних дел. Он был полной противоположностью импульсивного Хэрриота – спокойным, умным чиновником с логическим складом пытливого ума. Грэм беспристрастно оценивал факты и обладал необходимым для сыска упорством. Он был воспитан в традициях Генри Филдинга, который лет за пятьдесят до этого учредил принципиально новое полицейское агентство на Боу-стрит, впервые начал публиковать списки разыскиваемых преступников и нанял штат сыщиков. В момент убийства Марров Аарону Грэму было пятьдесят восемь лет. Ему оставался всего год здоровой жизни, прежде чем болезнь не заставит его уйти с Боу-стрит и не сведет в могилу в 1818 году. Он разделял интерес к театру более известных магистратов с Боу-стрит и в течение нескольких сезонов организовывал полицейские дежурства во время концертов в «Друри-Лейн». Его единственный сын служил морским офицером, и благодаря ему Аарон получил некоторые знания о жизни и обычаях моряков. Район Рэтклифф-хайуэй был ему знаком лучше, чем Кэпперу и его коллегам. Кроме того, сама должность магистрата Боу-стрит подразумевала неподкупность и рвение. Грэм приобрел прекрасную репутацию в 1806 году, когда расследовал нашумевшее преступление – некий Ричард Патч был приговорен к смертной казни за то, что застрелил своего компаньона мистера Блайта. В то время дело Патча вызвало исключительный интерес и привлекло к себе внимание как пример логического, дедуктивного метода расследования Грэма, его последовательности в проверке фактов и редкой в те дни способности проявить себя активным сыщиком, а не пассивным получателем информации, которая может вовсе и не иметь отношения к преступлению. Кроме того, дело Патча имело немногие, но интересные моменты сходства с уникальными во всех других отношениях убийствами на Рэтклифф-хайуэй.
Ричард Патч был сыном уважаемого девонского землевладельца. Он родился в 1770 году, и к моменту совершения убийства ему исполнилось тридцать пять лет. В 1803 году, после серии сутяжнических споров по поводу уплаты десятины, приехал в Лондон и вступил в долю с Блайтом, бывшим купцом Вест-Индской компании, который в это время успешно занимался утилизацией старых кораблей. Они договорились стать компаньонами, и Патч, чтобы приобрести необходимый капитал, продал свою недвижимость в Девоне. Детали их соглашения не ясны, но 23 сентября 1805 года оно внезапно прервалось – Блайт был смертельно ранен в собственном доме выстрелом из пистолета. Патч пытался обеспечить себе алиби и, симулируя «кишечное расстройство», незадолго до рокового выстрела демонстративно выскочил в дворовый туалет. А за несколько дней до этого подготовил для преступления почву, изобразив, будто напали и стреляли в него.
Его сразу заподозрили и взяли под стражу. Множество косвенных улик говорило о его виновности. Показания давали уважаемые горожане, проходившие мимо дома Блайта 18 сентября, когда раздался первый выстрел и в момент убийства купца. Свидетели утверждали, что если бы преступник бежал через переднюю дверь, они бы непременно его увидели. Грэм дал указание исследовать туалет. Выяснилось, что в последнее время страдающие поносом люди им не пользовались. Зато удалось обнаружить пистолетный шомпол. В спальне Патча полицейские нашли пару явно новых носков. Когда их развернули, оказалось, что они грязные со стороны подошвы, словно владелец крался в них по улице. Первому, кто появился на месте преступления, Патч сказал, что убийцы скрылись на стоящем на некотором расстоянии от причала судне. Был отлив, судно лежало футах в шестидесяти от причала в грязи, и никаких следов к нему не вело. Еще одна улика против Патча заключалась в том, что он постоянно мошенничал со своим компаньоном.
Суд состоялся 5 апреля 1806 года и стал сенсацией. Присутствовали три королевских герцога, для которых была устроена специальная ложа, пришло много знати, и даже русский посол с секретарем сочли нужным посетить заседание. Хотя улики были косвенными, присяжные посчитали их достаточными и приговорили Патча к смертной казни. Исполнение отложили до следующего вторника, поскольку решили, что будет разумнее повесить Патча вместе с Бенджаменом и Сарой Герринг (мужем и женой, которых осудили как фальшивомонетчиков). Таким образом, по словам «Ньюгейт кэлендар», удастся избежать неудобств из-за двух публичных казней, следующих одна за другой.
Как иногда случается в отношениях между следователем и преступником, Патч с уважением относился к Грэму и даже проникся к нему теплыми чувствами. Магистрат был последним, кто встретился с осужденным в ночь перед казнью. Перед тем как проститься, Патч взял Грэма за руку и с волнением произнес: «Надеюсь, мы встретимся на небесах!»
К 1811 году эта благочестивая надежда еще не сбылась, и Аарон Грэм был вполне жив и здоров, чтобы применить свои таланты и энтузиазм в деле раскрытия убийства семейства Марров. Он, казалось, был заметно озадачен явным отсутствием мотива. Кровавая бойня, погубившая целую семью, включая грудного младенца, который уж точно ни для кого не представлял угрозы, больше походила на месть, чем на убийство с целью наживы, тем более что из дома ничего не украли. Грэм стал раздумывать, где таится корень подобной злобы. Ходили слухи о враждебных отношениях Тимоти Марра с братом, поговаривали, что он выиграл судебную тяжбу, что братья совершенно не общались друг с другом. Грэм решил присмотреться ко второму мистеру Марру. Поскольку регулярного обмена информацией между магистратами не существовало, вряд ли он знал о показаниях Уилки. Впрочем, маловероятно, что они бы произвели на него какое-либо впечатление, если бы ему их показали.
Недоумение Грэма вызывало поведение самого Марра. Странно было в такой поздний час посылать служанку покупать устрицы и платить по счету. Скорее всего обе лавки к полночи закрыты, и она должна была наткнуться на запертые двери. Что, собственно, и случилось. А не дал ли Марр девушке это поручение, чтобы выпроводить ее из дома? Возможно, у него была назначена тайная встреча, он ожидал посетителя и лишние свидетели были ему ни к чему. Поиски устриц должны были занять не меньше получаса, а при удачном стечении обстоятельств и больше. Джуэлл зарекомендовала себя исполнительной служанкой, и Марр не сомневался, что она будет ходить от лавки к лавке, прежде чем вернется с пустыми руками.
Марр был моряком, а на Рэтклифф-хайуэй жил всего восемь месяцев. Возможно, гость был неприятным напоминанием из его морского прошлого. Может, шантажистом, знавшим о каком-нибудь неблаговидном поступке, который совершил Марр и который, если о нем станет известно, мог бы нанести ущерб его нынешней репутации и скромному процветанию. Но с какой стати шантажисту убивать свою жертву? Не правильнее ли предположить, что имел место сговор и гости в припадке ярости или заподозрив предательство убили сообщника?
Но в таком случае почему Марр отослал из дома одну служанку? Не следовало ли также отделаться от юного Гоуэна? Пытливые глаза и чуткие уши любопытного четырнадцатилетнего парня представляли не меньшую опасность для тайных дел. Избавиться от него ничего не стоило. Он хоть и молод, но можно было послать его с Маргарет в качестве мужской защиты: буйные субботние вечера на Рэтклифф-хайуэй печально известны.
Ум магистрата, вероятно, искал логическое объяснение загадочному полуночному поручению. Теперь настаивать на истинности показаний мог только один человек – сама Маргарет Джуэлл. Не осталось никого в живых, кто мог бы подтвердить, что она получила именно такие указания. А если ее история – вымысел? Это бы объясняло, почему существовали две версии того, кто дал служанке задание идти за устрицами – Марр или его жена. Во время дознания она показала, что поручение ей дал хозяин. Но, читая изложение фактов, отправленное магистратами министру внутренних дел, Грэм обнаружил: служанку послала за устрицами миссис Марр. Этот вариант мог появиться, поскольку, по мнению большинства, казалось естественным, что об ужине для семьи должна заботиться женщина. Но и Маргарет могла дать два разных показания: одно магистратам на первом допросе, другое коронеру. Вот такая мелкая и на первый взгляд несущественная ложь способна разоблачить преступника.
Что, если сама девушка нашла предлог, чтобы уйти из дома? Может, кто-то ее предупредил, что она сохранит жизнь лишь в том случае, если будет в полночь отсутствовать? Может, некий неизвестный велел ей разыграть спектакль, бродя от лавки к лавке и изображая, будто ищет устрицы? У кого был мотив уничтожить всю семью Марров, но сохранить жизнь девушке? Неужели братом Марра руководила не только ненависть к Тимоти, но и любовь к его служанке? Есть ли какие-нибудь свидетельства преступной связи между ними?
Грэм вспомнил описание поведения девушки в тот момент, когда обнаружили тела убитых, а также на допросе, когда она упала в такой глубокий обморок, что, несмотря на все усилия, ее не сумели привести в чувство. Могут так себя вести сообщницы или те, кому что-то известно о преступлении? Грэм решил, что такое не исключено. Одно дело планировать преступление или пойти на поводу у зла и совсем другое – увидеть его плоды – льющуюся кровь и вышибленные мозги. Однако не было оснований считать девушку порочной. Или, возможно, она согласилась только на то, чтобы ее хозяина обворовали. Хотя и это наказывалось смертной казнью. Приговор был бы таким же, как за убийство, если бы похищенное составило больше пяти фунтов. Не исключено, что она была вообще формально невиновна. Ей могли дать указания уйти к полуночи из дома, не объяснив причин или назвав совсем отличные от действительных. Степень ее соучастия в преступлении пока была не ясна.
Аарон Грэм, как истинный детектив, обратил внимание на уточнение времени преступления. Джон Маррей слышал шум опрокинутого стула и крик страха примерно в десять минут первого. Маргарет Джуэлл ушла из хозяйского дома, по ее выражению, «без малого как пробило полночь», и заявила – она отсутствовала примерно двадцать минут. Если она пустилась в путь без пяти двенадцать и вернулась в четверть первого, то убийцы, когда она стояла у двери, еще находились в доме. И именно они ступали по лестнице, когда служанка слышала загадочные шаги. А тихий детский вскрик был последним в жизни ребенка Марров. Следовательно, все произошло в тот короткий отрезок времени, пока Маргарет отсутствовала. Не исключено, что убийцы с безопасного расстояния наблюдали, как она выходила из дома. Трудно представить такое совпадение, чтобы девушку послали за покупкой именно тогда, когда преступник запланировал покончить с ее хозяином и его семьей. Спасение ее сравнительно никчемной жизни было явно замыслом порочного человека, а не промыслом Божьим. Грэм, довольный прочностью и логикой воздвигнутой им теории, решил не тратить времени на ее проверку и, поместив брата Марра за решетку, подверг сорокавосьмичасовому жестокому перекрестному допросу.
Однако дело кирпичик за кирпичиком разваливалось. Марр привлек несколько уважаемых граждан, которые подтвердили: в указанное время он находился в Хэкни. Ему также удалось убедить Грэма, что он не только не пылал страстью к Маргарет, но не знал о ее существовании. Через сорок восемь часов его отпустили. Ни тогда, ни позднее ни Марру, ни служанке больше не предъявляли обвинений, и последующие волнующие события доказали, что они скорее всего не были замешаны в преступлении. Через некоторое время допросили мужа одной из сестер миссис Марр. Он был кучером, с родственницей своей не виделся уже много лет, но благодаря удивительному совпадению в ночь убийства управлял следовавшим по Рэтклифф-хайуэй экипажем. Его тоже оправдали. Грэм убедился, что в семье не существовало смертельной вражды или сговора с целью убийства. А Маргарет Джуэлл была просто из тех счастливчиков, на которых остается только взирать с изумлением, поскольку благодаря какому-то чудесному вмешательству они остаются в живых в то время, как другие умирают.
Брат Марра подвергся неприятному испытанию, и 18 января 1812 года сэр Сэмюэл Ромилли критиковал в палате общин полицию (хотя и не лично Грэма), и притом в таких выражениях, отголоски которых мы слышим и теперь, если кто-то считает себя жертвой не в меру ретивого стража правопорядка.
Он не хотел бы отзываться о полиции резко, но считает, что случилось самое чудовищное зло: множество людей схватили по малейшему подозрению и среди них ближайшего родственника убитого, которого арестовали без всякого на то основания и продержали за решеткой сорок восемь часов, обвинив в убийстве собственного брата. По одному только подозрению было арестовано не менее сорока-пятидесяти человек.
Версия, что убийства совершены из личной мести Марру, больше других устраивала публику. Все остальные предположения заставляли замирать от страха сердца членов каждой простой беззащитной семьи в Ист-Энде.
Де Куинси в этой связи писал:

«К поднявшемуся в обществе валу сострадания и возмущения, обращенному в наводящее ужас прошлое, примешивался подспудно зреющий у думающих людей страх ближайшего будущего. Все опасности, особенно такие злодейские, повторяются снова и снова. Преступник, которого влечет к убийству страсть и волчья жажда крови, получает от злодеяния извращенное удовольствие и не подвержен рецидивам инертности… Но кроме дьявольских инстинктов, вновь и вновь побуждающих человека к жестокости, было очевидно, что убийца Марров, где бы он ни затаился, человек бедный. И бедный человек из тех, кто не старается добывать средства благородными путями. Следовательно, он – тот, которого все так единодушно жаждут обнаружить, – совершил преступление ради наживы. И следует ожидать, что пройдет время, и он опять восстанет из небытия в ореоле ужаса. Пара гиней – такова цена его добычи… Неделя, другая, и деньги кончатся. Люди были убеждены, что через месяц или два лихорадка волнения спадет или ее затмит другой, более свежий интерес, к тому времени обретенная бдительность в семьях успеет ослабнуть, и этим воспользуется тот, кто совершит не менее ужасное убийство».

Наверное, были и такие, которые успокаивали себя надеждой, что выиграли по крайней мере несколько месяцев безопасности. Что могут спокойно жить в своих домах, не боясь нового всплеска насилия. Те, которые убеждали себя, что убийцы – иностранные моряки, и теперь они далеко в море, или каторжники, освобожденные с тюремного судна, – люди, проделавшие опустошительный марш по Лондону, но успевшие вернуться в деревню или в Ирландию. Но их ждало скорое разочарование.

«Таковы были ожидания общества, – продолжает Де Куинси. – И пусть читатель судит, до какой степени безумия дошел у людей страх, когда общество притихло, опасаясь нового удара неизвестной руки, и он произошел на двенадцатую ночь после истребления Марров – неподалеку случилось второе такое же загадочное и бессмысленное убийство».

Глава четвертая
Двенадцатая ночь

Приход Святого Павла в Шэдуэлле примыкал к приходу Святого Георгия. Его населяли девять тысяч жителей, в основном моряки, корабельные плотники и рабочие доков. Обстоятельства загнали их в тесный, перенаселенный район между Рэтклифф-хайуэй и грязным берегом Темзы в Вапинге. По структуре и образу жизни этот приход ничем не отличался от прихода Святого Георгия, но два района разделяла формальная граница – Нью-Грейвел, – проходившая в трехстах ярдах от Олд-Грейвел-лейн и почти ей параллельная. Нью-Грейвел окаймляли такие же дома судовых поставщиков, ростовщиков, владельцев меблированных комнат и пабов, куда по вечерам набивались задиристые матросы. Здесь на восемь обычных домов приходился один паб.
Но один из домов отличался от других привлекательным, респектабельным видом. Мистер и миссис Уильямсоны были милой семейной парой. Уже в течение пятнадцати лет они обладали лицензией на содержание таверны «Королевский герб», были хорошо известны в округе и пользовались большим уважением. Уильямсону исполнилось пятьдесят шесть лет, его жене Элизабет – шестьдесят. Кроме хозяев, в доме жили их четырнадцатилетняя внучка Китти Стиллуэлл и пятидесятилетняя служанка Бриджет Хэррингтон – она работала за барной стойкой. Восемь месяцев назад Уильямсоны сдали комнату – молодому человеку Джону Тернеру.
Пожилая пара, как правило, рано отправлялась спать, и все в доме неукоснительно следовали строгим привычкам. Не бывало, чтобы в таверне «Королевский герб» засиживались допоздна за игрой, и здесь не устраивали петушиных боев. Ровно в одиннадцать вечера Уильямсон начинал закрывать ставни, а если возникали проблемы с поздними посетителями, он умел с ними справиться. Он был крупным мужчиной, высоким и сильным. Прямо напротив таверны находилась будка ночных сторожей, а через дом жил Андерсон, приходской констебль этого года, друг Уильямсона.
Над помещением таверны «Королевский герб» было еще два этажа, так что дом в буквальном и переносном смысле возвышался над окружающими строениями. На первом этаже располагались пивная, хозяйская кухня и гостиная. На мостовой имелся люк в расположенный ниже подвал, из которого подавали бочонки с пивом. Большую часть второго этажа занимали спальни супругов Уильямсонов и Китти. Следующий пролет лестницы вел в пару мансардных комнат, в которых жили Бриджет Хэррингтон и Тернер. За домом располагалась огороженная со всех сторон площадка, где в хорошую погоду обитатели «Королевского герба» и их соседи играли в разновидность кеглей – тетербол. Далее простиралась принадлежавшая лондонскому доку пустошь.
В четверг 19 декабря выдался приятный, теплый вечер, но на улицах, кроме шатающихся компаний моряков, почти никого не было. С момента убийства Марров прошло всего двенадцать дней, и всем, кто жил в Шэдуэлле, было пугающе очевидно, что магистраты близки к отчаянию. По ночам нанятые советом прихода Святого Павла тринадцать одиноких, напуганных сторожей вылезали из своих будок и брели, покачиваясь, выкрикивать очередной получас, затем снова возвращались в безопасное место и прикладывались к бутылке, стараясь утопить в спиртном свой страх. Изредка появлялся полицейский, чаще двое, поскольку теперь они предпочитали не ходить по одному. Но так как в Вапинге их было только пятеро, а в Шэдуэлле восемь на шестьдесят тысяч жителей в шести приходах, такие греющие душу явления случались не часто. Почувствовать себя в безопасности, особенно после заката, удавалось только за дверными замками и засовами. Стояли самые длинные ночи в году. Шестнадцать часов темноты служили безмолвным прикрытием бандам убийц. На улицах до жути громко потрескивали фонари. Налетавший с реки ветер раздувал скрученные из хлопка фитили, огонь вспыхивал и тут же угасал, отчего тени множились и становились еще более пугающими. Чтобы нарушить эту тревожную тишину, выкрикивая очередной получас, сторожу требовалось успокоить нервы чем-нибудь более существенным, чем джин, которым его угощали проститутки.
Однако общественная жизнь окончательно не замерла. Время близилось к одиннадцати, и господин Ли, хозяин «Черной лошади», заведения, расположенного напротив «Королевского герба», то и дело подходил к окну посмотреть, не возвращаются ли домой жена и дочь. Они ходили в Королевский театр на Уэллклоуз-сквер, и Ли, вспоминая о недавних убийствах, тревожился о них. Без десяти одиннадцать на Нью– Грейвел-лейн выскользнул констебль Андерсон и, отважно пренебрегая жуткими тенями, направился за кувшином пива в таверну «Королевский герб», которая располагалась в двух домах от его двери.
Уильямсон приветствовал старинного друга. Он был настроен поговорить.
– Нечего тебе нести самому. Я пришлю тебе пиво.
Пока миссис Уильямсон наливала кувшин, муж вернулся в любимое кресло на кухне, чтобы погреться у огня. Но одна мысль не давала ему покоя. Внезапно он распрямился.
– Ты же страж порядка, Андерсон. Тут один тип повадился подслушивать у моей двери – малый в коричневой куртке. Увидишь его – немедленно арестуй. Или скажи мне.
– Непременно, – ответил Андерсон и мрачно добавил: – Ради собственной безопасности столько же, сколько ради твоей.
Бриджет Хэррингтон отнесла пиво в дом констебля и, проделав путь в несколько ярдов, возвратилась в таверну. Андерсон не сомневался, что когда он прощался с хозяином, в заведении, кроме супругов Уильямсон, Бриджет Хэррингтон, Китти Стиллуэлл и жильца Тернера, никого не было.
Чтобы выпить пиво, констеблю потребовалось немногим более двадцати минут. Для случайных посетителей таверна «Королевский герб» закрывалась ровно в одиннадцать, но соседям Уильямсон никогда не отказывал, пока окончательно не запирал двери на ночь и не ложился спать. Снова ощутив жажду, Андерсон решил взять еще один кувшин. Он открыл дверь на улицу, и тут же его подхватил вихрь беспорядочной суматохи. Люди бегали и вопили, но, перекрывая шум, повторялся один и тот же крик: «Убийство! Убийство!» Небольшая толпа глазела на дом Уильямсонов, и констебль тоже посмотрел в ту сторону. В воздухе болтался почти голый человек. Он цеплялся за связанные простыни и, спускаясь из окна мансарды, что-то неразборчиво кричал. На мостовой, застыв в изумлении, словно увидел привидение, с фонарем в руке и трещоткой в другой беспомощно стоял сторож Шэдрик Ньюхолл. Андерсон бросился в дом за шпагой и дубинкой констебля и выскочил на улицу в тот момент, когда мужчина, пролетев последние восемь футов до земли, угодил прямо в руки сторожу. Им оказался жилец Уильямсонов Джон Тернер.
Толпа повела себя, подчиняясь порыву. Одни принялись колотить во входную дверь. А Андерсон с тремя или четырьмя добровольцами кинулся открывать ведущий с улицы в подвал люк. Кто-то из них вооружился кочергой, мясник прихватил топор. К ним присоединился хозяин «Черной лошади» Ли. Наконец люк поддался. Ступени вели в темноту, но света хватало, чтобы различить тело Уильямсона. Он лежал головой вниз, опрокинувшись на спину, ноги были причудливо раскинуты на лестнице, ведущей в пивную. Рядом с трупом валялся испачканный кровью металлический стержень. Голова старика была проломлена, горло перерезано, правая нога сломана. Он, вероятно, храбро сопротивлялся. Одна рука была чудовищно изранена, будто в последний отчаянный момент он хватался за лезвие убившего его ножа. Большой палец в растекающейся лужице крови держался на лоскуте кожи.
Пока «команда» Андерсона в ужасе глядела на мертвеца, сверху донесся крик: «Где старик?» Они перешагнули через истерзанное, истекающее кровью тело Уильямсона и поднялись на кухню, где всего полчаса назад хозяин дома грелся у затухающего огня. Первым, что они увидели, был труп миссис Уильямсон. Женщина лежала на боку, на голове виднелись следы жестоких ударов, горло было перерезано, из огромной, зияющей раны текла кровь. Неподалеку от нее служанка, Бриджет Хэррингтон, лежала на спине у потухшего камина – видимо, укладывала дрова на утро, когда убийца нанес удар. Ее череп был расколот еще сильнее, чем у миссис Уильямсон. Но потрясенный взгляд Андерсона приковало ее горло – оно было рассечено до самого позвоночника.
Небольшие группы мужчин с топорами и кочергами обыскали дом, но убийца исчез. Зато внучка Уильямсонов Китти Стиллуэлл крепко спала в своей кровати, чудесным образом оставшись невредимой. Ее вынесли на улицу. Кто-то послал сообщение властям Шэдуэлла, и на место преступления поспешно прибежали двое полицейских. В эту ночь они с саблями и пистолетами патрулировали приход, но в момент убийства ужинали в таверне напротив здания полиции.
Как замечала газета «Курьер», «Вапинг моментально всколыхнулся. Барабаны добровольцев призывали к оружию, звонили пожарные колокола, и все в испуге бежали к месту события. Полиция обыскала в округе все дома, не пропустила ни одного судна на реке, останавливала каждую повозку, подводу, каждый экипаж». Пожалуй, это утверждение – явное преувеличение в репортаже, учитывая, какими малочисленными в то время были силы правопорядка. Тем не менее остается фактом, что был закрыт Лондонский мост и схвачен подозреваемый. Ближе к утру, чтобы подбодрить напуганное население, прибыла команда сыщиков с Боу-стрит. Они быстро разошлись по Рэтклифф-хайуэй, внезапно расцветив унылые улицы Шэдуэлла и Вапинга своими ярко-синими мундирами, красными жилетами, синими брюками, сапогами до колен и черными шляпами. Далее «Курьер» писала: «Лежащих в нелепых позах убитых подняли, раздели, омыли и положили на доски пола в задней гостиной, где иногда спали пожилые супруги. А девочку, которая во время трагических событий в своей комнате наверху так и не проснулась, перевели в безопасное место».
Сразу обнаружили несколько улик. Андерсон сообщил, что в тот вечер у дверей таверны «Королевский герб» был замечен высокий мужчина в плаще из грубой шерсти. Когда жилец Джон Тернер немного пришел в себя и сумел пробормотать нечто относительно членораздельное, он сообщил, что видел похоже одетого высокого мужчину, который склонялся над миссис Уильямсон. Впрочем, все, что он тогда говорил, принималось с большим подозрением, поскольку его первым схватил дежурный сторож. Обнаружили, что заднее окно таверны открыто, а подоконник закапан кровью. Снаружи тянулся высокий глинистый вал, где нашли следы. Глина была мокрой, а тому, кто спасался этим путем, пришлось прыгать с высоты восьми футов, а затем карабкаться по скользкому склону. Он явно испачкал глиной штаны и частично куртку, а глину очень трудно отмыть. Судя по всему, преступник ушел по пустоши, принадлежавшей компании лондонского дока. Кто-то вспомнил, что так же было, когда убили семейство Марров. Другой, с задатками судмедэксперта – уж не мясник ли? – заключил, что, судя по характеру ран, преступник был левшой.
Еще не пробило полночь, а в помещении приходского совета собрались напуганные мужчины. Церковные старосты, доверенные и попечители, несмотря на громкие звания, были обыкновенными людьми. Местными торговцами, мастеровыми, лавочниками, мясниками, пекарями, трактирщиками, которые много лет знали Уильямсонов. Они судачили с ними в пивной таверны «Королевский герб» о том, какое несчастье постигло семейство Марров. Сначала в ужасе, не веря, что такое возможно, а затем, пытаясь подбодриться, обменивались фривольными шутками. Но теперь, борясь с дурнотой при виде трех растерзанных трупов, должны были приспособиться к новой пугающей реальности. Они оказались в центре событий настолько устрашающе жутких, что если кому-то рассказать, люди только недоверчиво пожали бы плечами. Но собравшиеся в помещении приходского совета были облечены властью и не имели права вести себя как простые обыватели. Поставленные над другими, они, как бы ни были ошеломлены и подавлены чудовищными событиями, обязаны были им противодействовать. Поэтому они собрались со своим клерком Томасом Барнсом в знакомой ризнице, где ежедневный список дел ограничивался венчаниями, церковной десятиной, крещениями и налогом в пользу бедных. Им предстояло посовещаться, так сказать, на уровне приходского кабинета правительства. Была поспешно принята и внесена в журнал заседаний резолюция, были уволены все ночные сторожа, а Барнс немедленно был отправлен к печатнику с Рэтклифф-хайуэй Скирвену. Менее чем через час после убийств на улицах появилось еще одно объявление:

«НАГРАДА
100 гиней
УБИЙСТВО!
ВСЕМ, ВСЕМ
В четверг вечером 19 декабря 1811 года между одиннадцатью и двенадцатью часами были жестоко убиты в своем доме под вывеской:
“КОРОЛЕВСКИЙ ГЕРБ”
НЬЮ-ГРЕЙВЕЛ-ЛЕЙН
ПРИХОД СВЯТОГО ПАВЛА, ШЭДУЭЛЛ
мистер Уильямсон, его жена и служанка.
Совет прихода Святого Павла назначает награду в сто гиней тому или тем, кто обнаружит и задержит преступника или преступников, совершивших упомянутое жестокое убийство. Награду выдадут, если эти лица будут признаны виновными.
По распоряжению церковных старост, доверенных и попечителей
ТОМАС БАРНС,
причетник
Шэдуэлл
19 декабря 1811 г.»

Но каков же мотив? Что за дикая жажда наживы или страсть к мести принесла столь ужасные плоды – семь жертв менее чем за две недели? И все с вышибленными мозгами и перерезанными глотками? Ничего подобного никто не мог припомнить, дело было выше человеческого понимания. Члены приходского совета зашли в тупик. Те, кто настаивал на простом мотиве ограбления, указывали, что и Марры, и Уильямсоны были сравнительно богатыми людьми. Правда, из дома Марров ничего не пропало, а у Уильямсона украли часы. Может быть, бандитов просто вспугнули? В первом случае трезвон вернувшейся Маргарет Джуэлл, во втором – крики жильца Уильямсонов. И они, испугавшись, бежали. Однако в этой теории оставалось слишком много необъяснимых мест. Почему преступники оставили деньги в кармане Марра и в кассе лавки? Почему ограничились только часами Уильямсона? Почему не взяли хотя бы лежавшие в кассе деньги? Что за нрав у этих жестоких бандитов, если они при малейшей тревоге сразу удирают, ничего не украв, лишь совершив бессмысленные убийства?
Но если главный мотив – не грабеж, может, в обоих случаях вся эта бойня – результат мести? Были люди, которые пытались обнаружить связь между Маррами и Уильямсонами и таким образом получить ключ к разгадке преступления. Но ничего очевидного не всплывало. Марр был молод и всего несколько месяцев жил в этом районе. Уильямсону исполнилось пятьдесят шесть лет, и он давно обосновался в Шэдуэлле. Но члены приходского совета отчаянно искали общее в двух семьях. Ведь в противном случае – если мотив не расчетливая личная месть – страшно подумать о том, что случилось. В Шэдуэлле орудовал маньяк или банда маньяков – коварных, безжалостных, бесчеловечных. И они этими долгими декабрьскими ночами могли снова нанести удар.
Какой смысл был назначать награду в сто гиней, если правительство после убийства семьи Марров предложило пятьсот и это ничего не дало? Обыкновенный жест, и не более, но члены приходского совета считали, что обязаны сделать хотя бы это ради Уильямсонов. И еще – следовало предпринять все возможное, чтобы успокоить и свои напуганные семьи, и соседей. Так же поступил совет расположенного к востоку от Шэдуэлла соседнего прихода. Приходское правление деревушки Рэтклифф собралось утром на заседание. И как и следовало ожидать, повело себя разумнее, чем их товарищи по несчастью из Шэдуэлла на своем полуночном собрании. Члены совета не спеша все обдумали, а те, кто успел побывать в таверне «Королевский герб», описали найденный рядом с телом Уильямсона металлический стержень. Он имел в длину около тридцати пяти дюймов и был похож на предмет, найденный на прилавке Марра. Может, это вовсе не лом, как решили сначала, а плотницкая стамеска? Та же самая, что присутствовала в доме Марра? Нет, это было невозможно, поскольку та хранилась у магистратов. К тому же эта показалась совершенно новой. Озадаченные члены совета решили действовать с большой осторожностью и написали объявления согласно старому логическому правилу. Хотя дело их непосредственно не касалось, соображение, что в округе безнаказанно орудовала банда монстров, призывало к действию. Долг повелевал оценить риск, а затем, сообразно ему, назначить награду. Они воспользовались примером Шэдуэлла и предложили сто гиней. Но вдобавок еще двадцать гиней тому, кто сумеет не только сообщить, кому была продана новая плотницкая стамеска, но и предъявить доказательства своих слов. В приходе Рэтклифф не сомневались, что она – самый важный ключ к разгадке тайны.
От властей прихода большего никто и не ждал. А как обстояли дела с магистратами? Критика в их адрес становилась все настойчивее. Они, несомненно, прилагали определенные усилия, но их действия ничего не дали. Более того, магистраты не могли предотвратить нового нападения монстров. Люди ворчали: недостаточно рассчитать кучку сторожей, пусть магистраты тоже уходят.
Хэрриоту сложившаяся ситуация казалась совершенно невыносимой. Помощи не было ни от министерства внутренних дел, ни от судейской троицы в Шэдуэлле. И он решил взять дело в свои руки. Человека, ходившего в плавание по всему миру, завоевывавшего для Британии новые территории и усмирявшего индийского раджу, не пугала шайка головорезов. После завтрака он нанес визит Кэпперу и Маркленду в помещении суда, затем поспешил обратно в Вапинг, чтобы написать следующее настоятельное послание:

«Магистраты речной полиции Темзы свидетельствуют свое почтение магистратам Шэдуэлла и приглашают встретиться в помещении речной полиции, чтобы вместе обсудить наиболее эффективные меры по обнаружению свирепых ночных убийц, которые своим присутствием отравляют жизнь наших приходов. Теперь, после тройного убийства на Нью-Грейвел-лейн, складывается впечатление, что здесь систематически действует целая банда».

Такое же письмо было направлено судейским Уайтчепела. Если бы магистратов упрекнули в отсутствии сотрудничества, они бы стали энергично возражать, что это не так и что они в полной мере содействуют друг другу. Разве не каждый полицейский и сторож в Ист-Энде независимо от того, какому принадлежит приходу, ищет подозреваемых?! Разве они не информируют министра внутренних дел и друг друга о том, как идет расследование?! Разве магистраты Шэдуэлла не пригласили Хэрриота присутствовать на первом допросе Маррея, Олни и Маргарет Джуэлл?! Однако не такое сотрудничество могло бы дать настоящие результаты. Требовался централизованный контроль за всеми следственными действиями одним органом, включая использование объединенных сил, допросы подозреваемых и сохранение улик, а также система получения полной информации магистратом, ведущим следствие. Но это было выше понимания полицейских того времени и выше их организационных способностей.
Встреча состоялась в пятницу в середине дня, на следующий день после убийства, и проходила в атмосфере все возрастающего напряжения и волнения. Снаружи бесновалась рассерженная толпа. Охваченная первобытными чувствами, она могла поддаться внезапной панике, истерии, слепому желанию отомстить. Перед магистратами ясно вырисовывалась их ответственность: если в скором времени не найти убийц, люди начнут самостоятельно вооружаться – некоторые уже этим занялись, – и тогда никто не поручится за безопасность португальцев, немцев, ирландцев и других инородных общин. Толпа вполне способна сорвать на них свою ярость. Однако средства судейских по сравнению с их ответственностью были просто жалкими: восемь полицейских в Шэдуэлле, еще восемь в Уайтчепеле, пять в Вапинге и временно приданная команда сыщиков с Боу-стрит.
Для Хэрриота разъяренная толпа была, как ни странно, знакомой проблемой, испытанной опасностью. Он уже пережил нечто похожее и теперь испытывал душевный подъем оттого, что снова готовился сыграть ведущую роль. Тогда в Вапинге, в один октябрьский вечер, вскоре после создания речной полиции к ней приблизилась армия полудиких ирландских разносчиков угля, которых возмутило, что новый орган препятствует их мелкому воровству на Темзе. Кое-кого из их товарищей арестовали и допрашивали, и теперь остальные требовали, чтобы задержанных отпустили. Толпа атаковала дверь помещения, затем, вырыв из мостовой булыжники, разбила окна. «Я был единственным в участке человеком, кто нюхал порох среди накала страстей», – вспоминал в мемуарах Хэрриот. Бунт ширился, и казалось, участок будет захвачен. Один из городских купцов оставил свой пост и спрятался на чердаке. Другие, к возмущению Хэрриота, «благоразумно погрузились в лодку и уплыли по реке». Хэрриот тем временем дал приказ зарядить оружие. Это действие и приказ прицелиться «наэлектризовало меня, словно я помолодел». Толпе велели разойтись. Хэрриоту оказалось достаточно застрелить одного бунтовщика, чтобы остальные разбежались. Пусть убийцы Марров и Уильямсонов приходят на Олд-Грейвел-лейн, вооруженные саблями, молотами и стамесками, Хэрриот знал бы, как с ними обойтись, и не упустил бы своего шанса. Но к сожалению, это расследование требовало более тонких методов, и Хэрриот, несмотря на свой опыт, энтузиазм и мужество, оказался не более эффективным, чем магистраты из Вапинга и Уайтчепела, личности куда менее яркие.
Не сохранилось документов, свидетельствующих, как проходило обсуждение за закрытыми ставнями полицейского участка. Скорее всего записей тогда вообще не велось. Хэрриот не был чинушей и не цеплялся за канцелярщину. То совещание было первым и последним подобного рода, на этом координация кончилась. Приходы разошлись по домам и продолжали направлять в министерство внутренних дел каждый свои отчеты.
Хэрриот пишет кратко, как полагается человеку действия. Ему принадлежала честь собрать совещание по поводу новых зверских убийств, «на котором магистраты одобрили совместные эффективные меры, пути сотрудничества и общие действия». Но он ни словом не намекает, что это были за меры. Его уверенности в себе, благодаря которой он после убийства Марров потерял благоразумие и проявил излишнее рвение, несколько поубавилось. Теперь он производил впечатление рассерженного, разочарованного пожилого человека, который пытается найти решение чужих проблем, да и то лишь потому, что это дает возможность проверить собственные силы, и который стыдливо начинает сознавать, что проблемы эти ему не по зубам.
Власти Уайтчепела до этого времени занимались расследованием меньше других, хотя после убийства Марров, как и остальные приходы, также искали подозреваемых. Собранное Хэрриотом совещание как будто вывело их из апатии. Видимо, они испугались (и не без основания) вынужденной отставки, если бы министр внутренних дел убедился в их совершенной бездеятельности. «С глубоким сожалением мы вынуждены констатировать, – писали они, – что прошлым вечером в таверне «Королевский герб» на Нью-Грейвел-лейн произошло ужасное убийство… Предпринимаются все усилия, чтобы обнаружить преступников, совершивших это страшное дело». Нет свидетельств того, чтобы магистраты Уайтчепела тогда или в другое время предприняли какие-либо действия и, выйдя с совещания Хэрриота, не потеряли к расследованию всякий интерес.
Хотя, разумеется, дело прежде всего касалось приходов Шэдуэлла, поскольку в этом районе проживали все жертвы убийств. По крайней мере министр внутренних дел мог надеяться на энтузиазм властей. Письма из Уайтчепела и из речной полиции поступили в министерство в течение пятницы, однако день клонился к закату, а из Шэдуэлла новостей не поступало. Райдер отправил с курьером запрос и узнал, в чем крылась причина молчания. Вернувшись с совещания у Хэрриота, магистраты приступили к допросу подозреваемого – некоего энергичного ирландца по имени Сильвестр Дрисколл, которому не посчастливилось снимать комнату неподалеку от таверны «Королевский герб» на Нью-Грейвел-лейн. Во время ареста при нем оказалось большое количество спиртного, хотя он утверждал, что «это только капля из того, что он обычно запасает перед праздниками: галлон бренди, за который он заплатил тринадцать с половиной шиллингов, кварту виски и еще некоторое количество британского бренди на пробу». Обыскивая его комнату, полицейский обнаружил еще сырые после недавней стирки белые полотняные штаны с явными следами крови. Дрисколл возражал, утверждая, что штаны испачканы краской, но «господин врач» установил, что пятна на ткани – кровь. Тогда арестованный заявил, что в той же комнате, которую он снимал, проживала еще молочница, и эти штаны лежали под ее кроватью. Миссис Дрисколл подтвердила его алиби, но магистраты не склонны были верить ни первой, ни второй версии. Решили, что ирландец предстанет перед судом. Покончив с этим важным делом, Кэппер переключил внимание на запрос министра внутренних дел. И к концу дня отправил с гонцом ответ. Почерк выдает усталость и волнение писавшего. К концу кажется, что слова выводила рука старого больного человека:

«Шэдуэлл, 20 декабря 1811 года
Сэр!
В ответ на ваше письмо позвольте сообщить обстоятельства убийства, которое произошло прошлым вечером в таверне под названием “Королевский герб”, что на Нью-Грейвел-лейн, хозяином которой являлся некто Джон Уильямсон. В одиннадцать часов сторож, чья будка стоит прямо напротив таверны, вышел, чтобы совершить обход. В тот момент в округе было все спокойно. Через десять минут он вернулся и увидел мужчину, снимавшего комнату в этом доме, который спускался из окна с высоты двух пролетов лестницы, цепляясь за две связанные простыни. Он-то и сообщил, что вся семья убита. Дверь немедленно взломали и обнаружили в пивном зале мертвых Кэтрин (sic) Уильямсон и ее служанку Бриджет Хэррингтон. Им перерезали горло и т.п. Мужчину нашли в подвале в том же состоянии.
Есть все основания предполагать, что этот зверский акт совершили те же преступники, которые убили семью Марров. Обстоятельства во многом подтверждают эту догадку. У дома видели схожего по описанию человека. Как и в случае с Маррами, преступники убегали через задний двор, где был найден след подбитой гвоздями обуви. Надеюсь, что мы располагаем некоторыми уликами, хотя не могу говорить об этом с уверенностью. Но мы вам сообщим всю полученную информацию. Прошу прощения за неточности – пишу в большом волнении.
Ваш покорный слуга 
Роберт Кэппер». 

«Надеюсь, что мы располагаем некоторыми уликами». Кэппер уж слишком осторожничает. Налицо имелись по крайней мере пять улик: новый измазанный кровью ломик (или это очередная плотницкая стамеска?); факт пропажи часов Уильямсона; описание внешности некоего Кэчпоула; описание Тернером внешности человека, который, по его утверждению, склонялся над миссис Уильямсон; след на глинистом склоне напротив заднего окна с запачканным кровью подоконником; описание Андерсоном внешности мужчины, который, по его словам, слонялся вечером у таверны «Королевский герб».
И это еще не все. В пятницу «Таймс» сообщала:

«Мистер Генри Джонсон, ответственное лицо из прихода Святого Павла и Шэдуэлла, а также две горожанки дали под присягой показания, что в тот момент, когда поднялась тревога в связи с убийством Уильямсонов, они видели, как по улице в сторону Рэтклифф-хайуэй бежали двое мужчин. Один из них как будто хромал и не мог угнаться за другим. Он словно выбился из сил – то ли от бега, то ли от большого физического напряжения. Хромой был ниже товарища. А тот, что был выше, его подгонял. “Ну, давай же, Махони (или Хьюи). Давай же!” или что-то в этом роде. Они удалились в сторону Блугейт-Филдс».

Если Кэппер забыл обо всех этих уликах, значит, он в самом деле писал в большом волнении.
Невозможно судить, какое впечатление произвели эти сведения на министра внутренних дел, и нет свидетельств того, что он ими как-то воспользовался. Хотя возможно, что Беккетт сообщил о них Грэму на Боу-стрит. И снова министр внутренних дел действовал исключительно от имени правительства, предлагая, как и после убийства Марров, необыкновенно высокую награду за информацию, которая могла бы способствовать поимке преступника или преступников, – 500 фунтов. И одновременно обещая прощение любому предоставившему такую информацию, если только он лично не принимал участия в расправе.
Правительственное объявление появилось в субботу 21 декабря, в тот самый день, когда газеты сообщили о втором «страшном убийстве». Тон, взятый «Таймс», был очень типичен: «В четверг вечером, между одиннадцатью и двенадцатью часами на Нью-Грейвел-лейн, Рэтклифф-хайуэй, случился еще один акт кровавой жестокости, сопоставимый по своей бесчеловечности с уничтожением семейства Марров». По словам «Лондон кроникл»: «Мы с такими же страхом и тревогой узнали, что еще трое людей расстались с жизнями, став жертвами ночных убийц, и погибли тем же способом, что несколько дней назад несчастные Марры, которые проживали в двух минутах ходьбы от дома новых жертв».
Прошло несколько часов, и столицу охватила очередная волна страха. «Невозможно представить, – жаловался мистер Джонсон с Френчерч-стрит министру внутренних дел, – с каким ужасом и отвращением восприняли люди, особенно в Ист-Энде, новость об этих леденящих кровь событиях». Циркулировавшие в городе страшные рассказы вызвали новый приступ паники. Ходили слухи, что в пятницу на Сити-роуд убит еще один владелец паба, а следующий в списке покойников – хозяин «Белой розы» на Рэтклифф-хайуэй. По ночам у дверей этого питейного заведения стали выставлять вооруженную охрану. А потом начали поговаривать, что в Лаймхаусе до смерти забили двух полицейских, когда те попытались арестовать подозрительного типа. На самом деле полицейские преследовали подозреваемого, арестовали и повели по улице. Но не успели далеко уйти, как на них напали двести разъяренных ирландцев и освободили товарища. К полицейским подоспело подкрепление, и они во второй раз взяли подозрительного человека под стражу, но его снова отбили. В конце концов он скрылся, а потом выяснилось, что ирландцы приняли полицейских за насильно вербующих в армию военных. Впоследствии подозреваемый сдался сам. Как писала «Таймс»: «пришел в рубашке, залитой кровью своих недругов, и дал удовлетворительные объяснения, почему сопротивлялся во время этого прискорбного инцидента». Подобные сцены можно было наблюдать по всему Лондону. Никто не знал, где убийцы нанесут следующий удар. «Многие из наших читателей, – писал намного позднее Томас Бабингтон Маколей, – помнят атмосферу Лондона после убийства Марров и Уильямсонов: страх на каждом лице, тщательно запертые двери, покупатели, спрашивающие мушкеты и трещотки ночных сторожей. Известен один лавочник, который в тот период продал за десять часов три сотни трещоток». Как свидетельствует Де Куинси, в городке Кесуике тремястами милями южнее Лондона за перипетиями этой саги внимательно следил Роберт Саути. Именно по поводу этих убийств он сказал, что это тот редкий случай, когда «частное событие возносится до уровня события общенационального масштаба». Сам Де Куинси был еще больше увлечен происходящим. Его подхлестываемое опиумом воображение впитывало каждую деталь, чтобы впоследствии снова и снова перерабатывать. В 1811 году он жил в доме, который тремя годами раньше достался ему от Вордсворта, но даже здесь, в деревне Грасмир, «поднялась невообразимая паника. Одна дама, моя соседка, жила в это время в уединенном доме с несколькими слугами без мужа. Она не ложилась спать, пока не возводила между собой и непрошеным гостем в человеческом обличии восемнадцать запертых на солидные замки, засовы и цепочки дверей. Дама рассказала мне это сама, а потом я воочию убедился, что так оно и было. Добраться до ее гостиной было все равно, что парламентеру войти в осажденную крепость. Через каждые шесть шагов приходилось останавливаться перед чем-то вроде опускающихся решеток».
Возможно, в этом рассказе есть преувеличение, но не стоит сомневаться, что описываемая Де Куинси паника распространилась широко. В документах министерства внутренних дел имеются письма, пришедшие со всех концов страны, которые свидетельствуют о вызванном убийствами «повсеместном чувстве тревоги» и содержат требования неотложной реформы полиции и полицейских судов.
Если бы через две недели после убийства Марров и через сорок восемь часов после убийства Уильямсонов все ясно понимали, насколько ничтожны, беспорядочны и разобщены усилия местных органов, тревога в обществе стала бы еще сильнее.
Три совета граничащих друг с другом приходов продолжали развешивать каждый свои объявления с предложениями наград за различные услуги. Приход Святого Георгия по-прежнему обещал пятьдесят фунтов тому, кто поможет уличить убийц Марров, и в его листовке содержалось описание молота с изъяном и плотницкой стамески примерно в двадцать дюймов длиной. В тексте также было обращение к тем, кто собирает утиль или потерял упомянутые предметы, с просьбой сообщить об этом властям. Приход Святого Павла обещал 100 гиней за информацию об убийцах Уильямсонов, но этим и ограничился – не было ни подробностей, ни упоминания улик. А приход Рэтклифф, непосредственно не затронутый ни тем ни другим преступлением, предлагал 100 гиней за информацию об убийцах Уильямсонов и сверх того двадцать тому, кто сообщит о человеке, недавно купившем плотницкую стамеску примерно тридцати пяти дюймов длиной.
Магистраты также не могли договориться друг с другом. Речная полиция Темзы обещала награду в двадцать фунтов за информацию о трех подозреваемых, которых видели у лавки Марра, но получила за это выговор. Затем она запросила сведения о молоте, который теперь можно было опознать по инициалам Дж. П. на бойке, но на этот раз денег не предложила. Магистраты Шэдуэлла обещали неопределенную сумму за сведения об испачканной кровью рубашке и носовом платке, а затем, сбитые с толку, проявили неспособность что-либо предпринять. После же упрека министра внутренних дел они оказались лишь способными высказать никого не удивившее предположение, что оба преступления совершили одни и те же убийцы. Это умозаключение было основано единственно на том, что бандиты в обоих случаях бежали с черного хода и что рядом с домами жертв видели схожего по описанию мужчину. Это был, вероятно, один из тех, чье описание Хэрриот обнародовал еще две недели назад, когда вывесил свое несанкционированное объявление. Тем временем министерство внутренних дел, куда приходило много документов, ограничилось предложением двух щедрых наград по 500 гиней, с помощью чего чиновники надеялись пролить свет на оба преступления. Кажется невероятным, что никому из властей не пришло в голову свести все концы воедино, выстроить теорию и проводить постоянную линию расследования, которая учитывала бы все доступные на данный момент важные улики. Но в то время это не входило ни в чьи обязанности, и дело продвигалось вслепую. Страна же с нетерпением ждала отчета коронера о дознании в отношении трупов Уильямсонов и их служанки.
Согласно традиции такие дознания проводились как можно ближе к месту преступления, поэтому в субботу коронер Анвин занял «Черную лошадь», заведение, расположенное напротив таверны «Королевский герб». Снаружи собралась огромная толпа. Жаждущие новостей и охваченные благоговейным страхом люди теснились и толкались по всей Нью-Грейвел-лейн и дальше за углом по Рэтклифф-хайуэй до лавки Марра, которая находилась на расстоянии меньше полумили. Внутри «Черной лошади» за место боролись свидетели, присяжные, журналисты и немногочисленные зеваки, которым посчастливилось оказаться на месте события. Ровно в два часа коронер призвал к тишине и обратился к присяжным:

«В восточной части столицы регулярно происходят убийства, и никакая бдительность не способствует тому, чтобы преступления были раскрыты. В здешней округе население в основном состоит из представителей низших классов и время от времени пополняется выходцами из Вест– и Ост-Индии, а также за счет притоков иностранных моряков из лондонского дока. Это требует неотложного, серьезного внимания тех, кто наделен правительственной властью. Недавние и самые последние убийства – позор для страны и почти упрек самой цивилизации: оказалось, что усилий полиции, состоящей из обычных приходских констеблей, недостаточно, чтобы оградить граждан от руки насилия, и коронеру приходится только регистрировать самые зверские преступления и при этом не иметь возможности передать преступников правосудию, чтобы те понесли наказание. Наши дома больше не являются нашими крепостями, и мы в опасности даже в собственных постелях. Эти утверждения, какими бы суровыми они ни казались, доказываются недавними событиями, происшедшими недалеко от места, где мы сейчас собрались, а также многочисленными вердиктами в связи с умышленными убийствами, вынесенными в последние три месяца в отношении неизвестных личностей, никто из которых так и не был пойман. И пока не будет найдено более эффективного средства, желательно, чтобы в обстановке нынешнего волнения умов отобранные из милиции или гвардии военные, возглавляемые гражданскими властями, патрулировали по ночам этот квартал. К сожалению, вынужден констатировать, что хотя вы и выносите основанный на представленных показаниях вердикт, преступники при этом так и остаются неизвестными. Однако будем надеяться, что при содействии Божественного провидения, которое редко позволяет злоумышленнику избежать наказания в земной жизни, предпринимаемые усилия позволят обнаружить бесчеловечных монстров и предать в руки правосудия. Ваш вердикт будет: неизвестные лица, виновные в совершении умышленного убийства».

Первым к присяге привели Джона Тернера. Он сообщил, что работает на предприятии господ «Скарлет и Кук» и в течение примерно восьми месяцев снимал комнату у Уильямсонов. Он занимал выходящую на фасад мансарду над двумя нижними этажами. А питался в расположенном неподалеку доме брата. Далее Тернер продолжил:

«В прошлый четверг я пришел от брата к Уильямсонам примерно без двадцати минут одиннадцать, точнее сказать не могу. Стоявшая у входа миссис Уильямсон последовала за мной в дом. Мистер Уильямсон сидел в центральной комнате в своем большом кресле, а служанка находилась в дальней комнате. Никого, кроме этих троих, в доме я не видел. Мистер Уильямсон пригласил меня сесть. Я встал у камина. Вошел мужчина невысокого роста, которого, как я понимаю, зовут Сэмюэл Филлипс. У него была привычка являться в это время за пинтой пива. Он сказал мистеру Уильямсону, что со стороны переулка в его стеклянную внутреннюю дверь заглядывает крупный мужчина в мешковатой куртке. Мистер Уильямсон взял свечу и со словами “Пойду посмотрю” удалился. Вскоре он вернулся и сказал, что никого не заметил. А затем добавил: “Если бы увидел того типа, то живо бы отправил на все четыре стороны”. Филлипс с пивом ушел, и сразу вслед за ним появился мистер Андерсон, но оставался в доме не более двух минут. Вскоре после того, как служанка выгребла из камина золу, я поднялся по лестнице в мансарду. Следом за мной в свою комнату последовала миссис Уильямсон, она несла часы и серебряный черпак. Тогда я видел их всех живыми в последний раз. Я слышал, как миссис Уильямсон заперла дверь спальни и снова спустилась вниз. У меня на двери нет никаких замков. Я лег в постель, но не пролежал и пяти минут, как входную дверь дома взломали. Затем два или три раза вскрикнула служанка: “Мы все погибли” или “Мы все погибнем”. Хотя не могу точно припомнить, как она выразилась. Я еще не уснул и слышал несколько ударов, но не уверен, что это было за оружие. Вскоре раздался крик мистера Уильямсона: “Я покойник!” Пару минут я еще оставался в кровати, а затем вскочил, прислушался у двери, но ничего не услышал. Спустился на второй этаж, и в это время снизу послышались три тяжелых вздоха. Кто-то очень осторожно пересек комнату на первом этаже. К тому времени я уже дошел до середины последнего пролета лестницы, и меня ничто не скрывало. А когда оказался у ее подножия, обнаружил приоткрытую дверь. Сунул голову в проем и увидел в комнате при свете свечи мужчину не меньше шести футов ростом в темном шерстяном плаще до пят. Он стоял ко мне спиной, над кем-то наклонившись, будто обшаривал карманы. Послышалось серебристое треньканье. Мужчина поднялся, и я увидел, как он левой рукой отводит полу плаща, а правую подносит к груди, словно что-то прячет в карман. Никого, кроме него, я не видел и лица его тоже не разглядел. В ужасе, но стараясь не шуметь, бросился наверх. Сначала подумал было спрятаться под кроватью, но испугался, ведь там меня могут найти. Схватил две простыни, связал вместе и прикрутил к столбику кровати, затем открыл окно и по простыням стал спускаться вниз. Мимо проходил ночной сторож, я крикнул ему, что в доме произошло убийство, и он помог мне оказаться на земле. На мне не было ничего, кроме ночного колпака, рубашки и вязаного жилета. Сторож пустил в ход свою трещотку. Подоспел мистер Фокс и сказал, что надо взломать дверь. Исчез, но вскоре вернулся с кортиком. Я часто видел часы мистера Уильямсона. Небольшие, толстенькие, со стеклом. Они имели цепочку золотистого цвета и большую печатку с камнем внизу. Стоя в четверг у камина, я видел, как мистер Уильямсон поигрывал цепочкой. Насколько припоминаю, никогда не замечал в доме металлического ломика».

Тернер закончил показания, взволнованный и побледневший от нахлынувших воспоминаний. Тишину в пивной нарушали только скрип перьев журналистов и писаря коронера, потрескивание огня в камине и приглушенный гомон толпы на улице. Невозможно было усомниться в том, что Тернер говорит правду. И хотя в ночь убийства его задержали и отдали на попечение дежурившему тогда сторожу, через короткое время освободили. Но что же он был за человек, если бросил на произвол судьбы внучку Уильямсонов Китти? В своем отчаянном порыве вырваться из таверны «Королевский герб» Тернер о ней явно не вспомнил. Но Де Куинси, рисующий картину броскими черно-белыми мазками, выписывал характеры по контрасту – одного негодяем, другого, в противоположность порочности, благородным. И придумал злополучному жильцу хитроумную защиту:

«Ох уж это мужество! Бог в притче христианских народов помогает тем, кто помогает себе…
Если бы речь шла только о нем одном, он бы не сумел действовать так похвально. Но все произошло по-другому – он искренне встревожился за несчастную девочку, которую знал и любил. Понимал: каждая минута приближает трагическую развязку. И когда проходил мимо двери ее спальни, первой мыслью было взять ее из постели и нести на руках туда, где они разделят общую судьбу. Однако, поразмыслив, понял, что от внезапного пробуждения – ведь ему не удастся даже шепотом объяснить, в чем дело, – девочка громко закричит. И эта неизбежная оплошность погубит их обоих. Оставался единственный способ спасти ребенка. Первым шагом к ее освобождению должно было стать его собственное освобождение. И начало было положено поистине блестящее. Ведь тот штырь кровати, который, как он опасался, вырвется, стоит его покрепче дернуть, выдержал вес его тела. Он поспешно привязал к нему три отрезка самодельной веревки общей длиной двенадцать футов. Грубо скрутил, отчего она стала короче всего на три фута. Привязал к ней вторую такую же веревку, и получилось шестнадцать футов общей длины, чтобы выбросить за окно. К этим шестнадцати, из которых семь ушло на расстояние от подоконника до кровати, добавил еще шесть, так что до земли не хватило около десяти футов. Пустяк для мужчины или мальчишки, можно прыгнуть, не опасаясь травмы. И в этот миг, когда отчаянное волнение почти парализовало пальцы, он услышал тихие зловещие шаги крадущегося в темноте убийцы. Никогда еще, наверное, в этом мире человек не чувствовал такую тяжкую, жестокую ответственность за судьбу спящего ребенка, как этот мастеровой. Стоит на секунду-другую замешкаться или уступить приступу паники, и грань между жизнью и смертью для девочки станет совершенно иной. Но надежда все еще теплилась. Без надежды бы все пропало, и она зиждилась на понимании дьявольской натуры того, чья смертоносная тень затмила в этот миг обитель жизни. Мастеровой ясно сознавал, что преступник не ограничится тем, что убьет ребенка во сне. Пропал бы вкус убийства. Эпикуреец-убийца не почувствовал бы остроты напитка из чаши смерти, если бы не ощутил страданий жертвы. Но что бы ни думал мастеровой, ход его мыслей внезапно прервался. На лестнице снова послышались шаги, такие же тихие и осторожные, как раньше. Еще один шаг, и участь ребенка будет решена. Но в этот миг все было готово – рама распахнулась, веревка свободно закачалась под окном. Мастеровой кинулся наружу, и вот он уже спускается вниз».

Это описание Де Куинси, как и все его эссе, ярко передает ощущение страха и тревожного ожидания, но не имеет отношения к тому, что происходило на самом деле.

Следующим давал показания под присягой Джордж Фокс:

«Я проживаю на Нью-Грейвел-лейн напротив дома погибших. В четверг вечером, когда сторож выкрикивал одиннадцать часов, я возвращался домой и был уже в начале своей улицы, когда увидел у дверей мистера Уильямсона двух ночных сторожей. Я подошел и спросил, в чем дело. С ними был мистер Ли, владелец “Черной лошади”. Он объяснил, что дом ограбили и, возможно, убили хозяев. Вскоре подоспело еще несколько человек. Я попросил их постучать погромче и, если никто не ответит, взломать дверь, а последствия обещал взять на себя. Они постучали, но никто не открыл. Пока ломали дверь, я сбегал домой за своим кортиком, и слуга, как только я появился, протянул мне оружие. Тем временем открыли дверь и подвальный люк. Три или четыре человека полезли в подвал, а я с тремя или четырьмя другими вошел в дверь. Передняя была окутана темнотой. Мы вошли в среднее помещение, которое использовалось в качестве кухни. На столе горел огонь. И тогда я увидел миссис Уильямсон. Она лежала головой к двери, лицом у камина, горло было перерезано, из раны струилась кровь, она явно умерла. Женщина была одета. Рядом валялись какие-то ключи и коробка, и у меня сложилось впечатление, что ее карманы обыскивали. Служанка Бриджет Хэррингтон лежала в такой же позе между миссис Уильямсон и очагом. Горло также было перерезано, и из него текла кровь. Камин не горел, но лежали приготовленные на утро дрова. Служанка тоже была в одежде. Я решил, что ее сильно ударили по голове, и громко спросил: “А где старик Уильямсон?” Кто-то из подвала ответил: “Здесь с перерезанным горлом”. Я спустился до половины лестницы и увидел его – он лежал в погребе на спине. Все вместе мы немедленно организовали поиски в доме. В комнате за той, где лежали миссис Уильямсон и ее служанка, я обнаружил, что на одном из задних окон сорван внутренний ставень и поднят переплет. Исследовав через полчаса это окно внимательнее, я заметил на сорванном ставне кровавое пятно с явным отпечатком руки. Кровь была также на внутренней металлической перекладине. Увидев открытое окно, я немедленно попросил людей подняться наверх обыскать дом, а сам остался на месте, чтобы предотвратить возможный побег преступников этим путем. Мне на помощь прибыл главный полицейский клерк Мэллет с двумя полицейскими. Узнав, что двое подозрительных мужчин проследовали по Шэдуэлл-Хай-стрит, мы осмотрели соседние дома, не прячутся ли в них убийцы, но ничего не обнаружили. Вскоре после того, как я вернулся на место преступления, там объявился Джон Тернер, который, как я сообщал, спасся бегством через окно. Я передал его в руки ночного сторожа».

Вслед за Фоксом давал показания врач Уолтер Солтер. Он свидетельствовал, что по поручению коронера осмотрел тела нескольких погибших и нашел следующие следы насилия.

«Джон Уильямсон . Рана от левого уха на два дюйма направо рассекла трахею или дыхательное горло и проникла к шейному позвонку; большая берцовая кость левой ноги сломана немного выше лодыжки, видимо, вследствие падения с лестницы, поскольку если бы перелом произошел по другим причинам, наблюдались бы разрывы кожных покровов. Других следов насилия на теле не обнаружено.

Элизабет Уильямсон . Сильно раздроблены правая височная и теменная кости, удар скорее всего нанесли кочергой или подобным орудием, поразившим почти всю правую сторону головы; горло перерезано от уха до уха, повреждена трахея и прочие органы. Других следов насилия нет.

Бриджит Хэррингтон , служанка. С правой стороны примерно на четыре дюйма длины и два ширины вскрыта теменная кость, видны костные осколки. Горло перерезано на четыре дюйма, рассечена трахея, другие следы насилия отсутствуют.

Полагаю, горло жертвам перерезали бритвой. Ни один другой инструмент не обладает такой остротой, чтобы проникнуть на большую глубину, не вызвав разрывов, которые в данном случае не наблюдаются. Все это проделано одним движением, что послужило достаточной причиной смерти всех убитых».

Присяжные удалились в семь часов и вернулись с предсказуемым вердиктом: «Предумышленное убийство, совершенное неизвестным лицом или неизвестными лицами».

Глава пятая
«Грушевое дерево»

Уильямсонов и их служанку похоронили в полдень в воскресенье 22 декабря на кладбище церкви Святого Павла в Шэдуэлле.
Заупокойная месса (по свидетельству Фэрбурна), которую служил преподобный Дэнис, была столь волнующей и впечатляющей, что собравшиеся испытали глубокую скорбь. Самого священника так переполняли чувства, что и в храме, и на кладбище он на несколько минут прерывал церемонию, чтобы прийти в себя. Все лавки в округе закрылись, магистраты благоразумно разместили на кладбище достаточное число полицейских, и служба прошла исключительно торжественно, без малейшего намека на беспорядок.
Но в течение воскресенья атмосфера страха, подозрительности и нервозности продолжала нарастать. Одной из жертв этого стал молодой клерк адвоката по имени Мелиш, работавший в квартале Олд-Джури. Он сидел в заднем салоне «Трех лисиц» – пабе на Фокс-лейн – и говорил с племянником своего домовладельца о недавних преступлениях. Как вдруг раздался звук трещотки сторожа и крик: «Остановить убийц!»
– Господи! Опять убийство! – воскликнул Мелиш, и они, схватив по кочерге, выбежали на улицу и присоединились к тем, кто преследовал подозреваемых. Мелиш отстал от своего знакомого, хотя и бежал за ним изо всех сил. На углу он встретил троих мужчин – двоих совершенно нездорового вида и третьего коротышку. Вообразив, что призывали ловить именно их, он воскликнул: «Вы негодяи, я вас арестовываю!» – очень смелое заявление, учитывая, что он считал их убийцами и был один против троих. Мелиш ударил коротышку кочергой по голове, но, не причинив особого вреда, только на минуту оглушил. Тот быстро пришел в себя и выпустил в лицо несчастному заряд картечи. Противник скрылся, а Мелиша отнесли обратно в «Три лисицы» с ужасно обезображенным лицом и незрячими глазами. «Таймс» сообщала, что его состояние вызывало серьезные опасения. Нам неизвестно, умер он или, что еще хуже, выжил, выдержав жестокие методы хирургии начала девятнадцатого века, а затем влачил жалкое существование слепого иждивенца-инвалида. В любом случае он стал жертвой истерии, которая, словно зараза, распространялась по темным улицам и тупикам Вапинга и соседних приходов.
В понедельник общественные учреждения в Шэдуэлле снова открылись рано – начали допрос подозреваемых. Одним из них оказался молодой моряк по имени Джон Уильямс, снимавший комнату в Старом Вапинге у мистера и миссис Вермилло в таверне «Грушевое дерево». Его арестовали в воскресенье Хьюитт и Хоуп, двое полицейских, которые действовали, основываясь на полученных ими частным образом сведениях, хотя не сохранилось записей, кто был источником информации. Уильямса отвели в сторожку и обыскали. В карманах обнаружили две залоговых квитанции за обувь на восемь и двенадцать шиллингов, четырнадцать шиллингов серебром и банкноту в один фунт. Никто не удосужился отметить, какая дата стояла на залоговых квитанциях.
Полицейские, видимо, не сильно надеялись, что это тот самый человек, которого они искали. Сколько уже было подозреваемых, сколько раз поднимали ложную тревогу, вспыхивали радужные надежды, но в итоге все кончалось ничем. Они выполняли свои обязанности с упорной настойчивостью, но теряли веру в успех. И когда схватили этого худощавого моряка в поношенной, но опрятной одежде и с самым обыкновенным именем, не могли предположить, что через несколько дней это имя будет в Лондоне у всех на устах.
Джону Уильямсу было двадцать семь лет. Спустя несколько дней его так описывала «Таймс»: ростом примерно пять футов девять дюймов, приятные манеры, располагающая наружность. И добавляла, что он не хромой. Уильямс был обычным моряком, как-то вместе с Марром ходил на «Дуврском замке» и, вернувшись из своего последнего плавания в начале октября 1811 года на судне Ост-Индской компании «Роксбургский замок», немедленно собрал моряцкий сундучок и занял комнату в «Грушевом дереве», где уже жил раньше. Здесь был его дом в Англии и, возможно, единственный дом на свете. Возвращаясь из плаваний, он отдавал заработанное мистеру Вермилло, считая его своим банкиром, и пользовался радушием его жены, которая с радостью принимала приятного, честного жильца, аккуратного в доме, внимательного к ней и любезного с ее знакомыми, особенно женского пола. По образованию и манере одеваться он превосходил обычного моряка, хорошо писал и был требователен к своему платью и внешности. Неудивительно, что иногда его принимали за джентльмена, и он не спешил развеять это впечатление. Уильямс был фатоватым молодым человеком с худощавой фигурой и копной светлых вьющихся волос поразительно редкого песочного цвета, которые обрамляли его красивое, хотя и довольно безвольное лицо. Те, кого покоряли его открытые манеры, как правило женщины, называли их милыми. А мужчины, судившие о людях другими мерками, – вкрадчивыми. Уильямс был горячего нрава, легко ввязывался в ссоры и драки, и неизменно ему доставалось больше других. Мужчинам нравилось подтрунивать над ним и провоцировать. Его реакция их забавляла – она была вполне предсказуемой, особенно если его заставали в подпитии. Поэтому неудивительно, что среди его знакомых было много женщин и совсем мало мужчин. О его семье и происхождении ничего не было известно. Однако все соглашались, что раз он сам и по своему образованию настолько выше обычного моряка, то должен иметь в прошлом какую-то тайну, которая объясняет его теперешний образ жизни.
«Грушевое дерево» Уильямс явно считал недостойным для себя местом, но делить комнату с двумя другими матросами – это все, что он мог себе позволить. Эта гостиница была типичным заведением, построенным на берегу на потребу моряков. Шумная жизнь в ней сосредотачивалась в пивной. Во дворе постоянно сновали люди. Жильцы питались в задней комнате. Стирали, как правило, под струей из насоса во дворе. Хотя сюда регулярно приходила невестка хозяйки миссис Райс и брала в стирку белье у тех, кто имел возможность заплатить.
Как многие моряки, Уильямс, возвратившись на сушу из полного опасностей и трудностей плавания и соскучившись по женскому обществу, жил на широкую ногу. Он не испытывал желания строить планы на будущее. И ему не было присуще усердие и прилежание Марра, чтобы месяцами упорно трудиться в надежде, что в будущем работа принесет ему небольшое вознаграждение и шанс обустроить собственный дом. А если деньги подходили к концу, оставался ломбард и возможность сыграть в вист, крибидж, патт или семь очков. Когда ресурсы совершенно истощались, его ждал очередной корабль и очередное плавание. А пока Лондон предлагал довольно развлечений: медвежьи травли, публичные казни, ухаживание за женщинами по вечерам в Королевском театре на Уэллклоуз-сквер, шумные попойки в печально известных клубах «Петушок и курочка», очень характерных для разнузданной веселости века. В них молодые люди встречались с проститутками, пили и горланили до утра песни. Когда же развлечения приедались, настоящее тяготило, а будущее казалось унылым, оставалось единственное утешение – пить. Спиртное, игра, затем человек погрязал в долгах. Вот звенья той цепи, которая приковывала бедняков к их невзгодам. Цепи слишком крепкой, чтобы ее разорвать, и не было никаких свидетельств, чтобы Уильямс пытался это сделать.
Из опубликованного 24 декабря в «Таймс» сообщения о первом допросе Уильямса очевидно, что выдвинутые против него обвинения не серьезнее, чем против дюжины других подозреваемых. И невольно приходишь к выводу: ему просто не повезло, что его не отпустили.
Моряк Джон Уильямс подвергся долгому и очень суровому допросу. Обстоятельства, в силу которых его заподозрили, были таковы: его нередко видели у владельца таверны Уильямсона, и в частности, около семи вечера в прошлый четверг. Домой в тот вечер вернулся не раньше полуночи – именно тогда он попросил соседа по комнате, иностранного моряка, погасить свечу. Он был ирландцем, небольшого роста и хромал. До печального события средств не имел, но когда его задержали, при нем нашли достаточную сумму денег.
Поскольку обстоятельства показались подозрительными, магистраты потребовали, чтобы Уильямс дал о себе отчет. Он признал, что был у Уильямсона в четверг вечером, как много раз в другое время. Довольно долго знал хозяина таверны и его жену и считался там своим. В четверг, когда он разговаривал с миссис Уильямсон, она была в приподнятом настроении и, подавая спиртное, потрепала его по щеке. В нем видели скорее друга дома, чем обыкновенного посетителя. От Уильямсонов Джон отправился к лекарю в Шэдуэлл – хотел получить совет, как лечить ногу, которая после давнишней раны уже много лет плохо слушалась. Потом к лекарке по соседству, поскольку решил, что она возьмет с него меньше, чем тот костоправ. От нее шел все дальше на запад, встретил какую-то знакомую и, заглянув в несколько питейных заведений, вернулся домой и лег в постель. А соседа, германского моряка, попросил задуть свечу, потому что, возвратившись, нашел его в кровати со свечой в руке, с книгой в другой и с трубкой во рту. Джон побоялся, что из-за небрежности соседа может возникнуть пожар, и велел ему погасить свет, пока дом не сгорел дотла. Наличие у себя денег объяснил тем, что сдал в ломбард кое-что из своей одежды. Он не делал тайны из того, что в четверг вечером заходил к Уильямсонам. Наоборот, сообщил хозяйке гостиницы и некоторым другим, что побывал у несчастных жертв незадолго до того, как их убили. И при этом заметил, что миссис Уильямсон была очень весела.
«Таймс» писала, что, учитывая обстоятельства дела, Уильямса оставили под стражей для дальнейших допросов. Его поместили в тюрьму «Колдбат-Филдс», где находился ирландец Сильвестр Дрисколл, которого арестовали на следующий день после убийства Уильямсонов. Акцизный чиновник подтвердил рассказ Дрисколла, каким образом тот стал обладателем галлона бренди и кварты виски. Тем не менее магистраты не склонны были никого освобождать, пусть даже выдвинутые против подозреваемого обвинения оказались пустяковыми. И Дрисколл остался за решеткой.
А в Уайтчепеле судейские разбирались в делах португальцев. Два моряка, Ле Сильво и Бернард Гово, арестованные неделей раньше, все еще сидели порознь в тюрьме «Колдбат-Филдс». И вот к ним присоединился их знакомый, некто Энтони. Кто-то показал на него, а затем выяснилось, что он, покинув округу, поднялся на борт стоящего у берегов Дила торгового судна, совершавшего рейсы в Вест-Индию. На корабль послали полицейского, Энтони опознали, и он предстал перед магистратами Уайтчепела. Единственное подозрительное обстоятельство – и ему его предъявили в качестве обвинения – заключалось в том, что он был знакомым Ле Сильво и Бернарда Гово и их видели вместе примерно в то время, когда произошло убийство семьи Марров. На следующий день или через день он объявился на судне Вест-Индской компании. А женщина, которая с ним жила, солгала, когда ей задавали вопросы знакомые, а затем допрашивали полицейские. Так невезучий Энтони оказался со своими соотечественниками в английской тюрьме.
Ни против одного из этих троих серьезных улик не нашлось. Да, они были португальцами и их видели на Рэтклифф-хайуэй вскоре после убийства Марров. И этих двух фактов оказалось достаточно, чтобы подвергнуть их жизни опасности. Толпа заразила магистратов своими предрассудками. Это были отчаявшиеся, растерянные люди, страдавшие от необходимости изображать активность. В нерешительности они боялись отпускать подозреваемых, опасаясь, что улизнет убийца. Казалось, что они считали любые действия, пусть не приносящие результатов и даже вредные, лучше пассивности.
Ирландцам доверия было не больше, чем португальцам. Майкла Хэррингтона, Уильяма Остина и Уильяма Эмери взяли только потому, что первый был одет, как мужчина, который обыскивал карманы миссис Уильямсон. Второй был небольшого роста и хромой. А Эмери арестовали заодно с ними, видимо, потому, что он водился с сомнительной компанией. Он и Хэррингтон заявили, что всю предыдущую неделю провели в Грейвсенде на борту судна «Эстел» Ост-Индской компании, на котором туда и приплыли. А затем снимали комнату у мистера Смита в доме номер 25 по Эйнджел-корт, Сент-Мартин-ле-Гранд. Остин сказал, что он товарищ двух других подозреваемых – плавали вместе – и только в прошлую субботу освободился из тюрьмы «Кингз Бенч», где провел около десяти дней.
Теперь требовалось установить личности задержанных. Но у магистратов не хватало полицейских, видимо, потому, что все силы были брошены прочесывать Ист-Энд – искать то ли высокого, то ли хромого ирландца. И некий джентльмен из публики вызвался навестить Сент-Мартин-ле-Гранд, чтобы проверить алиби подозреваемых. Он, видимо, рассчитывал на славу или даже на солидное вознаграждение, но ему пришлось пожалеть о своей импульсивности. По указанному адресу находился типичный дом с меблированными комнатами, как тысячи других, возникших в Лондоне в восемнадцатом веке. В нем проживало столько семей, сколько было комнат. А одиночки, бедные, неграмотные и сменяющие один другого, платили пенни или чуть больше за привилегию переночевать по пятнадцать, двадцать человек на тюфяках. В таких условиях хозяин вряд ли мог поручиться за своих постояльцев, а те редко знали его имя. Хозяина звали отнюдь не Смит. Был, правда, жилец, откликавшийся на это имя, но тот утверждал, что не знаком ни с Хэррингтоном, ни с Эмери. Полчаса любопытный джентльмен задавал вопросы, но, ничего не добившись, разочарованный, вернулся с докладом в Шэдуэлл. И поскольку ему не удалось представить удовлетворительного алиби ирландцев, их оставили для последующих допросов.
А тем временем арестовали еще одну компанию – на этот раз из семи человек. Их задержали в доме неподалеку от Уильямсонов. У одного из них нашли рубашку с пятнами, напоминавшими кровь, и жилет с похожими пятнами и явным отпечатком ножа. Все влажное, словно после недавней стирки. Тот, у кого в комнате нашли эти вещи, утверждал, что пятна от хмеля остались с тех пор, как он работал в прошлом сезоне сборщиком хмеля в Кенте. Тем не менее всех семерых оставили за решеткой до тех пор, пока одежду не изучит «разбирающийся в химии джентльмен» и не определит, были ли пятна растительного или животного происхождения. Таким образом, с начала расследования была впервые предпринята попытка научного исследования улик. Видимо, вывод «химика» удовлетворил судей, поскольку на следующий день незадачливую семерку выпустили. Так же как Хэррингтона, Остина и Эмери «после подтверждения их рассказа надежными свидетелями». И еще некоего Патрика Нила, которого схватили по подозрению в Детфорде. Перед всеми извинились за то, что задержали, и поздравили с тем, что с них сняты подозрения. Магистраты, наверное, скрепя сердце признали, что слишком легко поддались предрассудкам толпы. У них хватило здравого смысла заявить, что «они с глубоким удовлетворением и одобрением наблюдают за попытками населяющих Вапинг ирландцев способствовать усилиям полиции в поисках ускользнувших от правосудия кровожадных негодяев, чтобы те понесли примерное наказание».
Во вторник в канун Рождества магистраты из Уайтчепела в конце концов вышли из игры, получив информацию такую же абсурдную и бесполезную, как и все остальное, что к ним попадало. Прибыл магистрат из Хартфордшира и сообщил «о чрезвычайных обстоятельствах, которые могут пролить свет на недавние печальные события». Некто Бейли, каменщик из Норфолка, был взят под стражу по подозрению в совершении тяжкого преступления. Во время обыска его комнаты обнаружили много ценной посуды и испачканное кровью белье. Возникло подозрение, что этот Бейли участвовал в последних убийствах, и его подвергли строгому перекрестному допросу. Он всячески отрицал, что знает об убийствах что-либо, заявил, что ему неизвестны те, кто совершил преступление, и он не хочет подводить невинных граждан. Вечером его поместили в тюрьму в Чешанте. А когда констебли пришли наутро за арестованным, чтобы вести на допрос, обнаружили, что он висит на балке на шейной косынке и не подает признаков жизни. В этой связи «Таймс» отмечала, что «несчастный не выказывал признаков душевного расстройства, но не вызывает сомнений, что найденные в его жилище предметы украдены по соседству в доме какого-нибудь джентльмена». Что вполне возможно, однако непонятно, почему хартфордширские магистраты заподозрили Бейли в убийстве Марров или Уильямсонов – ведь в домах жертв ничего ценного не похитили. Но информация, пусть нелепая и не относящаяся к делу, получена и передана по назначению. Судейские не только в Лондоне, но во всей стране отчаянно пытались что-то предпринять. Даже в Портси и Портсмуте собрали по подписке деньги и объявили награду за информацию об убийцах. Причем сумма получилась по тем временам небывалой – 800 фунтов.
Тогда же в сочельник наконец произошел важный перелом. Через семнадцать дней после убийства Марров и через четыре после того, как появилось последнее объявление с подробным описанием молота, орудие убийства опознали, хотя неясно, по чьей инициативе. И совершенно непонятно, почему это потребовало столько времени, если на молоте имелись инициалы владельца. Судя по всему, молот узнал по описанию хозяин «Грушевого дерева» мистер Вермилло, потому что именно ему было выдано соответствующее вознаграждение. В этот момент Вермилло находился в Ньюгейтской тюрьме, куда его поместили за долги. И туда Кэппер принес тщательно упакованную улику. Вермилло узнал молот и заявил, что он принадлежит немецкому моряку из Гамбурга по имени Джон Питерсон, который недавно останавливался в «Грушевом дереве», а когда уходил в плавание, отдал ему на хранение сундучок с инструментом. Большинство инструментов были помечены инициалами моряка. И хотя Вермилло не брался определенно опознать молот, он почти не сомневался, что именно этот молот находился среди других инструментов. Он сам колол им дрова и сломал кончик.
С чувством облегчения и удовлетворения Кэппер вернулся в Шэдуэлл и принес туда молот и хорошие новости. Наконец его усилия и усилия его коллег как будто увенчались успехом. Они работали без устали. Просиживали часы напролет, допрашивая подозреваемых. Не оставляли без внимания поступающую информацию, изучали улики. А взамен за труды удостаивались лишь критики и брани сквозь зубы. Такое впечатление, что толпа считала именно их ответственными за убийства Марров и Уильямсонов. Но теперь наметился успех. Орудие убийства, с которого до сих пор не были смыты кровь и прилипшие волосы, несомненно, взяли из «Грушевого дерева». Под стражей находился проживавший там подозреваемый. Вывод напрашивался сам собой: пора писать министру внутренних дел, чтобы и он проникся их осторожным оптимизмом, и напомнить, с каким рвением Кэппер и его коллеги занимаются расследованием.

«Шэдуэлл, 24 декабря 1811 г.
7 часов
Уважаемый сэр!
Мы целый день провели в суде, допрашивая тех, кого так или иначе коснулось подозрение. Но пока не можем утверждать, что имеем достаточно улик, чтобы схватить преступников. У нас имеется человек, которого мы собираемся допросить сегодня вечером и который нам кажется весьма подозрительным. Как только что-нибудь прояснится, мы немедленно вас проинформируем.
С уважением
искренне ваш 
Эдвард Маркленд». 

В тот же вечер, вскоре после семи, Джона Уильямса привели в наполненный людьми зал заседаний суда. В освещенном свечами помещении допрос и заслушивание свидетелей проходили в привычной для того времени манере, демонстрировавшей не только определенные изъяны и несправедливость системы, но почти абсолютную власть магистратов вести расследование, как им угодно. Их функция была главным образом следственной. А единственная судебная функция заключалась в передаче дела задержанного на рассмотрение суду, если они считали, что против него выдвинуты достаточно веские обвинения. При этом они сами же решали, насколько эти обвинения были вескими. Нормы доказательного права не существовало. Магистраты задавали любые вопросы, которые, по их мнению, могли способствовать выяснению правды или просто приходили им в голову. Задержанным позволялось, и это даже поощрялось, возлагать вину на себя. Принимались показания с чужих слов. Не пресекалась открытая предвзятость свидетелей, пристрастность, измышления и злой умысел. Выслушивалась непроверенная, не относящаяся к делу информация. Задержанного не представлял ни адвокат, ни знакомый, и ему не позволялось выслушивать свидетельства против себя.
Не все процедуры проходили при открытых дверях. Магистрат мог потребовать, чтобы свидетеля привели к нему домой, и допрашивать его с глазу на глаз. Мог навестить свидетеля в тюрьме, как это случилось, когда Кэппер пришел к Вермилло. Вероятно, лишь немногие магистраты были коррумпированы. В основном они оставались честными, сознательными людьми, стремящимися выяснить истину. Но истина зачастую и оказывалась первой жертвой в некомпетентных, предвзятых судах, на которых они председательствовали.
Рождественский выпуск «Морнинг пост» подробно освещал, что происходило в суде. Джон Тернер снова описывал мужчину, которого видел. В статье говорилось:

«Пока Тернер спускался по лестнице, он ясно слышал, как кто-то медленно ходит в гостиной. Скрипели подошвы, и Джон не сомневался, что у неизвестного не было подбитых гвоздями набоек. Оказавшись у двери, Тернер увидел мужчину именно в той позе и одетого таким же образом, как он описывал коронеру.
Привели подозреваемого, и магистраты задали свидетелю вопрос, считает ли он, что стоящий перед судом мужчина – тот самый, которого он видел в доме Уильямсонов. Свидетель затруднился ответить, но добавил, что видел его до этого два или три раза у Уильямсонов. Но не знает, приходил ли он вечером в прошлый четверг.
По тому, в каком порядке вызывали магистраты свидетелей, интересно проследить за работой их мысли. Они явно рассчитывали, что их ключевой свидетель Тернер опознает в Уильямсе убийцу. Но опознал бы он или нет, желательно было получить подтверждающее доказательство. Убийца Уильямсона и Марра наверняка испачкался в крови и отправил окровавленную одежду в стирку. Поэтому они с надеждой вызвали прачку Уильямса.
Допросили Мэри Райс, которая больше трех лет обстирывала задержанного. Она прекрасно знала принадлежащие ему вещи, но в последние две недели заказов не получала.
Магистраты допросили ее с пристрастием.
Вопрос: Вы не видели крови на его рубашках?
Ответ: Видела. На одной.

Вопрос: Вы видели кровь на его рубашках после субботы на прошлой неделе?
Ответ: Видела. Одна рубашка была испачкана около воротника. Словно отметины от двух пальцев.

Вопрос: Другие части не были измазаны?
Ответ: Не обратила внимания. Рубашка была разорвана на груди.

Вопрос: Следовательно, вы заметили, что рубашка порвана?
Ответ: Заметила. Но он известный забияка, неудивительно, что ее порвали.

Вопрос: Когда вы в последний раз видели эту рубашку целой?
Ответ: В прошлый четверг.

Вопрос: Можете присягнуть, что других следов крови на рубашке не было?
Ответ: Было немного крови на рукавах и несколько пятен на других местах. Но я не придала этому значения. Постирала и оставила рубашку, чтобы зашить.

Вопрос: Вы смыли все пятна?
Ответ: Думаю, что да. Я кипятила рубашку в горячей воде.

Вопрос: Какие вещи вы обычно стирали подозреваемому?
Ответ: Четыре полотняных рубашки и несколько пар чулок. А вот белых шейных косынок не приходилось. Он обычно носил черные косынки».

(Как потом выяснилось, подозреваемый все-таки носил белую шейную косынку.)

Чтобы лучше понять суть дела, нужно познакомиться с еще одним газетным отчетом о том, как отвечала на вопросы Мэри Райс. «Лондон кроникл» ясно дает понять, что прачка (а это была невестка миссис Вермилло) говорила о двух рубашках, которые стирала Уильямсу. Первая – та, что была разорвана у воротника и на груди и с обильными следами крови на шее и рукавах. Прачка предположила, что владелец рубашки подрался. Эту рубашку она стирала до убийства Марра. А вторую – через четыре или пять дней после гибели семьи торговца. Эта рубашка тоже была разорвана и измазана кровью. Прачка решила, что и она пострадала в результате драки. Она вспомнила, что подозреваемый завязал ссору в ее доме с постояльцем и вот тогда его рубашку разодрали в клочья. Но это было три недели назад.
Проводимые следственные мероприятия с миссис Райс выявляют несколько моментов. Во-первых, демонстрируют незрелую природу допроса свидетелей, готовность магистратов задать наводящий вопрос и их невероятную наивность в оценке значимости того факта, что рубашка задержанного была порвана и запачкана кровью. И еще – что они запутались в двух преступлениях. Прачка Райс стирала испачканную кровью рубашку Уильямса через четыре или пять дней после убийства Марров, но до убийства Уильямсонов. Возможно, этот факт вообще не имел отношения к тому, из-за чего задержали подозреваемого. Скажем, убийца отдал окровавленную рубашку в стирку своей постоянной прачке, но какое значение имеет то, что она оказалась разорванной? Уильямсон боролся с тем, кто на него напал, следовательно, мог вполне разорвать преступнику одежду. Но Марров убийца застал врасплох, и маловероятно, чтобы кто-нибудь из несчастных жертв мог оказать сопротивление. Рубашка Уильямса в качестве улики говорит об одном – он подрался в какой-нибудь таверне до убийств в «Королевском гербе».
Следующей слушали хозяйку «Грушевого дерева» миссис Вермилло. «Морнинг пост» приводит запись ее допроса:

«Вопрос: Ваш муж в настоящее время находится в тюрьме?
Ответ: Да, уже семь недель за долг в 20 фунтов.

Вопрос: Есть ли в вашем доме сундучок с инструментами?
Ответ: Есть. Он принадлежит человеку, который сейчас за границей. Сама я в него не заглядывала, но знаю, что в нем хранятся два или три молота, одним из которых иногда пользовался муж. Этот молот лежит во дворе.

Вопрос: Вы не замечали на нем пометки?
Ответ: Замечала на одном или двух. Это буквы Дж.П. Инструменты принадлежат одному из наших жильцов, который в феврале ушел в заграничное плавание. Его зовут Джон Питерсон.

Вопрос: Вы знали, что молот пропал?
Ответ: Узнала только в понедельник, когда началось расследование.

Вопрос: Вы узнаете молот, если вам его покажут?
Ответ: Затрудняюсь сказать.

Магистраты распорядились принести роковой молот. При его виде свидетельница пришла в большое волнение и расплакалась. Пришлось прервать допрос и, предложив сесть на стул, дождаться, пока она придет в себя.

Вопрос: Вы можете присягнуть, что этот предмет не тот самый молот?
Ответ: Не знаю.

Вопрос: Вы можете утверждать под присягой, что этот предмет тот самый молот?
Ответ: Не могу сказать.
Маркленд: Этот молот похож на тот, что вы видели в вашем доме?
Ответ: Вроде бы похож».

По свидетельству репортера «Лондон кроникл», во время перекрестного допроса миссис Вермилло выяснились некоторые существенные моменты. Она заявила, что знала подозреваемого несколько лет. Что в сундучке Питерсона три недели назад находились два или три молота, но с тех пор они исчезли. Ящик не запирался, и любой в доме мог открыть сундучок. Он стоял в той же комнате, где хранилась моряцкая койка подозреваемого. Когда принесли молот, миссис Вермилло пришла в ужас и испуганно отпрянула. Ей стоило больших усилий заставить себя взглянуть на орудие убийства. В этот момент со своего места вскочила прачка:

«Миссис Райс вмешалась в допрос и заявила, что ее маленькие сыновья могут точно сказать, тот это молот или не тот. Она часто слышала, как они говорили о сломанном кончике бойка молота, с которым играли в «клеточки» перед дверью тети.
За мальчиками послали. Пока гонец отсутствовал, подозреваемый попросил принять во внимание то, каким образом была разорвана и запачкана кровью рубашка, которую он в пятницу две недели назад отдал в стирку прачке. Примерно в половине двенадцатого ночи он плясал без сюртука и жилета в доме, где снимал комнату, но его забаву прервал ночной сторож. И тогда он как был в рубашке отправился в “Королевский дуб” угостить своего музыканта. В “Королевском дубе” он встретил нескольких ирландцев, разносчиков угля. Они играли в карты и настояли, чтобы он тоже сел с ними. После долгих уговоров Уильямс согласился и проиграл на шиллинг выпивки. Он уже совсем собрался уйти, но в этот момент между ним и одним из компании вспыхнула ссора. Обидчик схватил его за ворот, порвал рубашку, затем, ударив по лицу, разбил губу. Потекла кровь и испачкала рубашку».

Магистраты потребовали, чтобы он ограничился рассказом только о той окровавленной рубашке, которую нашли в четверг, но Уильямс пропустил их предупреждение мимо ушей.

О допросе двух других свидетелей «Морнинг пост» пишет следующим образом:

«Соседи подозреваемого по комнате в “Грушевом дереве” Майкл Катперсон и Джон Хэррисон сообщили, что в ночь после убийства Уильямс вернулся домой около часа. Катперсон лежал в кровати, но не спал. После часа прошел сторож. Катперсон точно помнил, что подозреваемый сказал: “Ради Бога, погаси свечу, пока еще чего-нибудь не случилось”, но не стал утверждать, что это было в ночь после убийства Марров. Хэррисон лег в постель около двенадцати, когда пришел сосед, проснулся, но не обратил на него внимания. Все трое спали в одной комнате.
Затем им был предъявлен молот. Хэррисон решил, что он похож на тот, с которым играли во дворе дети».

Через некоторое время появился одиннадцатилетний Уильям Райс и, волнуясь, предстал перед судом. Его показания имели большое значение. Дети, и в особенности мальчики, – прекрасные свидетели. У них острый глаз и крепкая память на все, что их интересует. Не мучаясь глупыми сомнениями и не разрываясь между чувством долга и привязанностью, они в отличие от взрослых, как правило, дают показания просто и без самокопаний. Уильям был именно таким подростком. Когда он занял свидетельское место, миссис Вермилло разразилась бурными слезами, и ее пришлось увести из зала суда. Эмоциональные всплески хозяйки «Грушевого дерева» добавляли ситуации драматизма, но не упрощали задачу магистратов. Однако на Уильяма состояние тети не подействовало. Судьи смотрели на него строго, но благожелательно. И прежде чем показать ему молот, решили схитрить и попросили мальчика его описать. Он повиновался и не забыл упомянуть о сломанном кончике бойка. После чего ему предъявили сам инструмент. Подросток, не пугаясь, взял в руки орудие убийства, взвесил и оценил взглядом с видом, как выразилась «Морнинг пост», «невозмутимой невинности». Магистраты спросили, тот ли это молот, которым он играл с братом. Мальчик ответил утвердительно. Затем добавил, что не видел его примерно месяц, но не сомневается, что это тот самый молот, с которым они играли в плотников. Уильям заверил, что и брат его скажет то же самое.
Уильям Райс отвечал на вопросы последним. Время было поздним, жаркий воздух в переполненном зале стал мучительно спертым, и магистраты, тихо посовещавшись, решили перенести слушания на следующий день. В этот момент подозреваемый попытался взять слово, но, как замечает «Морнинг пост», его первый же вопрос был таким, что его немедленно оборвали.
Что такого сказал Джон Уильямс, что побудило магистратов заставить его замолчать? Выкрикнул обвинение против кого-то, кто считался выше подозрений? Или поздний час сделал свое дело и он, поддавшись усталости и с огорчением убедившись, что не представлял, насколько серьезно его положение, начал скандалить? Мы этого никогда не узнаем. Его препроводили обратно в тюрьму «Колдбат-Филдс». Зал суда очистили от публики. Подали экипажи, конюхи подвели к крыльцу верховых лошадей. А бедняки, сбившись в компании, побрели пешком по темному Вапингу, вспоминая услышанное и со страхом рассуждая о будущем. Магистраты успели домой к позднему ужину, довольные, что вечером проделали хорошую работу. А на следующий день было Рождество.

Глава шестая
Праздник Рождества

В 1811 году, как обычно в Рождество, вышел выпуск «Таймс». Газета стоила полшиллинга и полпенни, что сегодня соответствует сорока пенсам (1971 г.), и за эту цену читатель получил четыре страницы с пятью типографскими колонками на каждой. Из двадцати напечатанных 25 декабря 1811 года колонок одиннадцать занимала реклама, полторы посвятили разгневанному письму Publicos, в котором с использованием красот латыни обсуждалась театральная постановка в Вестминстер-Скул «Девушки с острова Андрос» Публия Теренция. Еще полторы отдали посланию президента США Джеймса Монро. Немного места заняло послание герцога Веллингтона с Пиренейского полуострова. Колонку посвятили обеду, организованному в Дублине «Католиками Ирландии» для друзей свободы вероисповедания. Отдел новостей представляли только два заголовка. Один – «Ноттингем, 22 декабря» – предварял четверть колонки текста о действиях луддитов. Другой – «Убийства на Нью-Грейвел-лейн» – был предпослан статье объемом в целую колонку, посвященной состоявшимся в сочельник слушаниям магистратами Шэдуэлла свидетельских показаний. Быть может, газета расстаралась ради разрозненных во многих отношениях властей, упорно искавших по всей стране улики и свидетелей и желавших знать, что происходит в центре событий – Шэдуэлле.
В новостных колонках газеты нет ни одного упоминания о Рождестве. И только в рекламе есть несколько ссылок на него. Т. Биш (подрядчик) предлагает в качестве рождественских подарков лотерейные билеты с возможностью выиграть 20 тысяч фунтов. Его рекламный девиз: «Билетов мало, выигрышей много». Книготорговец с улицы Патерностер-роу «извещает знать, страну и всех граждан, что он недавно издал книжицу для развлечения и назидания молодым: “История маленькой Эллен, или Перевоспитание капризной девчонки”». Рассказ в цветных картинках 6х6 дюймов. Предлагалось много патентованных лекарств, а в нижнем углу страницы был скромно напечатан текст:

«“Карри и К.” с прежним энтузиазмом ликвидируют пагубные последствия запретных влечений. В процессе исцеления мы не требуем воздержания, но, как всякие разумные люди, принимая существование подобных отклонений, предлагаем помощь дипломированных лондонских врачей и врачей Эдинбургского королевского колледжа. Во всех случаях сифилитических инфекций или жалоб на половое бессилие, проистекающее от пагубных привычек, долгого пребывания в жарком климате, распущенной жизни или иных причин, можно рассчитывать на быстрое восстановление крепкого здоровья».

А вот еще актуальная для рекламы тема на рождественской неделе:

«Ружья, пистолеты, мушкеты и тому подобное. Продаются практически за половину первоначальной цены. Несколько замечательных двустволок и одностволок от Мастона и лучших производителей. Превосходные пневматические ружья, седельные пистолеты, мушкеты, пистолеты для дома, мушкетоны со штыками или без штыков. Короткие и длинные шпаги, карманные пистолеты всех видов от двух до четырнадцати стволов в паре. Все с гарантией, разрешена пробная стрельба, обмен в течение двенадцати месяцев. Дартфордский порох лучшего качества, кремни и любые охотничьи принадлежности».

В 1811 году Рождество было еще скорее религиозным, чем коммерческим праздником. Рождественских открыток не существовало, и, хотя с давних времен повелось украшать дома листьями плюща и лавра, германская мода расцвечивать зеленые ветви свечами еще не привилась. Старомодное Рождество, как его описывали Аддисон и Смоллет (за столетие до «выдуманного» Рождества Диккенса) еще праздновалось в сельской местности, и недавно обосновавшиеся в Лондоне деревенские сквайры старались поддерживать хотя бы некоторые из обычаев гостеприимства. Упор делался на разнообразие еды и напитков, хотя в том году общественно сознательные люди внесли свой вклад в разгром Наполеона тем, что отказались от французских вин. Не забыли и несчастных, кто томился в тюрьме. По распоряжению лорда-мэра в соответствии с ежегодной традицией им выдали по фунту говядины, кварте портера и на три пенса хлеба. На одного человека это было очень много. «Лондон кроникл» сообщает:

«Обжорство. В четверг утром ткач из Бетнал-Грин съел на спор четыре фунта жирного непрожаренного бекона, четыре фунта вареной картошки, четырехфунтовый батон хлеба и выпил две кружки портера и пинту джина. Он хвастался, что уложится в час, закончил еду за шесть минут до срока, но вскоре почувствовал себя плохо, и существуют большие сомнения, что останется в живых».

Но обитающим в трущобах Шэдуэлла и Вапинга и влачившим полуголодное существование беднякам это Рождество не принесло ничего, кроме страха и напастей. Статистика смертности в лондонских приходах в последнюю неделю 1811 года, где перечисляются малярия, коровья оспа, завшивленность, сифилис, почечные колики, мандибулярный паралич и заворот кишок – горький и гротескный реестр человеческих скорбей девятнадцатого века. Документ был издан, чтобы предупредить двор и знать об опасности эпидемий и инфекционных заболеваний. Нисколько не радовали в том году и другие цифры – шестьдесят восемь смертей от чахотки и десять от оспы. Большинство ушедших на тот свет стали обычными жертвами заболеваний, нищеты, невежества и заброшенности. А в сноске к таблице стояли слова, которые в рождественский праздник леденили сердца: «В приходе Святого Павла в Шэдуэлле трое убитых».

Паника нарастала. И в Гринвиче вырвалась наружу. Вот что писала в этой связи «Таймс»:

«Во время рождественской службы весь Гринвич был повержен в оцепенение. И сильнее всего замешательство овладело теми, кто находился в самом храме. Когда священник читал литанию, пробил тревогу барабан. Прихожане застыли от удивления и ужаса – каждый испугался за друзей и домашних, решив, что где-то поблизости убийцы. Едва прошел первый момент недоумения и испуга, когда все задавали друг другу вопросы, появился ризничий и, торжественно призвав к тишине возгласом: “Слушайте!”, объявил, что командир Речного заслона хочет, чтобы каждый мужчина отправился на свой пост, как повелевает ему долг. В этот момент страх достиг высшей точки. Оставалось единственное сомнение: то ли на побережье высадились французы, то ли преступники убивают всех подряд и грабят город. Люди выбежали из церкви, при этом в давке пострадали, правда, несерьезно, несколько человек. Оказалось, что дралась большая компания пьяных ирландцев, но никто толком не разобрал: между собой или с горожанами. Судя по всему, им было все равно, с кем драться, и если представлялась возможность, они оскорбляли и задирали каждого встречного. Собрался Речной заслон, схватили десятка полтора зачинщиков и препроводили на борт посыльного судна, а остальные почли за лучшее разбежаться».

Это заурядное событие не тронуло Уайтхолл. Министерство внутренних дел посчитало ниже своего достоинства обращать внимание на случившуюся в Гринвиче панику. Пара-тройка убийств в буйном Ист-Энде никого не удивляла. Что же до историй в газетах, живописующих чудовищную резню, они получались такими кровавыми, что наверняка являлись преувеличением, если не целиком выдумкой. До министерства дошел слух, что сюжет – искусная мистификация журналистов, у которых не набирается материала на репортажи. Преступления такого размаха, по сути, невозможны, и министерство не собиралось верить всему подряд. Так, по крайней мере, объясняли инертное поведение ведомства Райдера. На второй день Рождества «Таймс» жаловалась, что в министерстве внутренних дел преобладает настроение не верить всему, что печатают газеты, и считать газетные репортажи попыткой поразить и напугать публику.
Но как бы то ни было, на Рождество министерство открылось как обычно, и Райдер нашел работу для всех восемнадцати чиновников. Что бы ни говорили его сотрудники, сам он начал серьезнее относиться к ситуации. Две недели его бомбардировали письмами со всей страны, требуя эффективных действий в отношении реформы полиции. В Лондоне нарастало волнение. В этой обстановке честолюбивый политик должен был что-то срочно предпринять. Райдер переговорил с помощником министра Беккеттом, и его убедили, как и многих министров до него и после него, что любая поспешность была бы ошибкой. Сначала разумнее выяснить фактическое положение: сколько сторожей реально наняты в приходах столицы, сколько дополнительно задействовано приходских патрулей и сколько денег они получают за свой труд. Был издан приказ: министр внутренних дел пожелал, чтобы в семь муниципальных органов был разослан опросный циркуляр.
Однако где-то в вертикали власти смысл распоряжения был утерян. Возможно, приказ был доставлен во время дружеской рождественской вечеринки. Так что никто не понял и не потрудился выяснить, в чем цель опроса. Но один из давно работающих чиновников вспомнил, что такая информация уже поступала – не в тысяча ли восемьсот четвертом году? Стали проверять регистрационные книги, дата подтвердилась. Ответы должны были находиться в министерстве. Но Рождество – не тот день, чтобы копаться в реестрах документов семилетней давности. Гораздо разумнее взвалить работу на других и обязать клерков магистратов выслать копии. Следуя этой мысли, в семь муниципальных органов был разослан циркуляр, помеченный 25 декабря 1811 года со ссылкой на письмо от 19 ноября 1804 года. В циркуляре содержалось требование незамедлительно направить господину Райдеру для информации копию ответа на вышеупомянутое письмо. Получив это малопонятное и неизвестно для чего нужное распоряжение правительственного органа, магистраты разумно посчитали, что менее хлопотно подчиниться, чем спорить, и, порывшись у себя в бумагах, переписали каллиграфическим почерком адреса давно забытых сторожей, некоторые из которых наверняка уже умерли. И только когда на второй день Рождества стали приходить ответы, был спешно разослан второй циркуляр, в котором содержалось требование предоставить информацию на сегодняшний день. Оба письма подписал Беккетт, но второй циркуляр не отменял первый, и магистраты послушно отправляли два вида ответов – со свежими сведениями и семилетней давности. Хотя с точки зрения расследования убийств и то и другое было одинаково бессмысленно.
Чувствительная к настроению общественности «Лондон кроникл» посвятила в рождественский праздник наболевшему вопросу всю передовицу. Ее темой стала лондонская полиция. «Обстоятельства недавних убийств настоятельно требуют серьезного пересмотра системы, – писала газета. – Сторожей и констеблей нельзя винить как таковых. Они – жертвы системы, абсурдно несоответствующей требованиям большого города, где существуют все виды и типы человеческого порока и где зло предстает в самых разных формах и обличиях… Где даже преимущества развитого, цивилизованного общества способствуют разжиганию страстей. Где обитают существа, кому неизвестна мораль и кто никогда не знал Бога, кто не боится предстать перед вечностью, кто был воспитан по законам Каина, совершившего первое в мире убийство, и кто готов поднять на любого руку». Автор вспоминает: в 1792 году, когда были организованы полицейские суды с их мизерным штатом полицейских, «уже высказывались опасения, что полиция является вполне инквизиторским и вмешивающимся в личные дела органом, и расширение ее полномочий невозможно без ущемления свободы индивидуума». Теперь следовало идти на риск, и неотложно. «Дано ли человеку спокойно отходить по вечерам ко сну или в постели его будут мучить видения ночных убийц и кровавые образы?»
Многие лондонцы задавали подобные вопросы и давали на них вполне практичные ответы. Если их не способны защитить ни правительство, ни полицейские суды, придется защищаться самим. Общество успело проникнуться страхом, вызванным убийством Уильямсонов, и мужчины принялись вооружаться: шпагами, пистолетами, абордажными саблями, всем, что попадало под руку. Это была спонтанная реакция в традиции не знавшей полиции Англии, где в трудные времена рассчитывали только на себя и не ждали ниоткуда помощи. Уже существовало около пятисот добровольных союзов для совместной защиты, моделью которым послужил тот, что был образован в Барнете в 1784 году. Нанималось несколько полицейских, которые патрулировали район, чтобы прогнать грабителей в другие места. Вот характерное объявление на дверях лондонских храмов и трактиров:

«ЖИТЕЛЯМ ЛОНГ-ЭЛЛИ И ПРИЛЕГАЮЩИХ УЛИЦ
Во времена, такие тревожные для всех мирных горожан,
когда убийца подкрадывается с яростью разбойников из тевтонских лесов,
когда недавняя свирепая, леденящая кровь резня свидетельствует о том, что среди нас скрываются монстры, невиданные даже у самых диких народов,
когда список краж, ежедневно объявляемый нашими полицейскими, становится таким бесконечным, что это бросает вызов закону,
и когда коронер говорит, что наши дома больше не наши крепости,
долг повелевает нам самим стать защитниками нашей собственности и семей.
Собрание по этому поводу состоится в таверне мистера Булла “Замок” на Лонг-Элли ровно в семь вечера. Будем обсуждать необходимые меры защиты, и, чтобы претворить их в жизнь, убедительная просьба всем жителям присутствовать.
24 декабря 1811 г.» 

Утром на Рождество жители Шэдуэлла тоже сошлись на собрание. В резолюции они поблагодарили приходские власти за своевременно назначенное вознаграждение за информацию о тех, кто совершил недавние ужасные убийства на Нью-Грейвел-лейн. Но при этом отметили, что ночные сторожа совершенно не справляются со своей задачей, и учредили патруль из тридцати шести крепких мужчин с хорошей репутацией, разделив его на две команды по восемнадцать человек. Их собирались вооружить пистолетами и саблями и платить по двенадцать шиллингов в неделю. Всех, кто не явился на собрание, обязали предстать перед магистратами. Команды должны были дежурить каждую ночь, меняя друг друга в полночь. Заниматься вооружением патрульных доверили Джорджу Фоксу – человеку, который жил напротив «Королевского герба» и помогал Андерсону взломать дверь таверны после того, как поднялась тревога. Фокс был местным силачом и пользовался уважением в округе. Он был управляющим всеобщего медицинского центра на Нью-Грейвел-лейн – благотворительной организации, обеспечивающей бедняков в бесплатных амбулаториях и на дому советами и лекарствами, а также «приносящей большую пользу предоставлением им прохладительных, теплых и паровых ванн». Центр многое делал для облегчения страданий обездоленных. И неудивительно, что Фоксу выпало сыграть ведущую роль в защите сообщества.
Однако и магистраты не бездельничали в праздник Рождества. Утром член городского совета Вуд посетил Кэппера и, по словам «Лондон кроникл», передал информацию чрезвычайной важности. В тот же день после полудня они вдвоем принесли в Ньюгейтскую тюрьму зловещий пакет. В пакете находились молот и стамеска, найденные в доме Уильямсонов. Они вторично допросили мистера Вермилло по поводу этих инструментов. Там уже находилась его жена, пришедшая в рождественский праздник утешить сидящего за решеткой мужа. Оба, как отмечала на следующий день «Таймс»:

«…были тщательно допрошены, в результате чего удалось получить улику, которая может связать место преступления и преступников. Миссис Вермилло, которую во вторник настолько потряс вид молота, что она не могла разумно давать показания, на сей раз свободно отвечала достойному олдермену и с уверенностью опознала окровавленный инструмент. Оказалось, что подозреваемый задержанный был известен не только как Уильямс, но и под другим именем. Выяснилось, он был не шотландцем, за которого выдавал себя магистратам в Шэдуэлле, а урожденным ирландцем. Также открылись другие детали, однако здравый смысл не позволяет разглашать их широкой публике, пока подозреваемого снова не допросят в полицейском суде Шэдуэлла. Вчера члены городского совета олдермен Вуд и олдермен Аткинс прибыли в Шэдуэлл и два или три часа занимались вместе с магистратами этим вопросом».

Интересно, как во время встречи с олдерменами изменилась позиция миссис Вермилло. Она провела утро с мужем, и вряд ли они говорили о чем-нибудь другом, кроме убийств. Вероятно, он внушил жене, в чем заключается их интерес. Выбитые на молоте инициалы и показания Уильяма Райса явно доказывали, что орудие убийства взято из сундучка Питерсона. Продолжать вилять значило рисковать навести на себя подозрение. Кроме того, за информацию обещали немалую награду, и Вермилло не видел причин, почему хотя бы часть этой суммы не досталась ему. Не стоило слишком активничать и навязываться со своими сведениями, но и отрицать то, что очевидно всем, значило восстановить против себя магистратов и лишиться возможности получить деньги. Под влиянием мужа миссис Вермилло победила отвращение, которое вызывал в ней молот, и опознала инструмент.
Репортер «Таймс» в основном интересовался молотом, а корреспондент «Лондон кроникл» обратил внимание и на стамеску:

«Встреча проходила без присутствия посторонних и продолжалась до четырех вечера. Мистер Вермилло давал показания по поводу инструмента, который носит название столярной стамески и который находился в сундучке для инструментов, оставленном на хранение в его доме. Напомним читателям, что эта стамеска примерно двух футов в длину была найдена подле тела миссис Уильямсон (sic) и была той самой, которую мистер В., как он показал под присягой, хорошо знал. Вермилло также поделился информацией о другом человеке, который, как он полагает, замешан в недавних безжалостных убийствах.
Магистраты немедленно приказали полицейским начать поиск. И вчера вечером были предприняты все усилия к поимке указанного лица. Можно с удовлетворением сказать, что этот человек будет, несомненно, обнаружен.
Насколько официально известно, есть только две персоны, связанные с обоими страшными преступлениями. Как утверждают, факт, что Уильямса видели бегущим неподалеку от дома Уильямсонов после того, как поднялась тревога, будет подтвержден показаниями некоего Джонсона во время следующих слушаний по делу подозреваемого».

Это был прогресс: мистер Вермилло навел следствие еще на одного человека, кроме Уильямса, скорее всего тоже проживавшего в «Грушевом дереве» или по крайней мере имевшего доступ к сундучку Питерсона. Вермилло ничего не стоило его опознать, и, как отмечалось, перспективы его поимки были весьма радужными. Полицейские уже прочесывали Лондон в поисках этого типа. Теперь полагали, что убийства Уильямсонов совершили двое. Если принять, что один из них Джон Уильямс, другим мог быть высокий мужчина, который, как увидел Тернер, наклонился тогда над телом миссис Уильямсон. Тот самый, который, по словам Джонсона, после того, как поднялась тревога, бежал по Нью-Грейвел-лейн в сторону Рэтклифф-хайуэй и кричал своему низкорослому товарищу (Уильямсу?): «Ну, давай же, Махони! (Или Хьюи) Давай же!»
Все складывалось слишком просто. Однако таинственного человека, о котором говорил Вермилло, еще только предстояло найти. Но в какой степени можно было полагаться на слова сидящего за решеткой должника? И еще: если один из бегущих по Нью-Грейвел-лейн, кого видел и опознал Джонсон, – Уильямс, в таком случае он должен быть ниже другого. Однако по свидетельству того же Джонсона, товарищ обращался к коротышке Махони или Хьюи. Ни одно из этих имен никак не перепутать с именем Джон или Уильямс. Возможно, существовало простое объяснение: если Уильямс, как теперь утверждали, родился в Ирландии, а не в Шотландии, не исключено, что его настоящее имя и есть одно из тех, которые слышал Джонсон. Но если даже так, остается еще один необъяснимый факт. Допустим, Уильямсонов убивали двое и они были теми самыми людьми, которых видели бегущими к Рэтклифф-хайуэй. Как в таком случае быть со следами на глиняном склоне позади «Королевского герба»? С открытым окном и кровью на подоконнике? Если неизвестные скрылись этим путем, у них наверняка хватило бы ума не обегать дом и не появляться с фасада, где собралась толпа, наблюдавшая за отчаянным спуском Тернера. А если убийц было трое? Или те двое, которых видел Джонсон, не имели отношения к преступлению?
Тем временем Ааран Грэм провел часть Рождества, вникая в действия еще одного ирландца, носившего подозрительное имя Малони. Уж не из тех ли он мужчин, которых видел Джонсон? Рано утром Грэм получил письмо от Тейлора, капитана фрегата «Воробей», стоявшего на якоре в Детфорде. Тейлор сообщал, что несколько дней назад в его команду вступил некто Малони, соответствующий описаниям одного из убийц (он не назвал которого). Грэм послал полицейского Бейкона арестовать человека и доставить в Лондон. Оба вернулись вечером. Поскольку в праздничный день суд был закрыт, Грэм допрашивал подозреваемого в расположенном по соседству собственном доме. Его не удовлетворили объяснения Малони, и он запер его на ночь в сторожке.
Погода на то Рождество выдалась приятной, но прохладной. Температура весь день едва поднималась выше нуля, а к одиннадцати часам вечера опустилась до четырех градусов мороза. С реки потянуло холодом, и это вполне соответствовало настроению бесчисленных напуганных семей, ютившихся в мрачных джунглях лачуг под сенью огромной стены дока. Они искали тепла и безопасности, и в их головах мелькала одна мысль: был ли Уильямс единственным убийцей? Скоро ли его повесят? И окажется ли он на перекладине в одиночестве или вместе с подельниками? Вот это будет зрелище! Самое потрясающее с тех пор, как казнили Ричарда Патча, лучше не найти.
Магистраты же в своих хороших, охраняемых домах могли немного расслабиться. Уильямс надежно заперт в тюрьме «Колдбат-Филдс», Малони помещен в крошечную сторожку, Дрисколл на всякий случай за решеткой, а Вермилло готов в обмен на свободу заговорить. Магистраты вполне заслужили свой рождественский ужин, и надо хотя бы на пару часов забыть о мрачных ужасах двух предшествующих недель. Может, кто-то из них так и поступил, но один никак не мог выкинуть дело из головы. Весь день, где бы он ни появлялся, его осаждали рассерженные, обеспокоенные люди, желающие знать, почему нет никаких результатов. И даже в одиннадцать часов, когда на промерзшие улицы вышли закутавшиеся в теплые пальто вооруженные патрульные, давление на магистратов не ослабло, наоборот, стало невыносимым, особенно для одного из них – художника, поэта, романиста и драматурга.
Джозеф Мозер из района Уоршип-стрит совмещал в себе все эти профессии. В шестьдесят три года он отошел от живописи и отдался сочинению «множества политических памфлетов, пьес и литературных произведений», которые, по признанию непредвзятого автора «Словаря национальных биографий», пользовались лишь временной популярностью. Однако обязанности магистрата этот человек исполнял «умело и ревностно». И теперь его рвение проявилось в письме в министерство внутренних дел, которому был предпослан следующий нарочито красноречивый заголовок:

«Спайтл-сквер, 25 декабря 1811 г.
11 часов вечера
Уважаемый сэр!
Получив сегодня вечером ваш циркуляр, я, как можете заметить, не теряя времени, направляю вам для информирования господина министра Райдера копию ответа на запрос министерства о количестве ночных сторожей и патрулей в приходе Уоршип-стрит. Письмо в ноябре 1804 года подготовил Дж. Кинг, эсквайр, и это, как я надеюсь, и есть документ, который вам требуется и который я имею честь вам переслать. В приходе весьма мрачные настроения, и стоит мне выйти за дверь, как меня осаждают вопросами, не пойманы ли убийцы. Ко мне приводили несколько подозрительных лиц, но после допроса их пришлось освободить. Я написал письмо мэру Нориджа относительно человека по имени Боннет, за которым отправил в Чесант своих полицейских. Когда те прибыли на место, то обнаружили, что он повесился в тюрьме. У меня сильные подозрения, что этот человек связан с недавними убийствами. Хотя, как я отметил, в районе тревожно, но никаких происшествий не случилось. Полицейские патрулируют улицы, каждый вечер осматривают питейные заведения и, естественно, докладывают обо всем мне. Тем не менее надеюсь, что мы сумеем успокоить общественность и в этой связи предпринять действенные меры, хотя потребуется известная осторожность, чтобы не усилить панику, которую мы намерены обуздать.
Имею честь выразить свое величайшее уважение.
Ваш покорный слуга 
Джозеф Мозер». 

На второй день Рождества снова была холодная погода, и с неба посыпалась ледяная крупа. Магистраты приказали разжечь хороший огонь в очаге помещения суда – предстояли очередные долгие слушания, несомненно, последние перед тем, как Уильямсу будут предъявлены обвинения в тяжком убийстве нескольких лиц. Пригласили пятерых свидетелей, а шестого, самого важного, с нетерпением ждали из Мальборо. И еще живущая по соседству с «Грушевым деревом» женщина, некая Орр, явилась по собственной инициативе с удивительным рассказом, устанавливающим связь Уильямса с еще одной, третьей стамеской. Отчасти благодаря сотрудничеству Вермилло появились ключи к разгадке тайны, и все быстро становилось на свои места. Утром «Таймс» сообщала:

«Тайна, покров которой так долго скрывал тех, кто совершил преступление, вскоре, похоже, будет разгадана. В последние сорок восемь часов открыта цепь важных обстоятельств. Вчера утром полиция Шэдуэлла получила из Мальборо, графство Уилтшир, информацию, что некий мужчина своеобразной наружности попал под подозрение и взят магистратами города под стражу. По описанию он очень высок и внешне в точности напоминает того, кого вскоре после убийства видели бегущим вместе с человеком пониже по Грейвел-лейн. Осмотр его одежды выявил много пятен крови на одной из рубашек. Сама рубашка была сильно порвана у воротника и на груди. Выяснились и другие обстоятельства, развеявшие сомнения по поводу его личности. Оказалось, что он состоял в переписке с человеком, который уже находится под стражей, что явно уличает их в грязных делишках. Магистраты отправили в Мальборо Уилланса и Хьюитта и вечером ждут их возвращения с подозреваемым».

Терпение магистратов подверглось жестокому испытанию, пока они ждали прибытия еще одного злодея, – ведь не оставалось сомнений, что вскоре после убийства Уильямсонов люди видели, как по Нью-Грейвел-лейн в сторону Рэтклифф-хайуэй бежал высокий тип. Все подозрительные обстоятельства указывали на этого человека: телосложение, пятна крови на разорванной рубашке и сверх того – личная переписка с заключенным. А следствие тем временем шло своим чередом. Полицейские, обыскивавшие «Грушевое дерево», выявили и арестовали еще одного подозреваемого. Было ли это результатом очередной наводки Вермилло?

Молодого иностранного моряка Джона Фредерика Рихтера взяли под стражу в «Грушевом дереве» (то есть там же, где проживал Джон Уильямс) полицейские Батлер и Холброк. Его заподозрили, потому что под его кроватью обнаружили влажные синие штаны со следами плохо смытой грязи ниже колен. Когда его попросили объяснить это обстоятельство, он ответил, что штаны оставлены в «Грушевом дереве» ушедшим в море постояльцем. И поскольку не были никем востребованы, он их присвоил. По поводу грязи на них Рихтер ничего не знал. Пока они находились в его распоряжении, к ним никто не прикасался. Рихтер признал, что чистил их щеткой, но отрицал, чтобы хоть раз стирал. Его строго допросили на предмет, не знает ли он Уильямса. Рихтер ответил, что они познакомились три месяца назад, но близко не сошлись. Ни разу не выпивали на стороне и лишь иногда пересекались в «Грушевом дереве». Да, в доме был сундучок с инструментами, принадлежавший иностранцу Джону Питерсону. Кроме всего прочего, в нем лежали несколько молотков, но ни одного из них он в последние три недели не видел. Затем Рихтеру показали молот, найденный в доме Марра, и он сказал, что молот в точности похож на тот, что он видел среди инструментов Питерсона. Питерсон помечал свои вещи инициалами Дж. П. И раз они есть на бойке, следовательно, молот из «Грушевого дерева». По речи Рихтер не понял, что Уильямс – ирландец, но слышал, что об этом поговаривали. Он помнил, что за три или четыре дня до ареста у Джона были большие баки, но во время их последней встречи не заметил, чтобы в его внешности произошли изменения. В ночь убийства Уильямсона и его семьи незадолго до часа он слышал стук в дверь, а затем ему сказали, что это был Уильямс. Рихтеру не говорили, что Джон просил у хозяйки шесть пенсов. По его виду он вообще не подумал, что Уильямс моряк, но ему сказали, что он нанимался на «Роксбургский замок» Ост-Индской компании. Еще он слышал, будто капитан судна говорил, что если Уильямс еще хоть раз сойдет на берег, его непременно повесят. Это был намек на неуживчивый характер подозреваемого.
Во время всего допроса Рихтер отвечал с большой неохотой и, судя по всему, не горел желанием делиться имеющимися у него сведениями. Магистраты предупредили, чтобы он осмотрительно относился к тому, что говорит, и призывали говорить правду, не опасаясь последствий. Но он замкнулся, стараясь избегать обсуждения некоторых тем.
«Морнинг кроникл» выделяет другие моменты из показаний Рихтера:

«Его тщательно расспросили, знает ли он, что две персоны – плотник и столяр (чьи имена, хотя и были известны суду, по понятным причинам не разглашались) – водили знакомство с Уильямсом? Рихтер ответил, что около четырех недель назад видел, что они выпивали с Джоном в “Грушевом дереве”, и с тех пор встречал их там без него. В ночь убийства семьи Марра, за несколько минут до того, как Уильямс возвратился домой, раздался стук в дверь. Он (допрашиваемый) спустился, чтобы ее отпереть, но обнаружил, что ключ с внутренней стороны вынут из замка. Тогда он крикнул матери хозяйки гостиницы миссис Вермилло, чтобы та открыла замок. И, услышав, что она идет вниз, поднялся в свою комнату. Потом различил, как она говорит с человеком, который по голосу напомнил ему одного из двух упомянутых мужчин. Через несколько минут появился сам Уильямс. Времени было почти половина второго.
На следующий день примерно в одиннадцать утра допрашиваемый отправился осмотреть из любопытства дом, где произошло убийство, и видел трупы. Вернувшись оттуда, он нашел Уильямса на заднем дворе, где тот стирал чулки. Рихтер не сказал, где он был. А на вопрос магистрата почему, ответил: “Не знаю, не могу объяснить”».

Рихтер не сумел объяснить, откуда взялась на найденных под его кроватью штанах грязь и почему они были влажными, и его оставили за решеткой. Далее газета писала:

«Корнелиус Харт и Иеремия Фицпатрик, два ирландца, плотник и столяр, на которых указывал последний свидетель (и которых подозревали, что они вместе с Уильямсом совершили убийства), предстали перед судом. Харт заявил, что знал Уильямса всего две недели. Пива с ним никогда не пил – только пару стаканов джина. Магистраты спросили свидетеля, с какой целью за несколько дней до убийства Марров тот пришел к Уильямсу в “Грушевое дерево”, и получили ответ, что Харт тогда загулял и спустил все деньги. Жена бы его не пустила домой, вот он и заявился к Уильямсу.
Вызвали Рихтера, чтобы он опроверг заявление Харта, будто тот никогда не пил с Уильямсом пива, но Рихтер не стал настаивать на своем и сказал, что, возможно, это был в самом деле джин. Затем добавил, что в следующее воскресенье после убийства мистера Марра видел вместе Харта, Фицпатрика и Уильямса. Впоследствии один из ирландцев снова заглядывал справиться об Уильямсе, но не просил, чтобы о его визите умолчали. С Уильямсом так и не повидался, поскольку тот имел привычку поздно вставать и поздно ложиться спать.
Фицпатрик заявил, что познакомился с Уильямсом примерно три недели назад, когда они вместе пили пиво. В тот раз он впервые попал в эту компанию. Когда Фицпатрика спросили, что он имеет в виду под словом компания , тот ответил – Уильямса. Через какое-то время он, Уильямс и еще один человек отправились в “Юнион”, что на Нью-Грейвел-лейн в двух-трех домах от Уильямсонов, и там приложились к “Сэмпсону”, это такой крепкий джин. Свидетель признал, что заглядывал к Уильямсу в промежуток между убийствами Марров и Уильямсонов, но отрицал, что когда-либо выражал желание скрыть свой визит. В ночь убийства Марров он лег спать в половине двенадцатого».

Магистраты прервались на чай и продолжили следствие вечером. «Таймс» в связи с этим сообщала:

«Джон Катперсон, сосед Уильямса по комнате, затронул тему чрезвычайной важности. Он заявил, что когда поднялся наутро после убийства Уильямсонов, обнаружил, что его чулки валяются за сундучком и при этом сильно вымазаны в грязи. Катперсон захватил их с собой в распивочную и, застав там Уильямса, спросил, кто так испачкал его чулки. “Так это твои?” – удивился Уильямс. “Мои”, – ответил свидетель. Завязался недолгий спор о том, кому принадлежат чулки. Затем Уильямс отнес их на задний двор, выстирал и отдал свидетелю.
Давала показания некая горожанка и сообщила, что через два-три дня после убийства Уильямсонов она вечером находилась в Шэдуэлле и слышала, как один из двух проходивших мимо мужчин говорил другому: “Будь проклят этот Тернер. Мы еще до него доберемся. Если бы не он, об убийстве бы ничего не узнали”».

По мнению «Таймс», магистраты слишком легкомысленно отнеслись к показаниям женщины, но когда следствие продолжилось днем, ее слова припомнили как подтверждение правдивости другого свидетеля, дававшего показания утром.

«Корнелиус Харт, которого допрашивали утром и который отрицал свое знакомство с Уильямсом, категорически не согласился с утверждением, что заходил к нему в день ареста. И что будто хотел, чтобы о его визите ничего не рассказывали. Однако его слова были косвенно опровергнуты. Оказалось, что хотя сам он и не заходил, но послал жену справиться, не арестован ли Уильямс по подозрению в убийстве, велел ей молчать и не признаваться хозяйке заведения, что задает вопросы по его (Харта) наущению».

Дело близилось к вечеру, когда пригласили последнего свидетеля. Мужчина из Мальборо еще не прибыл, поэтому решили не терять времени и заслушать миссис Орр – женщину, которая, по информации «Лондон кроникл», держала свечную лавку поблизости от Уильям-Уорренз-сквер, через дом от двора «Грушевого дерева», то есть совсем рядом с гостиницей.

Миссис Орр показала, что в субботу, до того как убили Марра, примерно в половине второго ночи, она стелила постель и услышала стук в дверь, словно кто-то пытался силой проникнуть в дом. Испугавшись, женщина спросила: «Кто там?» «Грабитель», – последовал ответ, и она по голосу узнала Уильямса. «А хоть бы и грабитель, – рассмеялась миссис Орр, – все равно тебя впущу и рада видеть». Уильямс вошел и сидел в доме, пока не услышал, как после двух часов ночи сторож выкрикивает время. Тогда он поднялся со стула и спросил, не хочет ли она выпить. Женщина согласилась, но поскольку Уильямс не двинулся с места, пошла сама в «Грушевое дерево». Но там ей, однако, не открыли. Когда она вернулась домой, Уильямс поинтересовался, сколько у нее комнат и что находится позади строения. Она ответила, что у нее три комнаты и дом примыкает к владениям Вермилло. Появился ночной сторож, которого Уильямс некоторое время отказывался впускать. Сторож сказал миссис Орр, что нашел у нее под окном стамеску. Услышав эти слова, Уильямс незаметно выскользнул, но вскоре вернулся. Сторож собрался уходить, но Уильямс его остановил и попросил принести выпивку из «Грушевого дерева». Заведение к тому времени уже открылось. Пока его не было, Уильямс поднял стамеску и воскликнул: «Разрази меня гром! Откуда ты ее взяла?» Миссис Орр не отдала стамеску и хранила инструмент до прошлого понедельника. Узнав, что Уильямса допрашивали, она отправилась к миссис Вермилло и показала стамеску. Миссис Вермилло взглянула на нее и сравнила с инструментами в сундучке Питерсона. Увидев, что на ней те же инициалы, она заявила, что стамеска взята из ее дома. Миссис Орр немедленно отнесла инструмент магистратам Шэдуэлла, чтобы стамеска послужила уликой и помогла найти убийц.
Она сказала, что знакома с Уильямсом одиннадцать недель. Он часто нянчился с ее ребенком и любил пошутить с дочерью. Как-то спросил, не испугается ли она, если он среди ночи окажется рядом с ее постелью. Дочь ответила: «Не испугаюсь, если это будете вы, мистер Уильямс». И мать, и дочь считали его милейшим молодым человеком приветливого обхождения и никогда бы не подумали, что он способен ограбить или совершить убийство.

Наконец доставили из тюрьмы «Колдбат-Филдс» Сильвестра Дрисколла. Магистраты заявили, что удовлетворены его рассказом, откуда взялись найденные у него спиртные напитки, но не выпустят из тюрьмы, пока он не даст удовлетворительного объяснения, почему на его штанах пятна крови. И оставили под стражей до следующего вторника.
На этом завершились следственные действия на второй день Рождества. И какие же к этому моменту были собраны свидетельства против подозреваемого?
Уильямс останавливался на постое в «Грушевом дереве» и в течение нескольких недель имел доступ к сундучку с инструментами Питерсона. Среди инструментов в сундучке был молот, который опознали как орудие убийства Марров. Свидетели показывали, что в ночь убийства Марров Уильямс вернулся домой после полуночи. А Рихтер сообщил, что он возвратился только в половине второго. Уильямс часто выпивал в «Королевском гербе» и не отрицал, что заходил туда вечером перед убийством Уильямсонов. Домой он тогда пришел в полночь, если не позже, и попросил одного из своих соседей по комнате погасить свечу. На следующее утро стирал вымазанные в грязи чулки, явно позаимствованные у Катперсона. Поговаривали, что перед убийством Уильямсонов он оказался в настолько затруднительном финансовом положении, что пришлось просить взаймы у миссис Вермилло шестипенсовик и заложить обувь. Но затем у него в кармане оказался фунт плюс еще сколько-то монет. Миссис Райс стирала его разорванные и испачканные кровью рубашки. А миссис Орр явилась в суд с удивительным рассказом, который каким-то образом связывал Уильямса с уже третьей по счету стамеской.
Рассмотрев свидетельства, трое судей Шэдуэлла отправили министру внутренних дел короткое послание:

«Что касается существа вопроса, вы поймете его из газетных отчетов о слушаниях по делу Уильямса, которые состоялись в суде Шэдуэлла. Они достаточно точны, поэтому мы решили, что сейчас нет надобности входить в детали. Следующее заседание состоится завтра утром, и хотя многое говорит против подозреваемого, мы до сих пор не уверены, что убийца – он. Ввиду крайней нашей занятости пишем очень кратко и просим нас за это извинить».

Интересное послание. Оно подтверждает, что газетные отчеты о следствии не отходят от правды. Важное свидетельство, если учесть, что реальные показания не сохранились. И еще оно демонстрирует, что к концу второго дня Рождества дело было далеко от завершения. Обсудив между собой улики, магистраты, должно быть, пришли в уныние: доказательства оказались слабыми, факты противоречивыми. Они допросили Уильямса, наблюдали, как этот парень вел себя на скамье подсудимых. Нам неизвестно, чем он их покорил, но к моменту завершения последнего дознания по его делу судьи сомневались в том, что он – убийца. Но предстоял новый день и новое дознание. Магистраты твердо рассчитывали на прибытие человека из Мальборо.
В тот вечер они разработали новую тактику. А наутро собрались в помещении суда в десять часов, предварительно поручив клерку Мэллету позаботиться, чтобы молот и стамеска были под рукой. Джона Уильямса и Рихтера привели из их камер – первого, вероятно, в последний раз перед тем, как он должен был предстать перед присяжными. Всех занятых в расследовании предупредили, чтобы они присутствовали на слушаниях. Из «Грушевого дерева» вызвали миссис Вермилло, на этот раз с двумя ее постояльцами – Хэррисоном и Катперсоном. Выяснили, какие у Уильямса были любимые питейные заведения, и попросили прийти их хозяев. Один из них, Роберт Лоуренс, владелец «Корабля и королевского дуба», мог рассказать о драке, во время которой, по словам Уильямса, он измазал рубашку кровью. Другой, хозяин «Черной лошади» на Нью-Грейвел-лейн, господин Ли, жил напротив Уильямсонов и видел, как Тернер спускался из окна. Он также был среди тех, кто взломал дверь «Королевского герба» и видел трупы. Именно в «Черной лошади» Анвин проводил второе дознание. И наконец, пригласили парочку, которую считали приятелями Уильямса: на этот раз Иеремию Фицпатрика вызвали с новым свидетелем, разносчиком угля Джоном Кобетом.
Не вызывает сомнений, что на этой стадии общественного дознания магистраты сосредоточили все внимание на Джоне Уильямсе. Они, видимо, посчитали, что выгоднее сконцентрироваться на главном подозреваемом, чем осложнять дело, вводя новых, против которых набралось еще меньше улик. Некоторые, как, например, Сильвестр Дрисколл, находились за решеткой. Так что можно было рискнуть и повременить с ними – никуда не денутся. Кроме того, магистраты все еще ждали прибытия человека из Мальборо. И пока его не доставили в Лондон, посчитали разумным подождать с допросами возможных сообщников. Если бы утреннее заседание пошло как они рассчитывали, оставалась надежда, что Уильямс им подыграет и сдаст своих подельников. В случае группового убийства поймать одного из банды определенно значило, что попались все. Теперь самым важным было разобраться с Уильямсом.
Два человека должны были особенно благодарить судьбу, что магистраты занялись не ими. Один – работник Пафа плотник Корнелиус Харт, производивший переделку витрины лавки Марра. Он отрицал всякое знакомство с Уильямсом, но, как выяснилось, тайком посылал жену в «Грушевое дерево» выяснить, не арестовали ли того. Другой, о котором много судачили, был высоким крепким мужчиной. О нем говорили, что он хромой. Газеты о нем пока не сообщали, но в Вапинге его знали под именем Долговязый Билли. А через месяц с небольшим в палате общин премьер-министр и министр внутренних дел назовут его Уильямом Эблассом.

Глава седьмая
Вердикт Шэдуэлла

На следующее утро трое магистратов заранее заняли места на помосте под королевским гербом. Суд уже собрался. Места наподобие отгороженных церковных скамей, оставленные для важных гостей, были забиты до отказа. В помещении скопилось столько людей, что толпа беспокойно колыхалась, когда очередной любопытный пытался протиснуться в дверь. Все понимали, что ключевым моментом дознания будет допрос Уильямса – хотя бы потому, сколько было вызвано свидетелей. На всеобщее обозрение были выставлены испачканный кровью молот и три стамески (или один из этих инструментов был все-таки лапчатым ломом?).
Собравшиеся на улице притопывали ногами по убеленной первым снежком брусчатой мостовой. Каждому в этой толпе не терпелось увидеть, как экипаж привезет Уильямса из тюрьмы. И в помещении те, кто стоял ближе к двери, прислушивались, не раздастся ли звук колес. Магистраты тихо перешептывались. Уже прошло время, когда заключенного должны были доставить в суд.
Но когда снаружи послышался приглушенный взволнованный гул, возвестивший о прибытии подозреваемого, а затем открылась дверь, никто не увидел Уильямса в цепях и кандалах, а увидели только одинокую фигуру полицейского. Он подошел к магистратам и сообщил новость. Заключенный мертв – сам наложил на себя руки. Когда стихли возгласы удивления и разочарования, магистраты потребовали от полицейских деталей. Все открылось, когда в камеру Уильямса пришел надзиратель, чтобы приготовить его к отправке на дознание. Заключенный висел на идущей поперек потолка металлической перекладине, служившей вешалкой для одежды. Уильямс не только не подавал признаков жизни, но успел остыть. На нем не было ни куртки, ни ботинок. Ничто не предвещало такой развязки. Когда накануне вечером надзиратель запирал камеру, заключенный казался довольно бодрым и говорил, что надеется вскоре выйти на свободу.
Магистраты тихонько посовещались под гул голосов недоумевающей публики и быстро пришли к решению. Допросы будут продолжаться. Теперь не надо делать вид, что это непредвзятое расследование. Уильямс сам определил себе меру наказания. Теперь на повестке дня сбор показаний, которые формально бы подтвердили его вину. Как писала на следующий день «Таймс»: «Магистраты продолжали изучать улики, на основании которых они могли бы вынести окончательный приговор».
Первой вызвали хозяйку «Грушевого дерева» миссис Вермилло, которую считали основным свидетелем. Во вторник, когда ей показали молот, она настолько испугалась, что не сумела толком сказать, тот ли это инструмент, который находился в сундучке Питерсона. Затем в день Рождества она твердо заявила, что узнает его. Но тогда ее допрашивали частным образом, когда она находилась с мужем в Ньюгейтской тюрьме. Требовалось, чтобы она повторила опознание молота на людях. Но теперь, в отсутствие мужа, миссис Вермилло снова стала говорить неопределенно. «Лондон кроникл» отмечала:

«Магистраты с особым тщанием допросили миссис Вермилло с целью выяснить, узнает ли она роковой молот, который, по ее словам, до прошлого понедельника никуда не терялся. Она не сумела подтвердить, тот ли это инструмент, который принадлежал Джону Питерсону. И казалось, совсем не горела желанием его опознать. Ее спросили, правда ли, будто после того, как ее муж в Ньюгейтской тюрьме заявил, что это именно тот молот, она воскликнула: “Боже, зачем он это сказал?” Сначала женщина отрицала, что произнесла именно это, но после того, как привели свидетеля, слышавшего ее слова, признала: да, говорила что-то похожее.
Было ли это результатом того, что миссис Вермилло просто испугалась? Может, ей угрожали? Или она что-то скрывала? Важно было узнать, когда она впервые заподозрила Уильямса и что вызвало ее подозрения.
Первые подозрения, что Уильямс замешан в обоих убийствах, возникли у нее, когда молодой человек по имени Хэррис (sic), который снимал с ним одну комнату на двоих, показал ей принадлежавшие ему чулки. В грязи чуть не до самого верха, они были засунуты за сундук. Присмотревшись, женщина увидела у самой верхней кромки одного из чулок два кровавых отпечатка пальца. Она позвала посмотреть на них некоего Гласса. Тот согласился, что пятна похожи на кровь, и посоветовал выставить Уильямса из дома.
Эта новость произвела сенсацию. Почему свидетельница не поделилась такими важными сведениями во время первого допроса? – спросили магистраты. Миссис Вермилло колебалась. Может, ее запугал Уильямс?

Она призналась, что боялась, что он или кто-нибудь из его сообщников ее убьют.

Вопрос: Теперь вам нечего опасаться. Вы же знаете, что с ним случилось. Вам сообщили, что он повесился?
Ответ (поражена и взволнована): Господи! Неужели? Как жаль!

Вопрос: Почему вы так сказали?
Ответ (после колебания): Мне бы не хотелось, чтобы он пострадал невинно».

Что знала миссис Вермилло? Что скрывала и о чем не хотела говорить? Она была скорее всего женщиной неумной и явно находилась под влиянием мужа. Он внушил ей, что нельзя говорить ничего, что угрожало бы их шансу на вознаграждение. И еще: она хотела угодить господам судьям, сказав то, что от нее ждали. Вот только бы знать, что от нее ждали. К тому же она стремилась защитить репутацию своего дома, пусть даже в глазах тех, кто считал, что защищать особо нечего. Ей ясно было одно: Джон Уильямс умер. Что бы она ни говорила или ни скрывала, ему больше ничто не поможет. Напуганная, не понимающая, что происходит, на грани истерики, она была сбита с толку чередой вопросов, колебалась, мямлила и от этого еще больше запутывалась. Магистраты снова надавили на нее – хотели узнать, когда она впервые заподозрила Уильямса. И услышали совершенно иную историю. Оказывается, дело было не в испачканных кровью чулках, обнаруженных Хэррисоном.
Она впервые заподозрила, что именно Уильямс совершил убийство семейства Марра, когда нашли молот, помеченный инициалами Дж.П. Затем свидетельница вспомнила обстоятельства, при которых нашли стамеску у окна миссис Орр, что, в свою очередь, укрепило ее подозрения.
Когда ей задали вопрос о знакомых и товарищах Уильямса, миссис Вермилло ответила, что таких не было, кроме заглядывавших к ним время от времени моряков, с которыми он плавал на одном судне. Он был любителем выпить, не вылезал из пивных, вел себя со всеми панибратски, но она не слышала, чтобы у него были товарищи. Вернувшись из плавания в Ост-Индию на «Роксбургском замке», он отдал ее мужу на хранение 30 фунтов, которые на момент убийств не были полностью израсходованы.
Ей предъявили чулки и ботинки, которые, как предполагалось, были на Уильямсе в ночь убийства Уильямсонов. Чулки, видимо, постирали, но пятна крови не совсем исчезли. Ботинки тоже вымыли.
Уильямс имел обыкновение носить очень большие баки, но в субботу вечером миссис Вермилло впервые увидела, что он их сбрил. С этого момента она стала пристально за ним наблюдать, и ей показалось, что он боится смотреть в ее сторону. Обстоятельства двух убийств часто обсуждались в его присутствии, и она заметила, что разговорчивый прежде жилец теперь выскальзывал в коридор и оттуда прислушивался к тому, о чем говорилось в комнате. Как-то ему сказали, что убийство Уильямсонов – отвратительнейшее событие. «Да, отвратительное», – ответил жилец и прекратил разговор.
Свидетельница более или менее пришла в себя, и магистраты сделали еще одну попытку предъявить ей молот для опознания.
Ей показали молот, долото и две стамески, чтобы она, если сумеет, их опознала. Но свидетельница при виде рокового инструмента в страхе отпрянула. И сумела только сказать, что видела в доме мужа молот, похожий на этот.
Магистраты попробовали изменить тактику:

«Вопрос: Как долго Уильямс проживал в вашем доме?
Ответ: Примерно двенадцать недель. Он вернулся из плавания второго октября.

Вопрос: Вы слышали об обстоятельствах убийства португальца, зарезанного в конце Олд-Грейвел-лейн?
Ответ: Да.

Вопрос: Уильямс в это время уже проживал в вашем доме?
Ответ: Да.
Вопрос: Вы не слышали разговоров, что Уильямс как-то связан с этим убийством?
Ответ: Определенно не припомню».

Казалось, теперь любая фраза могла бы очернить покойника, но от миссис Вермилло магистраты почти ничего не добились. Хотя три момента в ее ответах, возможно, представляли для следствия интерес.
После того как Уильямса арестовали, в их дом заходил некий плотник по имени Троттер, справлялся о нем и сказал, что его скоро освободят. В тот вечер, когда произошло убийство, Уильямс сказал ей, что на следующий день Уильямсоны должны платить пивовару. Она слышала также, что настоящее имя Уильямса Джон Мерфи.
Миссис Вермилло покинула свидетельское место, где ее сменил Роберт Лоуренс, владелец одного из самых любимых питейных заведений Уильямса «Корабль и королевский дуб». Он сообщил, что подозреваемый, сидя у стойки, обычно вел себя очень развязно, но сам он обращал на него мало внимания. Зато его дочь хорошо знала Уильямса. Вызвали девушку, очень привлекательную особу, по словам впечатлительного журналиста из «Морнинг пост».

Она познакомилась с Уильямсом до убийства Марра, и он ей приглянулся. После убийства он часто говорил: «Мисс Лоуренс, не знаю, что происходит, но мне как-то не по себе». А однажды пришел взволнованный и заявил: «Что-то со мной не так. Я чувствую себя несчастным и никак не могу успокоиться». «Уильямс, вам лучше знать, что вы натворили», – ответила девушка. «Вчера вечером плотно поужинал дичью и изрядно выпил», – усмехнулся он. «Хорошая еда – не причина для уныния», – возразила мисс Лоуренс. На этом они расстались.
Мисс Лоуренс стояла за стойкой бара, когда между Уильямсом и ирландскими разносчиками угля вспыхнула ссора. Впоследствии он объяснял этой потасовкой кровь на одной из разорванных рубашек, которые стирала миссис Райс. По этому поводу «Таймс» сообщала:

«В пятницу вечером он пришел в их заведение без куртки и заявил, что ему надо найти полицейских. Был сильно на взводе, и кое-кто в распивочной решил над ним подшутить. Пустили по кругу табакерку, в которую вместе с табаком подложили золу. Когда очередь дошла до Уильямса, он нюхнул и замахнулся на человека, предложившего табакерку. Но вмешался другой и перехватил его руку. Драка не состоялась, и Уильямса никто не бил. Ему не разбивали губу, как он утверждал, чтобы объяснить, откуда появилась на рубашке кровь. Его вывели, но через полчаса он вернулся и вел себя вполне мирно. С субботы, после того как свидетельница заявила Уильямсу, что больше не хочет видеть его в их доме, они не встречались».

Когда Уильямс объяснял, что кровь попала на разорванную рубашку в результате стычки в пабе, он явно говорил о той, которую, как показала миссис Райс, она стирала еще до убийства Марров. Что же до другой – Уильямс вообще не давал никаких объяснений, видимо, потому, что, как свидетельствовала прачка, крови на ней было гораздо меньше, чем на первой. Слова мисс Лоуренс, призванные уличить Уильямса во лжи, должны были опровергнуть объяснение, которого он, по сути, не давал. В конце речи девушки все, включая магистратов, окончательно запутались, о какой рубашке идет речь.
Так, несмотря на туманность и противоречивость многих показаний, накапливалось предубеждение против Уильямса. Затем перед судом выступил еще один ключевой свидетель – Джон Хэррисон, парусных дел мастер, который жил с Уильямсом в одной комнате.
Он заявил, что ему не случалось видеть, чтобы Уильямс водил с кем-нибудь компанию, кроме плотника (Харта). И как он слышал, это тот самый человек, который работал в лавке Марра. В ночь, когда были убиты Марр и его семья, Уильямс вернулся домой примерно в половине первого. Когда наутро свидетель узнал о том, что совершилось преступление, он сообщил об этом хозяйке гостиницы миссис Вермилло. Затем поднялся наверх и рассказал Уильямсу. Тот угрюмо бросил: «Знаю». Он еще лежал в кровати и тем утром никуда не выходил. Свидетель предположил, что он услышал его разговор с миссис Вермилло. В тот день Уильямс ушел один. Свидетель прочитал газетную статью об убийстве Марра. А когда нашел за сундучком вымазанные в грязи чулки, у него зародилось нечто вроде подозрения. Он отнес чулки вниз и показал хозяйке и еще нескольким людям. Учитывая обстоятельства и наблюдая за поведением Уильямса, Хэррисон убедился, что тот замешан в преступлении. Уильямс сказал свидетелю, что хорошо знал Марра. Как-то раз, когда они шли с Уильямсом из Сити, тот заметил в разговоре, что у Марра порядочно денег.
Когда свидетель заметил грязные чулки, Уильямс отнес их на задний двор и наскоро выстирал в холодной воде. Но потом Хэррисон видел их абсолютно чистыми. Поскольку они спали в одной комнате, он мог наблюдать за поведением своего соседа после убийств. И поскольку у него зародились сильные подозрения, что тот в них замешан, он искал случая осмотреть его одежду – нет ли на ней крови. Но это ему никак не удавалось. Каждый раз, когда он приближался к кровати Уильямса, оказывалось, что тот не спит. Уильямс не мог успокоиться, был взволнован и постоянно ворочался в постели. Разговаривал во сне. Как-то ночью после убийства свидетель слышал, как он сказал: «В моем кармане пять шиллингов – мой карман полон денег». Свидетель несколько раз окликнул его: «Что с тобой? Что ты хочешь сказать?» Но не получал ответа. Засыпал Уильямс не глубоким, а беспокойным сном. Утром после убийства Уильямсонов свидетель увидел под кроватью соседа вымазанные в грязи башмаки. Он всегда был предубежден против подозреваемого и не упустил случая свидетельствовать против него.

Другой сосед Уильямса по комнате, Джон Катперсон, рассказал похожую историю. В четверг, перед тем как убили Уильямсонов, у Уильямса денег не было, а на следующее утро они появились. Ночью он не находил покоя, бормотал во сне: «В моем кармане пять шиллингов, мой карман полон шиллингов». Как и мисс Лоуренс, Катперсон рассказывал о его странных разговорах:

«Он что-то неразборчиво бормотал во сне. Свидетель часто тряс его и будил. На вопрос, что с ним, обычно отвечал, что приснился страшный сон. Как-то после убийства Уильямсонов пожаловался Катперсону на свое ужасное положение, на то, что его грызет болезнь. Свидетель посоветовал сходить к лекарю. “Ах, в этом совсем нет смысла, – ответил Уильямс. – Скоро я буду болтаться на виселице”. Катперсон вспомнил только один случай, когда Уильямс ясно говорил во сне: он все время повторял: “Бежать, бежать, бежать”. Когда свидетель его разбудил и спросил, в чем дело, Уильямс промямлил что-то невразумительное».

Следующим вызвали мистера Ли, хозяина паба «Черная лошадь», что напротив «Королевского герба». Этот свидетель вспомнил, что в тот вечер, когда произошло убийство Уильямсонов, он стоял в дверях своего дома и ждал, когда вернутся из Королевского театра жена и племянница – беспокоился за их безопасность, и все его мысли были о недавнем убийстве Марров. И вдруг услышал слабый возглас: «Сюда, сюда!» Голос, казалось, шел из дома Уильямсонов. Позже свидетель сообразил, что это был голос раненого старика, который просил о помощи. Через семь минут появился спускающийся из окна на связанных простынях Тернер. Свидетель был в числе тех, кто взломал дверь и обнаружил трупы. Он заявил, что теперь не сомневается, что преступление совершил не один человек. Когда его попросили назвать дружков Уильямса, он вспомнил только Джона Кобета, который во время обоих убийств спал в «Черной лошади».
Как и у других свидетелей, у Ли была возможность изучить привычки Уильямса. Тот имел обыкновение приходить в распивочную и усаживаться у стойки. Как-то свидетель заметил, что он, прижавшись к его жене, похлопал ее по карманам, словно хотел проверить, сколько у нее денег. А однажды дошел до того, что выдвинул ящик кассы и запустил в него руку. Мистер Ли сделал ему выговор и сказал, что никому, кроме родных, не позволит копаться в своей кассе. С тех пор он об этом случае не вспоминал, пока не узнал, что Уильямса арестовали.

Осталось вызвать троих свидетелей: проститутку и двоих мужчин, о которых думали, что они дружки Уильямса. Девушку звали Маргарет Райли. Она показала, что видела, как с Грейвел-лейн выбежали двое мужчин, у одного из которых, если она правильно разглядела, были большие баки, а другой хромал. Она считала, что одним из мужчин был тот, которого приводили во вторник в суд. Ее слова мало что добавили к ходу расследования. Зато следующий свидетель, о котором думали, что он приятель Уильямса, если верить его показаниям, обеспечил ему что-то вроде алиби на время убийства Уильямсонов.
Джон Фицпатрик подтвердил, что перед тем, как произошли убийства, он примерно в четверть двенадцатого оставил Уильямса в «Корабле и королевском дубе» в компании плотника Харта. Его заявление подкреплялось показаниями миссис Лоуренс.

Последним свидетельское место занял Джон Кобет, которого считали единственным близким другом Уильямса. Из того немногого, что осталось в газетных репортажах от его показаний, можно предположить, что, будучи подвергнут интенсивному перекрестному допросу, он пролил на тайну больше света, чем все другие свидетели, вместе взятые. «Таймс» в этой связи сообщала:

«Джон Кобет заявил, что прекрасно знал Уильямса. Познакомился с ним в пабе на Нью-Грейвел-лейн, где они потом не раз выпивали. Еще они частенько заглядывали в заведение Уильямсонов. Но ни о каких его других приятелях он не слышал. Очень ему хотелось выудить из Уильямса что-нибудь об убийствах. И хоть Уильямс просил навестить его в тюрьме, но свидетель у него так ни разу и не побывал, потому что был сильно занят работой на борту корабля».

А вот что писала «Лондон кроникл»:

«Вызванный в качестве свидетеля разносчик угля Джон Кобет указал на человека по имени Уильям Эбласс, больше известного как Долговязый Билли. По словам Джона, он был хром и считался лучшим другом Уильямса. В тот вечер, когда убили Уильямсонов, свидетель и эти двое выпивали в заведении мистера Ли. Плотник Троттер как-то обмолвился свидетелю: “Знал бы, как говорится, с мое, ужаснулся бы”».

Но что бы там ни знал Троттер, это осталось тайной. Его, который уверял миссис Вермилло, что Уильямса вскоре освободят, в суд для дачи показаний так и не вызывали. Магистраты Шэдуэлла чувствовали, что они почти на пределе. Больше двух недель они допрашивали подозреваемых. И у них не было времени для того, чтобы рассортировать показания, обдумать улики, оценить надежность того или другого свидетеля. Работая в постоянном напряжении, под неусыпным вниманием общественности, Кэппер и Маркленд остались один на один с вереницей лиц и имен – как иностранных, так английских и ирландских: Хэррисон, Катперсон, Кобет, Вермилло, Троттер, Харт, Фицпатрик, Эбласс, Рихтер, Дрисколл. Квалифицированной помощи ждать было неоткуда. Все, что они имели, – версию обвинения против Уильямса, основанную на косвенных доказательствах, и неопровержимый факт его смерти, наступившей явно в результате самоубийства. Казалось, что еще? Все сомнения, которые мучили магистратов накануне смерти подозреваемого (писали же они министру внутренних дел, что не уверены, будто именно этот человек совершил преступление), окончательно развеялись. И новое доказательство, которого уже не мог ни опровергнуть, ни оспорить Уильямс, заставило их признать его вину установленным фактом.

«Считаем своим долгом проинформировать вас [писали они министру внутренних дел по окончании слушаний], что из того, что выяснилось из показаний до смерти Уильямса и во время тщательного дознания сегодня утром, установлено, что именно он совершил недавние преступления в здешней округе. И должны добавить, что имеем все основания надеяться, что совершил их в одиночку».

Оставалось единственное сомнение: не являлся ли человек, которого ждали из Мальборо, сообщником Уильямса?

Позже в этот же день Кэппер нанес свой третий визит в тюрьму. Только на сей раз не в Ньюгейтскую, а в сопровождении Маркленда явился в тюрьму Колдбат-Филдс, где было выставлено тело Джона Уильямса. Чтобы провести еще одно дознание, срочно вызвали коронера Джона Райта Анвина.

Томас Уэбб, показания под присягой. «Я тюремный врач. Сегодня утром меня вызвали осмотреть умершего. Я нашел его в этой камере лежащим на спине на кровати, куда его положил тот, кто снял с перекладины. Он был мертв, остыл, следовательно, умер много часов назад. Справа на шее имелась глубокая отметина от узла, вокруг шеи борозда, похожая на след от косынки, на которой он и повесился. Косынка была все еще на шее. Других следов насилия на теле я не заметил. Уверен, что он умер от удушения. Позавчера умерший мне сказал, что спокоен и всем доволен, поскольку ему ничего не грозит».

Фрэнсис Нотт, показания под присягой. «Я заключенный. Умершего видел вчера примерно в половине четвертого дня живым и в полном здравии. Он спросил, можно ли ему повидаться с друзьями. Я ответил: не знаю. Сегодня утром примерно в половине восьмого ко мне во дворе подошел надзиратель Джозеф Беккетт и сказал, что Уильямс повесился и чтобы я поднялся в его камеру и вынул его из петли. Я тут же пошел. Обхватил тело руками и перерезал косынку. Часть ее осталась на шее, другая на перекладине, на которую в дневное время вешали постель и одежду. Перекладина находится в шести футах трех дюймах над полом. Я положил труп на спину на кровать. Уильямс остыл, судя по всему, был уже какое-то время мертв. Правая нога была закована в кандалы. Его, как водится в таких ситуациях, перенесли в так называемую камеру для повторного рассмотрения дела. Ничего подобного я не ожидал. Уильямс производил на меня впечатление вполне разумного человека и держался спокойно, когда со мной разговаривал».

Генри Хэррис, показания под присягой. «Я тоже здешний заключенный. Примерно в половине восьмого утра стоял у двери своей камеры. Пришел мистер Беккетт и велел помочь Нотту справиться с повесившимся мужчиной. Нотта я нашел на пороге камеры самоубийцы. Он сказал, что человек повесился на перекладине. Я вошел и увидел сам: он висел с косынкой вокруг шеи, конец которой был привязан к перекладине. Я помог Нотту его снять. Насколько помню, никогда до этого не видел покойников».

Уильям Хэссал, показания под присягой. «Я тюремный чиновник, работаю здесь больше трех лет. Покончивший с собой был помещен в тюрьму эсквайром Эдвардом Марклендом 24 декабря и оставался в заключении для повторного рассмотрения дела. Ему отвели соответствующую камеру и заковали правую ногу в кандалы. Я считал, что с ним не будет проблем. В тюрьму его поместили, как любого другого, кто находится под следствием. Утром двадцать пятого я зашел к нему спросить его возраст. Он ответил, что ему двадцать семь лет. Я заметил, что он оказался в трудной ситуации. Он заверил меня, что невиновен и надеется, что настоящего виновного скоро найдут. Я поинтересовался, чем он занимается. Он ответил, что был моряком и что он шотландец. Ростом Уильямс примерно пять футов восемь с половиной дюймов. Был одет в коричневое пальто на шелковой подкладке, синий сюртук с коричневыми пуговицами, синий с белым жилет, коричневые чулки из камвольной шерсти и ботинки. Был явно не атлетического телосложения».
Джозеф Беккетт, показания под присягой. «Я здесь надзиратель. Повесившегося закрыл вчера примерно без десяти четыре дня. Он был жив и здоров. Я спросил, не надо ли ему чего-нибудь. Он ответил, что нет. Пока находился в заключении, постоянно говорил, что надеется, что невинный не пострадает и все встанет на свои места. Утром между семью и восемью часами я открыл дверь камеры и обнаружил, что он висит на потолочной перекладине так, что ноги почти или даже касаются пола. Он повесился на шейной косынке, которую до этого носил. Я позвал Хэрриса и проследил, как он снимает покойника».

Затем к присяжным обратился коронер Анвин:

«Этот жалкий человек, являющийся объектом нашего дознания, был помещен в тюрьму по подозрению в том, что является одним из преступников, совершивших страшные и самые бесчеловечные убийства. И это подозрение весьма усилилось благодаря тому, что произошло. Усилилось до такой степени, до какой можно подозревать человека, который ради того, чтобы избегнуть правосудия, решился на самоубийство. Всякое лишение человека жизни – убийство, если не будет доказано обратное. Закон трактует самоубийство как наихудшее из убийств, и данный случай является явным самоубийством.
Я рассмотрел, как вели себя те, кому поручили содержание под стражей несчастного, который является предметом нашего интереса, и не нашел их вины. Оставляю это на ваше усмотрение.
Теперь нам следует предать тело самоубийцы бесчестью и позору, как предписывает закон, и считать, что он сам наказал себя за свои преступления. Сказано же: “Не мстите за себя… но дайте место гневу Божию”».

Весь следующий день, 28 декабря, магистраты Шэдуэлла ждали прибытия человека из Мальборо. Но тем не менее не сидели без дела. «Лондон кроникл» сообщала:

«Уильяма Эбласса, моряка из Данцига по прозвищу Долговязый Билли, заподозрили в том, что он был соучастником Уильямса, совершившего недавние убийства. Ему предъявили обвинение на основании того факта, что вечером, когда произошла расправа над Уильямсонами, он выпивал с преступником. Эбласс дал следующее объяснение.
Между тремя и четырьмя часами дня 19 декабря он прогуливался с приятелем по переулку возле “Грушевого дерева”, когда встретил Уильямса. Они вместе зашли в паб “Грушевое дерево” и выпили пива, за которое заплатил подследственный. Потом Уильямс и Эбласс проследовали к Уильямсонам в “Королевский герб”, где взяли пинту эля. Эбласс уже бывал там до этого. Присутствовали мистер Уильямсон и его служанка. Уильямс занялся чтением газет.
Оттуда они с Уильямсом направились к Эблассу, но чай, на который они рассчитывали, еще не был готов, и они взяли кувшин эля в пабе “Герцог Кентский”. На этот раз платил Эбласс. Из паба они ушли часов в шесть и, переместившись в “Черную лошадь” на Нью-Грейвел-лейн, выпили четыре стакана джина с водой в компании высокого мужчины в синем сюртуке, чье имя Эбласс не запомнил. Много разговаривали, но не касались темы убийства Марра. Когда расставались, Эбласс распрощался с Уильямсом у дверей и тот пошел по улице. Было это, насколько запомнил Эбласс, в промежутке между восемью и девятью вечера.
Капитан “Роксбургского замка”, судна, на котором Эбласс и Уильямс приплыли из Рио-де-Жанейро и на котором Эбласс поднял бунт, поинтересовался, что сталось с его женой и двумя детьми. Эбласс отрицал, что когда-либо был женат, но признался, что разрешил одной женщине принять его фамилию и получать часть его жалованья. На вопрос, каким образом он кормится с тех пор, как несколько месяцев назад сошел с корабля, ответил, что после того, как закончились деньги, закладывает одежду. Говорил вполне уверенно и заявил, что вечером, когда убили Уильямсона, находился дома, что могут подтвердить несколько свидетелей. Чтобы установить справедливость его слов, к упомянутым им людям был немедленно направлен посыльный и возвратился с хозяйкой дома, где жил Эбласс, и его соседом по комнате. Оба не колеблясь заявили, что в первый раз он заглянул проверить, не готов ли чай, а в десять окончательно вернулся домой. За полночь находился вместе с ними, пока не разнесся слух, что произошло убийство. Услышав это, Эбласс воскликнул, что знаком с теми, кто стал жертвами, и пошел наводить справки. Вскоре он возвратился и подтвердил печальные новости.
Удовлетворившись этими свидетельствами, выполняющий в тот момент в суде обязанности председательствующего магистрата Маркленд снял с Эбласса обвинения и распорядился его отпустить».

Однако впоследствии кое-кто подверг алиби Эбласса сомнению. Магистраты Шэдуэлла тем временем продолжали поиски предполагаемого соучастника Уильямса в другом направлении. И когда в субботу в девять из Мальборо прибыл человек, проехав в холод четырнадцать часов, суд с нетерпением возобновил заседание. Прибывший назвался Томасом Кэхиллом.
Обстоятельства его ареста были привычно знакомыми: его взяли, когда на нем была закапанная свежей кровью, разорванная у воротника и на груди рубашка. Он удивительно напоминал внешностью того, кто, по описанию в объявлениях, бежал от дома Уильямсонов. Такой же крепкий, ростом примерно пяти футов десяти дюймов, с рыжеватыми волосами и рыжими бакенбардами и очень похожий на повесившегося негодяя Уильямса, отмечала «Таймс», словно этот факт его в чем-то уличал. К тому же новый подозреваемый говорил с заметным ирландским акцентом, и вскоре стало очевидно, что он законченный врун.
Магистраты из Мальборо уже успели выяснить, почему на подозреваемом была разорвана рубашка: он ввязался в драку в редингском пабе. Однако где он был ночами, когда произошли убийства? – спросил у него Маркленд. Кэхилл ответил, что снимал жилье у человека по имени Уильямсон в доме номер 121 по Рэтклифф-хайуэй. По названному адресу отправили рассыльного и установили, что человек с такой фамилией там не проживает. Маркленд нисколько не удивился. У него уже, как он заметил, имеются сомнения по поводу «чистоты помыслов подозреваемого». На что задержанный охотно и весьма хладнокровно ответил такое, отчего рассеялись последние сомнения магистрата. Да, он все солгал и в Лондоне никогда не жил.

«Маркленд: В таком случае что мне о вас думать? Неужели вы надеетесь, что после подобного признания я поверю хоть одному вашему слову?
Подозреваемый: Не представляю, ваша честь. Только учтите: я неповинен в убийствах, как нерожденное дитя. И буду говорить только правду. А то, что тут наврал, – то только потому, что хорошо знаю, что непричастен к злодеяниям и легко сумею опровергнуть все обвинения».

Теперь Кэхилл утверждал, что дезертировал из полка ирландской милиции и в то время, когда совершались убийства, проживал в Ромфорд-роу, графство Эссекс. Маркленд не спешил ему поверить.

«Маркленд: Что вы сделали с военной одеждой?
Подозреваемый: Между Ромфордом и Ромфорд-роу я встретил еврея и купил у него вот этот сюртук, что сейчас на мне. А обмундирование выбросил.

Маркленд: Какой, вы сказали, это был день?
Подозреваемый: Суббота, ваша честь.

Маркленд: Сэр, я вижу, вы опять за свое. Пытаетесь меня уверить, что купили у еврея сюртук в субботу? Что-то у вас не сходится. Самый последний еврей не станет заниматься в субботу торговлей.
Подозреваемый: Я принял его за еврея. Темноволосый мужчина, он продавал поношенную одежду».

Должно быть, в Хертфордшире и Йоркшире, где Маркленд и Кэппер набирались первого опыта в качестве магистратов, было не много подобных кэхиллов, поэтому долгий допрос, зачастую не имевший никакого отношения к делу, демонстрирует полное отсутствие взаимопонимания между ними. Кэхилл явно старался подыграть трем легковерным джентльменам и тщетно пытался дать им понять, что его история о жене в Бате и последующих военных злоключениях несусветная чушь. Судьи ставили его в тупик не меньше, чем он их – наглый, не желающий покаяться негодяй.
Затем вызвали ночного сторожа Ингэлла – одного из тридцати пяти пожилых мужчин, нанятых приходом Святого Георгия. Он показал, что в ночь, когда убили Уильямсонов, с девяти вечера до семи утра подозреваемый никак не мог находиться в постели, поскольку он видел его в расположенном неподалеку пабе миссис Пичи «Новый журавль». Это было примерно в одиннадцать часов. За миссис Пичи послали и попросили постараться вспомнить вечер 19 декабря. Женщина задумалась, а затем сказала, что в пивной зал заходил мужчина неприятной наружности – потребовал пинту пива и хлеба на пенни. «А теперь, миссис Пичи, – обрадовался обнадеженный Маркленд, – пожалуйста, оглядитесь. Нет ли в этом зале человека, который в тот вечер заглядывал в ваш дом?» Женщина указала на Кэхилла. Очень похож, но она не уверена. А вот у ее дочери сомнений не было – это был в самом деле Кэхилл. Тот сделал необыкновенно удивленное лицо и принялся доказывать свое алиби – пытался убедить магистратов, что был в это время дома в Ромфорд-роу. Но время было уже позднее, и заседание суда отложили.
Когда в понедельник в полдень слушания продолжились, дознание в Шэдуэлле и вовсе превратилось в фарс. Поскольку ожидали компанию ирландцев и распространился слух о католических заговорах, в состав суда ввели священника, преподобного Тируэлла. И в этот день, что бывало нечасто, в суд явился старший магистрат Стори.
Сторож Ингэлл, который в субботу утверждал, что вечером, когда убили Уильямсонов, видел подозреваемого в одиннадцать часов в пабе миссис Пичи, теперь, увидев его, заявил, что нисколько не сомневается в том, что это был совсем другой человек. Миссис Пичи тоже обуяли сомнения. Только Сьюзен была непоколебима в своей уверенности, что задержанный – тот самый мужчина, который заходил в «Новый журавль». С той лишь разницей, что тогда на нем была шляпа.
Подозреваемому приказали надеть шляпу.

«Вопрос: Похожа она на ту шляпу, которая была на нем в тот раз?
Ответ: Да. Только тогда он ее больше надвинул на лоб».

В этот момент магистраты решили, что задержанный очень похож на Уильямса.

«Вопрос: Не было ли у него баков?
Ответ: Были. Чуть не до самого подбородка.
Вопрос: Не мог ли тот мужчина быть другим человеком?
Ответ: Не думаю.

Вопрос: Вам приходилось видеть Уильямса?
Ответ: Нет».

Сьюзен Пичи, ее мать и Ингэлла немедленно отправили в экипаже в тюрьму «Колдбат-Филдс» взглянуть на тело несчастного повесившегося. По возвращении они высказали единодушное мнение, что вечером в четверг, то есть когда произошло убийство на Нью-Грейвел-лейн, видели его (Уильямса) в пабе «Новый журавль».

Испытавший большое облегчение Кэхилл представил своих свидетелей. Первого ирландца звали Корнелиус Дрисколл, он был хозяином ночлежки на Ромфорд-роу. Упоминание Дрисколла интересно в том смысле, что оно до некоторой степени объясняет появившуюся на второй день Рождества статью в «Таймс», в которой говорится, что некий человек из Мальборо состоит в переписке с находящимся в заключении подозреваемым. Сильвестр Дрисколл все еще сидел в тюрьме «Колдбат-Филдс». А несчастные магистраты, постоянно путавшиеся в сложностях расследования (странно, почему Кэхилл заявил, что жил у Уильямсона на Рэтклифф-хайуэй), снова встали в тупик из-за совпадения фамилий. Дрисколл утверждал, что вечером, когда убили Уильямсонов, Кэхилл был дома. Но оказался настолько глуп (или изображал глупость?), что в дальнейшем от него не добились ни одного путного ответа. Тогда магистраты пригласили его жену.

«Вопрос: Кто вы такая?
Ответ: Бедная женщина, ваша честь.

Вопрос: Кто является вашим мужем?
Ответ: Корнелиус Диксон.

Вопрос: Почему он только что назвался Дрисколлом?
Ответ: О, сэр, это все равно.

Преподобный Тируэлл: Вы католичка?
Ответ: Да.

Вопрос: Перекреститесь.

Господин Стори: Это нас не касается».

Внезапно перед судом возник сержант милиции ирландского города Слайго. Он заявил, что видел фамилию Кэхилла в газетах, где его называли дезертиром. Сам он был в отпуске и изъявил желание опознать подозреваемого. Его немедленно выслушали. Но оказалось, что из какого бы полка ни дезертировал Кэхилл, если он вообще дезертир, это была не милиция Слайго. Следующим свидетелем подозреваемого выступил Джон Мартин.

«Вопрос: Вы католик?
Ответ: Я был хозяином моей жизни на службе Его Величества.

Вопрос: Какого вы вероисповедания?
Ответ: Да, сэр, я долго служил Его Величеству.

Вопрос: Вы ходите на службу или на собрания? Куда вы ходите?
Ответ: Сейчас никуда, сэр.

Вопрос: Вы папист? Когда я говорю “папист”, то не имею в виду ничего дурного.
Ответ: Я не знаю, что такое папист.

Вопрос: Чем вы занимаетесь?
Ответ: Я старый солдат, по крайней мере то, что от него осталось».

И дальше в том же роде. В зал суда, шаркая ногами, чередой входили дряхлые, пожилые мужчины и женщины, по требованию преподобного Тируэлла покорно крестились и говорили то, что должны были сказать: в то время, как убивали Уильямсонов, подозреваемый находился дома. Тем не менее было решено проявить бдительность. Магистраты поместили Кэхилла для дальнейшего дознания в исправительный дом, оговорив, что он очищен от всех подозрений в последних убийствах.
Обвинение против Кэхилла развалилось, и стала крепнуть уверенность (во всяком случае, у магистратов Шэдуэлла), что Марров и Уильямсонов Уильямс убил в одиночку. И с этой мыслью пришло понимание, что чудовищный злодей, погубивший нескольких человек, и самоубийца должен послужить примером, который потрясет страну – и в немалой степени потому, что ему удалось обмануть его величество Закон.

Глава восьмая
Могила на перекрестке

Если приговоренный преступник – не важно, приговорило ли его общество или официальный суд, – накладывает на себя руки до назначенного дня казни, то о нем почти наверняка скажут: «избежал правосудия». Казалось бы, сторонники смертной казни должны оценить подобный поступок: человек сознает справедливость наказания, понимает, что за жизнь можно расплатиться только ценою собственной жизни, безоговорочно выносит себе приговор, сам приводит его в исполнение и тем избавляет общество от хлопот и затрат на публичное представление. Но общество редко смотрит на вещи под таким углом. Фраза «избежал правосудия» имеет определенный смысл: расплатиться сполна перед законом значит понести наказание так и тогда, как и когда предписывает закон. Бросивший вызов обществу обязан понести наказание на глазах этого общества и казнь по приговору – необходимая составляющая возмездия. Возмущено все общество, а не просто отдельные его индивидуумы, и успокоить требуется общество в целом. Это вызванное недозволенной смертью чувство гнева и разочарования выразил в палате общин премьер-министр. 18 января 1812 года он назвал Уильямса «негодяем, обманувшим надежды на справедливое общественное мщение, который, наложив на себя руки, ускользнул от ожидавшего его наказания». Лейтмотив несостоявшегося мщения общества наблюдается у всех, кто в те годы писал об этом случае. Преступник действовал со зверской, невероятной жестокостью. И люди верили, что жертвы взывают к отмщению на миру. Мало у кого оставались сомнения, что убийца на том свете получил по заслугам. Но наказание Господне, хоть и неотвратимо, скрыто от человека, и рассуждения об адском пламени не удовлетворяют жажду мести. Зрелище земного наказания намного эффективнее в качестве устрашения тех, кто помышляет о преступлении.
В то время считалось, что нет лучшего средства сдерживания преступлений, чем смертная казнь. Следовательно, чем больше людей наблюдают, как исполняется приговор, тем больше пользы для общества. Уильямс, наложив на себя руки, не мог послужить назидательным примером для других и своей преждевременной смертью лишил лондонцев одного из самых волнующих развлечений. День казни оставался поистине народным праздником, и посмотреть, как приговоренного отправляют к праотцам, собиралась огромная толпа. Не многие в начале девятнадцатого века считали правомерным казнить человека без свидетелей. Приговоренный имел право умереть на людях. Как еще общество могло оградить человека от проявлений личной мести, от ножа в потемках, от убийцы, обрывающего жизнь невиновного в уединении тюремной камеры? К тому же если толпа имела право на зрелище, то и приговоренный имел право на зрителей. Даже в конце девятнадцатого века находились люди, возражавшие против казни за закрытыми дверями на том основании, что англичанин имеет неотъемлемое право публично покаяться в преступлениях или заявить о своей невиновности.
Кое-что из особо жутких традиций публичной казни успели отменить. Реформаторы поняли, что сцены насилия, пьяный разгул и сквернословие во время медленного продвижения процессии с приговоренным от Ньюгейтской тюрьмы к Тайберну лишают экзекуцию необходимой торжественности. И тех, кого собирались повесить, этот путь отнюдь не настраивал на набожную и смиренную покорность принять свою судьбу от руки карающего закона. Многие из наиболее эксцентричных преступников, словно бы набираясь храбрости благодаря своей всенародной «известности», поднимались на эшафот, украшенные лентами и цветами, точно на свадьбу, и бросали монеты в толпу. Другие считали, что на последний выход следует закутаться в саван. Возможно, таким образом они давали понять, что предаются раскаянию, или хотели лишить палача хотя бы части того, что ему причиталось, – одежды приговоренного. Ведь палач получал и тело, и костюм того, кого казнил. Тело могли выкупить друзья или родственники, если у них имелись на это средства, в противном случае оно отходило врачам для анатомических опытов. Торговля палача с родными преступника часто происходила на людях, была упорной и недостойной и нередко кончалась безобразными потасовками, когда труп чуть не разрывали на части. Однако покойник и одежда являлись не единственным призом палача. Палач имел право продать веревку и, если повешенный был знаменит, выручал по шиллингу за дюйм. Если бы повесили Джона Уильямса, его веревка стоила бы никак не меньше этой суммы. К тому же Уильямс был франтом и свой последний выход на публику совершил бы в каком-нибудь щегольском костюме, за который можно было бы поторговаться.
А от трехчасового утомительного пути на Тайберн Уильямс был бы избавлен. В 1783 году место казни перенесли на площадь перед Ньюгейтской тюрьмой, где для каждого случая экзекуции возводили новый, затянутый черным помост, на котором в 1812 году расставались с жизнью приговоренные к смертной казни. Возвращаясь домой из плаваний, Джон Уильямс мог сам наблюдать подобные сцены. Казни представляли собой яркие события, и когда они случались, пустели фабрики, мануфактуры, кофейни и таверны. Казни влекли равным образом и разборчивых аристократов с тягой ко всему жуткому, и чернь. Можно было представить здесь самого Уильямса под руку с подружкой. Его необычные рыжеватые волосы тщательно причесаны, на нем аккуратный синий сюртук и синий, в желтую полоску жилет. Они пробираются сквозь толпу к месту, откуда лучше виден помост, и ждут волнующего момента, когда открывается люк виселицы и людей обуревает смешанное чувство страха и сладострастия. Казни в то время стали более гуманными. Они еще не совершались на научной основе, и нередко случались досадные неприятности, но с введением в 1783 году специального приспособления в виде люка приговоренный получал больше шансов моментально распроститься с жизнью. Смерть на повозках в Тайберне не отличалась милосердием. Тогда палачу или родным часто приходилось тянуть повешенного за ноги, чтобы прекратить его агонию, и каждая конвульсия тела сопровождалась проклятиями или возгласами сочувствия.
Однако виселица с люком, отличавшаяся большей гуманностью, убивала вернее, и оставалось меньше надежды оживить приговоренного. Случаи оживления происходили не часто, но о них знали. Согласно приговору, повешенный оставался в петле до тех пор, пока в нем теплилась жизнь. Момент же, когда жизнь покидала тело, определял палач. Он мог поместить узел в определенное место или вынуть повешенного из петли раньше, чем требовалось, и тогда последующее оживление приговоренного превращалось в сравнительно несложное дело. Преступник с деньгами и друзьями, готовыми о нем позаботиться, мог рассчитывать на преждевременное воскрешение из мертвых в ближайшей таверне, где нашлись бы необходимые для реанимации средства. Однако Уильямс на такое оживление уповать не мог. Но если казни в Ньюгейте стали более быстрыми и гуманными, толпа осталась той же и превращала путь от тюрьмы в Тайберн в мучительное испытание. Люди с самого утра занимали места с хорошим обзором – богачи и бедняки, воры и торговцы, мужчины, женщины, дети. Они коротали время до начала представления, сплетничая, смеясь, отпуская непристойные шуточки, по мелочи подворовывая и торгуя вразнос. Были такие, кто приходил из сострадания, но большинство – испытывая нездоровое любопытство, а некоторые – потому что для них не существовало большего наслаждения, чем зрелище агонии умирающего. Перенос сцены казни из Тайберна в Ньюгейт хотя и сократил это шоу по времени и охвату аудитории, но оно осталось у публики таким же любимым. Когда в 1807 году казнили Холлоуэя и Хэггерти за совершенное за пять лет до этого убийство, у тюрьмы собралось 40000 человек. Испугавшись давки, некоторые попытались уйти, но это только осложнило ситуацию, и более ста человек получили ранения или были затоптаны насмерть. На одной казни 1824 года присутствовали не менее 100000 человек. Не вызывает сомнений, если бы вешали Джона Уильямса, его казнь могла бы соперничать по массовости аудитории с этим событием.
Преждевременная смерть подозреваемого не только вызвала всеобщее разочарование, но были еще люди, которые, как и палач, лишились своей законной поживы. Ординарий тюрьмы, в чьи руки непременно попал бы Уильямс, не мог рассчитывать с выгодой продать напечатанную исповедь убийцы, добиться которой было его священнической обязанностью, а может быть, и развлечением. В то время ординарием Ньюгейтской тюрьмы был доктор права преподобный Браунлоу Форд. Доктор Форд был, вероятно, не хуже и не лучше большинства ньюгейтских священников. Позднее он рассказывал юристу и социологу Иеремии Бентаму о своем интересе к тюремной реформе. А еще в 1805 году подал министру внутренних дел длинный список предложений по совершенствованию полицейской системы. Однако в начале девятнадцатого века дела обстояли не лучше, чем теперь, когда пытаются нанять толковых людей на работу, которая требует самоотверженной отдачи, сострадания и духовной стойкости, но за которую не только платят мало, но которая и не возвышает человека в глазах общества. В отчете парламентского комитета о состоянии тюрем о преподобном Браунлоу сказано: «Помимо присутствия в часовне и общения с приговоренными к смертной казни, доктор Форд не отягощает себя многими другими обязанностями». Ему ничего не известно о моральном состоянии заключенных в тюрьме. Он никогда не беседует с ними наедине, не знает, если кто-нибудь из них заболевает, пока не получит приглашение на похороны, не посещает лазарета, так как это не входит в число его обязанностей. Когда некто мистер Дж.Т. Смит захотел встретиться с приговоренным к смерти заключенным и решил повидать преподобного Браунлоу, он нашел его в пабе в Хэттон-Гарден, где того считали завсегдатаем. Священник важно восседал в великолепном масонском кресле под величественным красным балдахином, а зал был окутан клубами поднимающегося к потолку дыма. Эта картина ярче, чем что-либо другое, дала Смиту представление о «Черной дыре Калькутты». Однако маловероятно, чтобы Браунлоу точно так же игнорировал «наиболее печально известных» приговоренных. Уж слишком интересно было их положение, а их исповедь могла принести немалый доход. Некоторых подопечных определенно стоило если не утешать, то не обходить вниманием, когда они своим грубым языком рассказывали, как не чтили день отдохновения, пили и морально разлагались, что и привело их к нынешнему плачевному положению. Пожалуй, впервые в жизни эти люди становились объектом такого пристального духовного интереса. Близкая смерть превращает скучнейших людей в объекты, к которым тянутся ближние, и неудивительно, что с тех, кто изъявил желание повидать приговоренных, стали взимать плату. Посещение монстра с Рэтклифф-хайуэй стало бы почти обязательной экскурсией для почитателей насильственной смерти. А исповедь Джона Уильямса, да еще расцвеченная преподобным Браунлоу (как же без этого?), стала бы украшением популярных книг о казнях. Опубликованный Фэрберном в 1811 году отчет об убийствах должен был казаться отчаянно неполным без традиционной исповеди и описания поведения Джона Уильямса на эшафоте.
Но теперь, когда драма не могла завершиться публичным бесчестием убийцы на помосте у Ньюгейтской тюрьмы, следовало придумать приемлемый альтернативный сценарий, чтобы ублажить толпу и в полной мере продемонстрировать отношение общества к преступнику. В понедельник 30 декабря «Таймс» объявила: «В субботу мистер Кэппер встретился с министром внутренних дел, чтобы обсудить, применима ли общепринятая в правосудии практика захоронения лишившего себя жизни преступника на ближайшем от места его самоубийства перекрестке к данному, выходящему за рамки обычного, случаю». Нет точных сведений, как проходило их совещание, но сразу после этой встречи Беккетт написал магистрату:

«Я переговорил с мистером Райдером по затронутому вами нынешним утром вопросу. Он согласился с мнением, что желательно похоронить Уильямса в Шэдуэлле. У него также нет возражений, чтобы труп выставили на всеобщее обозрение в месте погребения, но при условии, что это не вызовет волнений и если, по мнению магистратов, опирающихся на помощь отобранных местных полицейских и сотрудников речной полиции Темзы, не приведет к неприятностям. Будьте также любезны повидаться с коронером и обсудить всю процедуру, которая, как я понимаю, намечена на понедельник».

Письмо завершалось просьбой проконсультироваться со Стори и Марклендом по поводу распределения денег, обещанных в качестве вознаграждения.
Процедура, на которую ссылается Беккетт, хорошо известное предание позору преступника, который, не дождавшись казни, лишает себя жизни. Таких людей хоронят в темное время суток на перекрестке четырех дорог и вбивают в их трупы кол. Официальных правил на этот счет, видимо, не существовало, а традиция уходит корнями в древнее поверье, что только забив в тело преступника-самоубийцы кол, можно лишить его дух возможности возвращаться на землю и докучать живым. Значение перекрестка в святости символа креста. Но более распространено убеждение, что призрак преступника, если ему удастся вырваться из могилы, даже с загнанным в грудь колом, растеряется, не зная, какое из четырех направлений выбрать. Практика подобных захоронений, безусловно, существовала в то время, хотя уже подвергалась критике. Есть свидетельства, что последнее погребение такого рода состоялось в 1823 году. Некоего Гриффитса закопали ранним утром на перекрестке Итон-стрит, Гроувенор-плейс и Кингз-роуд, но в его труп кола не забивали. Иногда тела преступников выставляли напоказ публике. В декабре 1793 года лондонец Лоуренс Джоунс был приговорен за кражу к смертной казни, которая должна была состояться 8-го числа. Но когда в его камеру явился надзиратель, чтобы подготовить приговоренного к смерти к наставлению и последнему причастию, он нашел его мертвым. Джоунс умудрился удушиться самым хитроумным образом: обмотал завязки от штанов вокруг шеи, другой конец привязал к кольцу, к которому крепилась его цепь, и, упершись обеими ногами в стену, лишил себя жизни. Его запеленутый в саван труп в кандалах и с плотно прикрытым лицом выставили на доске на открытой повозке, а затем, забив в сердце кол, сбросили в яму в начале Хаттон-Гарден. Не исключено, что именно этот случай вспомнили магистраты, когда решали, как поступить с трупом Уильямса. Однако существовало различие: Уильямса не успели признать виновным и не приговорили к смертной казни. Он так и не предстал перед судом. И не воспользовался самым древним и почитаемым у англичан правом – заступиться перед присяжными за своих подельников.
Магистраты Шэдуэлла были не единственными людьми, у которых имелись соображения, как поступить с телом Уильямса. В выходные сэр Джон Карр писал в своем доме на Райнер-плейс (Челси) письмо министру внутренних дел, в котором настолько преобладали чувства, что это пагубно сказалось на пунктуации:

«Сэр Джон Карр выражает свое уважение мистеру Райдеру и берет на себя смелость предложить как учитывая ставшую очевидной вину негодяя вызвавшего своей жестокостью страх и возмущение среди граждан превратить его в спасительный пример низшим сословиям и провезти тело этого Уильямса от тюрьмы Колдбат до Рэтклифф-хайуэй где церемония должна продолжиться в соответствии с законом. Труп под красной тканью с открытым лицом необходимо положить на укрепленную на повозке доску куда же поместить орудия убийства и впереди оставить место для палача. Кол который вобьют в тело вручить надежному полицейскому а констеблям поручить держать толпу на расстоянии от повозки. День шествия и названия улиц по которым пойдет процессия заранее объявить в газетах».

На письме имеется пометка Беккетта: «Мистер Райдер благодарит сэра Карра и извещает, что уже принимаются меры, схожие с теми, которые предлагает он». А вот цитата из «Икзэминэра»: «Поскольку преждевременная смерть Уильямса не позволила довести до конца правосудие, должное прояснить самые подозрительные обстоятельства дела, магистраты пришли к мнению придать погребению негодяя-самоубийцы особую торжественность и гласность».
Примерно в десять вечера в понедельник 30 декабря главный констебль прихода Святого Георгия Робинсон в сопровождении своего помощника, сборщика налогов Хэррисона, и констебля Мэчина прибыли в тюрьму Колдбат-Филдс, где им было выдано тело Уильямса. Труп поместили в наемный экипаж. С ним устроился помощник главного констебля. Закрыли накрепко дверцы и задернули шторки, а лошадей пустили быстрой рысью. Остальные три господина посчитали безопаснее ехать в другом экипаже. Несчастный помощник главного констебля все время, пока под стук колес по брусчатке они летели к сторожке прихода Святого Георгия, словно завороженный незрячими мертвыми глазами монстра с Рэтклифф-хайуэй, не мог отвести взгляда от его лица. Если вспомнить, в какой истеричный и суеверный страх поверг этот, видимо, не совсем нормальный человек Лондон, можно представить, что поездка получилась не из приятных. Труп мотался на сиденье напротив, а помощник главного констебля старался не думать, что произойдет, если лошадь оступится, экипаж встанет и толпа увидит, с каким он едет страшным попутчиком. Не много останется шансов, что тело Уильямса не разорвут на части. Да и его собственное будет в большой опасности. Поездка показалась ему мучительно долгой, и он вздохнул с облегчением, когда почувствовал, что экипаж с задернутыми шторками останавливается в начале Шип-эли у сторожки прихода Святого Георгия, известной под названием «Карусель». Грубые руки ухватили труп и бросили в то, что называлось «черной ямой», дожидаться начала завтрашней церемонии.
Во вторник в девять утра в сторожку прибыл главный констебль со своими людьми. С ними приехала повозка, оборудованная таким образом, чтобы обеспечить наилучший обзор тела и лица предполагаемого убийцы. На ней от одного конца до другого была сооружена наклонная плоскость из досок. На эту плоскость положили труп. Ноги Уильямса опирались на поперечную перекладину, а чтобы тело не сползало, под мышки пропустили веревку и закрепили под досками. Все современные этому событию отчеты сходятся в том, что лицо покойника выглядело свежим и розовым без заметных признаков восковой бледности. Волосы замечательного рыжеватого оттенка вились по щекам. На Уильямсе были синие панталоны и украшенная оборками белая рубашка с открытым воротом. Рукава закатаны до локтей. Ни сюртука, ни жилета. Руки в синевато-багровых пятнах, в связи с чем «Таймс» заметила, что «руки Уильямса от локтей до кистей казались почти черными».
Саму повозку украсили подобающим образом. Слева от головы покойного был укреплен в вертикальном положении испачканный в крови молот. Справа также вертикально расположили стамеску. Над головой поперек площадки положили найденный рядом с телом Уильямсона лапчатый лом и параллельно ему – заостренный на конце кол. Примерно в половине одиннадцатого процессия двинулась от сторожки. «Таймс» с официальной точностью сообщает о порядке следования людей:

«Констебль Шэдуэлла мистер Мэчин
Сборщик королевских налогов мистер Хэррисон
Булочник мистер Ллойд
Продавец угля мистер Стрикленд
Книготорговец мистер Барфорд
Суперинтендант Ост-Индской компании мистер Гейл
Все верхом на серых лошадях

За ними:

Констебли, старшины и патрульные прихода с саблями наголо
Церковный староста в официальном облачении
Главный констебль прихода Робинсон
Тело на повозке и за ним
Большое число констеблей».

Процессия двигалась в необычной, производящей глубокое впечатление тишине. Не оправдались опасения министра внутренних дел, что толпа может напереть и совершить расправу над телом Уильямса. Все репортажи того времени свидетельствуют о странном спокойствии, которого никто не ожидал. Труп охраняли так, словно опасались, что он внезапно оживет и набросится на своих гонителей. Но сабли наголо и шеренги охранников не потребовались. Никому не пришло в голову совершить над мертвецом акт насилия. Никто не ругался и не выкрикивал проклятия. Возникает вопрос: откуда такая сдержанность? Во всяком случае, не от сострадания к усопшему. Мало кто из присутствующих сомневался, что перед ними убийца Марров и Уильямсонов. И вряд ли кому-то претила эта демонстрация бренных останков и возмущало предстоящее позорное захоронение. Может, тишину поддерживал благоговейный страх? И люди разделяли чувства, которые испытывал Кольридж? О его ощущениях через несколько месяцев после убийства поведал Де Куинси: «Что же до него, хотя он и жил в то время в Лондоне, но не поддался возобладавшей панике. На него убийства подействовали в философском смысле, повергая в глубокие размышления о том, какая огромная открывается в человеке сила в момент, когда он чувствует себя способным отречься от всех моральных ограничений и в то же время не испытывает ни капли страха». Может, и тишина, сопровождавшая процессию, объяснялась тем, что присутствующие онемели от удивления, представляя, какие страшные беды натворил человек, облеченный в это хрупкое тело? Или не могли поверить, что монстр, добавивший к своим прежним гнусным преступлениям самоубийство, обладает человеческим обличьем?
Процессия медленно прошествовала по Рэтклифф-хайуэй до лавки Марра и там задержалась. В момент остановки повозку тряхнуло, и голова Уильямса упала набок, словно он не мог смотреть на место, где произошла бойня. Один из сопровождающих забрался на платформу и закрепил тело, чтобы казалось, будто мертвые глаза смотрят в дом, где не могут обрести покой души убитых. Минут через десять возница тронул лошадь, и кавалькада снова двинулась вперед. Из всех процессий, которые знал Лондон за свою долгую и нередко мрачную историю, не часто случались такие странные и жуткие, как эта, накануне нового 1812 года, – люди шли по унылым улицам прибрежного Вапинга с телом умершего четыре дня назад человека. Покойник в безвкусно-вычурном, поблекшем от пребывания в тюрьме наряде, левая нога по-прежнему в кандалах, грубая повозка с наскоро сооруженной платформой, единственная неуклюже ступающая лошадь. Все это представляло жуткий контраст с шеренгой власть имущих, которые сопровождали одинокий труп к его позорному месту захоронения.
По тогдашним оценкам, представление смотрели свыше десяти тысяч человек. Лица, маячившие в каждом окне, толпы на мостовой, давка в дверях. Повозка громыхала в серых сумерках по тем улицам, где при жизни разгуливал Уильямс, – мимо пабов, где он кутил, заигрывал с трактирщицами, танцевал и ссорился. От лавки Марра путь лежал по Олд-Грейвел-лейн вдоль стены дока к Синнамон-стрит и далее к гостинице «Грушевое дерево», где Уильямс снимал койку у хозяев Вермилло. Там процессия снова задержалась. Затем двинулась на площадь Сэра Уильяма Уоренса и, поскольку оттуда не существовало проезда для повозки в Вапинг, повернула назад. Опять оказалась на Синнамон-стрит, миновала Кингз-Эдвард-стрит, проследовала по Вапингу, далее на Нью-Грейвел-лейн и снова остановилась на десять минут у таверны «Королевский герб». Впоследствии вспоминали, какая неприятная повисла тишина, когда повозка, скрипнув колесами, замерла. И вдруг раздался ужасный резкий звук: возница наемного экипажа, остановивший лошадей в верхней части улицы, внезапно развернул кнут, склонился со своего сиденья и с проклятием трижды коротко хлестнул по лицу мертвеца.
От таверны «Королевский герб» процессия медленно направилась по Рэтклифф-хайуэй к пересечению с Кэннон-стрит, где у дорожной заставы сходились четыре пути: новая дорога на север к Уайтчепел, Бэк-лейн (также известная как Кейбл-стрит), ведущая от Уэлл-Клоуз-сквер на восток к Сан-Таверн-Филдс и Кэннон-стрит. Здесь уже была выкопана яма примерно четырех футов глубиной, трех длиной и двух шириной. Могилу сознательно приготовили тесной. Пусть этот подлый труп скрючится в земле, а не лежит пристойно, будто спит невинным сном, как на честных христианских похоронах. Уильямса подхватили, грубо скинули с повозки и запихнули в яму. Один из сопровождающих соскочил с коня и, встав рядом, принялся забивать ему кол в сердце. Когда послышались удары окровавленного молота по дереву, тишина наконец взорвалась бешеными криками и проклятиями. В яму насыпали негашеную известь, завалили землей и тут же вернули на место и утрамбовали камни мостовой. «Таймс» такими словами завершает свой репортаж:

«Те, кто составлял процессию, разошлись, и вперед вышли другие, кто не имел возможности наблюдать, как проходило страшное погребение. Они глядели на могилу опозорившего человечество преступника и не испытывали других чувств, кроме отвращения к тому, что он совершил, и сожаления, что он не дожил до момента, когда был бы постыдно наказан, как предписывает закон нашей страны, который, учитывая вину убийцы, может показаться слишком мягким, чтобы выразить гнев законопослушных граждан».

Но как бы спокойно ни вели себя люди, толпа все-таки есть толпа, и воры и карманники не преминули воспользоваться давкой, чтобы обстряпать свои делишки. Хампфри, один из сыщиков с Боу-стрит, не настолько увлекся мрачной картиной погребения трупа, чтобы не следить за живыми. И засек двух своих старых знакомцев кармаников в тот момент, когда они собирались обчистить какого-то джентльмена. Это были Джордж Бигнэл, сообщник известного карманника Скотта, и Роберт Бэрри из банды Билла Соамса. Он арестовал обоих, и, поскольку за них не заплатили залог, они остались за решеткой до следующего заседания суда.
После похорон Уильямса газеты сообщили, что после смерти в его кармане обнаружили половину плоского железного кольца, «достаточно острого, чтобы нанести себе смертельную рану». Это вызвало удивление, поскольку у него не было никакого кольца ни когда его арестовывали, ни когда помещали за решетку. Но потом обнаружилось, что кольцо является частью крепления стен его временной тюрьмы в Лебек-Хэд напротив управы Шэдуэлла. Сравнили кольцо с недостающей частью и заключили, что во время короткого пребывания в этом месте до того, как его перевели в тюрьму «Колдбат-Филдс», Уильямс умудрился выломать кусок железного крепления и припрятал для каких-то целей в карман.
Тьма накрыла Шэдуэлл и Вапинг. Разошлись последние стоявшие у могилы люди. Появились на улицах фонарщики. Сторожа приготовились совершать обходы и выкрикивать время. Лондонцы смелее покидали дома – великий страх ушел из их душ. Тем же, кто серьезно изучал имеющиеся улики, даже в голову не пришло бы, что история этим завершилась. Однако несведущим, запуганным и беззащитным то, что произошло в этот день, стало утешением и поддержкой. Что бы ни открылось об убийствах впоследствии, разве демон с Рэтклифф-хайуэй не ясно продемонстрировал своей вины? И разве, наконец, он не был предан земле? Еще неделю-другую люди будут с опаской обходить то место, где слегка неровные камни на мостовой обозначают могилу негодяя. Дерзкие маленькие озорники, попрыгав по булыжнику, будут стремглав убегать, чтобы где-нибудь спрятаться, боясь одинаково материнского гнева и заразы от проклятых костей. Еще месяцы на перекрестке будет царить мрачная атмосфера суеверного страха. Но улица была уже людная и становилась все более людной. Над могилой бесконечной вереницей проходили пешеходы, проезжали экипажи, раздавался цокот копыт, и вскоре никто в Лондоне девятнадцатого века не сможет точно сказать, где лежит тело Джона Уильямса.
В следующее воскресенье в Ист-Энде читались церковные проповеди, но ни в одной из них не упоминались гнусные убийства и страшный конец преступника. Образец подобной проповеди был напечатан в буклете Фэрберна за 1811 год, видимо, вместо наставления приговоренному и исповеди убийцы, что было бы более логичным завершением данного выпуска. Проповедник с истинно христианским пылом старался оградить власти, и особенно правительство, от всякой хулы, а неправедных наставлял на путь добродетели и почтительности, напоминая об адском пламени и осуждении на вечные муки. Проповедь открывалась восемнадцатым стихом из девятнадцатой главы Евангелия от Матфея: «Иисус же сказал: не убивай, не прелюбодействуй, не кради, не лжесвидетельствуй». Первый абзац дает прекрасное представление обо всем тексте:

«О, мои возлюбленные братья! Каким языком и в каких выражениях к вам обратиться по поводу недавних, тревожных и ужасных событий? Воровство и грабеж подкрадываются к нам среди белого дня. Убийство, преднамеренное убийство, подстерегает нас в наших собственных жилищах, и, по яркому замечанию коронера, наши дома больше не наши крепости, и мы уже не чувствуем себя в безопасности в собственных постелях. Какими красками, возлюбленные мои братья, живописать всеобщий испуг? Наши улицы полнятся плачем и проклятиями. На каждом лице страх и смятение!
Только помыслите: за десять коротких дней семь наших ближних, недавно пышущих здоровьем и крепких духом, как мы с вами, и даже не помышлявших об опасности были зверски убиты у своих очагов рукой полуночного убийцы. От этого дрогнут самые закаленные сердца, придет в ужас самый закоренелый преступник.
Некоторые из наших сограждан воспользовались печальными событиями, чтобы возвести обвинения против правительства, хотя я не вижу на то никаких оснований. Каким образом, позвольте вас спросить, правительство могло предотвратить сии ужасные деяния? Есть ли на свете настолько прозорливые люди, чтобы их предвидеть? Разве смертный обладает таким провидением, чтобы отвести удар? Будь у правительства такая сила, не следовало ли ее в первую очередь обратить на то, чтобы оградить от зла священного главу государства, помазанника Божия? Тем не менее нам хорошо известно, что на священную персону нашего обожаемого и почитаемого короля (чей душевный недуг мы горько оплакиваем) за время его правления покушались не менее трех раз. И кому же он обязан своей жизнью? Не бдительности своего правительства, не предостережениям своих министров, а целиком и исключительно милостивой воле провидения! Маньяки и убийцы за гранью обычных человеческих норм, и их действия не способен предотвратить смертный. Не представляю, какие предосторожности могли бы сохранить жизнь двум этим несчастным семьям, чья судьба переполняет нас изумлением и горем. То, что наша полиция несовершенна и ее просчеты подчас велики, доказывает наглость, с какой орудуют карманники и домушники. Но, возлюбленные мои братья, я повторяю опять и опять: лучшая полицейская система в мире не предотвратила бы эти страшные происшествия. Нет, мои возлюбленные, предотвратить такие зверства не в силах ни сыщики, ни полиция и никто из смертных. И лишь всевидящее Божественное Провидение способно оградить нас от них. И только в Духе Святом, и ни в чем ином, обретут наши души защиту от подобных ужасов».

Глава девятая
Складной нож

Самонадеянный вердикт суда Шэдуэлла, гласящий, что Уильямс совершил убийства обоих семейств в одиночку, не мог никого долго обманывать, возможно, даже Кэппера и его коллег. Слишком много оставалось вопросов без ответов. Кто был тот высокий мужчина, который склонялся над телом миссис Уильямсон? Кому принадлежат следы двух пар ног, оставленные во дворе Марра? Кто, убегая через пустой дом на Пеннингтон-стрит, произвел столько шума, сколько не мог произвести один человек? Нет, магистраты Шэдуэлла вопреки тому, что они писали Райдеру, не расслабились и не прекратили своей деятельности. Они, как и другие судейские, начали поиски второго убийцы. Наверняка при этом утешали себя мыслью, что если преступления совершила целая шайка, то Уильямс был заводилой и главарем. А если отсечь голову, то тело, каким бы злонамеренным оно ни было, вряд ли способно наделать больших бед. Паника стала утихать. Теперь вопрос поимки и предания суду соучастников Уильямса, если таковые были, стал скорее делом правосудия, чем общественной безопасности.
Весь январь продолжали поступать сообщения о новых уликах, доказательствах и арестах. В понедельник шестого числа «Таймс» сообщила, что полиция Уайтчепела в шестой раз взяла под стражу Корнелиуса Харта. Один из полицейских случайно услышал, как миссис Вермилло сказала, что если бы Харта допрашивали с таким же усердием, как ее, то что-нибудь наверняка бы всплыло. Однако плотник дал в Шэдуэлле те же показания, что и в пяти предыдущих случаях, когда отвечал магистратам. И как замечает «Таймс», поскольку показания подтвердились, он был опять освобожден.
В первую неделю января явился с очередной уликой неутомимый главный претендент на награду Джон Хэррисон. И хотя его рассказ не был подтвержден, посчитали, что он достоин половины колонки в выпуске «Таймс» от шестого января. Речь шла о пропавшем орудии убийства – ноже или бритве, – которым жертвам резали горло. Если бы этот предмет удалось найти и связать с Джоном Уильямсом, то его вина подтвердилась бы. Поэтому историю Хэррисона приняли с интересом и благодарностью. Он сообщил, что тремя неделями раньше попросил Уильямса вернуть позаимствованный носовой платок. Тот сказал, чтобы Хэррисон залез в карман его сюртука и взял сам. Хэррисон запустил руку в карман Уильямса и достал новый складной нож примерно шести дюймов длины с ручкой из слоновой кости. Он спросил Уильямса, откуда у него нож, и тот ответил, что купил его днем или двумя раньше. Хэррисон вспомнил об этом случае и сказал, что с тех пор больше ножа не видел, хотя искал его – рылся в морском сундучке Уильямса и обшарил всю гостиницу «Грушевое дерево». «Таймс» в этой связи замечала:

«Во время коронерского дознания врач предположил, что, судя по характеру ран, горло несчастным жертвам с Нью-Грейвел-лейн – мистеру и миссис Уильямсон и их служанке – перерезали бритвой. Теперь ясно, что кровавые преступления были совершены при помощи ножа, тем более что Уильямс не имел своей бритвы и бриться ходил к брадобрею. И в гостинице, где он проживал, бритвы ни у кого не пропадало.
Почему-то во время предыдущих многочисленных допросов свидетелю не приходило в голову сообщить магистратам эту важную информацию».

Тем временем навели справки о Уильямсе. Магистраты полагали, и не без основания, что человек, располосовавший глотки пятерым взрослым и ребенку с такой ловкостью, словно орудовал резавший скотину мясник, вряд ли мог похвалиться мирным, небогатым событиями прошлым. Уильямсу приписывали дурную черту запускать руку в чужие денежные ящики и позволять себе вольности с женщинами. Разве не вероятно, что на его счету имеются и другие преступления, а не только оскорбительные манеры и чрезмерная фамильярность в обращении с людьми? Вспомнили показания Рихтера, который упомянул о словах капитана «Роксбургского замка». Тот предсказывал что, живи Уильямс на берегу, его непременно вздернут на виселице. Эти слова посчитали важным свидетельством и стали искать основания для такого удивительного пророчества.
В новогоднем выпуске «Таймс» появилось сообщение предприимчивого репортера о его беседе с капитаном «Роксбургского замка». Оно важно тем, что проливает свет не только на прошлое Уильямса, но раскрывает связи между теми, кто являлся главными героями трагедии.

«Опираясь на авторитетное утверждение капитана “Роксбургского замка”, можно заключить, что дурная репутация самого головореза Уильямса и по крайней мере одного из его приятелей была широко известна еще до недавних жутких убийств. Остается сожалеть, что Эбласса (ближайшего дружка Уильямса) отпустили по показаниям женщины, непосредственно заинтересованной в его судьбе. Хотя справедливости ради следует добавить, что этот факт во время его допросов магистратами, по-видимому, не всплывал.
В августе 1810 года Уильямс (как его называли) записался простым матросом под именем Джона Уильямсона в команду судна “Роксбургский замок”, отплывающего в Бразилию под командой капитана Хатчинсона. Корабль, надолго задержавшись в Рио-де-Жанейро, затем последовал за грузом в Демерара, откуда 3 или 4 октября вернулся в Англию, где Уильямсон рассчитался и получил жалованье в размере 40 фунтов. Капитан заметил, что в обхождении он не был похож на матроса, хорошо знал грамоту и ушел в море в зрелом возрасте. Похоже, его вынудило бежать дурное поведение в прошлом. Поскольку в долгом плавании матросы подчиняются строгой дисциплине, Хатчинсон не заметил, чтобы Уильямсон вел себя особенно плохо, но упомянул, что в Рио-де-Жанейро он, назвавшись вторым помощником капитана, попытался занять у какого-то человека немного денег. Именно то происшествие и заставило капитана предположить, что “живи Уильямсон на берегу, его бы непременно вздернули на виселице”.
Уильямсон все время пытался сойти за шотландца, но капитан Хатчинсон, сам из тамошних краев, быстро распознал в нем ирландца и решил, что он из графства Даун в Северной Ирландии. Получая расчет, Уильямсон сказал владельцам компании, что он из города Кэмпбеллтаун в графстве Аргилшир в Шотландии. Кроме того случая, когда он обманул человека, назвавшись вторым помощником капитана, Уильямсон еще принимал участие в мятеже на борту корабля. В том плавании капитану Хатчинсону очень не повезло с командой. Во время перехода из Рио-де-Жанейро в порт Демерара матросы у берегов Суринама открыто взбунтовались. Хатчинсону пришлось бросить якорь под прицелом пушек форта Браампойнт и просить о помощи капитана брига Его величества “Форестер”. Лишь угроза расстрела из корабельных орудий заставила матросов вернуться к исполнению своих обязанностей. Троих главных зачинщиков отправили на сутки в тюрьму Суринама. Одним из них был Уильям Эбласс, тот самый, кого после недавних убийств арестовали по подозрению в связи с Уильямсом. В тот раз Уильямс избежал наказания, заявив, что бунтовать его подбили товарищи.
Из показаний свидетелей магистратам явствует, что после того, как в таверне “Королевский герб” убили Уильямсонов, были замечены двое бегущих от дома мужчин: один ростом шести футов, другой ниже. Уильямс (или Уильямсон) был ростом пять футов восемь дюймов. А крепкий телосложением Эбласс – около шести. Таким образом, эти двое походили внешностью на тех, кто бежал тогда по улице. Эбласс утверждал, что он родом из Данцига, но свободно говорил по-английски. Во время допроса в предыдущую субботу в Шэдуэлле он признался Маркленду, что вечером, когда убили Уильямсонов, выпивал с Уильямсом в трех или четырех пабах. С товарищем расстался в половине девятого, вернулся домой, до двенадцати посидел, затем лег спать. Когда магистрат спросил, может ли он это доказать, ответил, что его слова подтвердит хозяйка гостиницы. За ней послали, и она пришла в сопровождении еще одной женщины. По ее словам, подозреваемый вернулся домой от половины десятого до десяти. Магистратам стало известно, что пришедшая с ней женщина регулярно являлась в бухгалтерскую контору владельцев “Роксбургского замка” и, получая за Эбласса жалованье, представлялась и расписывалась в ведомостях в качестве его жены. До этого Эбласc отрицал, что женат, и теперь тоже не хотел соглашаться, что находится со свидетельницей в близких отношениях. На вопрос, на что он живет, если так долго не работает, ответил, что закладывал одежду и пользовался щедростью близких друзей. Учитывая все обстоятельства и поверив женщинам на слово (нас проинформировали, что их не приводили к присяге), Эбласса отпустили.
Парусных дел мастер Джон Хэррис [sic], первым сообщивший о своих подозрениях относительно Уильямса, служил на “Роксбургском замке” и поэтому мог изучить его характер. Будучи единственным, кто указал на возможного убийцу и, по отзыву капитана Хатчинсона, представляя полную противоположность Уильямсу, он, судя по всему, заслуживал вознаграждения».

Рассказ Хэррисона о пропавшем складном ноже особенно заинтересовал магистратов, чьи основные усилия были по-прежнему направлены на поиски новых доказательств вины Уильямса. Им пришло в голову, что если тщательно обыскать уборную в «Грушевом дереве», можно обнаружить и нож, и часы Уильямсона. Магистраты дали указание вычистить и как следует осмотреть туалет. Так состоялся первый официальный обыск помещения принадлежащей супругам Вермилло гостиницы, хотя магистраты с самого начала должны были понять, что этот дом составляет самое сердце тайны. Такое халатное отношение к тому, что должно было стать очевидным и важнейшим первым шагом расследования, свидетельствует об их полном незнании основных принципов уголовного сыска. И только заметка в «Морнинг кроникл» от 30 декабря напомнила им об их долге:

«Было, безусловно, нечто заслуживающее внимания и поистине загадочное в манере миссис Вермилло давать показания. Негодяи, совершившие преступления, видимо, проживали неподалеку от места трагедии, и обыск в округе мог бы дать неожиданные результаты. К этому намеку еще не поздно прислушаться и осмотреть парочку часто упоминаемых в ходе расследования питейных заведений и частных домов».

И вот в субботу 4 января Холбрука и Хьюитта направляют с малоприятным заданием. Их приход переполошил обитателей «Грушевого дерева», и как только разнеслась весть, что следственные действия продолжаются, у дома собралась толпа. Можно представить картину. Рихтер с мрачным лицом наблюдает за всем из окна. Джон Хэррисон, как всегда горящий желанием продемонстрировать рвение в служении закону, протискивается вперед и предлагает свою помощь. Зеваки из завсегдатаев пивной, оттесненные полицейскими на почтительное расстояние, смотрят с молчаливым неодобрением. А возмущенная этим новым вторжением миссис Вермилло то язвительно ругается, то извиняется и, памятуя о могуществе магистратов, в чьей власти присудить ей награду, все же показывает Холбруку и Хьюитту дорогу в отхожее место. Нам неизвестно, когда уборную чистили в последний раз, хотя эта информация важна для оценки значимости того, что найдено в яме. Полицейские приступили к работе, несомненно благодарные за то, что эта миссия выпала им в прохладное утро начала января, а не в летний зной. Находки раскладывали во дворе. Обыск оказался не напрасным. Обнаружились синие старые матросские штаны, часть шкатулки для швейных принадлежностей и ножницы. Сочетание шкатулки и ножниц немедленно навело полицейских на мысль, что эти предметы принадлежали либо миссис Марр, либо миссис Уильямсон. Штаны, которые кто-то затолкал на дно выгребной ямы березовой метлой, отстирали. И как только смылась осклизлая грязь, обнаружилось, что они, как выразилась «Таймс», все залиты кровью. Магистраты, надеясь, что штаны опознают как вещь Уильямса, приказали миссис Вермилло, парусных дел мастеру Джону Хэррисону и Маргарет Джуэлл прибыть в понедельник 6 января и рассказать все, что им на этот счет известно. На следующий день «Таймс» опубликовала отчет:

«Миссис Вермилло показала, что часто видела штаны, похожие на те, что представлены магистратами, но не берется судить, именно эти или нет. Приплывающие из Ост-Индии матросы носят такие штаны на борту и первое время после того, как сходят на берег. Но ей кажется, что эти слишком потрепаны, чтобы Уильямс носил их на берегу. Он всегда ходил франтом, особенно дома.
Джон Хэррисон заявил, что часто замечал такие штаны в чулане “Грушевого дерева”, где матросы, сходя на берег, оставляют свою морскую экипировку, сундучки и другие ненужные вещи. Но он не берется утверждать, что их носил Уильямс. Может, и носил, однако он на нем их не видел.
Маргарет Джуэлл сказала, что ей не знакомы показанные ей ножницы. Покойная хозяйка пользовалась другими, большего размера. А если бы эти у нее были, она, Маргарет, конечно, об этом знала бы. Про осколок шкатулки тоже ничего не могла определенно утверждать. Миссис Вермилло также заявила, что никогда не видела ножниц.
Допрошенные под присягой по поводу своих находок Холбрук и Хьюитт единодушно заявили, что пятна на штанах – кровь. Хьюитт показал конопатое зубило, найденное им в чулане “Грушевого дерева”. На нем были буквы Дж. П., выбитые так же, как на молоте, найденном в доме Марра. Другие принадлежащие Джону Питерсону инструменты не имели меток на металлической части, а только на деревянной. Это новое открытие подтвердило тот факт, что роковое орудие убийства находилось в доме, где проживал преступник. Опознание ножниц было отложено, пока не даст показания Кэтрин Стиллуэлл, внучка мистера Уильямсона. В тот день ей было велено предстать перед магистратами».

О том, что она говорила, свидетельств того времени не осталось. Можно предположить, что Кэтрин не опознала ни ножницы, ни обломок шкатулки, иначе связь «Грушевого дерева» с одним из убийств наверняка продолжала бы обсуждаться. Таинственные находки в уборной нисколько не укрепили обвинений против Уильямса. Матросские штаны, шкатулку и ножницы не опознали. Кто и когда бросил эти предметы в выгребную яму, осталось одной из неразрешенных второстепенных загадок.
Между тем Аарон Грэм продолжал терпеливые поиски. И ему, и Райдеру было очевидно, что дело не раскрыто. Седьмого января министр внутренних дел дал указание передать молот и стамески из Шэдуэлла в штаб-квартиру сыщиков на Боу-стрит, предварительно тщательно пометив каждую улику. Видимо, тогда впервые Грэм получил возможность тщательно осмотреть предметы. В конце недели, 10 января, Райдер направил в Шэдуэлл указание предоставить полные записи всех свидетельских показаний. Можно предположить, что они были переданы Грэму. Поиск второго убийцы был целиком и полностью поручен ему. С тех пор расследование пошло быстрее, и продолжать рассказ лучше всего, основываясь на материалах того времени:

«Таймс», понедельник, 13 января. 
«Боу-стрит. Хозяйка гостиницы “Грушевое дерево” миссис Вермилло, жилец зверски убитого Уильямсона Тернер и некоторые другие лица в течение нескольких дней побывали в штаб-квартире сыскного агентства. Они пришли по указанию господина Грэма и подверглись конфиденциальному строгому допросу, в результате чего в пятницу вечером Грэм направил Лавендера, Викери и Аткинса арестовать человека по фамилии Харт, который, как выяснилось, работал в день убийств в доме Марра. В этот же вечер между десятью и одиннадцатью часами его видели в компании Уильямса. Как предполагается, убийцы проникли в дом Марра примерно в двенадцать.
В субботу Грэм самолично допросил Харта, после чего оставил его в заключении со строгим режимом изоляции и дал указание, чтобы рядом постоянно находился присматривающий за ним человек. В субботу в присутствии Аткинса и Викери очистили уборную во дворе дома, где проживал Харт, но ничего существенного не нашли».

«Таймс», четверг, 16 января. 
«В последние два дня сделано важнейшее открытие, не оставляющее тени сомнения в виновности покончившего с собой Уильямса. В присутствии магистратов Шэдуэлла было доказано, что за три недели до убийства Уильямсона и его семьи Уильямса видели с длинным складным ножом с ручкой из слоновой кости. Этот нож не нашли ни в его сундучке, ни среди одежды, оставшейся после него в гостинице “Грушевое дерево”. Никакие поиски результатов не дали. Во вторник Хэррисон, один из жильцов “Грушевого дерева”, роясь в старой одежде, обнаружил синюю куртку, в которой тут же узнал предмет из гардероба Уильямса. Он стал внимательно ее рассматривать и нашел на внутреннем кармане заскорузлый участок запекшейся крови, словно в карман лезли испачканной кровью рукой. Хэррисон отнес куртку миссис Вермилло, и та немедленно послала за Холбруком и другим полицейским Шэдуэлла, чтобы те еще раз обыскали дом. Полицейские полтора часа самым тщательным образом осматривали помещения, пока не дошли до маленькой кладовки, где увидели груду грязных чулок и другой одежды. Все это убрали и тут же обнаружили высовывающуюся из прогрызенного в стене мышиного хода деревяшку. Не медля, стали ее вытаскивать, это оказалась явно потемневшая от крови рукоятка складного ножа. Нож оказался таким же, какой видели у Уильямса перед убийствами, и при этом его лезвие и рукоятка были покрыты кровью.
Этот факт довершил уже собранные против самоубийцы косвенные доказательства. Окровавленная куртка также подтверждала его вину. Стало очевидно, что карман измазан кровью несчастной миссис Уильямсон в тот момент, когда преступник окровавленной рукой прятал в него деньги».

«Таймс», пятница, 17 января. 
«Мистер Грэм продолжает частное расследование в примыкающей к сыскному агентству комнате. К нему приходила хозяйка “Грушевого дерева” миссис Вермилло и довольно долго давала показания относительно некоего Эбласса, арестованного и доставленного в среду в полицию. Этот человек уже раньше побывал за решеткой и утверждал, что не знает Уильямса. Но с тех пор выяснилось, что он его приятель. Нашелся мальчик, который категорически утверждал, что тем вечером, когда случились убийства, прежде чем закрылась лавка Марра, в нее мельком заглядывали трое мужчин. Эбласс содержится в строгом заключении под постоянным присмотром».

«Таймс», понедельник, 27 января. 
«В четверг мистер Грэм посетил жилище несчастных Марров и на месте допросил некоторых свидетелей. Подозреваемые Харт и Эбласс по-прежнему находятся в строгом заключении, поскольку не могут дать вразумительный отчет о своих действиях в течение примерно четверти часа вечером, когда убили Уильямсонов. Выяснилось, что от дома жертв до гостиницы “Грушевое дерево” быстрым шагом можно дойти менее чем за пять минут. В субботу в полицию явились мужчина и женщина – соседи Марра – и дали показания относительно печальных событий. Как нам стало известно, они сказали, что примерно в момент убийств в районе лавки прохаживались трое или больше людей».

«Парламентские дебаты», официальный отчет о заседании палаты. Пятница, 31 января.
«Сэр Фрэнсис Бердетт: Что они (магистраты) вытворяют, когда допрашивают тех, кого подозревают в недавних убийствах семейства Марра?.. Какова ситуация с несчастным Эблассом, которого считают соучастником преступления? За что его посадили за решетку? Почему заковали в кандалы, держат в камере и ежедневно убеждают себя оговорить? Министр внутренних дел: Эблассу задали несколько вопросов, на которые он отказался отвечать. Премьер-министр: Что касается жестокостей в отношении Эбласса, существовали некоторые подозрительные обстоятельства, благодаря которым магистраты решили, что он находился в определенное время в определенном месте. Они вовсе не настаивали, чтобы подозреваемый себя оговорил. Если бы он сумел вразумительно отчитаться, где был в указанное время, то дело бы приняло совершенно иной оборот».

«Таймс», понедельник, 3 февраля. 
«В субботу вечером господин Грэм снова допрашивал Эбласса, затем отпустил».

Таким образом, в начале февраля расследование подошло к концу, но ключевые вопросы так и остались без ответов. Убил ли Уильямс Марров и Уильямсонов в одиночку или у него были сообщники? Почему отпустили на свободу Эбласса: из-за недостатка улик или подчиняясь политическому давлению? В чем обвиняли Харта и когда освободили? Какую конфиденциальную информацию накопил Грэм после двух месяцев упорного расследования? И как втайне с ней поступил? К счастью, в государственном архиве сохранился его последний отчет министру внутренних дел:

«Воскресенье, 2 февраля 1812 г.
Благодаря полученным мною вчера уликам я решил, что Эбласса следует вечером освободить из заключения. Я убежден, что убийство Уильямсонов совершили двое, и показания, на которых я строю свое суждение, заставляют меня поверить, что сообщник Уильямса был ниже Эбласса ростом. Этот сообщник если и не участвовал в деле сам, то помогал преступнику или находился во время убийств рядом с домом. Харт еще за решеткой, и мне трудно решиться его отпустить. Откровенно говоря, я сильно подозреваю, что он причастен к преступлениям и тем или иным образом помогал убийце Марров, хотя, разумеется, это будет трудно или даже невозможно выяснить. Я доказал, что многие моменты в его утверждениях полностью не соответствуют действительности. Он сообщил и продолжает на этом настаивать, что с вечера пятницы (когда, как известно, он работал в доме Марров) он больше мистера Марра не видел. Однако у меня имеются показания некоей дамы, которая утверждает, что в субботу после девяти вечера (перед тем, как произошли убийства) заходила в лавку Марра. Туда же в это время заглянул Харт и, несмотря на поздний час, попросил разрешения закончить работу, на которую, как она поняла из его слов, он был нанят. С тех пор даме случалось его видеть, и она не сомневается, что когда была в лавке Марра, туда заходил именно Харт. И что очень примечательно, нес на плече то ли мешок, то ли корзину с инструментами, которые ему не пригодились, но таким способом, как я полагаю, доставил молот туда, где он мог потребоваться Уильямсу. Усиливает подозрение то, что он вернулся домой в то же время, что и Уильямс (в час ночи). Харт утверждает, что на следующий день (в воскресенье) допоздна не выходил из дома и лишь вечером перешел улицу, чтобы купить спиртного в “Грушевом дереве”. Однако два уважаемых свидетеля, с которыми Харт недолго вместе работал, так что они не могли перепутать его с кем-то другим, показали, что видели его у дома Марра в десять утра. Когда они проходили мимо, он поздоровался с ними, дотронувшись рукой до шляпы. Харт категорически утверждает, что весь следующий день (понедельник) работал на постоялом дворе “Крукт биллет”. Однако хозяин показал регистрационную книгу и поклялся, что в тот день Харт не выполнял для него никаких работ и не получал оплаты. Убивал ли Уильямс один или с сообщником, но у меня имеются надежные свидетельства, что точно в то время двое или больше мужчин скрылись через проход дома на Пеннингтон-стрит. Короче говоря, из всех лиц, взятых когда-либо под стражу на основании веских подозрений, именно Харт совершенно заслуженно находится за решеткой».

Это письмо – один из самых любопытных документов в данном деле. Оно демонстрирует, как терпеливый и рассудительный Грэм становится нерешительным и непоследовательным, что более характерно для магистратов Шэдуэлла, а не для человека с Боу-стрит. Возможно, его начали покидать силы и давали знать первые симптомы грядущей смертельной болезни. Разумеется, на Грэма со всех сторон давили, и он сознавал, что на карту поставлена его репутация. Райдер же со своей стороны по письму Грэма не мог не заключить, что расследование вперед не продвинулось, и наверняка заметил, сколько в этом письме непоследовательности, упущений и не относящейся к делу информации.
Более двух недель Грэм держал Эбласса в кандалах под строгим надзором и вдруг отпускает, не объясняя, почему освобождает главного подозреваемого. Он заявляет о своем убеждении, что убийство Уильямсона совершили два человека, один из которых ростом меньше Эбласса, и вновь не приводит фактов, позволивших ему сделать столь важный для следствия вывод. Одного из преступников, высокого мужчину, видел Тернер. Этот человек не мог быть Уильямсом. Если Грэм прав, что в убийстве Уильямсона замешаны двое, а сообщник арестованного ниже Эбласса, то Уильямс невиновен. Логика хромает, и непонятно, как Грэм, умный человек, этого не видел. Вряд ли он считал, что Тернер, знакомый с Уильямсом, мог не узнать его в такой важный момент.
Грэм, по-видимому, нисколько не сомневался, что Харт виновен, но в письме нет ни слова о самой главной улике против плотника – присутствии в доме Марра стамески. Магистрата больше интересовал вопрос, каким образом преступник заполучил в лавке другое орудие убийства – молот. Однако из письма не явствует, оставил ли Харт мешок с инструментами в доме 29 по Рэтклифф-хайуэй во время предыдущего прихода в девять часов вечера или сопровождал преступника с мешком на плече и уже войдя в дом отдал ему молот или сам напал на жертвы. Неправдоподобно, чтобы Харт оставил мешок заранее утром. В самый занятый вечер недели, убирая помещение, Марр наверняка вынес бы инструменты из лавки, и преступник не мог быть уверенным, что в нужный момент они окажутся под рукой. Обе серии убийств отличались невероятной быстротой. Двери каждый раз оказывались случайно не запертыми на ночь. У Марра – поскольку тот ждал возвращения Маргарет Джуэлл, у Уильямсона, – наверное, потому, что он ожидал, когда сосед Андерсон придет за последним кувшином пива. Убийца скорее всего имел оружие при себе, вероятно, прятал под одеждой. И, оказавшись в доме, тут же яростно напал. Маловероятно, чтобы Харт навьючил на себя мешок или корзину с инструментами, а если и принес на плече, то после убийства забрал обратно, забыв при этом молот и стамеску. Грэм, безусловно, собрал огромный объем улик, уличающий Харта во лжи. Но ложь Харта о его перемещениях в воскресенье и в понедельник не имеет отношения к тому, что произошло поздно вечером в субботу. Письмо Грэма, как ни странно, больше похоже на оправдание, почему он держит Харта в тюрьме, чем на документ с аргументированными обвинениями против плотника.
Этим невразумительным посланием и завершилось расследование. Сбитый с толку и разочарованный Грэм больше не делал попыток найти второго убийцу. 7 февраля Беккетт вернул тексты показаний в Шэдуэлл. Харта, как и Эбласса, отпустили, к тому же незаметно для общественности, так что дата их освобождения нигде не зарегистрирована. Наконец освободили и Сильвестра Дрисколла, и он, вероятно, решил, что удачно отделался – одним лишь выговором Маркленда за неблагоразумное поведение. Этот Дрисколл был скользким типом и проходимцем. Когда его заключение подходило к концу, тюрьма «Колдбат-Филдс» настолько переполнилась, что тюремный чиновник предложил ему перейти в другую камеру рядом с той, где лежал труп Уильямса. «Таймс» по этому поводу писала: «Бедняга воскликнул в приступе ужаса: “Не сажайте меня туда, я там и получаса не проживу”. Его страх был настолько неподдельным, что над ним сжалились и перевели в другую камеру».
Каждый день Хэррисон и Катперсон требовали у властей Шэдуэлла наградные деньги, чтобы, получив их, вернуться в море. Беккетт вызвал Кэппера и Маркленда в министерство, чтобы они помогли составить план распределения наград. К концу февраля деньги были выплачены. Отчет о выплатах сохранился:

«Отчет о распределении денег
в качестве наград лицам, предоставившим информацию или улики относительно недавнего убийства Тимоти Марра и его семьи седьмого декабря прошлого года и Джона Уильямсона и его семьи девятнадцатого числа того же месяца.
Деньги выплачены по указанию министра внутренних дел

Саре Вермилай, первой предоставившей информацию о предполагаемом убийце Джоне Уильямсе, вследствие чего он был арестован, – 30 фунтов.
Роберту Вермилай, опознавшему найденный в доме Марра молот, с помощью которого совершены убийства, – 30 фунтов.
Джону Хэррисону и Майклу Кольбергу, давшим убедительные показания против Джона Уильямса, – по 30 фунтов каждому, итого: 60.
Маргарет Джуэлл, служанке мистера Марра, – 5 фунтов.
Джорджу Олни, ночному сторожу, чье своевременное появление вместе с Маргарет Джуэлл предотвратило разграбление имущества Марра, – 5 фунтов.
Джону Тернеру, жильцу Уильямсонов, который благодаря своему спуску из окна первым дал знать о том, что в доме совершилось убийство, – 5 фунтов.
Шэдрику Ньюхоллу, ночному сторожу, который помог Джону Тернеру во время его спуска из окна, – 5 фунтов.
Джорджу Ругу, еще одному сторожу, принимавшему в событиях активное участие, – 5 фунтов.
Итого 145 фунтов.

Сверх этих 145 фунтов:
Мэри Райс, прачке, которая показала, что на одежде Уильямса была кровь, – 5 фунтов.
Сьюзен Орр, давшей показания под присягой о поведении Уильямса в еще одной ситуации, – 5 фунтов.
Бенджамину Янгу, ночному сторожу, подтвердившему показания миссис Орр и нашедшему у ее дома стамеску, которую впоследствии опознала миссис Вермилай, – 5 фунтов.
Джозефу Холбруку, Джорджу Партриджу, Роберту Брауну, Джону Батлеру, Томасу Робинсону, Ральфу Стоупу, Уильяму Хьюитту, Роберту Уильямсу, полицейским, принимавшим активное участие в расследовании убийств, – всего 80 фунтов.
Чарльзу Хортону из речной полиции Темзы, нашедшему молот в доме Марра, – 10 фунтов.
Итого: 250 фунтов.

Полицейский суд Шэдуэлла
2 февраля 1812 г.
Подписи (Джордж Стори, Эдвард Маркленд, Роберт Кэппер). 

Примечание: Во всех газетных репортажах фамилия Вермилай приводится неверно как Вермилло, а фамилия Кольберг переиначивается на английский манер – Катперсон».

Глава десятая
Аргументы для парламента

Зловещее действо с трупом Уильямса и его последующее погребение под булыжной мостовой на Кэннон-стрит, возможно, и успокоили возмущение в Ист-Энде, но нисколько не укрепили доверие горожан к полицейской системе. Тремя десятилетиями раньше мятеж лорда Гордона породил негодование лондонцев против неспособности констеблей и сторожей оградить столицу от неистовства пьяных толп, но в тот раз реакции властей не последовало. Теперь требования изменить ситуацию с новой силой прозвучали по всей стране. В воображении людей случившееся на Рэтклифф-хайуэй казалось еще страшнее благодаря стечению обстоятельств: темные декабрьские ночи, убогие улочки, отвратительная жестокость убийств, внезапность, с которой убийца нападал, а затем неслышно исчезал, и, наконец, провоз по городу восьмого трупа – все это наполнило горожан ощущением незащищенности. И этот страх был несравненно больше того, что им грозило на самом деле.
Спонтанная реакция в масштабе целой страны не имеет аналогов в нашей истории и сравнима лишь с теми потрясениями, какие испытали США после убийств Кеннеди и Лютера Кинга. Природа последних преступлений и социальный вес жертв совершенно иные, но психологическая реакция общества удивительно сходна. В Англии так же, как много лет спустя в Америке, люди поняли: если общество не способно предотвратить такие гнусные преступления, следовательно, оно гниет изнутри. «Недавние зверства характеризуют нашу нацию как сборище диких варваров», – писал У. Уиньярд, излагая свои мысли по поводу совершенствования полиции Джону Беккетту, тогдашнему заместителю министра внутренних дел. Многие высказывали подобные суждения. В трехстах километрах от Лондона, в Кусуике, Роберт Саути делился с Невиллом Уайтом, человеком, с которым состоял в переписке, сутью того, что вызвало в нем волну переживаний и самокритики:

«В нашей стране теперь только и говорят, только и думают об ужасных убийствах, наградивших клеймом позора не только полицию, но и всю землю, где мы живем, и саму человеческую натуру. Никакие обстоятельства, не касающиеся непосредственно моей персоны, никогда меня так не волновали. Я бывал более задет, сильнее потрясен, но никогда чувства страха, негодования и удивления не перемешивались с сознанием незащищенности, которое общество на данном этапе развития доселе не испытывало. И еще с пониманием, насколько унижен наш национальный характер. Я давно сознавал, что требуется совершенствование полицейской системы, и надеюсь и верю, что последние чудовищные события заставят принять меры к тому, чтобы полиция стала такой же бдительной, как в Париже. Не может быть слишком строгих полицейских законов, и легко доказать, что чистейший абсурд считать, будто полиция несовместима с английскими свободами».

Саути четко формулирует суть спора, предмет которого не изменился за пятьдесят лет. Каким образом может сосуществовать эффективная полицейская система с традиционными английскими свободами? Англичанам были известны только французские полицейские силы, и они считали их орудием вооруженного террора. Не многие решались выступать за реформы из опасения, что они повлекут за собой установление тирании. Вот почему 27 декабря, во время наивысшего взлета страха на Рэтклифф-хайуэй, Джон Уильям Уорд мог написать своему другу: «В Париже превосходная полиция, но, по мне, лучше пусть раз в три-четыре года режут с полдюжины глоток на Рэтклифф-хайуэй, чем терпеть визиты полицейских в свой дом, соглядатаев и прочие изобретения Фуше».
Но могла ли старая полицейская система пережить шок убийств на Рэтклифф-хайуэй? «Лондон кроникл» в передовице своего рождественского номера страстно призывает создать правильную полицейскую организацию. «Морнинг пост» указывает, какой существует выбор: «Либо респектабельные главы семей вынуждены будут защищать себя сами, либо мы обзаведемся регулярно набираемыми вооруженными полицейскими, которые будут служить под началом опытных офицеров». Однако не все считали предмет настолько простым. «Морнинг кроникл» напоминала читателям, «как хитроумно задумана парижская полиция для осуществления тирании», но вместе с тем признавала, что «пятно на репутации страны требует пересмотра старой системы». И добавляла: «Нам всегда приходится заниматься усовершенствованиями не по выбору, а по необходимости». Общество было потрясено и растеряно.
В результате эта преобладающая невежественность привела к тому, что даже в последующие за убийствами недели, когда паника только-только начинала спадать, а главы семей укрепляли на дверях цепочки и на окнах запоры, идея регулярных полицейских сил находила мало поддержки. Большинство из тех, кому приходила в голову мысль писать в министерство внутренних дел, предпочитали простые решения. Начать реформу со сторожей. Они должны быть моложе, и кому-нибудь – может, полицейскому муниципальной службы? – надо вменить в обязанность по ночам осуществлять за ними контроль. Из сторожек следует убрать стулья, чтобы люди, сидя на них, не засыпали. Сторожей надо вооружить пистолетами и короткими саблями и забрать у них трещотки. Можно было бы убедить поступить на службу более достойных людей, если бы было принято решение сменить унизительное название «сторож» на «ночной дозор». Прекратить всякие отношения между сторожами и проститутками, для чего любую женщину, если та «предпримет хоть малейшую попытку кого-то соблазнить, отправлять на просеивание шлака. А если она больна – к врачу. Если осуществить подобный план по всему королевству, это сбережет больше солдат и матросов, чем две тысячи докторов, и, кроме всего прочего, будет способствовать увеличению населения». Один ярый реформатор даже предлагал сажать сторожей за решетку, если на их участке произойдет ограбление.
Были и такие, у которых вовсе разыгралось воображение. Кто-то считал, что осужденных воров надо клеймить буквой «В». А если злодейское преступление отличалось особой жестокостью – буквой «З». Подозреваемых же – буквой «П». Многие поддерживали идею большего вознаграждения за информацию. Другие считали, что преступников следует отправлять в армию, чтобы они сражались там, где опаснее всего. Джордж Грин из Челси не боялся тирании и рекомендовал полицейскую систему, которая в то время действовала в Санкт-Петербурге, где каждый домовладелец под страхом тюремного заключения должен был докладывать о всяком новом жильце в своем доме. А новый жилец – в течение недели прийти и зарегистрироваться. Один подрядчик на установку освещения на улицах видел решение проблемы в улучшении фонарей. А другой полагал, что через каждые 200 ярдов надо сооружать высокие маяки с мощными газовыми фонарями и услужливо присовокупил к своему предложению рисунок, напоминающий Эйфелеву башню. Гарнет Терри из Финсбери, учитывая урок печальных событий, сформулировал мысль практическим образом: «Каждый дом, где есть способный носить оружие мужчина, должен обеспечить себя кортиком, метательным копьем и пикой. Кроме того, необходим маленький щит из плетеных ивовых прутьев диаметром двенадцать или более дюймов с крепкой ручкой из ивняка, идущей перпендикулярно от центра к краю изогнутой части. Правильно сделанный, такой щит способен выдержать удар молота или лома, и подвергшийся нападению выиграет время, чтобы схватить кортик или пику».
Возможно, решительный министр внутренних дел сумел бы в 1812 году протолкнуть через палату общин радикальный закон о столичной полиции. Мнение общественности было подготовлено, и 18 января Райдер обратился в парламент с предложением изучить положение с ночными сторожами в столице. Если ему требовалось напоминание, насколько этот вопрос беспокоит людей, он получил его накануне дебатов. Все еще напуганный корреспондент писал, что во время заседания палаты зрителей pro bono publico следует удалить из зала, а репортеров допускать лишь в том случае, если не будут упоминаться имена выступающих, «чтобы их не запомнили негодяи, для которых не существует ни закона, ни веры. У них не дрогнет рука расправиться с этими господами». К счастью, все страхи по поводу pro bono publico оказались преувеличенными, а известность тех, кто выступал в дебатах, свидетельствует о волнении и тревоге, охвативших даже парламент.
Внося предложение, министр внутренних дел заявил, что «хотя он не считает нужным пространно излагать побудившие его к выступлению причины, все же чувствует необходимость отметить: если целесообразность принятия мер требуют недавние страшные преступления, в результате которых были истреблены две семьи, то жестокость, с которой совершены убийства, сама по себе дает на то все основания. Надо признать, никакая полицейская система не способна предотвратить подобные преступления, пока существуют мерзкие, падшие люди, готовые их совершить, но совершенствование качества ночного патрулирования может уменьшить риск. Те, кто побывал за границей, знают, что даже в местах, где существует наделенная властью, вооруженная полиция, почти каждую ночь случаются подобные жестокости, но они не производят такого глубокого воздействия на умы, какое мы в настоящее время переживаем в нашей стране. Наблюдающиеся волнения говорят о том, что такие события для нас редкость. Тем не менее справедливо и то, что закон, регулирующий назначение приходских сторожей, повсеместно игнорируется, частично из-за колоссального роста Лондона. Закон требует, чтобы доверенные лица приходского управления назначали для охраны улиц в ночное время крепких мужчин, но широко известны случаи, когда сторожами берут неспособных зарабатывать на жизнь стариков, чтобы они не были обузой для прихода. Эти люди не могут защищать жизнь и собственность лондонцев. Палате решать: менять ли систему в корне или ограничиться тем, чтобы заставить работать существующий закон». Сам же Райдер склонялся к мысли, что предпочтительнее совершенствовать действующий порядок, а не прибегать к чему-то новому.
После министра внутренних дел от оппозиции выступил реформатор уголовного права сэр Сэмюэл Ромилли. Он осудил ограничение круга предлагаемых мер. Любой, кому известно, что недавно произошло, и кто учитывает настроение обуреваемых волнением и страхом столичных жителей, мог бы ожидать большего спектра усилий. Палате необходимо рассмотреть не только вопрос о ночных сторожах, но причины тревожного роста преступности: в течение последних пяти-шести лет наблюдается неуклонное увеличение числа преступлений, и это в военное время. Считалось правилом, что во время войны происходит меньше правонарушений, чем в мирное время, поскольку многих преступников берут на службу в армию. «Однако в последнее время в нашей стране не действует даже это единственное преимущество воюющей стороны, и мы наблюдаем печальное явление: война продолжается, но вместе с тем растет число правонарушений против спокойствия и порядка в обществе». Более того, полиция сама заинтересована в увеличении количества правонарушений, поскольку полицейские, если они не являются людьми высоких моральных и человеческих принципов, тянут с поимкой негодяев, пока преступления не увеличат ценность их голов и не возрастет награда за их арест. «Можно ли терпеть, чтобы подобными злоупотреблениями попирали приличия и здравый смысл? Достопочтенный друг говорил о странах, где еще чаще происходят более страшные жестокости. Господи, но где же есть такие страны?» Сам он таких не знает. Ничего не слышал о них. Не припоминает сообщений, чтобы где-нибудь, кроме как в Англии, преступник уничтожил сразу две семьи. Ромилли потребовал, чтобы предложение было отозвано и подано в более приемлемой форме.
До этого времени в дебатах почти ничего не говорилось о деталях убийств на Рэтклифф-хайуэй, но в следующих двух выступлениях имелись намеки на то, что обсуждалось в высших сферах Лондона более чем через две недели после того, как был закопан Уильямс.
Слово взял еще один член партии вигов Уильям Смит. Он поддержал предложение Ромилли расширить круг рассматриваемых вопросов. «Если палата вникнет в природу ужасных, диких актов насилия, которые два месяца держат столицу в состоянии постоянной тревоги – я имею в виду убийство семьи Марра, совершившие которое так и не пойманы, – станет очевидным, что никакой столичный ночной патруль не предотвратил бы этих событий и не пресек бы намерений злоумышленников». Что смогли бы сделать сторожа? В лучшем случае вынудить негодяев убраться из Лондона в ближайшие деревни, где люди вообще не имеют защиты.
По словам оратора получалось, что преступники так и не пойманы. Следующим говорил сам премьер-министр Спенсер Персиваль и был также настроен скептически. «Акт насилия, всколыхнувший в столице чувства страха и ненависти, исполнители которого, как говорил достопочтенный оратор, не были обнаружены, по-прежнему окутан тайной. Кажется невероятным, чтобы один человек мог накопить в себе и выплеснуть столько жестокости. Скорее всего не смог бы. Но по этому поводу еще не сформулировано определенного мнения. Если преступление совершено человеком, которому оно приписывалось, Уильямсом, то нельзя утверждать, что убийца не найден. Однако следует повторить: очень странно, чтобы кто-то в одиночку мог нанести такой разрушительный урон. В то же время, изучив обстоятельства злодеяния, нельзя с определенностью заключить, помогал ли ему кто-нибудь в его страшных делах. Однако как сказал достопочтенный оратор, какая бы ни была организация ночных сторожей – пусть самая великолепная, – они не сумели бы предотвратить убийства. Вряд ли известна полицейская система, преуспевшая в предупреждении преступлений. Если в душе человека затаился чудовищный порок, никакому правительству не удастся устроить так, чтобы он не толкал этого человека к злодейству. Такое может случиться рядом с нами, в наших домах. Единственная мера безопасности против подобных преступлений – всеобщее порицание тех, кто готов на злые дела».
За премьер-министром выступил Аберкромби, еще один член парламента от оппозиции, и поддержал утверждение Ромилли, что рост преступности продемонстрировал полную несостоятельность полиции. Он внес поправку к проекту и просил добавить слова: «а также о состоянии столичной полиции». Затем в палате чуть повеяло наивным оптимизмом. Сэр Фрэнсис Бердетт, богатый, энергичный радикал, любимец масс, этакий новоявленный Джон Уилкис, выразил уверенность, что если наладить службу ночных сторожей, то никакой полиции вообще не потребуется. Страна должна возродить закон Эдуарда I, согласно которому домовладельцы обязаны по очереди заботиться о безопасности остальных. Таким образом, значительная часть населения привыкнет пользоваться оружием и будет готова к отражению нападения внешнего врага или подавлению беспорядков.
Его логика не произвела впечатления на премьер-министра, и он принял предложение расширить круг обсуждаемых вопросов. А затем под конец дебатов поднялся Шеридан и язвительно обрушился на высокомерную и нерешительную реакцию правительства на чрезвычайные обстоятельства и поведение магистратов во время расследования убийств на Рэтклифф-хайуэй.
Шеридан начал с тотальной политической атаки на министра внутренних дел и близорукое понимание Райдером необходимых мер.

«После того как недавние убийства вызвали смятение, распространившееся по всей столице, после того как общественность взволнованно потребовала исправления ситуации и защиты, этот достопочтенный господин предлагает палате, чтобы разом и надежно покончить со всеми тревогами и волнениями, учредить парламентский комитет для изучения организации службы ночных сторожей! Это было бы в любое время самым беззубым из всех возможных предложений. А в условиях современного кризиса оно не только беззубое, но, прошу прощения у достопочтенного господина, наиглупейшее. Почему бы не пойти еще дальше и не рассмотреть вопрос о приходских приютах? (Смех.) Достопочтенный министр обрушил на нас массу информации. Он заявил, что согласно закону сторожа должны быть крепкими мужчинами. А затем сказал, что в сторожа нанимают отнюдь не крепких, поскольку они на поверку слабы, немощны и увечны – достаточная причина, чтобы не быть активными, бдительными и молодыми. Далее достопочтенный министр сделал вывод, что такие люди не спасут ситуацию и службе требуются новобранцы. Что в таком виде, как сейчас, сторожа не способны защищать по ночам город, следовательно, необходимо изучить и обсудить состояние и условия службы ночного дозора. Можно ли серьезно ставить вопрос так? Нет. Но мы слышим, с какой особенной, присущей ему серьезностью достопочтенный министр ставит вопрос именно так – и это уже слишком. Он сознает, какую значимость придает его манера пустячным словам, и привык напускать туман гробовой серьезности на все, что предлагает палате. Поэтому иногда существует риск принять за существо дела то, что является лишь способом выражения».

Поставив таким образом на место Райдера, Шеридан пошел в наступление на английскую ксенофобию – предмет, по поводу которого у него, как у ирландца, имелись твердые взгляды.

«Стоило случиться этим преступлениям в округе Шэдуэлла, и людские предрассудки немедленно обратились против иностранцев – все внезапно твердо уверились, что убийца, судя по внешнему виду, португалец, и никто иной. “Кто же мог убить, кроме португальца?” – вот что обычно говорили. Следующая нация, которую заподозрили и осудили, – это ирландцы. (Смех.) Чисто ирландское убийство, не иначе, дело рук ирландцев. Какими бы грязными ни были эти предрассудки, магистраты не постеснялись им подыграть и с присущей их возмущенному духу посредственностью и узколобостью приписали преступления папскому заговору. Они организовали беспорядочную охоту на ирландцев и когда заполучали очередного, чтобы быстрее разоблачить заговор, начинали с вопроса: “Вы папист?” Или требовали: “А если отрицаете, что вы папист, покажите, что не умеете перекреститься”. Хорошо бы выяснить, помимо глобальных подозрений иностранцев и ирландцев, консультировался ли достопочтенный министр с главой иммиграционной службы. Консультировался ли он со знающими свое дело полицейскими или магистратами хотя бы одного района? Советовался ли с людьми, способными предоставить ему информацию по данному вопросу? Если нет – а скорее всего так оно и есть, – неудивительно, что в сложившейся ситуации достопочтенный министр внутренних дел считает возможным ограничиться блестящим предложением изучить состояние службы ночных сторожей!»

В конце своей речи Шеридан окатил презрением столичных магистратов, открыто высказав то, что люди многие недели обсуждали между собой.

«Уж не было ли корысти в назначении некоторых из магистратов на их посты? Разве мало тех, кого привлекла эта должность и которые не справляются с возложенными на них обязанностями?.. Можно с удовольствием констатировать, что есть такие полицейские магистраты, которые заслуживают высочайшего уважения, и в этой связи упомянуть мистера Аарона Грэма, которому поручена важная общественная служба надзора за рекой. Также активны и бдительны сыщики с Боу-стрит. Но что сказать о магистратах Шэдуэлла? Как охарактеризовать поведение людей, у которых недомыслие и безрассудство постоянно маскирует чудовищное забвение долга? Они то вопиют вместе с толпой и без разбора хватают каждого, у кого разодран сюртук и испачкана рубашка, то оставляют Уильямсу все необходимые средства, чтобы тот совершил самоубийство. Один этот факт больше, чем любые слова, говорит об их поведении. Теперь хорошо известно, что Уильямс не был ирландцем: не выявилось ни одного обстоятельства, которое бы подтверждало это предположение. Наоборот, все, что обнаружилось, свидетельствует, что он таковым не являлся. Но благодаря царящему предрассудку его превратили в ирландца – распустили слух и сами в него поверили. Из-за этого предрассудка пострадали семь несчастных ирландцев – их схватили, заподозрив только потому, что на них были грязные рубашки, допросили и, заставив перекреститься, всех вместе заперли в тесном подвале. Вечером послышался шум, и, видимо, не слабый, потому что магистраты поинтересовались его источником. “Ничего особенного, – ответили им. – Эти ужасные ирландцы вечно недовольны”. Но тем семи ирландцам – по крайней мере в тот момент – нечему было радоваться. Их бросили в тесную дыру, где не было ни одной кровати, чтобы прилечь, не дали ни куска хлеба, ни глотка воды. И как же поступили магистраты? Они, к счастью, опомнились и приказали полицейским: “Ради Бога, дайте этим людям хлеба с сыром. А потом приведите к нам. Мы извинимся перед ними за причиненное неудобство и отпустим”.
Достопочтенный министр, наверное, назовет это следованием закону. Так отдадим им должное. Если есть хоть какое-то следование закону, правосудие, мораль и приличия в том гнусном спектакле, когда они, потакая худшим аппетитам толпы, непотребно выставили напоказ черни мертвеца. Они что, хотели научить людей молиться на труп? Неужели можно добавить безгрешности правосудию, потакая буйству толпы, бесчинствующей над бездыханным мертвецом? Откуда такая уверенность, что правосудию дозволено устраивать подобные зрелища?! Могут ли люди осуществлять месть по закону, таращась на шествие с увечным, разлагающимся трупом? Каковы же истинные причины организации зрелища с мертвецом, молотом и стамеской? Уж не жалкая ли это уловка прикрыть собственное позорное нерадение? Почему магистраты допустили, чтобы подозреваемый оставался один? Почему три дня за ним никто не наблюдал, хотя они знали, что в камере есть балка, проходящая поперек потолка, а заключенный носит шейный платок и подвязки? Спасибо, что не приказали выдавать арестанту на ночь бритвы и пистолеты. Что можно еще добавить по поводу их небрежности и безразличия к делу, если вспомнить, что на следующий день после того, как заключенный повесился, в его кармане нашли острый кусок металла. Нам сказали, что были уволены все ночные сторожа Шэдуэлла, так почему, объясните ради Бога, не выгнать и магистратов? Сам оратор знаком с полицейскими делами и по поводу недавнего тревожного роста преступности рекомендует трактат, написанный в 1750 году полицейским магистратом Генри Филдингом. Остается надеяться, что достопочтенный министр не посчитает изъяном автора, что он был поэтом и драматургом. Однако, подытоживая рассуждения о бдительности магистратов Шэдуэлла, приходится констатировать, что они не удосужились обыскать жилище Уильямса, пока почти через два месяца после убийств не обнаружились испачканные кровью штаны и складной нож с ручкой из слоновой кости. Он [заключил Шеридан] в последнее время много размышлял о полиции, а так как достойный министр, судя по его сегодняшнему выступлению, не выкроил для размышлений минутку, остается лишь пожелать, чтобы он это сделал как можно скорее – во всяком случае, до того, как снова с важным видом предложит палате заняться изучением состояния службы ночных сторожей».

Был образован комитет палаты общин, куда вошли и Райдер, и Шеридан. Но нашелся человек, который лучше всех знал, на что членам парламента целесообразнее потратить время. Некто У. направил письмо редактору «Икзэминэра» с предложением учредить в качестве ночной стражи Корпус достопочтенных членов парламента. Достопочтенного К. Йорка предлагалось переместить из Адмиралтейства в сторожку, поскольку, как выразился автор, «помню, когда я был еще мальчиком, он в своих речах перед избирателями говорил, что откуда бы ни грозила опасность, он с радостью пройдет сквозь кровь, чтобы защитить короля и страну». Что же до членов Городского совета, им «после многочасовых праздничных застолий пойдет на пользу освежающая длительная прогулка в качестве сторожей. Исполнение долга нейтрализует печальные последствия ужина». Уэст-Энд пусть патрулируют люди светские – в раннюю смену нагуливают аппетит для обеда. «Их присутствие в палате не обязательно, кроме как во время голосования. А тем, которые выступят первыми, нечего почивать на лаврах – как только начнет смеркаться, пусть, возгоревшись от выдержанного хереса и кларета, идут на вылазку разгонять своим светочем сынов хаоса и тьмы. Понятно, что премьер-министр не может быть одновременно более чем в пяти местах, но когда в следующий раз будет вносить законопроект, хорошо бы «добавил поправку, требующую инструктировать министра внутренних дел, чтобы тот представлял кое-что из своих обязанностей».
Через несколько недель комитет опубликовал доклад, нисколько не интересный потомкам, но соответствующий умонастроениям современников. Как и следовало ожидать, в нем содержались предложения об улучшении состояния службы приходских сторожей и усилении координации между магистратами. И только Хэрриот, который через пять лет умер после тяжких страданий, невыносимых, по выражению журнала «Джентльменз мэгэзин», даже для его стойкого ума, предпринял отважную, но безнадежную попытку убедить комитет мыслить шире. Для него идея службы ночных сторожей полностью дискредитировала себя. Он настаивал, чтобы районные власти имели в своем распоряжении полицейские силы в составе пятидесяти человек под началом главного констебля. Кроме того, предлагал вносить в список полицейского резерва примерно вдвое больше кандидатов. В речную полицию и на Боу-стрит зачислить дополнительно по двести человек. Сделать полицию легкоуправляемой и доступной в случае тревоги и подчинить энергичным магистратам, поскольку только смелые и решительные люди способны руководить полицейскими силами.
Никто к нему не прислушался. Хэрриот мог с тем же успехом устроить для всех желающих декламацию стихов Генри Джеймса Пая, Уильяма Гиффорда или Мозера. Законопроект в основном опирался на предложения комитета и вскоре поступил на рассмотрение в парламент. В это время вызванная преступлениями паника стала стихать. И вот 11 мая произошло новое убийство, утешив низшие классы тем, что не только они подвержены опасности. Джордж Беллингем, разъяренный пересылкой писем из одного департамента Уайтхолла в другой – хорошо еще, что уведомляют об этом, – принес в вестибюль палаты общин заряженный пистолет и застрелил премьер-министра. Возможно, Персиваль успел, умирая, вспомнить высказанную им три месяца назад сентенцию, что никакая, пусть даже самая превосходная, организация ночной стражи не предотвратит подобных преступлений.
Осталось только провалить закон. В июле палата обсуждала петицию столичных приходов, которые утверждали: закон совершенно не отвечает требованиям и будет им стоит дополнительные 74000 фунтов прямого налогообложения. Райдер больше не был министром внутренних дел, и законопроект остался без поддержки. Молодой Генри Бруэм, впоследствии знаменитый лорд-канцлер, устроил ему похороны. Законопроект, пусть и не грандиозный, сам по себе представлял опасность. Он был внесен под влиянием импульсов и настроений момента и давал вызывающую тревогу власть полицейским, над которыми стояли магистраты, представлявшие собой пестрое сборище банкротов, юристов-неудачников «и в особенности поэтов – да, именно поэтов, ведь не было ни одного прихода, чтобы обошлось без своего поэта». Приходские власти были «обеспечены поэтами даже лучше, чем министерство финансов». Больше об этом законопроекте никто не слышал, зато парламентские комитеты (в 1816, 1818 и 1822 годах) заслушивали вопрос об опасности, грозящей со стороны полицейской системы английским свободам. И когда в 1829 году тогдашний министр внутренних дел Роберт Пиль учредил столичную полицию, совет прихода Святого Георгия вновь разразился жалобами.
Кости Джона Уильямса уже восемнадцать лет лежали под мостовой на перекрестке Кэннон-стрит, и рассказы о нем окутались духом мифа и легенды. Со временем сгладился ужас тех дней, а Де Куинси еще не обессмертил Уильямса печатной строкой. Новое поколение приходских властей решило, что сторожа их вполне удовлетворяют. Чего они ждали от новых «бобби» Пиля, нам неизвестно, но в начале 1830 года приходское собрание заявило, что «полностью разочаровано в системе, поскольку она по своей природе слишком авторитарна и в результате ее необдуманных действий преступность в приходе только выросла. Чаще стали происходить ограбления, на улицах по ночам творится недопустимый разгул и беспорядки. У жителей не осталось веры, что сторожей нанимают исключительно на благо горожан. Полицейские во время дежурств напивались в пабах, где сидели с проститутками и другими подозрительными личностями». Совет прихода заключил, что «нынешняя система антиконституционна и способна поколебать основы английских свобод.
Ежегодный взнос в 1800 фунтов на издержки столичной полиции – явно слишком высокая цена за гарантию, что через восемнадцать лет не появится второй Джон Уильямс.

Глава одиннадцатая
Восьмая жертва?

Столь самонадеянный вердикт начала девятнадцатого столетия в отношении Джона Уильямса – не что иное, как приговор себе. Но несправедливо слишком сурово критиковать магистратов за их поведение во время расследования. Они хотя и выступали в роли полиции, но были необучены, действовали несогласованно, имели слишком мало людей, а те, кто на них работал, совершенно не подходили для этой роли. Но, даже учитывая недостатки системы, некоторые из их просчетов очень трудно понять. Магистраты не организовали тщательного осмотра молота, который раньше выявил бы выбитые на нем инициалы, не обратили с самого начала внимания на гостиницу «Грушевое дерево», а это могло бы спасти жизнь Уильямсонам. Они не придали значения найденной в доме Марра стамеске, хотя искали ее владельца, давали на этот счет объявление и не могли не сознавать, что на место преступления ее почти наверняка принес убийца. В «Грушевом дереве» обыск был произведен только через десять дней после смерти главного подозреваемого. Магистраты зря теряли силы и время, допрашивая людей, которых приводили к ним по пустяковым основаниям; не удосужились создать орган – пусть временный и рудиментарный – для должного обмена информацией и координации усилий. Они отвлекали от дела своих людей, без необходимости закрывая подозреваемых в тюрьме, – боялись, раз уж к ним привели человека, отпускать даже тех, кто меньше всего подходил на роль преступника. Но что еще хуже: после того, как был опознан молот, тот факт, что за решеткой сидит человек, который до этого снимал койку у Вермилло и имел доступ к орудию убийства, произвел на них такое сильное впечатление, что они направили всю энергию на доказательство его вины и не заметили более широкой значимости этого опознания. Немедленно организовать тщательный обыск гостиницы «Грушевое дерево», подвергнуть перекрестному допросу всех, кто там проживал или имел доступ к сундучку с инструментами Питерсона, осмотреть одежду и бритвы постояльцев, навести справки об их перемещениях в моменты убийств – вот что требовалось сделать. Но ничего этого магистраты не предприняли. И что печальнее всего – они сочли на первый взгляд очевидное самоубийство Уильямса доказательством его вины. И в своем стремлении успокоить толпу выставили напоказ труп, покрыв позором и объявив убийцей человека, которого не судили и у которого не было возможности оправдаться перед присяжными.
Важно вспомнить, на каких слабых основаниях был первоначально арестован Уильямс. Подозрения возникли из-за того, что в четверг вечером, примерно в семь часов, его скорее всего видели рядом с местом преступления. Что в гостиницу, где снимал койку, он вернулся примерно в двенадцать ночи, когда попросил товарища по комнате, иностранного моряка, погасить свечу. Что он был невысокого роста и хромал. Что был ирландцем. Что до печальных событий нуждался в деньгах, а когда попал в тюрьму, имел при себе много монет.
«Таймс» также утверждала, что у него была банкнота в один фунт. Предварительные улики, пусть даже такие слабые, указывают исключительно на обстоятельства убийства Уильямсонов и Бриджет Хэррингтон. Убийство Марров на этой стадии не рассматривалось. Премьер-министр в палате общин говорил об убийстве Марров как о нераскрытом преступлении. Уильямса признали убийцей Марров лишь в силу того, что его признали убийцей Уильямсонов. Но даже в момент последнего преступления, когда единственный раз видели убийцу, он не был четко опознан как Уильямс. И на время совершения преступления, если верить показаниям мисс Лоуренс – а она сама призналась во враждебных чувствах к подозреваемому, – у Уильямса было некое подобие алиби.
Уильямс не скрывал, что водил дружбу с Уильямсонами, часто заглядывал в «Королевский герб» и был там в известный четверг. Но если посещение «Королевского герба» само по себе вызывает подозрение, удивительно, почему за решеткой не оказалась половина мужского населения округи. Также не имеет большого значения, что Уильямс вернулся домой только после двенадцати. Район славился вечерней жизнью, и лавки и питейные заведения часто не закрывались до полуночи. Рихтер на допросе на второй день Рождества показал, что Уильямс имел привычку поздно ложиться спать. Если на то пошло, факт, что Уильямс вернулся в «Грушевое дерево» после двенадцати, говорит в его пользу. Уильямсонов убили вскоре после одиннадцати, а «Королевский герб» находился от «Грушевого дерева» всего в пяти минутах ходьбы. Если бы Уильямс был виноват, он бы намного раньше оказался дома. У него не было оснований задерживаться – наоборот, имелись веские причины как можно быстрее убраться с улицы и скрыться в своей комнате, прежде чем поднимется тревога и люди кинутся ловить убийцу. «Грушевое дерево» было для него естественным и единственным убежищем.
Объяснение Уильямса, почему он попросил соседа по комнате погасить свечу, похоже на правду, если вспомнить, насколько была велика опасность пожаров в старых домах на берегу Темзы. Не следует забывать, что Уильямс ходил в плавания на судах Ост-Индской компании, которые были сделаны из дерева и, чтобы отбиваться в пути от врагов, имели вооружение. Пожар на деревянном корабле с порохом на борту и минимальными возможностями спасения казался страшнее штормов и нападения неприятеля. Противопожарные правила были суровыми и строго выполнялись. На палубе все свечи гасили в девять вечера, в трюме – в десять. Опыт Уильямса на суше и на море научил его бояться огня. Вид соседа, поздно вечером читающего в кровати со свечой в руке, неизбежно бы вызвал его протест. Если бы Уильямс вернулся в гостиницу в испачканном кровью, изодранном платье и, не исключено, раненный в стычке с Уильямсоном, мужчиной выше и крепче его, было бы намного разумнее не привлекать к себе внимания, а тихонько прокрасться к своей кровати. Тем более что единственный источник света – свеча в руке соседа – не позволял его как следует разглядеть.
Были еще показания, что у него откуда-то взялась банкнота достоинством в фунт и монеты помельче. Миссис Вермилло свидетельствовала, что деньги, которые Уильямс отдал на хранение ее мужу, до конца не израсходованы. Уильямс, безусловно, нуждался в деньгах. Иначе для чего бы он стал закладывать свою обувь? Но эта ситуация для него, как для любого моряка, была совершенно не новой. Он вернулся из плавания богатым, но вскоре стал бедным. Если единственным решением в этом затруднительном положении были для него убийство и грабеж, непонятно, почему он раньше, когда возвращался на берег, не прибегал к такому средству. Никакие свидетельства не подтверждают связи между убийством Уильямсонов и фактом, что подозреваемому не хватало средств. Предположение, что он украл и продал часы Уильямсона, не выдерживает критики. Трудно представить, чтобы покупатель, узнав о случившемся, не сообщил властям о своем приобретении. Была ли банкнота достоинством в фунт украдена в «Королевском гербе»? Если так, на ней бы наверняка остались пятна крови. Вероятнее, что деньги у Уильямса появились после того, как он заложил обувь. Арестовывавшие его полицейские не проверили дат на закладных квитанциях, однако то, что они оказались при Уильямсе, – свидетельство в пользу его невиновности. Уильямс был тщеславен, особенно трепетно относился к своей внешности. И если бы благодаря нападению на Уильямсонов разбогател, скорее всего первым делом выкупил бы свои башмаки.
Уильямса всего раз попросили доказать его алиби. Он сообщил, что после того, как ушел из «Королевского герба», советовался с медиком в Шэдуэлле по поводу раны в ноге, а затем отправился к лекарке по соседству в надежде, что она меньше возьмет за лечение. Остаток вечера он с какими-то девицами шатался по питейным заведениям в западной части Вапинга. Его не спросили имен врача и лекарки, возможно, потому, что он был у них слишком рано, чтобы они могли обеспечить ему алиби. Но имеются некоторые подтверждения его рассказа. И Джон Фицпатрик, и мисс Лоуренс свидетельствовали, что в 23.15 они видели, как Уильямс с Корнелиусом Хартом пили в «Корабле и королевском дубе», что обеспечивало алиби обоим мужчинам. А Джон Кобет сказал, что Уильямс был с Эблассом в заведении мистера Ли. Но ни один из свидетелей, разве что кроме мисс Лоуренс, особого доверия не вызывал. Однако поскольку есть свидетельства местонахождения Уильямса вечером в четверг, 19 декабря, это подтверждает его версию о посещении разных пабов.
Еще утверждалось, что он сбрил свои приметные баки – будто бы решил таким способом замаскироваться. Однако непонятно, с какой целью, поскольку лишь одна Сьюзан Пичи описала мужчину с баками. Если Уильямс и на самом деле беспокоился по этому поводу, то не стал бы сбривать их сразу после преступления, вызывая пересуды и подозрения. Ведь нашлось бы много знакомых, которые подтвердили бы, что он обычно носил баки. В то время неразговорчивый Рихтер не нашел заметной разницы во внешности Уильямса после убийства. Возможно, решение подозреваемого постричься и привести в порядок бороду было обычным и невинным делом. В тюрьме «Колдбат-Филдс» он явно брился, поскольку сделанный после его смерти Лоуренсом рисунок изображает его без бороды. Также естественен его грубый ответ «знаю», когда в комнату ворвался Хэррисон с криком: «Убийство!» К этому времени весь дом уже, должно быть, гудел, обсуждая новость, и сам Хэррисон признал, что Уильямс мог услышать, как он говорил о волнующих событиях с миссис Вермилло. Виновный, наоборот, наверняка попытался бы разыграть ужас, изумление и потрясение.
С момента первого допроса предубеждения против Уильямса продолжали крепнуть, а магистраты ничего не предприняли, чтобы их обуздать. Давая показания, Хэррисон открыто заявил, что в душе всегда недолюбливал подозреваемого и искал случая свидетельствовать против него. Другие, не давая волю языку и не признаваясь так откровенно в своей предвзятости, тем не менее не отказывали себе в удовольствии быть пристрастными в суждениях. Так, миссис Орр с дочерью считали Уильямса приятным молодым человеком и никогда бы не подумали, что он способен ограбить или убить. Она предоставила найденную под их окном стамеску как еще одно свидетельство его злонамеренности. Хозяин «Черной лошади» мистер Ли вспомнил, как Уильямс пристал к его жене и, прижавшись, стал похлопывать ее по карманам, словно проверяя, сколько у нее там денег, а однажды, распоясавшись, осмелился выдвинуть ящик его кассы и запустить в него руку. Ли наивно добавил, что всерьез не задумывался об этом случае, пока не узнал, что Уильямс арестован. Рихтер первым завел разговор о пророчестве капитана Хатчинсона Уильямсу, что того повесят, когда он сойдет на берег. Впоследствии капитан подтвердил эти слова, но был весьма озадачен, когда выяснилось, что их надо как-то обосновать. Он стал оправдываться, говорил, что матрос на борту подчиняется строгой дисциплине и у него не много шансов совершить проступок. И припомнил всего один случай, когда Уильямс повел себя дурно – назвавшись помощником капитана «Роксбургского замка», взял взаймы немного денег. Скажем прямо: простительный грех для такого монстра, как «Мясник с Рэтклифф-хайуэй». Характерное для Уильямса самомнение, заставившее его представиться офицером, и большие притязания в сочетании со вспыльчивым характером, видимо, делали его независимым членом команды капитана Хатчинсона. Но на поверку предчувствие капитана о конце жизненного пути Уильямса оказалось скорее вспышкой раздражения, чем пугающим предсказанием.
О ранней молодости Уильямса ничего не известно, но после того, как он умер, появилось много догадок, как и следовало ожидать, порочащих его. Вот что утверждает «Справочник Ньюгейтской тюрьмы»:

«Распространилось мнение, что его настоящая фамилия Мерфи, но он изменил ее на Уильямс, чтобы его не уличили в ранее совершенных преступлениях. О его ранней молодости определенно не известно ничего или почти ничего. Пребывал ли он на родине во время печальных событий 1798 года, можно только гадать, но естественно предположить, что монстр, способный впоследствии совершить такие злодеяния, должен был до этого утратить врожденный страх перед кровопролитием – замечательную составляющую человеческой морали. Не исключено, что именно на страшных дорогах бунта он впервые замарал руки в крови ближних. И среди полуночных сцен убийств в нашей несчастной стране его греховная душа потеряла всякую способность к угрызениям совести и раскаянию».

Даже если правда, что Уильямс родился в Ирландии, во время восстания 1798 года ему было четырнадцать лет.
Тем не менее всеобщий настрой того времени был таков: Рэтклиффским монстром должен быть ирландец. Ирландское меньшинство в Ист-Энде не любили, презирали и боялись. Ирландцы были постоянным источником возмущения законопослушных граждан. И поскольку Уильямс не был португальцем, его следовало зачислить в ирландцы. Снова обошлись без доказательств. Циркулировали одни косвенные намеки – вопиющий пример расизма и антикатолицизма – настрой, не имевший никакого отношения к совершенным преступлениям. Шеридан попытался развеять в палате общин миф, а 12 января 1812 года на эту тему в «Икзэминэре» под псевдонимом Джулий Хиберний высказался анонимный журналист и, раскритиковав голословные выпады против ирландцев, предпринял попытку оспорить показания пресловутого капрала гвардии.

«Держать ирландцев в невежестве и дикости у себя дома и порочить на всю Европу – эту карту разыгрывает каждый последующий главный правитель нашей страны… Поэтому неудивительна немедленно предпринятая попытка внушить общественности, что страшные убийства на Рэтклифф-хайуэй совершили ирландцы. Честнейшего капрала, нашедшего письмо мистеру Никому в Никуда от его закадычного друга Патрика Махони, несколько лет назад за такую службу Ирландии, несомненно, произвели бы в звание полковника. Главные люди нашей страны не оставили бы без внимания этот изобилующий изобретательностью и остроумием ценнейший образчик криминальной переписки…
На прошлой неделе “Морнинг кроникл” присовокупила новую часть к найденному честнейшим капралом письму ирландца Пэдди Махони. Параграф, который я имею в виду, представляет, кроме достойных внимания склонности к выдумке и примера патриотических устремлений, еще массу мелких подробностей и подтверждает выгоду от замены фамилии Мэрфи на Махони. По этому поводу единственно замечу, что текст подан в еще более сомнительной форме, чем так уверенно произнесенные под присягой показания капрала. Во время следствия никто не утверждал, что Уильямс скрывается под другой фамилией или что он ирландец. Сам он назвался шотландцем. Несколько газет распространили слух о его ирландском происхождении, но это скорее всего лукавый прием в духе жонглирования фамилиями Мэрфи-Махони и служит той же цели. Не буду утверждать, что в Ирландии, как и в Англии, время от времени не рождаются злодеи. Но пока статья в “Кроникл” не подтверждена представленными публике доказательствами, я, как и другие ирландские читатели, оставляю за собой право считать ее фальшивкой. И без всякого упрека Шотландии, стране, которую я уважаю, буду продолжать думать, что убийца – шотландец и его настоящее имя Уильямс».

Но кампания клеветы, инсинуаций и поношений продолжалась. «Таймс» прибегла к сравнению двух моряков – Марра и Уильямса. Марр – благоразумный, спокойный, старательный, предупредительный. Уильямс – ленивый, выпивоха, беспутный, задира. Приятный, с открытыми манерами молодой человек, которого с готовностью принимали в доме миссис Орр, как бы поздно он ни явился. Который нянчился с ее ребенком и подтрунивал над дочерью. Молодой человек, которого миссис Уильямсон трепала по щеке и приветствовала как друга. Он оказался монстром, скрывающим под благовидной внешностью и располагающими манерами ненасытную жажду крови. Изображенное на рисунке Лоуренса красивое, чувственное лицо явно осложняло задачу хулителей Уильямса. Лицо отнюдь не волевое, но никто бы не сказал, что оно носило отпечаток крайней порочности. Однако у Де Куинси есть этому объяснение:

«Дама, видевшая Уильямса во время следствия (вероятно, в помещении речной полиции Темзы), заверила меня, что у него были волосы необычно яркого цвета – сочно-желтые, где-то между лимоном и апельсином. Уильямс бывал в Индии, главным образом в Бенгалии и Мадрасе. Но также на Инде. Теперь хорошо известно, что в Пенджабе представители высшей касты часто красят своих лошадей – в красный, синий, зеленый, фиолетовый цвета. Мне пришло в голову: возможно, у Уильямса были причины, вынудившие его изменить наружность, и он, воспользовавшись опытом из жизни, перекрасил волосы, и их цвет стал неестественным. В остальном внешность Уильямса была заурядной, а черты лица, судя по купленной мною в Лондоне его восковой маске, самыми плебейскими. Но поражал оттенок кожи: при бешеном характере лицо было постоянно бескровным. “Можно вообразить, – говорил мой информатор, – что в его жилах течет не красная живая кровь, которая, когда человек взбешен, ему стыдно или он в горе, бросается в лицо, и на щеках вспыхивает румянец, но зеленая живица, исторгнутая откуда угодно, но только не из человеческого сердца”. Его глаза как будто застыли и остекленели, и весь их свет пролился на притаившуюся вдали одну из его жертв. Наружность Уильямса могла показаться отталкивающей, но, с другой стороны, есть противоположные показания многих очевидцев, как и молчаливое свидетельство фактов, что вкрадчивые, приторные манеры сглаживали впечатление от мертвенно-бледного лица, и это покоряло молодых, неопытных женщин, которые относились к нему с симпатией».

Молодые женщины были на редкость наивными и неопытными, если их привлекали такие отталкивающие черты, как мертвенно-бескровное лицо, остекленевший взгляд и волосы, напоминавшие выкрашенных лошадей индусов из высшей касты.
Не было свидетельств, которые подтверждали бы, что хоть одно из трех орудий убийства, выставленных напоказ на похоронной повозке Уильямса, принадлежало ему. Два из них – молот и одна из стамесок – были взяты из «Грушевого дерева», где он проживал. Но кроме него, там жили еще по крайней мере четыре моряка, а многие другие свободно заходили в паб. Рихтер, Катперсон и Хэррисон, все они знали, где Джон Питерсон хранил свои инструменты. Харт был завсегдатаем заведения. Мистер Вермилло колол молотом дрова, а его племянники играли с ним, подолгу развлекаясь, пока мать занималась стиркой. В семье Вермилло были своеобразные представления о том, что такое держать вещи в целости и сохранности, поэтому любой, кто проживал в «Грушевом дереве» или приходил туда, мог свободно воспользоваться инструментами Питерсона. Очень важно показание маленького сына миссис Райс Уильяма, который сказал, что молот пропал примерно месяц назад, то есть за неделю до убийства Марров. Мальчик мог, конечно, ошибаться, восприятие хода времени у детей не такое точное, как их память о материальных объектах. Но для детей миссис Райс молот был любимой игрушкой – ведь маловероятно, чтобы им покупали более подходящие, – и им его недоставало. Вряд ли Уильям был неточен в своих показаниях. А коли так, если Уильямс взял молот, где он его прятал? Ведь это не тот предмет, чтобы положить его под кровать или в матросский сундучок. И если он планировал убийство, зачем потребовалось красть молот? Уильямс, как все постояльцы гостиницы, знал, где находятся инструменты Питерсона. Мог бы взять молот, когда тот ему потребуется, и не устраивать себе трудностей, пытаясь заранее спрятать. Факт, что молот пропал за неделю до того, как им воспользовались, свидетельствует об одном: укравший его имел доступ к инструментам Питерсона или у него был приятель в «Грушевом дереве», но сам он в гостинице не проживал. Еще это говорит о том, что первоначально молот и стамеску могли взять для других целей, а не в качестве орудий преступления.
Теперь подходим к загадочному рассказу о позднем визите Уильямса к миссис Орр в субботу перед убийством Марров. Сколько ни пытайся объяснить этот случай, он с любой точки зрения кажется совершенно непонятным. Будь Уильямс виновен или невиновен – в нем нет смысла. Мы не можем сомневаться в правдивости рассказа миссис Орр. Проблема в том, как интерпретировать факты. Магистраты оценили их по тому, что лежало на поверхности. Миссис Орр услышала, как Уильямс пытается вломиться в дом. Когда его пригласили войти, у него не осталось иного выхода, как бросить компрометирующее орудие на улице под окном. Болтая с пожилой женщиной, он явно интересовался расположением дома, спрашивал о соседских участках. Видимо, строил планы либо ограбить саму миссис Орр и сбежать, либо воспользоваться ее территорией, чтобы забраться туда, где больше возможностей поживиться. Приход сторожа вызвал в нем взрыв сильного беспричинного гнева, и он попытался помешать миссис Орр его впустить. Но когда женщина все-таки открыла дверь, он выскользнул на улицу подобрать стамеску, но опоздал – сторож ее уже обнаружил. В своих показаниях миссис Орр придерживалась официальной точки зрения: стамеска – очередное подтверждение вины Уильямса. И за то, что принесла улику, она была подобающим образом вознаграждена.
Однако такая трактовка не имеет смысла. Зачем Уильямсу ломиться в дом миссис Орр? Он там был известен и нравился хозяйке. Стоило только постучать в дверь, и она бы его впустила. Так именно и произошло. Конечно, если бы он потрясал стамеской, она бы, наверное, не открыла даже милейшему, умеющему к себе расположить Уильямсу. Но разве спрятать такую вещь – непреодолимая проблема? Мог бы засунуть на пороге в рукав или за пазуху. А когда дверь за ним захлопнется и они останутся с жертвой наедине, отпадет необходимость прятать оружие. А если бы миссис Орр оказалась не одна? В этом случае было бы еще опаснее ломиться в дверь и пугать честную компанию. Разумнее просто постучать, притворившись, что явился с обычным визитом. В конце концов, если бы эта компания по числу людей или их силе оказалась опасной для его предприятия, можно просто извиниться и уйти.
Если Уильямс пришел в дом к миссис Орр как убийца, почему он все-таки не убил? Внутрь он проник и остался с жертвой наедине. Если бы под рукой не оказалось подходящего оружия или ему для верности и уверенности непременно требовалось то, какое он выбрал для данного дела, – проблема тоже решаемая. Попросил бы прощения и вышел, сказав, например, что решил сходить им обоим за пивом, подобрал бы стамеску и опять постучал в дверь. Но Уильямс не предложил сходить за пивом, а совершил нечто совершенно негалантное: стал настаивать, чтобы за пивом пошла предполагаемая жертва, и тем самым рисковал, что она обнаружит стамеску. Вряд ли он вознамерился ее отослать, чтобы обворовать. Миссис Орр не заявляла, что у нее что-то пропало.
Характерно, что в тот момент сторож ничего не заподозрил и, отдав стамеску миссис Орр, удалился. Теперь Уильямс оказался наедине с жертвой и при оружии. Что его остановило? Единственное разумное объяснение: сторож мог показать, что видел его в этом доме, и опознать орудие убийства. В этом по крайней мере есть смысл. Но нет никакого смысла в том, в чем пытается нас уверить один из авторов, писавших об этих убийствах. Он утверждает, что Уильямсу осталось только в бессильной злобе непринужденно болтать с миссис Орр, потому что жертва завладела оружием и была настолько неучтива, что отказалась его отдать.
Вероятно, давая показания, миссис Орр сказала правду: они говорили о ее доме и окружающих его территориях. Но не исключено, что она неправильно истолковала значение того, что было обычной непринужденной беседой. Зачем бы Уильямсу понадобилось задавать эти подозрительные вопросы? За три года он не в первый раз останавливался в «Грушевом дереве», возвращался сюда после каждого плавания. Эта гостиница буквально примыкала к задворкам дома миссис Орр. Уильямсу стоило только выглянуть из окна своей комнаты, чтобы понять, что с чем граничило. В доме миссис Орр он оказался не впервые – дом был ему хорошо известен. И к тому же ничем не отличался от других скромных жилищ в округе. Показалось подозрительным, что Уильямс не давал хозяйке впускать сторожа, но это вполне естественно. У него не было оснований любить сторожей. Не этот ли самый человек прервал его развлечение, когда он плясал с товарищами в «Грушевом дереве» и ему пришлось угощать музыкантов в баре?
Если вдуматься в факты, объяснение приходит само. Миссис Орр услышала шум, словно кто-то ломится в дом. После продолжавшегося некоторое время разговора вошел Уильямс. Отнюдь не исключено, что стамеску оставил другой человек, который видел, как Уильямс скрылся внутри, а сторож ее нашел, потому что этот неизвестный хотел, чтобы он ее нашел.
Но самое удивительное происшествие в этом деле – находка складного ножа. Похоже, все, что с этим связано, – сплошная неправда. Хэррисон утверждал, будто впервые узнал о ноже, когда Уильямс предложил залезть к нему в карман за позаимствованным у Хэррисона носовым платком. Эта история подозрительным образом перекликается с сюжетом о взятых Уильямсом чулках, которые, как утверждалось, он стирал после убийства Уильямсонов. Не слишком ли часто этот хоть и живущий в ночлежке, но привередливый молодой человек не гнушался пользоваться личными вещами соседей по комнате? Но если история с платком не выдумка, странно, что Уильямс предложил Хэррисону, не числящемуся в его друзьях, залезть к нему в карман, особенно если там лежал нож, купленный недавно специально для убийства. Однако нож мог оказаться там случайно, быть невинной покупкой. Наверное, Уильямс его открыл, демонстрируя Хэррисону красоту лезвия. Кто-то из них двоих должен был открыть этот складной нож, иначе откуда стало известно о шестидюймовом лезвии, достаточно прочном и остром, чтобы располосовать до позвоночника три не тоненьких шеи? Такой не станешь хранить открытым в кармане – он бы измочалил всю подкладку и повредил пальцы полезшего за платком Хэррисона. Так что Уильямс, рассказывая Харту о своем приобретении, должно быть, показал лезвие. Это был изящный нож с рукояткой из слоновой кости – достойная щеголя вещица. Уильямс, наверное, гордился своим ножом. Странно, что в «Грушевом дереве» больше никто не видел его завидной покупки.
Но если до этого момента историю можно назвать странной, то утверждение Хэррисона, что он раньше не упомянул о ноже, поскольку это не пришло ему в голову, не поддается никаким объяснениям. И это говорит человек, с самого начала подозревавший Уильямса, человек, по ночам подкрадывавшийся к его кровати в надежде расслышать слетающие с губ компрометирующие слова, пока Уильямс беспокойно вертелся в постели или мурлыкал фразы из пьяных песен. Именно Хэррисон бегал к миссис Вермилло (а не в полицию), если удавалось узнать что-то порочащее Уильямса. Он бы сразу ухватился за такую находку. Кстати, сам это и признавал – говорил, что обыскивал морской сундучок подозреваемого, заглядывал во все углы «Грушевого дерева». Почему же он забыл сказать об этом магистратам, хотя нагружал их гораздо менее важной информацией? Его усердные поиски ничего не дали, несмотря на то что он жил в гостинице и имел возможность тратить на них все свободное время. Мест, где можно спрятать нож, не так уж много. Удивительно, что неутомимый Хэррисон пропустил такое очевидное, как дыра в чулане.
Итак, нож нашли. Интересно было бы узнать, кто именно проводил поиски. И какую роль в этих поисках играл Хэррисон – если вообще играл. Нож обнаружили, как и следовало ожидать, со следами крови. Но являлся ли он орудием убийства? «Таймс» в этом нисколько не сомневается – статья в газете отличается логикой и выводами, характерными для всего расследования этого дела. «Теперь ясно, что кровавые преступления были совершены при помощи ножа, тем более что Уильямс не имел своей бритвы и бриться ходил к брадобрею. И в гостинице, где он проживал, бритвы ни у кого не пропадало».
Однако осматривавший трупы врач Уолтер Солтер категорически заявлял, что раны нанесены при помощи именно бритвы. «Ни один другой инструмент не обладает такой остротой, чтобы проникнуть на большую глубину, не вызвав разрывов тканей, которые в данном случае не наблюдаются». Но у Уильямса не было бритвы, зато был нож, так что можно сделать вывод: хирург ошибается.
Де Куинси тоже не сомневается, что орудием убийства послужил нож. Его замечания по этому поводу настолько неточны, что остается только подписаться под мнением У. Ругхэда, который говорит: «Де Куинси, к своему счастью, не отягощен крохоборским знанием дат, имен и других мелочных фактиков, равно как и утомительной и ненужной точностью памяти».

Теперь стало известно, что Уильямс незадолго до событий где-то позаимствовал большой складной нож особенной конструкции. А затем из кучи мусора и тряпья извлекли жилет, и весь дом готов был поклясться – Уильямс его носил. В этом жилете, с запекшейся на подкладке кармана кровью, и нашли нож. В таверне все хорошо знали, что Уильямс имел обыкновение носить скрипучие ботинки и коричневый сюртук на шелковой подкладке. Больше аргументов не потребовалось. Уильямса немедленно арестовали и коротко допросили. Отпустили. Это случилось в пятницу. Утром в воскресенье (то есть через две недели после убийства Марров) его снова забрали. Косвенные улики были подавляющими. Он выслушал их, но почти ничего не ответил. В итоге его решили судить и рассмотреть дело во время следующих сессий. Нечего говорить, что по дороге в тюрьму его сопровождала разъяренная толпа, и при других обстоятельствах трудно было бы рассчитывать на возможность избежать коллективной мести. Но в данном случае ему дали сильную охрану, и он благополучно добрался до места заключения.
Если орудием убийства послужил складной нож, возникает вопрос: когда его спрятали в той подходящей дырочке в чулане? Помещен ли он туда сразу после убийства Марров, еще мокрый от крови ребенка, чтобы ждать момента, когда потребуется вновь – резать глотки Уильямсонам? Ведь он уже доказал свое отличное качество. Однако если бы нож оставили на двенадцать дней не вычищенным, он бы уже не вонзился с такой легкостью в крепкие шеи жертв. Может быть, в первом случае пользовались другим ножом? Тогда куда он подевался? Если Уильямс бросил его в Темзу, почему не поступил таким же образом со вторым ножом? Можно ли поверить, чтобы он, забрызганный кровью, иначе и быть не могло, шарил в гостинице в полуночной тьме, выискивая место, куда бы спрятать орудие убийства? Он не мог быть уверенным, что хозяйка «Грушевого дерева» или другие постояльцы не заметят, как он пробирается обратно в комнату. И почему на ноже должна быть кровь? Естественным действием было бы вытереть лезвие хотя бы об одежду жертв, чтобы позже, когда представится возможность, проверить, не осталось ли на нем компрометирующих следов, и как следует вымыть. В воде нехватки не было – в нескольких ярдах от «Грушевого дерева» протекала Темза. Убийца мог либо бросить нож в реку и таким способом раз и навсегда избавиться от улики, либо, если он им слишком дорожил и не мог расстаться или планировал использовать в будущем, – хотя бы вычистить. До того времени, когда эксперты научатся обнаруживать и научно доказывать такие вещи, как наличие микроскопических следов человеческой крови в механизме ножа, оставалось почти сто лет. Быстро ополоснул нож в реке и избавился бы от опасности. Далее. Ботинки Уильямса фигурировали в расследовании. Но нигде не зарегистрировано, что они были подбиты гвоздями, следовательно, связь между Уильямсом и следами на заднем дворе «Королевского герба» не была установлена. Ботинки вымыли, и этот факт воспринимался с явным подозрением. Но неужели, если преступник удосужился вымыть обувь, он оставил бы против себя такую серьезную улику – кровь на орудии убийства? Прятать нож неотмытым от крови жертв в набитом постояльцами доме, где шагу не ступить незамеченным и где он сам жил, – так мог поступить только безумец.
Описание находки ножа в «Таймс» сразу вызывает подозрение у современного читателя. Как и у читателя того времени. Было бы странным, если бы Аарон Грэм принял все за чистую монету. И вот 20 января в газете появляется важная заметка:

«В субботу мистер Грэм персонально допросил полицейского из Шэдуэлла, обнаружившего нож и куртку покойного Уильямса. Показания дал также хозяин паба “Герцог Кентский”».

Следовательно, пошли разговоры. Владельца паба обычно вызывают на допрос, если он слышал в своем заведении какие-то пересуды по интересующему следствие делу. У кого-то из любителей выпить появились деньги, и он распустил язык. Возможно, полицейскому из Шэдуэлла удалось убедить Грэма, что попусту расхвастался пьяный болтун. Таких по барам немало. А если его слова – правда? В таком случае вывод будет неприятным, весьма неприятным. Больше о подозрениях Аарона Грэма мы не слышали.
Роль парусных дел мастера Джона Хэррисона в этой загадочной истории трудно определить. На первый взгляд он сообщник убийцы, которому поручено фабриковать улики против Уильямса и уводить полицейское расследование от реального преступника. Он прекрасно справился с заданием и, похоже, получал от работы удовольствие, к тому же бывшие товарищи по плаванию испытывали друг к другу неприятие и даже вражду. Но также вероятно, что Хэррисон сам жертва обмана – доверчивый и честный простофиля. Сам немедленно бросившийся к магистратам с уликой, которую ему умело подсунули. Однако в это трудно поверить. Чтобы проделать нечто подобное, убийца должен был обладать известной утонченностью, что не вяжется со звериной жестокостью его преступлений. И еще один момент. Хэррисон описал складной нож до того, как его нашли. Если не принимать нож в качестве реальной улики, трудно поверить в честность Хэррисона. Не исключено, что он по-настоящему верил в виновность Уильямса и решил – или его к этому подтолкнули – сфабриковать необходимую магистратам улику, надеясь на щедрое вознаграждение. Знаменательно, что после обнаружения ножа «Таймс» обратила внимание на рвение Хэррисона и убеждала власти должным образом это отметить. В результате он получил тридцать фунтов, одну из самых высоких наград.
Не менее загадочно, чем находка куртки и ножа, утверждение о запекшейся крови во внутреннем кармане этой куртки. Ее не показали «господину химику», чтобы тот высказал мнение, но даже если оставить в стороне прежний скептицизм магистратов, исследование вряд ли дало что-то интересное. Кровь могла принадлежать животному. В Шэдуэлле было много боен и с лихвой хватало бродячих собак и кошек, но ученые лишь в начале ХХ века научились отличать кровь человека от крови других существ. Испачканный кровью карман был немедленно засчитан в качестве очередного доказательства вины Уильямса, хотя одежда совершившего подобное убийство человека была бы не просто измазана, а залита кровью, особенно на груди и обшлагах. В данном же случае и грудь, и обшлага синей куртки оказались чистыми, и только один внутренний карман был заскорузлым от засохшей крови. Сохранить грудь и рукава куртки в чистоте можно было лишь под верхним платьем. Кровь на кармане напомнила (как, безусловно, и задумывалось) рассказ Тернера, который сообщил, что убийца ограбил миссис Уильямсон, а затем что-то положил во внутренний карман. Однако высокий мужчина в шерстяном плаще, которого видел Тернер, был не Уильямсом. Крепкий человек в шерстяном плаще, который затаился, подстерегая жертву в коридоре «Королевского герба», не был Уильямсом – того оба мужчины хорошо знали и не могли обознаться. Факты неоспоримы: если убийца действовал в одиночку, это был не Уильямс. И если синяя куртка была на том, кто, как засвидетельствовал Тернер, грабил миссис Уильямсон, она была не на Уильямсе. Если отмести показания Хэррисона о находке куртки и опознание им складного ножа как по существу неправдоподобные, призванные взвалить еще большую вину на мертвеца, то скрытый смысл очевиден.
Итак, ни одно из орудий убийств свидетели не опознали как принадлежащее Уильямсу и не видели, чтобы он ими владел, значит, и улика в виде пятен крови на другой одежде (которой оказалось вдоволь) – также только косвенная и нерешающая. Убийства совершались с невероятной жестокостью и кровожадностью, и преступник, особенно после стычки с Уильямсоном, отчаянно боровшимся за жизнь, был бы с ног до головы залит кровью. Однако всего один предмет одежды с пятнами крови был опознан как принадлежащий Уильямсу, и тот по неподтвержденным показаниям прачки, которая вполне могла принять одну рубашку за другую. Миссис Райс свидетельствовала, что после убийства Марра стирала испачканную кровью рубашку. Пятна крови были у ворота и на груди, и в то время это не вызвало у нее подозрений. Чулки, как утверждалось, позаимствованные у Катперсона, имели всего два пятна крови у верхнего края. Когда Катперсон предъявил свои права на чулки, Уильямс повел себя вполне разумно, как человек невиновный. Выстирал и после непродолжительного спора по поводу того, кто является их хозяином, вернул. Вряд ли он бы настаивал, что окровавленные чулки принадлежат ему, если бы недавно ходил в них убивать. Но чулки, конечно, не так важны, как только что выстиранные и еще сырые штаны, найденные под кроватью неразговорчивого, не желающего отвечать на вопросы свидетеля Рихтера. Синие матросские штаны, обнаруженные в уборной «Грушевого дерева», могли принадлежать, а могли и не принадлежать одному из убийц. Тот факт, что их бросили в выгребную яму, предполагает, что они связаны с неким кровавым преступлением. Однако миссис Вермилло не сомневалась: модник Уильямс не стал бы носить такие штаны, особенно в доме, и даже Хэррисон не сделал попытки оспорить ее слова. Сильно окровавленные предметы одежды, которые будто бы заметили на середине Рэтклифф-хайуэй следовавшие на Пенн-стрит квакеры, так и не обнаружились. Таким образом, остается единственная улика – слегка забрызганная кровью рубашка. Но если принять ее за доказательство вины Уильямса, как быть с синей курткой? Вряд ли она осталась бы чистой, тогда как рубашка, которую носили под ней, была в крови. Профессор Симпсон высказывает мнение, что после многократных ударов кровь главным образом попала бы нападающему на лицо, плечи, руки и кисти. Когда удар наносят по уже кровоточащей ране, кровь и мозговое вещество разлетаются на много футов в стороны. Невероятно, чтобы у Уильямса или кого-то другого, одетого в синюю куртку во время убийства, был измазан только внутренний карман.
Но если Уильямс невиновен, зачем ему было совершать самоубийство? Можно привести три возможные причины. После того как был опознан молот, арестованный посчитал, что улики против него настолько серьезны и предубеждения местных жителей так сильны, что ему не избежать виселицы или самосуда. Остается выбор: либо казнь на глазах неистовой, враждебной толпы, либо более гуманная смерть от собственной руки. Возможно, он обладал натурой, подверженной внезапным, бессознательным приступам отчаяния, и в предрассветные часы, один, без друзей ощутил неодолимое желание положить конец своей неудачной, а теперь и вовсе исковерканной жизни. Уильямс был явно человеком, подверженным переменам настроений, нервным, с неустойчивым характером. И наконец, не исключено, что был виноват, хотя сам не убивал, но поставлял преступникам информацию, и теперь его замучили угрызения совести.
Все эти три объяснения за гранью здравого смысла. Уж слишком рано Уильямс отказался от надежды. Его даже не предали суду, и оставался хороший шанс, что ему удастся убедить присяжных в своей невиновности, что найдется человек, который подтвердит его алиби или будет арестован истинный убийца. Самоубийство совершают тогда, когда угасают все разумные надежды. Также трудно представить, чтобы Уильямс поддался отчаянию. С надзирателем и другими арестантами он вел себя вполне непринужденно. Ни в один из моментов заключения его не вспоминали ни подавленным, ни потерявшим надежду. Не верится, что он убил себя, мучимый угрызениями совести, если только не был активным участником убийств. Если у него были подозрения относительно того, кто настоящий преступник, или он, допустим, непреднамеренно стал его пособником, ему стоило выступить на суде в роли обвиняемого, обличающего своих сообщников, и его почти наверняка бы отпустили.
Преступнику было чрезвычайно важно, чтобы Уильямс умер, не важно, был ли он его вольным или невольным соучастником или нет. Если Уильямс был виновен, сомнительно, чтобы он пошел на казнь, не исповедавшись и не рассказав, кто были его сообщники. Добиться признательной исповеди – на это нацелил бы все свое приобретенное на практике умение доктор Форд. Тюремный священник грозил бы вечным адским огнем тому, кто упрямо упорствовал в грехе, и манил бы надеждой кающегося. А как лучше продемонстрировать раскаяние, если не посредством достойной, исчерпывающей исповеди? У заключенного есть серьезный мотив молчать лишь в том случае, если он на самом деле невиновен. Стал бы Уильямс, рискуя своей бессмертной душой, упорствовать только ради того, чтобы лишить священника удовольствия от исповеди? Или решил бы пожертвовать спасением бессмертной души, чтобы покрыть сообщников? Непохоже, чтобы он был способен на такую жертву. У него не было близких друзей, а в отвратительных, жестоких преступлениях не чувствовалось ни капли благородства. Можно не сомневаться: если бы Уильямс был виновен и его приговорили бы к казни, он бы заговорил. Кому-то было чрезвычайно важно этого не допустить.
Смерть заключенного играла на руку убийце и в том случае, если Уильямс был невиновен. Его еще не судили, а улики против него были косвенными и сомнительными. В любой момент могла явиться какая-нибудь девица из Уэст-Энда и обеспечить ему алиби. Или могло открыться что-то новое. А коль скоро Уильямс умер и принял смерть от собственной руки, полиция умерит пыл, напуганный люд будет доволен и посчитает самоубийство подозреваемого доказательством его вины. Жестокий, безжалостный человек, уже покончивший с семерыми людьми, не остановился бы перед еще одним, последним и вынужденным убийством. До жертвы несложно добраться – Уильямс заперт и беззащитен. Тюремщику платят мало, и его нетрудно подкупить. Надзиратель получал гинею в неделю, и подкупы распространились настолько широко, что считались чуть ли не привилегией профессии. Существовал по крайней мере один человек, который мог почувствовать себя в безопасности, если бы Уильямс умер, и умер, как можно быстрее.
Самоубийство Уильямса было настолько на руку его сообщникам (если таковые имелись) и настолько неожиданным, что непременно должны были появиться комментарии. Магистраты и общественность предпочитали принять событие за чистую монету и поверить, что арестант сам наложил на себя руки. Но 30 декабря в «Таймс» появилась заметка, в которой пусть не открыто, но явно намекалось, что Уильямс погиб не от своей руки и его самоубийство удивительнее, чем кажется на первый взгляд:

«Самоубийство презренного Уильямса – событие, о котором приходится сожалеть. Если он убийца или один из убийц, чрезвычайно печально, что этот акт отчаяния лишил общественное правосудие возможности доказать его вину и в соответствии с законами страны назначить наказание, достойное столь жестоких преступлений. Его смерть неприятна и с другой точки зрения. Возможно – надеемся, только возможно, – покончив с собой, он решил избежать публичной казни. И если не обнаружится новых следов, покрыл соучастника или соучастников своих кровавых дел, которых не удается найти. Нет сомнений, что магистраты и жители района, где произошли чудовищные преступления, предпримут все усилия, чтобы получить как можно больше информации. Но на фоне ужаса, вызванного отвратительными зверствами, даже самые толковые могут упустить какие-то из деталей. Надеемся, что будет с должным усердием организован обыск жилищ всех хоть сколько-нибудь знакомых с самоубийцей, а также подозреваемых или тех, кто может попасть под подозрение. Деятельность такого рода тем более необходима, поскольку, если не удастся назвать виновного, будут унижены и британская полиция, и британский закон.
Много упреков было высказано в адрес начальника тюрьмы “Колдбат Филдс” Аткинса, хотя, по нашему мнению, на это недостаточно оснований. Из-за плохого здоровья врачи не позволили ему присутствовать на дознании. Что же до содержания в заключении Уильямса, магистраты пожелали, чтобы он находился один, и в ожидании дальнейших следственных действий его поместили в одиночную камеру. В той же тюрьме находились еще трое подозреваемых по данному делу. Железная перекладина идет по потолку во всех камерах и служит для того, чтобы заключенные вешали на нее одежду и постель, когда моют пол. Безосновательно утверждалось, что Уильямсу отказали в пере и чернилах и тем самым помешали исповедаться. Как нам известно, ему, наоборот, предлагалось приходить в управление тюрьмы и писать все, что вздумается. После первого дня заключения Уильямс ни перо, ни чернила, ни бумагу не просил».

По какой причине критиковали начальника тюрьмы? Вероятно, потому, что в подведомственной ему тюрьме важный заключенный имел возможность совершить самоубийство. Вполне законная критика, и странно, что журналист из «Таймс» пытался обелить незадачливого Аткинса. Можно сделать вывод: упреки относились к чему-то более серьезному, чем простая халатность, благодаря которой повесился Уильямс. В заметке содержится намек о некоей странности в обстоятельствах смерти подозреваемого, что порождает слухи и тревогу. Журналист особо восстает против распространившихся в то время пересудов, будто Уильямс, перед тем как умереть, просил перо, чернила и бумагу. Мол, Уильямс ничего не просил. Но разве не логично предположить, что человек, решивший покончить с собой, припрятавший острый кусок металла, готовясь к этому акту, не захочет объяснить, почему он это сделал? Если он был виновен и действовал из чувства раскаяния, то наверняка бы захотел очистить совесть. Если его бросили на произвол судьбы подельники, он бы не ушел из жизни, не назвав их имен. Если бы вознамерился спасти своих друзей и принять всю вину на себя (что не похоже на Уильямса), скорее всего оставил бы записку, что убийства совершил он один. Но он не оставил ни слова. Не испытывал раскаяния. На первый взгляд ничего не боялся. И накануне смерти был совершенно спокоен, поскольку считал, что с ним не может приключиться ничего нехорошего. То, что он припрятал половинку железного кольца, ни о чем не говорит, кроме желания человека, побывавшего в опасных ситуациях, запастись любым доступным оружием. Но он им не воспользовался. Не сделал даже робкой попытки совершить с его помощью самоубийство, хотя, как отмечалось, кольцо было достаточно острым для нанесения смертельной раны.
Были и другие подозрительные обстоятельства этого печально известного самоубийства в тюрьме «Колдбат-Филдс». Говорилось, что Уильямс повесился на железной перекладине, находящейся на высоте шести футов двух дюймов над полом. Сам он был ростом примерно пять футов девять дюймов. И видимо, чтобы совершить задуманное, встал на край кровати. Если бы, когда платок стал затягиваться на шее, Уильямс, ощутив первый страх удушения, пожалел бы о том, что затеял, то наверняка сумел бы ухватиться руками за перекладину и ногами нащупать край кровати. Но это было бы невозможно, если бы он умер быстро в результате вагального торможения. Однако считалось, что умер он не быстро. 28 декабря «Морнинг пост» сообщала: «Его глаза и рот открыты, а состояние тела дает понять, что он упорно боролся за жизнь». Это единственное свидетельство того, что подозреваемый сопротивлялся смерти, и если оно справедливо, то представляет один из сильнейших аргументов против версии о самоубийстве. Если Уильямс на самом деле предпринимал все возможное для своего спасения, почему это ему не удалось? Профессор Симпсон предполагает, что травмы, подобные тем, что обнаружены на теле Уильямса, характерны для самоубийц, поскольку они в предсмертных конвульсиях бьются о стену. Но Уильямс, как утверждалось, повесился на перекладине, которая шла поперек камеры. Поэтому нет оснований считать, будто следы упорной борьбы возникли из-за ударов о стену.
И вот еще одна улика. Примерно в три часа утра заключенный в соседней камере слышал сильное бряцание цепей. Что это было? Потрясал ли Уильямс от злости и отчаяния оковами, как иногда поступают арестанты? Или боролся с человеком сильнее себя, пока тот, не позволяя кричать, зажимал ему рот и закручивал вокруг шеи платок? А может быть, врагов было двое: один не давал кричать и душил, а второй держал за руки с такой силой, что от локтя и ниже они были сплошь покрыты посмертными синяками. Хотя этому факту не следует придавать особого значения. Руки и ноги повешенных после смерти часто синеют, поэтому невозможно судить, была ли к ним приложена сила непосредственно перед смертью. В скупом тексте медицинского заключения нет ничего такого, что могло бы подтвердить предположение об убийстве Уильямса. Но как соглашается профессор Симпсон, и ничего такого, что бы его опровергло. Если надзирателя подкупом склонили впустить убийц в камеру, он никому бы в этом не признался. Для него было бы и проще, и намного безопаснее поверить, что Уильямс в самом деле наложил на себя руки. Но могли пойти слухи. Почему Сильвестр Дрисколл безумно запаниковал, когда его поместили в соседнюю камеру? Это что, суеверный страх? И почему Грэм считал необходимым назначить человека, наблюдающего за заключенными Хартом и Эблассом, хотя те закованы в кандалы? И не из-за подозрения ли, что с самоубийством Уильямса все не так просто, у начальника тюрьмы Аткинса настолько сильно пошатнулось здоровье, что он не сумел прийти на дознание?
Но самое странное в этом таинственном деле – насколько внезапно прекратилось расследование. Те немногие, кто серьезно изучал улики, вряд ли поверили бы, что в обоих случаях убивал один преступник. И не сочли бы обвинения против Джона Уильямса убедительными и доказательными. Сам премьер-министр выразил сомнения в палате общин в способности Уильямса обойтись без помощи подельников. Материалы расследования отправили Аарону Грэму, и тот по поручению Райдера продолжил работу. Харта и Эбласса посадили по подозрению за решетку. Министр внутренних дел вступился за своего агента, когда Грэма стали критиковать в палате общин за то, что он держит Харта и Эбласса в тюрьме. Улики против них были, конечно, серьезнее, чем против Уильямса. Но тем не менее ни одного из них не предали суду. Обоих потихоньку отпустили, ничего не объяснив и не извинившись. Вывод напрашивается сам собой. Расследование прекратилось не потому, что преступление раскрыли, а потому, что кто-то захотел, чтобы его прекратили.
Никто не предполагает, что министр внутренних дел или магистраты были коррумпированы, или наплевательски относились к своим обязанностям, или вступили в сговор, чтобы разрушить доказательства. Однако из того, как они внезапно и полностью потеряли интерес к делу, напрашивается вывод, что они испугались дальнейшего расследования. Но Уильямс умер. И никакие усилия магистратов, никакие общественные или частные расследования, никакие попытки выявить правду в интересах правосудия помочь ему не могли. Любой честный человек засомневался бы, если бы пришлось осудить и казнить невиновного, дабы таким способом удовлетворить жажду мести толпы и нормализовать ситуацию. Но в данном случае человек был мертв – бедняк без роду-племени, чья невиновность была до сих пор всего лишь предположением, наполовину догадкой, неприятным подозрением. Пусть же его труп догнивает с миром. Тогда не придется оглашать нежелательные теории и подозрения. Тех, кто руководил расследованием, страшила возможность, что отыщется улика, которая бросит тень сомнения на вину Уильямса или совершенно его обелит. Они предали его тело позору, какого удостаиваются осужденные преступники, сделали это максимально публично и с согласия министра внутренних дел, которого затем критиковали в палате общин за уступчивость магистратам. Их самих ругали и в обществе за некомпетентность. Под вопросом оказалось само будущее полицейского суда. А магистраты рисковали потерять свои хорошо оплачиваемые должности. Суровый век требовал уважения к закону и тем, кто его защищает. Не тот был момент, чтобы министр внутренних дел и магистраты признали, что дело на Рэтклифф-хайуэй не расследовано, и объявили, что Уильямс, возможно, невиновен, а его самоубийство, которое приняли за решающее доказательство его вины, на самом деле убийство. Причем убийство заключенного, взятого под стражу законом.
Наверное, ни один человек ни письменно, ни устно откровенно не признался, что он об этом думал, но не исключено, что существовала договоренность, молчаливое соглашение, что целесообразнее сделать так, чтобы вызвавшее столько шума, привлекшее столько внимания и грозившее стольким репутациям преступление на Рэтклифф-хайуэй стало выветриваться из общественного сознания. Упорство в расследовании не добавляло ни чести, ни славы. Аарон Грэм давно понял: его усилия не принесут ему лавров и это не станет вторым делом Ричарда Патча. В палате общин его уже публично упрекнули за содержание под стражей Эбласса без суда. Его коллеги-магистраты ему, должно быть, намекнули, что ненужное рвение бросает тень на всю судебную систему. И если продолжать упорствовать, можно нажить себе столько же позора, сколько в свое время дело Патча принесло славы. Грэм был агентом министра внутренних дел. Он занялся расследованием по просьбе Райдера, и требовалось лишь слово хозяина, чтобы он его бросил.
А вот еще одна причина для прекращения расследования. Хэррисон и Катперсон настаивали на выплате им вознаграждения, после чего собирались уйти в море. В то время система официального вознаграждения за полученную информацию являлась основой метода криминальных расследований и (как и в наши дни) держалась на уверенности информаторов, что обещание будет выполнено. Если подорвать доверие информаторов к власти, то система криминального сыска – и без того неорганизованная и неэффективная – рисковала окончательно развалиться. Не только моряки жаловались на задержку выплаты. Супруги Вермилло были тоже недовольны. Есть дотошные люди, у которых вскоре возникнут вопросы, и они потребуют объяснений, почему в деле такой важности магистраты проявляют необычное упорство и отказываются платить информаторам. Было проще и благоразумнее отдать деньги, и пусть граждане занимаются своими делами, а матросы уходят в плавание и забирают в море свое баламутящее умы знание.
Так кто же убил Марров и Уильямсонов? Не вызывает сомнений, что преступления с помощью или без помощи соучастника совершил один и тот же человек. В обоих случаях мы сталкиваемся с одинаковой жестокостью и свирепостью и безоглядным пренебрежением опасностью. В обоих случаях использованы орудия из сундучка с инструментами Питерсона, хранившегося в «Грушевом дереве». В обоих случаях неподалеку от места преступления видели высокого мужчину. Преступник оставлял на месте преступления орудия убийства (кроме бритвы или ножа). Убийца или убийцы входили в дом через переднюю дверь и закрывали ее за собой. В обоих случаях жертвами стали мелкие, но зажиточные торговцы. В обоих случаях убийца или убийцы покинули место преступления через задний двор. Кража, если она являлась целью преступления, и в том и в другом случае удалась лишь частично, хотя, проверяя, что осталось на месте, никто с уверенностью не сумел сказать, что было взято, поскольку в живых не осталось никого, кто бы знал, сколько наличности хранилось в домах.
Несмотря на неточность многих показаний, можно сделать достаточно выводов по поводу личности преступников и решить, кто из подозреваемых больше других соответствует описаниям. Практически ясно, что Марров убивал не один преступник. Двое или трое прохаживались вечером возле лавки. Во дворе обнаружили следы двух человек. Жильцы дома на Пеннингтон-стрит, граничившего с тем пустующим, по территории которого убегали убийцы, слышали шаги нескольких людей. Преступники воспользовались двумя орудиями убийства: молотом и острым ножом (или бритвой). Еще в дом принесли стамеску, которую бросили без дела в магазине на прилавке. А молот оставили наверху в спальне. Вряд ли один человек явился к Маррам, вооруженный таким излишним и обременительным набором предметов. Однако следы двух человек вызывают больше сомнений. Двор зимой был наверняка грязным. Осматривая его при свете фонарей, участники поисков держались гурьбой для собственного спокойствия и безопасности. Следы внимательно не рассматривали и не мерили. При тогдашних нормах криминального расследования трудно было бы этого ожидать. Но в целом собранные улики предполагают, что убийца Марров действовал не в одиночку.
Но невозможно с такой же определенностью утверждать, что и убийца Уильямсонов имел сообщников. Тернер видел только одного мужчину, который напоминал того высокого человека в длинном пальто, которого заметили Андерсон и Филлипс, когда он вечером перед убийством болтался возле паба. Его же пошел прогнать Уильямсон. Тернер в момент, когда совершалось преступление, не спал и находился достаточно близко к месту бойни, чтобы услышать крик служанки и слова отчаявшегося спастись Уильямсона. Он прокрался по лестнице и заметил, как убийца склонился над одной из своих жертв. Между тем и в доме Уильямсона были пущены в ход два орудия: стамеска и бритва. Вывод такой: в обоих случаях реальный убийца – один и тот же человек. В доме Марра он действовал с сообщником. А во второй раз сообщник отказался идти на дело. Возможно, у него сдали нервы, или в результате первого ужасного преступления он ничего не заработал, или его просто не взяли. О том, что и во второй раз действовали по крайней мере двое, говорят слова Тернера, который слышал, как скрипели ботинки преступника, и, по его мнению, их подошвы не были подбиты гвоздями. Тогда как ботинки, оставившие следы во дворе, были подбиты. Однако если убивали двое, вряд ли они решили бы бежать в разные стороны. Тем более что в таком случае один из них оказался бы на Нью-Грейвел-лейн. Также маловероятно, что Тернер не ощутил присутствия второго преступника. Неизвестный не рискнул подняться по лестнице, следовательно, должен был находиться в подвале рядом с телом Уильямсона на расстоянии одного короткого пролета ступеней от того места, где стоял Тернер. Он не мог двигаться настолько тихо, чтобы Тернер не заметил его перемещений, – особенно в таком небольшом доме и в момент, когда опасность будоражит нервы, обостряет чувства и человек различает любой, даже самый тихий звук.
Так кто же в ответе за преступления? Мы можем сделать достаточно обоснованный вывод по поводу главного убийцы. Он жесток, безжалостен, безрассуден. Возможно, тип, который на языке современных психологов называется агрессивным психопатом. Человек, не способный испытывать ни жалости, ни угрызений совести. Он здоровяк, имел возможность испытать свою силу и не сомневался, что одолеет крепкого, энергичного Уильямсона. Профессор Симпсон считает, что, несмотря на крайнюю свирепость, с которой совершены убийства, они вполне могут быть делом рук одного человека. Преступник жил в том же районе, но не постоянно. Иначе его непомерная жестокость и агрессия успели бы проявиться раньше. Он или моряк, и его неистовство обычно находило выход в рискованных перипетиях жизни на море и в стычках с французами, либо недавно сбежавший из тюрьмы заключенный. Если он моряк, то, наверное, давно болтался без дела на берегу и успел потратить свои сбережения. Почти наверняка за ним тянулось криминальное прошлое. У него были задатки организатора, и он мог влиять на товарищей, скорее всего благодаря своей силе и жестокости. Прирожденный лидер, он притягивал к себе людей, внушая им страх. Очень странно, что никто его не предал, даже не польстился на невероятно высокую награду. Очень большая вероятность того, что он – военный и участвовал в сражениях. Оба преступления представляют собой убийства одного за другим нескольких людей, а это типично для рукопашного боя. Неожиданная вылазка, внезапное проявление недюжинной силы, массовая бессмысленная резня, способность воспользоваться ситуацией, когда дверь приоткрывается и путь свободен. В обоих случаях имеются свидетельства предварительной разведки.
Все эти черты характерны для Эбласса. «Таймс» описывает его как крепкого мужчину шести футов ростом. За ним числились противоправные действия и подстрекательство к бунту. У него нет надежного алиби, поскольку единственный поручившийся за него человек – женщина, назвавшаяся женой. Он оставался на берегу два месяца – вполне достаточный срок, чтобы потратить все средства. Тем не менее у него были деньги, появления которых он не сумел объяснить, а версия, что он жил благодаря щедрости друзей и на отданные в заклад вещи, неправдоподобна. Миссис Вермилло его явно подозревала.
С какой бы стати такому человеку привлекать к своим делам Уильямса? У Эбласса были основания его не любить. Ведь это Уильямс избежал наказания после бунта на «Роксбургском замке», заявив, что его сбили с пути истинного. Но он не тот человек, которого можно брать на опасное дело и с кем делиться награбленным. Уильямс ничем не мог быть полезен, он не обладал даже физической силой. Эбласс скорее видел в нем козла отпущения на случай, если дело провалится. Интересная деталь: Эбласс, единственный из всех подозреваемых, хромал. Поэтому есть соблазн отождествлять его с тем мужчиной, которого после убийства Уильямсонов видели бегущим по Нью-Грейвел-лейн. Но тот хромой был ниже ростом бегущего рядом товарища. Не исключено, что ни один из них не был замешан в убийстве, но оба по какому-то иному поводу имели все основания не попадаться на глаза полиции. Если бы кто-то из них вышел из паба «Королевский герб», его наверняка заметил бы Ли, хозяин расположенной на другой стороне улицы «Черной лошади». Ведь в это время он стоял у двери и ждал возвращения из театра жены и племянницы. Сам Ли признает, что слышал негромкие крики: «Сюда! Сюда!», но, как ни странно, ничего не предпринял. Через семь минут он увидел, как из окна спускается Тернер. Если бы убийца уходил по Нью-Грейвел-лейн, Ли непременно бы его заметил. Преступник не мог воспользоваться передней дверью, поскольку она была заперта и спешащим на помощь несчастным жертвам людям пришлось ее взломать. Он также не убежал в боковой переулок, иначе угодил бы в руки преследователей. В итоге Эбласс стал одним из главных подозреваемых Грэма. Статьи в «Таймс» от 17 и 27 января (ранее цитированные) связывают его имя с обоими убийствами – и Марров, и Уильямсонов. 31 января премьер-министр все еще говорил, что существует мнение, что Эбласс «находился в определенном месте в определенное время». Этим местом был либо «Королевский герб», либо лавка Марра. Вряд ли Эблассу удалось развеять это убеждение.
А как обстояли дела с Хартом? Самое серьезное подозрение против него основывалось на факте присутствия стамески на прилавке Марра. Не исключено, что этим инструментом воспользовались как предлогом, чтобы проникнуть в дом. В «Королевский герб» войти ничего не стоило, к тому же, вероятнее всего, Уильямсон не успел окончательно запереть дверь. А вот Марр, закрывавший на ночь лавку, не так легко впустил бы незнакомца. На деле оба дома оказались случайно открытыми, но преступник не знал об этом заранее. Харт, работавший у Марра, мог бы объяснить, что явился вернуть стамеску. Есть и другие факты, свидетельствующие против него. Он был вхож в «Грушевое дерево» и во время допроса на второй день Рождества признал, что за несколько дней до убийства Марров приходил туда, поскольку решил, что жена его домой не пустит. В «Грушевом дереве» он не проживал, следовательно, молот должен был вынести за некоторое время до момента, когда собирался им воспользоваться. Сам плотник, он мог сослаться на свою работу и заранее позаимствовать молот и стамеску, которая впоследствии станет орудием убийства Уильямсонов. Он работал в лавке Марра и мог знать, где хозяин держит деньги в доме. Не исключено, что они поссорились и Харт был вынужден либо убивать, либо не возражать против убийства, потому что в семье Марра он был известен и боялся оставить в живых людей, которые могли его опознать. Миссис Вермилло, знавшая об этих убийствах много больше, чем говорила на допросах, его определенно подозревала. К тому же Харт посылал жену тайно наводить справки, не арестован ли Уильямс.
Какими бы неискренними и изворотливыми ни казались показания миссис Вермилло, совершенно ясно, что хозяйка дома, где снимал койку Уильямс, не сомневалась, что ее жилец невиновен. И вероятно, из всех свидетелей по этому делу лучше других могла об этом судить. Она была не из тех людей, которые стали бы его открыто защищать, чтобы не вызвать недовольство магистратов, не навлечь подозрение на себя или не рисковать остаться без вознаграждения. Одна из самых интересных особенностей дела – это то, как убежденность в невиновности Уильямса проявлялась в ее действиях, словах, показаниях и особенно в невольно вырвавшемся у нее восклицании «Боже, зачем он это сказал?», когда ее муж опознал молот. И в тот момент, когда ей сообщили о смерти арестанта, ее потрясение казалось неподдельным. Ее реакция произвела на магистратов такое сильное впечатление, что они упорно интересовались, почему она так себя повела. И миссис Вермилло после колебания ответила: «Мне бы не хотелось, чтобы он пострадал невинно». В статье от 6 января «Таймс» приводит горькое замечание миссис Вермилло, что если бы магистраты уделили столько же времени допросу Харта, сколько потеряли, задавая вопросы ей, они бы кое-что узнали об убийстве. Другой плотник, Троттер, сказал разносчику угля Джону Кобету: «Знал бы, как говорится, с мое, ужаснулся бы». Тот же Троттер заглянул к миссис Вермилло сказать, что Уильямса скоро отпустят. Грэм, судя по всему, не сомневался в вине Харта. Улики против него, если их правильно представить, произвели бы впечатление и на суд Шэдуэлла.
После смерти Уильямса миссис Вермилло сделала заявление, которое явно подготовил юрист. 20 января его напечатала «Таймс»:

«Вследствие ошибочного утверждения в утренней газете относительно женщины, а именно миссис Вермилло, в чьем доме проживал ныне покойный негодяй Уильямс, она опубликовала датированное 18-м числом сего месяца письмо, в котором делает заявление в защиту несчастной преследуемой, каковой считает себя, и доводит до сведения общественности: утверждение, будто она на словах признавалась, что участвовала в отвратительных убийствах семейств Марров и Уильямсонов, не имеет никаких оснований. Как она также заявляет, ей не в чем признаваться, кроме того, что известно всей стране, – она имела несчастье поселить у себя в качестве жильца человека, обвиняемого в самых жестоких преступлениях».

Интересно последнее предложение, особенно употребление слова «обвиняемый». Возникает вопрос: сама ли миссис Вермилло настояла, чтобы это слово было включено в ее заявление? Это предложение было сформулировано именно так.
После выплаты вознаграждения дело было официально закрыто и началась легенда. Более чем через сорок лет Де Куинси опубликовал свой «Постскриптум». Под его пером тонкости и тайны расследования оказались окончательно покрыты туманом. Страх возведен чувственностью до уровня совершенства, жестокость и бесчеловечность украшены расчетливым садизмом, грубое желание ограбить возвысилось до высот воплощенного зла, незаметно подкрадывающегося к невинной и ничего не подозревающей жертве. Де Куинси задал тон для всех последующих авторов, писавших об этом случае. Таких было немного, и единственное, что их занимало, – мотив Уильямса. Что им двигало: желание наживы, месть, мания убийства, сексуальная ревность, стремление разрушить счастливый брак другого, возникшее из сознания собственной несостоятельности, – предполагалось все. И еще задавался вопрос: был ли сообщник? Убийства на Рэтклифф-хайуэй воспринимались просто как акт крайней жестокости, лишенный какого-либо интереса и тайны – преступник был пойман и его вина относительно доказана. Потомки словно бы утвердили вердикт магистратов, предав дело забвению.
Вряд ли мы когда-нибудь узнаем правду. Не исключено, что взрыв насилия, потрясшего Рэтклифф-хайуэй темными ночами декабря 1811 года, вызвал запал, подожженный на несколько месяцев раньше, когда «Роксбургский замок» стоял под пушками Суринама. И корабль, ныне ушедший в небытие, хранил разгадку тайны преступления. Но несмотря на скудость сведений того времени, два вывода неоспоримы. Джона Уильямса обвинили и его память очернили на основе косвенных улик, настолько недостаточных и не относящихся к делу, что ни один компетентный суд не признал бы его вины. И еще: погиб ли Уильямс от собственной руки или его убили, похороненный с таким позором на перекрестке заставы Святого Георгия, он – восьмая жертва преступления.

Эпилог

Немногое из старого Вапинга дожило до двадцатого столетия.
Первой потерей был паб «Королевский герб», располагавшийся в доме 81 по Нью-Грейвел-лейн. В тридцатых годах девятнадцатого века был расширен лондонский док и вместо домов по западной стороне Лейн появилась новая огромная стена. Паб Уильямсонов оказался среди тех строений, которые снесли, чтобы возвести ее. Рэтклифф-хайуэй потеряла свою индивидуальность. В 1880 году викарий церкви Святого Георгия написал улице шутливый некролог: «Рэтклифф-хайуэй больше не тот ад, каким некогда был. Если угодно, Рэтклифф-хайуэй теперь вообще не существует. Чтобы избавиться от старых ассоциаций, мы называем это место улицей Святого Георгия на Востоке». Но по крайней мере одна ассоциация пережила перемены. В 1928 году историк Ист-Энда Томас Бурк определил место, где находилась лавка Марра. «Примечательно, – писал он, – насколько этот обветшалый дом подходит для тех трагических событий, сценой которых когда-то явился». Забвение старого ускорили действия равнодушных к традиции местных властей, которые накануне Второй мировой войны решили переименовать три знаменитые улицы Вапинга. В июле 1937 года Рэтклифф-хайуэй, она же улица Святого Георгия, стала просто Хайуэем. В феврале 1939 года борцы со старым превратили Олд-Грейвел-лейн в Вапинг-лейн, а несколько месяцев спустя Нью-Грейвел-лейн стала называться Гарнет-стрит. В следующем году бомбардировки довершили процесс разрушения. В одну из страшных ночей 1940 года, когда была уничтожена большая часть лондонского дока, исчезли в пламени и остатки лавки Марра.
Теперь (в 1971 году) тот, кто решил прогуляться по территории прихода Святого Георгия на Востоке и идет в направлении церкви Святого Павла, что в Шэдуэлле, и дальше к молам и пристаням на реке, слышит только крики чаек да дальний гул спешащих по Хайуэю грузовиков. Матросы, докеры, меблированные комнаты и большинство гостиниц исчезли. Последний корабль вышел из лондонского дока три года назад. А огромные склады, в прошлом хранившие товары из Ост-Индии – чай, индиго и специи, – стоят пустые и разваливаются.
Но даже сейчас не требуется много воображения, чтобы узнать достопримечательности старого Вапинга. Расположение главных улиц – Хайуэя, Вапинг-лейн и Гарнет-стрит – соответствует тому, что приведено на рисунке в начале книги. Только тогда они назывались Рэтклифф-хайуэй, Олд-Грейвел-лейн и Нью-Грейвел-лейн. Не много сохранилось старых названий. Огромная стена лондонского дока по-прежнему отбрасывает гигантскую тень на Пеннингтон-стрит, а угол с улицей Артишок-Хилл обозначает место, где находился пустой дом, через который, как предполагали, скрылись убийцы Марра. Расположение площади, где стояла его лавка, легко определить: с двух сторон ее ограничивают улицы Артишок-Хилл и Джонс-Хилл, а с двух других – Хайуэй и Педдингтон-стрит. Сейчас там находится многоквартирный дом, который называется «Каттл-Клоуз». На его восточном углу имеется уличный указатель «Хайуэй, E.I.». Здесь и стоял дом номер 29. Напротив, над некогда сильно пострадавшей от бомбежки, а теперь прекрасно восстановленной церковью Святого Георгия, возвышается единственная в своем роде башня архитектора Николаса Хоксмура. Дальше по реке здание речной полиции Темзы рядом с лестницей Нью-Вапинг-стэарз стоит на том самом месте, где когда-то располагалась контора Джона Хэрриота. Время от времени сюда подходит и бросает якорь катер современной городской полиции, названный в его честь. Место, где когда-то раскачивались повешенные пираты, отмечено на стене старого пакгауза в семнадцати ярдах к западу. Все еще можно точно проследить путь, по которому шла печальная процессия с телом Джона Уильямса к месту его захоронения на пересечении Нью-Кэннон стрит и Кейбл-стрит. А что можно сказать о «Грушевом дереве»? Сегодня Синнамон-стрит все так же вымощена булыжником, как в последний день декабря 1811 года, когда по ней, прежде чем повернуть на площадь Сэра Уильяма Уоррена, переваливались похоронные дроги. Улица упирается в развалины разрушенных во время бомбежек пакгаузов, под которыми, наверное, и находятся руины гостиницы миссис Вермилло.
Не многое напоминает теперь об убийствах на Рэтклифф-хайуэй. И по странной иронии судьбы невозможно указать места упокоения жертв. Здание церкви Святого Павла, во дворе которой похоронены Уильямсоны, на следующий год было снесено, и на его месте построено новое. На территории церкви – монументы с неразличимыми надписями, и нет никаких следов могилы Уильямсонов. Церковный двор храма Святого Георгия на Востоке превращен в 1886 году в общественный сад. Надгробные камни убраны со своих мест и расставлены у стены. На многих надписи стерты временем, но памятник Маррам сохранился и свидетельствует об их кровавой истории. Останкам Джона Уильямса тоже не довелось покоиться с миром. Бывший коронер Центрального Лондона Сэмюэл Инглби Одди пишет, что спустя сто лет после трагедии бригада рабочих прокладывала линии электроснабжения и наткнулась на заброшенную могилу. Два друга – профессор Чартон Коллинз и актер и ученый Г.Б. Ирвинг, – которых объединял интерес к криминологии, исследовали кости. Профессор Коллинз оставил себе на память кости правой руки. Другие участники тоже не забыли поживиться. В доме приходского священника церкви Святого Георгия имеется книга для заметок, в которой сделана запись без даты по поводу Джона Уильямса. В самом конце написано: «В настоящее время его черепом владеет хозяин паба на углу Кейбл-стрит и Кэннон-стрит». Наверное, символично, что череп Джона Уильямса хранили в пабе неподалеку от места, где он так печально прославился, а остальные кости, как и кости Марров и Уильямсонов, покоятся в забытой, ничем не отмеченной могиле.